Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » 14 ДЕКАБРЯ 1825 г.


14 ДЕКАБРЯ 1825 г.

Сообщений 1 страница 10 из 25

1


14 ДЕКАБРЯ 1825 г.

«Нестор» Санкт-Петербург 1997 г.

Выпуск I


ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Предлагаемый вниманию заинтересованного читателя сборник наследует богатой традиции русистики XIX-XX вв. Он объединил в себе статьи и публикации документов, посвященные декабристам, их современникам, событиям и явлениям современной им эпохи.

В 1920-е годы — период расцвета в изучении истории декабристов — вышли в свет сборники, органично сочетавшие исследовательские статьи и публикации, вводившие в научный оборот новые документальные материалы1. Являясь, в сущности, «сгустком» декабристоведческих трудов группы блестящих историков и литературоведов, тесно связанных в своей научной деятельности (многие — и дружескими отношениями), среди которых — А.Е.Пресняков, Б.Л. Модзалевский, Ю.Г. Оксман, Д.И.Шаховской, Н.К. Пиксанов, С.Н.Чернов, А.Н. Шебунин, эти издания сохранили в декабристской историографии большое научное значение; они и сегодня являются ярким собранием тщательно отделанных работ, неистощимым источником фактических сведений об истории декабристов. Начиная с 1930-х гг. при подготовке такого рода изданий гармоничное соединение источниковедческого изучения и теоретического осмысления нарушилось; верх одержали отвлеченные построения, основой которым были идеологические схемы; для их «оживления» нередко искажались или использовались неправильно данные исторических документов2.

Сознавая, что декабристоведческие сборники 1920-х гг. могут быть только ориентиром — образцом, к которому следует стремиться, — составитель этого сборника, впрочем, пытался выдержать те важнейшие принципы подготовки и составления сборника, во многом определившие то историографическое значение изданий 1920-х гг., о котором говорилось выше. Эти принципы есть не что иное, как условия свободного научного творчества, которые подразумевают свободу выбора жанра и темы исследования, формы подачи, свободу от обязательных идеологических формул.

1990-е гг. принесли с собой, помимо тяжелого общего положения в деле издания научно-исторической литературы, кризис декабристоведения, которое прежде было тесным образом связано с идеологическими догмами и в этом отношении являлось в значительной мере политически ангажированным «предметом изучения». Однако, оставаясь в пределах строгого научного исследования истории декабристов, мы считаем необходимым заявить о своей приверженности конкретному историческому факту и основанным на нем концепции и гипотезе.

В современной ситуации задача сборника, по нашему мнению, состоит в том, чтобы не прерывалась «связь времен», чтобы традиция издания декабристоведческих сборников продолжалась, а исследователи не потеряли возможность публикации своих трудов и архивных находок в издании, специально посвященном истории декабризма. Последнее обстоятельство, в свою очередь, оказывает положительное влияние на историографическую значимость тех работ и публикаций, которые появятся на страницах декабристоведческого сборника.

В сборнике представлено то, над чем свободно, без редакционного заказа, без заранее определенного тематического и жанрового репертуара трудились исследователи; в некоторых случаях опубликованы почти готовые материалы, путь которым с письменного стола на печатные страницы преграждало лишь едва ли не полное отсутствие возможности выхода в свет.

Настоящее издание составилось благодаря инициативе петербургских декабристоведов. Его содержание оказалось зависимым от личных (или «научных») связей составителя. Перед читателем предстанет своеобразный памятник коллективного труда авторов и публикаторов, некий срез, дающий представление о современных «штудиях» исследователей истории декабристов. Все это, как и понимание того, что декабристоведческий сборник значим как историографический факт, а помещенные в нем публикации документов вносят свой вклад в источниковую базу декабристоведения, стало побудительным мотивом для инициаторов выпуска этого издания.

Настоящий сборник открывает серию изданий, которые предполагается сделать ежегодными. Планируется, что сборники будут содержать разнообразные в тематическом и жанровом отношении материалы. Безусловно, здесь найдут свое место исследования современного состояния и перспектив изучения истории декабристов, работы, открывающие новые факты или позволяющие по-новому взглянуть на события и лица, казалось бы, давно вошедшие в научный и общекультурный обиход, работы, содержащие критический анализ предшествующей историографической традиции, рецензии, биографика, научно-справочные материалы. Важнейший раздел составят публикации не печатавшихся ранее материалов или — в том случае, если имеется несовершенное, неполное издание документа, — полные, научно выверенные комментированные републикации, осуществленные по оригинальным рукописям. Предполагаются также публикации материалов из наследия историков-декабристоведов, сохранившихся в архивах рукописей их неопубликованных работ, открывающие неизвестные страницы творчества ученых. Наконец, сборники будут открыты не только для специально-исторических работ, но и для трудов литературоведов, культурологов, философов — всех, кто занимается изучением декабристского времени. Редакция рассчитывает на совместную успешную работу с потенциальными авторами будущих сборников и приглашает принять участие в составлении последующих выпусков всех заинтересованных исследователей декабристской эпохи3.

В настоящем издании сохранены все особенности авторского взгляда на рассматриваемые исторические явления и события. Редакция видела свою обязанность лишь в уточнении фактических неточностей, исправлении вкравшихся ошибок, обыкновенной стилистической правке и т.д. С другой стороны, это наложило дополнительную ответственность на авторов и публикаторов сборника.

Материалы, помещенные в сборнике, подготовлены в соответствии с критериями, предъявляемыми к научным публикациям. В то же время составитель рассчитывает на внимание со стороны широкого круга читателей, всех, кто интересуется историей декабристов и их времени: ведь эта историческая и культурологическая тема не ограничивается рамками чисто профессионального исследования.

П.В.Ильин

0

2

Г.Л. Невелев

ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

1. К  ИСТОРИИ  МЕЖЦАРСТВИЯ

19 ноября 1825 г. из Таганрога были отправлены фельдъегерь в Петербург к императрице Марии Федоровне и курьер в Варшаву к его императорскому величеству. По прибытии в Петербург фельдъегеря с письмами от князя П.М.Волконского и генерал-адъютанта И.И.Дибича, извещавшими о кончине императора Александра I, 27 ноября, вел. кн. Николай Павлович принес присягу в верности государю императору Константину I и подписал присяжный лист. Получив сообщения из Таганрога, цесаревич Константин Павлович написал письмо Марии Федоровне и «партикулярное» письмо брату, Николаю Павловичу (Шильдер 1903: 215-216, 618-619 [франц.]). Осенью 1856 г. М.А.Корфу было высочайше поручено «собрать все факты и документы, могущие служить источником для составления полной истории жизни и царствования императора Николая I». Для М.А.Корфа были открыты все архивы «гласные и секретные с уполномочием брать из них к себе как реестры, так и все нужные дела»1. М.А.Корфом и его сотрудниками (В.В.Стасовым, А.Ф.Бычковым, К.Ф. Феттерлейном, С.М.Загоскиным) к концу 1875 г. было составлено 92 тома документов. (В составе этого многотомного собрания Александр II первоначально предполагал опубликовать корфовское описание декабрьских событий 1825г.) После смерти М.А.Корфа, в 1876 г., председателем комиссии по истории жизни и царствования Николая I был назначен С.Н.Урусов, в 1883 г. — И.Д. Делянов. В январе 1886 г. комиссия была распущена, труды переданы Русскому историческому обществу и публиковались в его сборниках под редакцией Н.Ф.Дубровина (Т.98.СПб.,1896; Т.113.СПб.,1902). В оставшийся неопубликованным том «I. Письма великого князя Николая Павловича к П.В. Голенищеву-Кутузову; II. Высочайшие повеления императора Николая I тому же лицу», в самый конец его, вложены два небольших, почтового формата листка с копиями, снятыми В.В.Стасовым с двух собственноручных записок Николая I к П.В. Голенищеву-Кутузову, не включенных в состав книги (подлинники считаются утраченными). В одной записке, известной по черновому наброску И.И.Дибича к приказу по гвардейскому корпусу от 12 июля 1826 г. и копии Л.Н.Толстого, содержится план казни декабристов2. Вторая написана Николаем I по получении почты из Варшавы с письмами Константина Павловича, завязавшими узел междуцарствия. Воспроизводим документ по копии В.В.Стасова.

Автограф Николая I

(орфография подлинника)

Пришел штафет из Варшавы, в канцелярию военную цесаревича; от 28 числа. Есть письмо к матушке, в котором брат ссылаясь на официальные бумаги, которые вы у матушки и у меня читали, говорит, что ждет с неописанным нетерпением известий от нее; дабы сейчас сюда отправиться. Но пакеты все в обыкновенном порядке на имя императора; и разных здешних мест, и в том числе секретное в банк. Все сии бумаги принесутся ко мне, и кроме необходимых будут у меня задержаны. Секретную вручу я лично министру, а партикулярные письма задержу. Брат пишет, что горесть в Варшаве неописанная. Признаюсь, что прибытие сей штафеты меня ставит в весьма тяжелое положение. Но делать нечего и сделав первый шаг должно не останавливаться, а продолжать в том же смысле. Н[иколай]3.

2. Панихиды по казненным декабристам

Утром 14 июля 1826 г. на Сенатской площади в Петербурге с участием войск, находившихся в день восстания в строю, состоялся искупительный молебен. На площади поставили алтарь, и митрополит Серафим, окропляя святой водой ту часть площади, где произошло возмущение, очищал столицу от «посрамивших ее злодеяний». Протоиерей П.Н. Мысловский «отпустил образ Казанской Божьей Матери на молебствие с другим священником, а сам в то же время надел черную ризу и отслужил в Казанском соборе панихиду по пяти усопшим. [Е.И.] Бибикова зашла помолиться в Казанский собор и удивилась, увидав Мысловского в черном облачении и услышав имена Сергея, Павла, Михаила, Кондратия» (Якушкин 1951:83). 13 (25) января 1831 г. в Варшаве состоялась политическая манифестация в память о декабристах. Мемуарные свидетельства об этом оставили участники событий, члены Патриотического общества (М. Мохнацкий, И. Прондзинский, Ю. Немцович и др.)1. Их воспоминания существенно дополняет «Записка» Ф.Новицкого, протоиерея Варшавской греко-российской церкви и благочинного Греко-российских церквей в Польском царстве, составленная им 2 сентября 1831 г. в связи с «наветами» и возникшими подозрениями в его причастности к проведению демонстрации2. Ф.Новицкий подробно рассказывает о переговорах с представителями Патриотического общества, обратившимися к нему с предложением отслужить панихиду по казненным декабристам, о своем обращении за помощью и содействием к И. Лелевелю, о маршруте и ходе демонстрации. К «Записке» Ф.Новицкий приложил номер газеты «Nowa Polska» от 26(14) января 1831 г., в котором было помещено сообщение о прошедшей манифестации. Публикация подписана инициалами «М.М.» и принадлежала М.Мохнацкому3. Это — первый отклик на события в польской прессе, не учтенный в специальной литературе. Обычно упоминается лишь статья в «Nowa Polska» от 3 марта (19 февраля) 1831 г. Авторство М.Мохнацкого устанавливается сопоставлением текста газетного сообщения и его воспоминаний.

К «Записке» Ф.Новицкого приложено (также неизвестное в специальной литературе) отпечатанное типографским способом объявление, которое рассылалось по почте жителям Варшавы и расклеивалось на стенах домов: «Патриотическое общество приглашает уважаемых граждан завтра в 10 часов утра в Греческую часовню на Подвалье. Тем, помолившись о душах мучеников за русскую свободу, траурная процессия с членами академической гвардии занесет гроб в университетский зал заседаний, где назначенные обществом ораторы почтут вечную память Муравьева, Бестужева, Рылеева, Каховского и Пестеля»4. В 1830-1850-х гг. польской революционной эмиграцией проводились политические митинги памяти казненных декабристов во Франции (январь 1833 г.) и в Англии (июль 1841 г.) (Очерки 1976: 112, 118, 136). Один из таких лондонских митингов упоминает, в частности, А.И. Герцен (Герцен 1956: 91). В октябре 1862 г. «Колокол» поместил сообщение из Москвы: «В июне месяце, в день памяти наших пяти мучеников, в одной московской церкви была отслужена по них панихида, за которой было сорок человек, в числе их было семь дам в трауре. Чтобы сделать панихиду негласной, служил один священник без дьякона и причета, ее пели сами присутствовавшие. По окончании священник сказал несколько слов о их подвигах. Участвовавшие покорно просят вас, м[илостивый] г[осударь], почтить память мучеников напечатанием об этой панихиде на столбцах вашего журнала; ни Филарет, ни жандармы никогда не узнают ни священника, ни участвовавших»5. О другой панихиде узнаем по сохранившемуся объявлению, вывешенному в июльские дни 1917 г. в Петроградском институте инженеров путей сообщения: «Во вторник 13 июля с.г. в 1 час дня в церкви Института инженеров путей сообщения (Забалканский пр. 9) будет отслужена панихида по казненным 13 июля 1826 года декабристам: инженере путей сообщения Сергее Ивановиче Муравьеве-Апостоле, Павле Ивановиче Пестеле, Петре Григорьевиче Каховском, Кондратии Федоровиче Рылееве и Михаиле Павловиче Бестужеве-Рюмине»6.

Г А. Невелев

3. К иконографии С.И. Муравьева-Апостола

Словесные портреты декабриста не сохранились. В 1815 г. Н.И.Уткин выполнил акварельный портрет С.И. Муравьева-Апостола (Принцева 1983: 52, 186)1. Следующие по времени изображения — рисунки, выполненные между 19 января (доставление в Петербург) и 30 мая 1826 г. (окончание следствия). Портретные зарисовки, сделанные с декабристов после ареста, во время первых допросов и в период следствия, начавшегося 17 декабря 1825 г., были найдены в бумагах бывшего делопроизводителя Следственной комиссии А.А.Ивановского, впоследствии находились в собрании С.А. Жегалова (Государственный Эрмитаж; Всероссийский музей А.С.Пушкина) и в собрании А.А.Шахматова (Рукописный отдел Института русской литературы, коллекция А.А.Ивановского). Авторство рисунков не установлено. Изображения различаются по рисуночной манере: «жегаловские» рисунки — карандашный контур, все профильные; «шахматовские» рисунки — карандашный контур, с отделкой (тени, штриховка), носят следы поправок, некоторые повторно прорисованы пером по карандашному контуру; профильные зарисовки чередуются с анфасными. Аннотации под рисунками преимущественно позднего происхождения, сделаны («жегаловские» — карандашом, «шахматовские» — чернилами) разным почерком и во многих случаях неверны. Рисунки выполнены не одной рукой и не равноценны по иконографической достоверности (Невелев 1993: 115-122). Известно два портретных рисунка С.И. Муравьева-Апостола во время следствия: контурная профильная зарисовка в рост (Принцева 1990: 182, II, 46)2 и сцена допроса — декабрист нарисован также в профиль, в рост, допрос ведет А.Х. Бенкендорф, в его руках допросный лист, за столом сидят А.И.Татищев и В.Ф. Адлерберг (коллекция А.А.Ивановского)3. Эти изображения С.И. Муравьева-Апостола схожи, но не идентичны: иной профиль, иной рисунок волос, по-разному нарисован мундир (в сцене допроса — с пуговицами, позволяющими определить мундир пехотного офицера). Рисунок из коллекции А.А.Ивановского более достоверен, воспроизведенный в нем профиль, в отличие от «эрмитажной» зарисовки [копийной, по предположению Е.Е.Якушкина (Щеголев 1923: 64)], практически адекватно передает черты внешности декабриста, знакомые по портрету работы Н.И.Уткина, литографированному в 1858 г. А.Т. Скино по заказу брата декабриста, М.И.Муравьева: Апостола (Вейс, Гонтаева 1951: 307; Принцева 1990: 112, 204, III, 7)4. Два изобразительно идентичных портрета С.И. Муравьева-Апостола, принадлежавшие воспитаннице М.И. Муравьева-Апостола А.П. Созонович (Пушкин и его время 1987: № 86; Наше наследие 1991: 160)5, являются позднейшей, не имеющей документального значения портретной реконструкцией. Так, С.И. Муравьев-Апостол, подполковник Черниговского пехотного полка, изображен на этих портретах в однобортном мундире на девять пуговиц, который был введен для армейской пехоты в 1826 г. С.И. Муравьев-Апостол, арестованный 3 января 1826 г., носил двубортный мундир (с двумя рядами пуговиц). В таком мундире он предстал перед следствием и был зарисован там неизвестным художником (коллекция А.А.Ивановского). Автор портретной реконструкции явно не знал об изменении форменной одежды офицеров армейской пехоты и использовал, по-видимому, недостоверные иконографические источники (возможно, словесные). Допущенная ошибка впоследствии была замечена и исправлена. Неизвестный художник, исполнивший во второй половине XIX в. на основе принадлежавших П.А. Созонович изображений портрет декабриста (оригинал утрачен, известен в воспроизведении)6, нарисовал декабриста в положенном ему двубортном мундире (Деятели 1927: 120), но не воспроизвел при этом орденов и накинутой на плечи бурки — не исключено, что он имел в своем распоряжении зарисовки, сделанные в Следственной комиссии. Эти рисунки были известны, их фоторепродукции принадлежали В.Е.Якушкину, одна из них (сцена допроса С.И. Муравьева-Апостола) экспонировалась на Пушкинской выставке в Москве в 1899 г. (Альбом 1899: № 138).

4. Ответ М.А. Корфа А.И. Герцену

1 января 1858 г. в письме И.С.Тургеневу А.И.Герцен сообщил: «Книга о Корфе готова» (Герцен 1956: 149). Издание разошлось за полтора месяца: последнее объявление о продаже книги «14 декабря 1825 и император Николай» (Лондон, 1858) напечатано в «Колоколе» 15 февраля. Были предприняты дополнительные выпуски сборника. Совокупный тираж их неизвестен, но, учитывая популярность издания на книжном рынке, можно предположить, что он был достаточно велик: к осени 1863 г. на складе типографии З. Свентославского имелось еще 299 экз. книги (Черных 1971: 128). В октябре 1857 г., когда стало известно о замысле А.И.Герцена издать разбор книги М.А.Корфа «Восшествие на престол императора Николая 1-го» (СПб., 1857), правительство обратилось с предложением о сотрудничестве к И.-Г. Шницлеру, считавшемуся в европейской науке середины XIX в. крупнейшим знатоком России. И.-Г. Шницлеру предложили возобновить начатое им в 1840-е гг. исследование «Империя царей», обязуясь возместить типографские расходы и, кроме того, ежегодно выплачивать автору по 500 руб. И.-Г. Шницлер принялся за работу, но издание затянулось: четыре объемистых тома под общим названием «Империя царей с современной точки зрения» появились лишь в 1862-1869 гг. и не достигли поставленной перед ними цели (Невелев 1975: 94-109)1. М.А.Корф предпринимал и собственные меры. Осенью 1857 г. он составлял возражения, которыми стремился опровергнуть обвинения, содержавшиеся в «Письме» А.И. Герцена к Александру II. Слухи об этом дошли до Лондона. 1 мая 1858 г. в «Колоколе» появилась заметка: «Правда ли, что Модест Корф хочет отвечать на нашу книгу «О 14 декабря 1825 года»? — Просим и желаем» (Герцен 1956: 268). После этой реплики летом 1858 г. М.А.Корф приступил к написанию «Самовосхваления против Герцена» (Сыроечковский 1925: 308-316; Невелев 1972: 116-138; Рудницкая, Тартаковский 1994: 370-377). Сочинение осталось неоконченным. Представился более удобный и безопасный способ ответить «лондонскому пропагандисту»: в 1859 г. французский сочинитель П. Лакруа, известный в литературе под псевдонимом «Библиофил Жакоб», хранитель Арсенальной библиотеки в Париже, предложил Петербургу свои услуги для «возбуждения в Европе восхищения и уважения к памяти императора Николая I». Об этом сообщил в сентябре 1859 г. вдовствующей императрице Александре Федоровне русский посланник в Париже П.Д.Киселев (Заблоцкий-Десятовский 1882: 126). Делу был дан ход. По высочайшему повелению, последовавшему 10 декабря 1859 г., П. Лакруа для составления «Истории императора Николая I» была назначена пенсия сроком на три года, с ежегодной выплатой по 10 тыс. руб.2 В мае 1860 г. П. Лакруа приехал в Петербург. Совместно с М.А.Корфом был разработан план и подобраны исторические документы для задуманного труда. П. Лакруа не удовлетворился предложенными ему источниками и пожелал ознакомиться с собранными М.А.Корфом «Материалами для биографии Николая I». Просьба П. Лакруа была доложена государю. Александр II не мог не помнить историю с А.де Кюстином, ответившим на любезность, оказанную ему в Петербурге, скандальной книгой о России. Один из сотрудников П. Лакруа, А.Мартен незадолго перед тем опубликовал книгу «Россия и Европа», наполненную критикой русского правительства. Но заинтересованность в том, чтобы «зажать уста клевете», была слишком велика. Александр II сам просмотрел подготовленные к тому времени семь томов «Материалов» и собственноручно отметил на полях необходимые изменения в тексте, чтобы «сделать этот документ возможным для передачи иностранцу». В.Ф.Одоевский, переписывавший по высочайшим указаниям «Материалы» для П. Лакруа, по собственной инициативе произвел дополнительные сокращения в тексте. М.А.Корфу это показалось недостаточным. Он «пересмотрел извлечения» В.Ф.Одоевского и «исключил из них чуть ли не 9/10». «Целью моею, — писал М.А.Корф, — было изгнать отсюда все государственное и оставить одно, так сказать, частное, одни анекдоты. Пусть лучше я явлюсь перед нашим биографом человеком самым мерзким, чем выдавать ему и другим нашу подноготную»3. Вернувшись в Париж, П. Лакруа обработал предоставленные ему документы и приступил к написанию истории жизни и царствования Николая I. Обстоятельства заставляли торопиться. В Европе стали печататься декабристские материалы. П.В.Долгоруков объявил о своем намерении издать «Историю заговора 14 декабря 1825 года». В 1861 г. в Париже вышел труд П. Лакруа «Николай I, император России». Впервые в истории европейского книгоиздания сочинение иностранного автора было украшено российским двуглавым орлом. Книга П. Лакруа прошла незамеченной, при полном молчании прессы и почти неизвестна в специальной литературе (Андерсон 1912: 66-72). Однако по настоянию Петербурга П. Лакруа продолжил работу и ему продлили пенсию. М.А.Корф считал, «если даже затраты достигнут 60 тыс. франков, или 15 тыс. рублей, то это не будет дорого для биографии императора Николая, выполненной рукой мастера и распространенной по всей Европе»4. В 1864-1873 гг. П. Лакруа выпустил восемь томов «Истории императора Николая I». Каждый том просматривался М.А.Корфом, и его замечания вместе с высочайшим разрешением на печатание отсылались в Париж. Историографическое предприятие «Лакруа и К°», созданное для противодействия «антикорфикам» Вольной русской типографии, закончилось неудачей. «Вне России, — отмечал М.А.Корф, — эта книга не нашла много читателей»5. На русский язык был преведен только первый том произведения П. Лакруа (СПб., 1866), не вызвавший интерес читающей публики. Отзыв появился в «Вестнике Европы» (1866. Т. 2), и реферат книги поместил «Военный сборник» (1866. Т. 57-58).

БИБЛИОГРАФИЯ

Альбом 1899 — Альбом Пушкинской выставки, устроенной Обществом любителей российской словесности в залах Исторического музея в Москве. М, 1899.

Андерсон 1912 — Андерсон В. Paul Lacroix (Bibliophile Jacob). Nicolas I-er, Pempereur de Russie. Paris. 1861 // Русский библиофил. 1912. N 4. С. 66—72.

Вейс, Гонтаева 1951 — Вейс А.Ю., Гонтаева М.И. Декабристский фонд изобразительных материалов, хранящихся в музее Института русской литературы (Пушкинского Дома) // Декабристы и их время. М; Л., 1951. С. 285-370.

Герцен 1956 — Герцен А.И. Собрание сочинений в 30 томах. Т. XII. М. 1956.

Герцен 1956; 1962 — Герцен А.И. Собрание сочинений в 30-ти томах. Т. XXII. М., 1956; Т. XXVI. М., 1962.

Деятели 1927 — Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. М., 1927. Т. I.

Заблоцкий-Десятовский 1882 — Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д.Киселев и его время. СПб., 1882. Т. III.

Наше наследие 1991 — Наше наследие. 1991. № 5.

Невелев 1972 — Невелев Г.А. А.И.Герцен и М.А.Корф // Проблемы общественной жизни и экономическая политика России XIX-XX веков. Л., 1972. С. 119—138.

Невелев 1975 — Невелев Г.А. 14 декабря 1825 года (Официальные версии и Западная Европа) // Вопросы истории. 1975. № 12. С. 94—109.

Невелев 1985 — Невелев Г.А. Истина сильнее царя: А.С.Пушкин в работе над историей декабристов. М., 1985.

Невелев 1993 — Невелев Г.А. Портретные зарисовки декабристов в Следственной комиссии // Материалы к истории декабристов. Брянск, 1993. С. 115-122.

Невелев 1997 — Невелев Г.А. Пушкин «об 14-м декабря»: реконструкция декабристского документального текста. СПб., 1997 (в печати).

Очерки 1976 — Очерки революционных связей народов России и Польши 1815-1917. М. 1976.

Пушкин и его время 1987 — Пушкин и его время в изобразительном искусстве первой половины XIX века. Л., 1987.

Принцева 1983 — Принцева Г.А. Николай Иванович Уткин. 1780-1863. Л., 1983.

Принцева 1990 — Принцева Г.А. Декабристы в изобразительном искусстве. Собрание Государственного Эрмитажа. М., 1990.

Рудницкая, Тартаковский 1994 — 14 декабря 1825 года и его истолкователи (Герцен и Огарев против барона Корфа). Издание подготовлено Е.Л. Рудницкой, А.Г.Тартаковским. М., 1994.

Сыроечковский 1925 — Сыроечковский Б.Е. Корф в полемике с Герценом // Красный архив. 1925. Т. 3(10). С. 308— 317.

Черных 1971 — Черных В.А. К вопросу о тиражах лондонских изданий Герцена и Огарева // Археографический ежегодник за 1969 год. М., 1971.

Шильдер 1903 — Шильдер Н.К. Император Николай I, его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. I.

Щеголев 1923 — Щеголев П.Е. К иконографии декабристов // Музей Революции. Сб. 1. Пг., 1923. С. 52-66.

Якушкин 1951 — Якушкин И.Д. Записки. Статьи. Письма. М. 1951.

0

3

Т.Н.Жуковская

События зимы 1825-1826 гг. глазами современников

Вниманию читателя предлагается не вполне обычный для декабристоведа и пока еще достаточно чуждый ему, но крайне интересный по объему и качеству заложенной в него информации источник — фрагменты переписки членов конкретного провинциального дворянского семейства по поводу «новейших происшествий»: а именно — междуцарствия, восстания 14 декабря 1825 г., его подавления, следствия по делу тайного общества, первых административных успехов нового императора и многого другого.

Своеобразие этого источника в том, что взгляд издалека (во всех смыслах: географическом, мировоззренческом, в смысле принадлежности к иному поколению и общественному кругу) на событие 14 декабря, предшествующие и последующие события рождает неожиданные откровения для историка общественного сознания, по существу, обнаруживает самое общественное сознание и общественную мысль там, где до сих пор она не была замечена и исследована. Массовое же дворянское сознание, как и сознание народных низов, как оказывается, формирует свой фольклор и свои мифы, предсказания и хроники событий, находясь в поисках достоверного на фоне чутко переживаемой истории. Специфика публикуемых документов в том, что «фольклор и история», по выражению С.Н.Чернова, в них идут рядом. В отличие от народных слухов того же периода, талантливо изучавшихся С.Н.Черновым, Л.А. Мандрыкиной, К.В. Кудряшевым, здесь — гораздо больше истории, нежели фольклора. Впрочем, значение данных свидетельств неизмеримо шире, а именно — «в возможности устанавливать настроения и взгляды... тех кругов, в которых родился или которые принимали и передавали далее интересующий исследователя слух» (Чернов 1960: 329).

Перед нами переписка членов семейства Болотовых: самого Андрея Тимофеевича Болотова, «дедушки», — энциклопедиста, рационализатора, автора знаменитой хроники собственной жизни; его сына Павла Андреевича; его внуков — Михаила Алексеевича Леонтьева (приходившегося внучатым племянником «бабушке» — Александре Михайловне Болотовой, урожденной Кавериной) и Алексея Павловича. Из них только последний является непосредственным очевидцем событий в Петербурге, относительно близким к светской хронике столицы, связанным знакомством с некоторыми из тех, кого назовут вскоре декабристами. По понятным причинам в данной подборке мы будем отдавать предпочтение именно его письмам, поскольку письма всех других лиц были лишь откликами и отражениями его писем, но отражениями несхожими, индивидуальными, исторически-ценными.

Должно признать, что настоящая публикация комплекса болотовских писем не является первой. Во второй половине 30-х гг. (более точную дату назвать трудно) к ним обращался ленинградский историк Андрей Николаевич Шебунин (1887 — после 1938). Среди материалов его архива, хранящегося в Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки, находится машинописная копия девяти писем (соответственно писем 2, 4, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12 из предложенных нами) без примечаний и пояснительных записок (РНБ. Отдел рукописей. Ф. 849. № 205). Уже после ареста А.Н. Шебунина в феврале 1938 г. подготовка писем Болотовых к публикации, по всей вероятности, была продолжена кем-то из его коллег по Институту Русской литературы в Ленинграде. В том же году названные письма (с добавлением выписки из письма Алексея Павловича Болотова к его родителям от 29 января 1826 г., которую мы опустили) появились в сборнике «Литературный архив» с предисловием и комментариями Н.А. Шиманова (Шиманов 1938: 273-289). К сожалению, ни качество воспроизведения текста, ни характеристики обстоятельств его создания и участников переписки, данные в комментарии к этому изданию, сегодня не могут удовлетворить читателя. Поэтому републикация болотовских писем с восстановлением важных купюр и расширением комплекса публикуемых документов представляется насущной. Так, впервые публикуются письма 1, 3, 5, 13, восстанавливается значительная часть текста в письмах 6, 8, 10. Кроме того, на наш взгляд, необходимо освободить корреспондентов от узко-классовых и социологических оценок в современном комментарии к этим документам. Болотовские письма в источниковедческом плане представляют собой нечто большее, нежели только образцы «реакционных откликов» на декабрьские события 1825 года. Для изучения умонастроений, привычек, традиций и быта просвещенного дворянства этот источник чрезвычайно интересен. Помещая в настоящем сборнике переписку декабря 1825 — начала февраля 1826 гг., мы намерены в дальнейшем продолжить публикацию не издававшимися прежде февральскими и мартовскими письмами.

Оригиналы находятся в небольшом фонде Болотовых в ИРЛИ (Институт Русской Литературы. Рукописный отдел. Ф. 537. № 28). Они собраны в обычный для А.Т. Болотова переплетенный «томик», куда его рукой переписаны все публикуемые письма в порядке их получения. Томик имеет заглавие: «Любопытная переписка между ближайшими родственниками. Часть 2-я», оформлен характерными виньетками и книжными заставками. В этой части «Переписки...», как и в примыкающей к ней и отложившейся в собрании «Русской старины» «Части 1-й», письма имеют общую сплошную нумерацию. Она показана в квадратных скобках.

Предложенная здесь последовательность размещения писем иная, нежели у А.Т. Болотова. По понятным причинам, выстраивая документальную картину восприятия и обсуждения корреспондентами политических новостей, историк интересуется датой составления письма больше, чем датой его получения адресатом, которая в нашем случае зависит от скорости почтового сообщения между Петербургом и селом Дворяниновым (тульским имением А.Т. Болотова), Петербургом и Кромами (орловским имением его сына), Кромами и Дворяниновым (так как обычной практикой корреспондентов была пересылка друг другу и особенно «дедушке» всех важных известий). Вот почему размещение писем в соответствии с датами их написания, как нам кажется, позволит лучше проследить и динамически меняющееся восприятие петербургских новостей представителями трех поколений одной семьи, и возможные каналы информации, в том числе ложной, и формы общественной и сословной реакции на события. Время обращения писем между Петербургом, Кромами и Дворяниновым составляло 5, 15, а то и 20 дней, почему некоторые новости «устаревали» уже в момент получения письма, ибо газеты несли более свежую информацию. Но для А.Т.Болотова, который многие десятилетия созидал пространную, почти эпическую семейную хронику, общероссийское происшествие сразу же обретало свое место в этой малой, фамильной истории. То, что Алексей Павлович Болотов, поручик Гвардейского Генерального штаба, оказался очевидцем декабрьского возмущения, позволило истории «малой» и истории «великой» совпасть в своем существе. Незначительное же несовпадение той и другой во времени нам да позволено будет устранить путем простой перегруппировки писем.

Необходимо сказать несколько слов об участниках переписки, родственниках с далеко не родственными суждениями о происходящем. 87-летний Андрей Тимофеевич Болотов, сохранивший ясность ума, живой интерес к событиям, уважаемый глава фамилии, известен как мемуарист, помещик-рационализатор1. В XVIII просвещенном веке он — владелец уникальной библиотеки, просветитель, несколько лет содержавший школу для крестьянских детей, знакомец Н.И.Новикова, член Вольного экономического общества, был, безусловно, «с веком наравне». Но и тогда в своих суждениях о Французской революции (о которой А.Т.Болотов накопил 12 томов газетных и прочих выписок) он явственно выражал позицию дворянско-консервативную (Штранге 1956: 69, 141). Не случайно его выпады против революционности и карбонаризма, вольномыслия и безбожия в настоящий момент демонстрируют, с одной стороны, и несомненно, яркую, эмоциональную сословную ненависть к революции и любым государственным переворотам, а с другой — совершенное непонимание, нечувствие того, что декабристы, ровесники его внуков, определяли как «дух времени»: увлечение идеями конституции, крестьянской эмансипации, радикальными методами преобразований, открытость западному опыту.

Пусть понятия прогресса, народного благоденствия для престарелого Болотова закономерно сузились, важно другое: в своих пространных рассуждениях он выстраивает консервативную, но глубоко историософскую концепцию политических событий, обобщает их — со времени смерти Александра I в Таганроге до массовых арестов участников движения тайных обществ. Спустя всего полтора месяца после 14 декабря он смело пишет историю событий в своей обычной многословной архаической манере. Его догадки о будущем, выдержанные в провиденциальном духе, иногда поразительно точны.

Михаил Алексеевич Леонтьев, по возрасту хотя и близкий поколению декабристской молодежи, судит о восстании в Петербурге с позиции «стариков» и по аналогии с событиями Французской революции. Революционеры движимы корыстными интересами — эта истина для него непреложна, однако сам он, провинциальный помещик, показывает себя часто слабо информированным в текущей политике, в том числе европейской. Думается, крайний консерватизм его суждений — отчасти следствие желания, чтобы его мысли были симпатичны дедушке, которому адресуются, и тоже вошли в семейную хронику. Ясно, что и его коснулось стремление мыслить себя свидетелем истории.

Самая любопытная для историка фигура среди Болотовых - корреспондентов, конечно, Алексей Павлович Болотов. Ровесник младших декабристов (р. в 1803 г.), окончивший курс в Московском университетском пансионе, он в 1820 г. поступил в московское училище для колонновожатых, основанное Н.Н.Муравьевым, что определило его дальнейшую судьбу, а также проложило линии связи между судьбами людей, причастных к «делу 14 декабря», и судьбой его, непричастного. Во время пребывания в школе колонновожатых, сначала в роли слушателя, затем преподавателя (с 1821 г.), пока школа находилась в Москве, и потом, когда она была переведена в Петербург в 1823 г., А.П.Болотов должен был узнать по меньшей мере два десятка лиц, причисляемых к декабристам, которые вышли из муравьевской школы, «муравейника», преподавали в ней, квартирмейстеров Главного штаба. Сам А.П.Болотов в 1821 г. был произведен в прапорщики свиты по квартирмейстерской части и назначен преподавателем фортификации в родное училище. С 1824 г. он преподает математику. В письмах к родным в декабре-январе он настойчиво проводит мысль о том, что «в продолжение полуторагоднаго пребывания» в Петербурге ни с кем из бунтовщиков он не успел сойтись. Когда же его товарищи Н.П.Крюков и, вероятно, более близкий С.М.Палицын тоже оказываются взяты, это приводит его в недоумение и вызывает естественное сочувствие к «пострадавшим», в «незамешанности» которых он уже не так твердо уверен. И все же А.П.Болотов отделяет просто «взятых» правительством от «настоящих» вольнодумцев, которые все затеяли, — М.Орлова, Бестужевых и др. Никита Муравьев, служивший в Генеральном штабе, и следовательно, «свой», злодеем не считается. Вообще оказывается, что среди лиц, знакомых А.П.Болотову, нет «злодеев». Его распределение участников восстания по группам: «жертвы», «фанатики» и собственно злоумышленники — больше говорит об общественных иллюзиях самого А.П.Болотова, его равнодушии к политике, чем о состоянии столичного общества до и после 14 декабря.

Любопытно, что из числа офицеров и преподавателей петербургского училища для колонновожатых фактически не связанными с тайными обществами и не замешанными в событиях 14 декабря остались только А.П. Болотов, его приятель поручик М.В. Ладыженский и еще двое-трое. Среди товарищей и сослуживцев Болотова по квартирмейстерской части — декабристов, с кем он точно был знаком еще в бытность училища в Москве, мы находим А.О. Корниловича, Петра и Павла Колошиных, В.Е. Галямина, упомянутых уже Н.П. Крюкова и С.М.Палицына, Ал.Ант. Скалона, П.П.Коновницына, Д.А. Искрицкого, члена Союза благоденствия и Южного общества Н.Н. Филиповича, умершего в марте 1825 г. Возможно, Болотов застал в училище Н.В. Басаргина, В.Н.Лихарева, Е.Е.Лачинова. Довольно замкнутая военно-профессиональная каста «штабных» предполагала это знакомство. Люди, даже не объединенные общими политическими взглядами, были объединены отношениями товарищества, кастовыми и общественными правилами. Нравственный авторитет генерала Н.Н.Муравьева (как и его старших сыновей) для Болотова не разрушается даже фактом ареста последних. Сочувствием наполнены его строки о жене А.Н.Муравьева, «воплях семейств» арестованных, число которых столичная молва по меньшей мере удесятерила в первые дни после 14 декабря. Степень правдоподобия столичных слухов о декабрьских событиях, родившихся в светской, дворянской, офицерской среде, таким образом, почти приближается к фантастичности народных толков.

Если бы не замкнутая жизнь А.П.Болотова в Петербурге, увлеченность преподаванием и наукой (а в начале 1826 г., опасаясь расформирования училища, он серьезно подумывает о переходе в гражданскую службу и о занятии в будущем профессорской кафедры в Петербургском университете), возможно, и он оказался бы не только на площади, но и в тайном обществе, и в каземате... Круг его знакомств, как это следует из писем, не включаемых в настоящую публикацию, скорее, светский, ученый, чем дружеский, его интересы не имеют ничего общего с политикой. Но и таких «рядовых» декабристов было множество среди осужденных и проходивших по делу 14 декабря.

В сущности, мы стоим здесь перед важной для декабристоведения проблемой — правомерности широкого толкования понятия «декабрист», отличавшего исследования 50-70-х годов. Если А.П. Болотов мог оказаться на короткое время в каземате, подобно некоторым из его товарищей, в «невиновности» которых перед Богом и царем сам он внутренне уверен, то уж, конечно, «декабристом» и либералом по убеждениям он не был. Но не таковы ли и многие из тех, кто попал все же в «Алфавит декабристов» и чьи дела отложились в бумагах Следственной комиссии?

Письма А.П. Болотова ценны обилием мелочей, и мелочей многозначительных. Известие о возможной смертной казни для пятерых главных зачинщиков восстания (еще не ясно, кого именно) уже в начале января было кем-то пущено и, самое главное, воспринималось многими, и Болотовым в том числе, спокойно. Многие предрекаемые им «кары» для преступников исполнились через полгода почти в точности.

Болотов, как и многие из дворянской молодежи, противопоставляет нового, деятельного императора покойному Александру. О том, какую роль играл Николай I во время следствия, никто не догадывается. У Алексея Болотова велики надежды на перемены к лучшему во внутренней политике, чего не заметно, например, у Болотова-отца и у «дедушки», современника семи — с Николаем I — восьми царствований.

А.П.Болотов тем временем (и это явствует из его февральских и мартовских писем 1826 года, здесь не помещаемых) от горевания об участи товарищей переходит к будничным заботам, которых и вправду много. Он занимается переводами учебных книг, освоением нового для себя курса геодезии, который будет совершенствовать потом на протяжении десятилетий, беспокоится о дороговизне нововведенного мундира, мерзнет на похоронной церемонии при погребении Александра I и очень хочет, чтобы новый император отличил «квартирмейстеров», не обнаруживших особой преданности в день 14 декабря2.

Однако с уходом товарищей и закрытием колонновожатской школы уже летом 1826 г. А.П.Болотову приходится проститься с миром своей юности: муравьевских традиций, культа науки и учебных занятий, мечтательностью. В конце 1826 г. перед нами штабс-капитан Генерального штаба, в 1828-1829 гг. — участник русско-турецкой войны, с 1832 г. и до конца дней — адъюнкт, а затем профессор Николаевской Академии Генерального штаба, начальник отделения Военно-ученого комитета, автор известных трудов по геодезии, удостоенных «половинной Демидовской премии». Его имя и поныне носит используемая в геодезии и картографии «шкала Болотова», предложенная им для выражения крутизны местности. В 1839 г. им будет издан перевод «Полного курса математики» Франкера, о котором впервые упоминается в письмах памятной зимы 1825-1826 гг. В частной жизни А.П. Болотов будет многим напоминать своего склонного к философскому уединению и ученым трудам деда Андрея Тимофеевича. Окончит жизнь А.П. Болотов в 1853 г. генерал-майором (Старк 1995: 231-233; Военная энциклопедия 1911: 631).

* * *

Не желая нарушать цельность документального комплекса, мы сохранили перенесенные А.Т.Болотовым в томик «Любопытная переписка...» содержательные отклики на известия из Петербурга не только самого Андрея Тимофеевича и его сына, но и близкого соседа Болотовых по тульскому имению помещика Н.А.Кругликова, и ранее охотно помогавшего движению болотовской «хроники» сообщением новостей и собственными размышлениями по их поводу. Документальный комплекс включил в себя, таким образом, тринадцать хронологически близких писем. Письма публикуются с купюрами мест, содержащих пространные семейно-бытовые описания, длинноты. Сохранены важные особенности стиля и письма А.Т.Болотова, скопировавшего и оформившего эти тексты для своего журнала, правила орфографии и пунктуации приближены к современным.

БИБЛИОГРАФИЯ

Военная энциклопедия 1911 — Военная энциклопедия. Ред. Ф.В.Новицкий. СПб., 1911. Т. 2.

РНБ — Российская Национальная библиотека.

Старк 1995 — Старк В.П. Портреты и лица. СПб., 1995.

Чернов 1960 — Чернов С.Н. Слухи 1825-1826 годов (Фольклор и история) // Чернов С.Н. У истоков русского освободительного движения. Саратов, 1960.

Шиманов 1938 — Из переписки Болотовых о декабристах и А.С.Пушкине. (Публ. Н.А.Шиманова) // Литературный архив. Материалы по истории литературы и общественности. М.; Л., 1938. С. 273-289.

Штранге 1956 — Штранге М.М. Русское общество и Французская революция. М., 1956.

0

4

1

[57] Отрывок из письма внука моего Алексея Павловича к его родителям из Петербурга от 8 декабря 1825 г.

Вот и сия неделя протекла, благодаря Богу, благополучно. Здесь в Петербурге совершенная тишина. Все даже посланники, как говорят, удивляются, при столь важном для государства событии, никаких толков, никаких намерений не явилось.

Мы, петербургские жители, с часу на час ожидаем прибытия Императора*, которому на встречу поехал вечером в субботу великий князь Михаил, приехавший сюда из Варшавы на три дня. Наверное же неизвестно, когда Государь приедет, впрочем, как все утверждают, послезавтрева, то есть 10 декабря. Все с нетерпением ожидаем важных перемен, важных происшествий. Граф Аракчеев лишь только услышал о кончине своего благодетеля, так тотчас вступил в прежние должности. Черта довольно доказывающая его душу. Даже нельзя было ожидать от него такого поступка, тогда как смерть любовницы — негодной женщины — тиранки в полном смысле повергла его в горесть столь сильную, что он отказывался от дел государства1, а смерть его благодетеля, оплакиваемого всеми, его исцелила. Любопытно будет слышать, что как-то будет он у Государя? Будет ли осыпан милостями, как покойником? Граф Аракчеев сам с Клейнмихелем2 разбирал дело о убиенной его возлюбленной и осудил 36 человек бить кнутом и сослать в Сибирь. Императрица Марья Федоровна совершенно избавилась от своей болезни3. Тело Императора привезут сюда, как утверждают, около половины февраля, и на похороны назначено четыре миллиона.

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 131-134)

2

[61] Письмо внука моего Алексея Павловича к его родителям из Петербурга от 18 декабря 1825 г.

(по обыкновенном начале)

Сия неделя началась у нас не тою мертвою тишиною, которая была в продолжение всего прошедшего времени и которая была лучшим аттестатом русского народа, лучшим доказательством его преданности Богу и Государю. Несколько безумных нарушили общее спокойствие. Заставили Государя невольно пролить кровь своих неверных подданных, и довели граждан до того, что ни один не мог заснуть с спокойным духом.

Сие происшествие по важности своей заставляет меня подробно вас об оном уведомить. По 14-е число декабря все жители столицы не знали наверное, что примет ли Константин корону или нет.

14-е число, то есть в понедельник, сделалось известным вторичное отречение Цесаревича от престола. Почему знатнейшие чиновники в 6 часов утра присягнули в верности Государю Николаю Павловичу.

Гвардия последовала их примеру, выключая гвардейского московского полку, который успели взбунтовать три человека, а именно: капитан князь Щепин-Ростовский4, штаб капитан Бестужев5 и брат последнего Алексей Бестужев, бывший адъютант герцога Виртембергского, известный по изданию Полярной Звезды6. Началось тем, что они уговорили солдат, чтобы не только не присягать Императору Николаю, но даже, чтобы с заряженными ружьями идтить на Дворцовую площадь. Буйство свое они начали убийством своего полкового командира генерала Фридрихса, который от тяжелых ран умер чрез два дни7, и потом зарубили своего бригадного генерала Шеншина8. Учинив сию наглость, с распущенными знаменами явились взбунтовавшиеся роты на Исаакиевскую площадь и успели переманить на свою сторону множество народа всякого звания. Между тем подъехавший к ним генерал Милорадович9 с желанием образумить их и уверить, что они своими наглыми поступками ничего не выиграют, был убит из пистолета бывшим вице-губернатором Грабе-Горским10. Сии буйства и дерзости понудили Государя (далее пропуск. — Т.Ж.) для усмирения сих Преображенский полк и Конную гвардию. Бывшия четыре кавалерийские атаки были безуспешны, тем более что к бунтующим присоединились Морской экипаж, состоящий из тысячи человек, и баталион лейб-гренадер. Прибывшая же перед вечером артиллерия восемью залпами картечами прекратила все. Бунтовавшие рассыпались во все стороны, отчего чрез несколько часов их всех переловили. Убитых и раненых простирается, как говорят, с тысячу человек. Во всю ночь были биваки на Дворцовой площади, по всем улицам столицы стояли пред раскладенными огнями бекеты*. Все возможные меры были приняты правительством. Теперь, благодарение Богу, все пришло в порядок. Слышно только о милостях, которые делает Государь! Всех здешних генералов произвели в генерал-адъютанты — равно как и множество штаб- и обер-офицеров сделали флигель-адъютантами. В продолжении бунта, я стоял большую часть времени подле самого Императора, почему и мог видеть его присутствие духа, его хладнокровие и слышать его слова. Простоявши почти до 4-х часов и иззябнув в одном мундире, я убрался домой, почему и не видел действия артиллерии. Вот следствие брожения молодых и неопытных голов. Они сделали сей бунт совсем не для того, чтобы возвесть Константина на престол, но, как говорят, их желание было, произведя всеобщее смятение, воспользоваться случаем и сделать революцию. Премножество теперь схвачено и отведено в крепость. Конец же всех их будет, вероятно, самый плачевный. Недаром любезный папинька, приехав сюда в Петербург, столь возгнушался сим вольным духом, что не мог утерпеть, чтобы не начертать вам своих мыслей. И в самом деле, что можно ожидать от тех хотя весьма бойких голов, которые не имеют никакой религии в сердце и ведут самую развратную жизнь. Они помешались на вольности, на свободе, они жаждали дать конституцию. Но только сия ли цель их была? Я никак не поверю, чтобы сии порочные люди желали сделать от искренности хотя и дельное благо государству, а скорее может быть, что они желали всеобщего смятения для того, чтобы найти в том личные свои выгоды. Я не знаю, впрочем, как мне следует благодарить Провидение за те милости, которые оно мне послало, как в продолжение моего здесь полуторагоднаго пребывания я ни с кем из взбунтовавшихся не познакомился, тогда как имел много случаев. В противном случае, хотя бы и не участвовал в самом бунте, но по одному подозрению был бы схвачен и отведен в крепость; и покуда бы оправдали, то сколько мог бы принести вам истинной горести.

Ах! возблагодарим вместе Господа, и попросим его, да не отнимет и впредь свою десницу от нас, слабых. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 154-167)

3

[59] Письмо, приложенное к предследовавшему от внука моего Алексея Павловича к Кругликову* из Петербурга 2 января 1826**.

Милостивый государь, почтеннейший Николай Александрович. Примите от меня нелицемерное поздравление с наступившим Новым годом и с вашим новорожденным сыном. [...]

Наконец 25-й год сего столетия миновался, дай Бог, чтобы мы не видали и не дождались ему подобного. Вы, я думаю, уже слышали подробно о здешних происшествиях, почему и не стану снова повторять, а скажу вам только, что здесь только и слышны похвалы новому Императору. Он стал входить чрезвычайно хорошо в гражданскую часть, посещает Сенат, Государственный совет и сам занимается с министрами; обещается улучшить флот, для чего принял Сенявина в службу и тотчас сделал его генерал-адъютантом и первым членом комиссии для устроения флота11. Словом, все его поступки подают россиянам надежду совсем не такую, как покойник в последние десять лет своего царствования. Я слышал вчерашний день новость, в справедливости которой не могу утверждать, но однакоже меня уверял человек, которому можно верить, что Орлов оправдался, — не для чего вам сказывать, кто таков Орлов?12 Должно сказать, один из первых свободомыслящих. Надобно же теперь сделать всякому заключение в случае справедливости сего слуха, то как бы мы не дождались чрез несколько времени того переворота, которого хотели сделать с пролитием крови и насильно, но совершенного самим монархом.

Скажу вам теперь несколько слов о себе. Я поживаю по-прежнему, до праздников я был весьма занят, ибо за отъездом в Москву нашего Крюкова13 мне доставалось преподавать математику и в верхнем классе, к тому же посторонние занятия не допускали пользоваться временем, зато святки я провел в рассеянности и отделался на несколько месяцев. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 141-145)

4

[60] Письмо от внука моего Алексея Павловича ко мне из Петербурга от 4 января 1826 г.

Милостивый государь и почтеннейший дедушка!

Вот наступил и 1826 год! Какими важнейшими и печальными событиями для России ознаменовался прошедший. Мы должны при поздравлении друг с другом желать, чтобы сей наступивший был счастливее для всех, почему самому примите и от меня, почтеннейший дедушка, усердное поздравление с оным при душевном желании проводить вам сие новолетие в совершенном здоровье счастливо и в крепости сил.

А мы начали оной как-то очень уныло. Все здешние жители ходят с повислыми носами. Причиною тому отчасти служит закрытие всех публичных удовольствий, отчасти же и даже наиболее потеря милых для сердца людей. Один потерял сына, другая мужа, третий брата, друга и пр. Всякой плачет, тужит, но пособить некому. Всякому теперь свойственно смотреть в темные очки на свет. Касательно же по себе скажу откровенно, что и мне как-то очень невесело, ибо потерял третьего дня одного искреннего приятеля. Приехали к нему, схватили, все бумаги его запечатали, и он для нас пропал14. Хоть мне и нечего бояться, чтоб могли схватить, однако же согласитесь, что равнодушным зрителем не можно быть, когда лишаешься своих друзей-приятелей. Если бы их постигла смерть, то не столько бы тужил, а то мучительна неизвестность, наиболее наводит тоску на всех.

Новостей теперь никаких нет, все идет старое по-старому. Аракчеев совершенно пал, ибо уволен в отпуск за границу до излечения от болезни. На его место, говорят, назначают Дибича15. А место Дибича, то есть место начальника Главного штаба, совершенно уничтожается, и, как слышно, все доклады будет делать военный министр16. Сенявин пошел в гору. Он принят в службу, сделан генерал-адъютантом и первым членом комиссии об устроении флота. Государь весьма желает восстановить оный. Вообще Императором весьма довольны. Он наиболее занимается внутренними делами. Сам беседует по нескольку часов с министрами, присутствует в Государственном совете, Сенате и проч.

По себе же вам скажу, что я во время праздников немного отдохнул, но послезавтра надобно опять приниматься за работу и преподавать классы каждый день. У меня теперь на руках вся математика, ибо прежде она была разбита на два класса: нижней занимался я, верхней наш офицер Крюков, но за отъездом его в отпуск я заступил его место. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 147-153)

5

[58] Письмо ко мне от любимого моего соседа Н.А.Кругликова в ответ на мое, в коем я его поздравлял с новым годом и с родившимся сыном от 8 января 1826 г.

Милостивый государь многопочтеннейший Андрей Тимофеевич! [...] Все, что могу вам сообщить, есть письмо любезнейшего нашего Алексея Павловича, полученное вчерась же и при сем прилагаемое*. Слава Богу! Они остались неприкосновенными! Только промежуток молчания был тягостным, потому что одно письмо их не дошло до нас. И если б приехавший в Москву Крюков не успокоил меня, то я был бы в настоящем отчаянии, особливо каково сие мучение болящей моей? [...]

Здесь, в Москве, хотя и средоточие всех слухов, но они мне столько скучны, как нельзя более. Например, написанное мною к вам, что Константин генералиссимусом, вышло неправда. Одним словом, одни что рассказывают ныне, то опровергают сами же наутро. И люди те, которые пекутся о политике, Бог знает, откуда собирают пустяки. Впрочем, поистине должны мы радоваться, что во всем водворяется мир и тишина. Розыск бунтующих есть нужная мера справедливости и к истреблению таковой ужасной буйности. Я еще не читал, но мне сказывали о милостивом манифесте, прощавшем разные долги и подати17.

Робею, мой почтенный, что вы недовольны мною будете за мою ленивую как будто передачу вам новизны. Но именно одно нежелание передать вранье делает меня молчаливым и даже нелюбопытным. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 135-140)

6

[67] Письмо внука моего Алексея Павловича к его родителям от 8 января 1826 г.

...Государем все вообще восхищены. Он отлично ведет дела, вникает в гражданскую часть и делает ее исправнее. Беспрестанно занимается или с министрами, или в Совете. Самый великий князь Михаил переменился, не занимается уже фрунтом, а преимущественно гражданскими делами. Всякий день он несколько часов проводит в Совете. Если Бог поддержит их, то Россия может надеяться лучшего, чем при покойнике. Одно обещание Императора ничего не скрывать от своих подданных может уже обещать многое. В рассуждении перемен то скажу, что военные поселения весьма облегчены. Всем офицерам позволено выходить в отставку и переменять род жизни. На место Аракчеева, как слышно, назначается Закревской18. Аракчеев в апреле месяце едет в отпуск до излечения от болезни в Ахен. Наш Дибич остается на своем месте. Он приехал утром в 6 часов в Новой год19. К нам же в свиту определяется опять один из самых ученейших и образованнейших наших генералов, а именно — князь Меншиков20. Он оставлен по особым поручениям у Государя. Сенявин сделан генерал-адъютантом и вступил в должность весьма значительную, ибо ему поручено восстановить флот.

Сколь таковые поступки Императора восхищают всякого русского, столь, напротив, нельзя без содрогания смотреть на вопли семейств, из коих вырваны отцы, братья, сыновья, участвовавшие в заговоре против правительства в намерении дать конституцию. Некоторые из них замешаны весьма сильно, другие же невольно увлечены пылкою молодостию и своею неопытностию. Одни из них действовали для своих черных намерений, другие же, напротив, для мнимого блага, будучи оживлены фанатизмом. Но как бы то ни было, редкое можно найти теперь семейство, которое не имело бы потери. Всех замешанных простирается до четырех тысяч пятисот человек. Все ожидают с нетерпением решения участи сих людей. Большая часть здешних жителей ожидает слышать милосердие от Государя большей части увлеченных фанатизмом.

Пятерых же на будущей неделе, участвовавших в самом бунте, будут расстреливать, впрочем, сие еще не очень достоверно. Из числа схваченных находятся некоторые и из нашего училища. Граф Коновницын21, преподававший фортификацию, Палицын22 историю, Корнилович23 географию, и мой товарищ по математике Крюков24 сделались жертвами. Коновницын наказан шестимесячным заключением в кронштадтской крепости, Корнилович замешан более всех. Если он избежит смерти, то уже, наверное, не избежит вечного заточения. Палицын же и Крюков взяты по подозрению, ибо они квартировали с Глебовым, который отличился на площади25. Последних двух мне весьма жалко. Представить себе, что Палицын не имеет никакого состояния, жил одною службою, имеет старую и больную мать и содержал брата в артиллерийском училище. Если он хотя и оправдается, однако уже наверное не останется при училище. Крюков же виноват еще менее его. Он по причине смерти своего старшего брата и по расстроенным обстоятельствам, а наиболее своего больного отца должен был ехать в Москву в отпуск на два месяца, но не успел провести там и одной недели, как увезен сюда с фельдъегерем.

Надо себе живо представить отчаяние отца и пятерых сестер, искренне его любивших и полагавших в нем опору. Но, видно, так надобно! — и вероятнее всего, сие важное происшествие было уже начертано в плане Всемогущего для истинного блага!!

[...] Теперь я приступил по-прежнему к занятию по классам, и у меня работы еще прибавилось, ибо мне предстоит за отсутствием Крюкова преподавать геодезию, предмет, которым я мало занимался, да, признаться, давно не брал и в руки.

Оканчиваю сие письмо еще одним замечанием. Вам в отдаленности свойственно опасаться за мое благосостояние, но я смею вас уверить, что я нисколько не замешан и даже не могу и ожидать напастей, почему вы можете смело надеяться, что Бог меня сбережет.

(ИРЛИ. Ф. 537. М 28. Л. 255-266)

7

[63] Выписка и отрывки из письма сына моего Павла Андреевича ко мне из Кром от 11 января 1826 г.

[...] Ах! какою завесою неизвестности покрыто все будущее! Не будет ли он* еще гораздо мрачнее для нас, нежели прошедший год, — ибо смутные обстоятельства и разные предвидимости последствий угрожают весьма плачевными событиями, которые дай Боже! Чтобы не состоялись к разрушению тишины и спокойствия, коим наслаждались мы долго в нашем любезном отечестве, достигшем на вершину славы земного величия. [...]

Приношу вам покорнейшую благодарность за письмо ваше № 5, писанное пред Рож<деством> Хр<истовым>, а нами 29 числа полученное за обедом с бывшими гостьми Грабовскими. Оно увеличило важность и любопытность той почты, которая была изобильна письмами. И удовлетворило тем наше ожидание, особенно пожелание получить весточку от детей из Питера, и вот к немалому нашему обрадованию были мы утешены получением не только известия, что они, слава Богу, живы, но написание о бывшем там бунте, которого Алексис так был и очевидцем вместе, и судьба привела его впервые видеть сражение и нехолостыми зарядами. Мы удивились, дочитав до того, что ему довелось даже и стоять близ самого Императора и видеть, и слышать, с каким присутствием духа и хладнокровием <он> раздавал приказания на сем побоище. Жаль только, что он не обстоятельнее описал, как он попал в толпу окружающих Государя телохранителей, а вероятно, что они в то время или незадолго перед тем присягали в Главном штабе и услышали, что Государь вышел из дворца один одинехонек к собравшейся перед сим дворцом толпе народной, вышли и присоединились к его свите. Любопытно было очень читать о сем ужасном и кровопролитном происшествии, обагрившем кровью впервые еще не только Исакиевскую площадь, но и самый Петербург, посреди которого никогда еще не бывало таких бунтов. Мы хотя после того нашли и в газетах реляцию о сем печальном происшествии, омрачившем самой первой день царствования нового Императора26. Но как там представлено оно не в столь отважном виде, то могли мы из письма Алексиса узнать кое-что, о чем там и совсем не упоминалось, как, например, о именах зачинщиков бунта, известных литераторов, и об израненных генералах, из коих г. Шеншин был лучший сын здешней нашей соседки генеральши А... Федоровны*. Также узнали мы и о фамилии презренного убийцы доброго генерала Милорадовича. И этого злодея Грабе-Горского знает наш сосед Коренев, бывавший с ним в Петербурге и в некоторых знатных домах, и удивляемся, как он мог решиться на такое злодейство, будучи человек семейной с большой кучей детей. Впрочем, он описывает его как человека отчаянного по горячему и вспыльчивому своему характеру, и что он потом, будучи под следствием по начету на него за усышку** и утечку вина в бытность его кавказским вице-губернатором, грозился в присутствии самого министра Канкрина27 зарезать сенатора Дубенского28, у которого в ведомстве все сборы податей и казенных доходов, за то, что он его притеснял невинно, когда других губернаторов, наживавшихся и с ним делящихся, щадит и милует.

Далее наш сосед полагает (как ему помнится), что этот Г.Горской имел какую-то претензию по службе на Милорадовича, почему и воспользо­вался отмщением ему при столь смутном случае, ибо сам служил артиллерии полковником и весь изранен и обвешан многими орденами и любим был покойным Государем за его храбрость29. Также видели мы из письма Алексеева, что 4 кавалерийских aтаки были безуспешны, что бунтующих было более, нежели обнародовано, почему и принуждено было прибегнуть уже к пушкам и 9 залпов картечью ежели из половины только приведенной бригады повалили, вероятно, много народа, а особливо с толпою черни и всех разночинцев, и здесь в Орле приехавшие из Петерб<урга> уверяют, что погибло при сем народа, то есть убитыми и ранеными, более 6000. Подлинно ужасный день и ночь при самом начале нового царствования. Теперь здесь получаются то и дело известия о множестве увозимых со всех сторон фельдъегерями чиновников, и все из военных, где более всего гнездится дух карбонарства, и, как пишут из Петербурга, что не только тамошняя крепость, но и окружные пять все набиты уже арестантами, в числе коих есть даже много именитых генералов, и перебор им идет страшный. Мы же не могли без слов умиления читать Алешине излияние чувств благодарности к Богу, что он ни с кем из буйных заговорщиков не был даже и знаком, следовательно, и может оставаться с покоем посреди опасностей многих даже и знатных людей. В первый день сего года получил я из Орла достопамятный манифест от 20 декабря30, прекрасно написанный и довольно грозный насчет искоренения в нашем отечестве духа революционного, и дельно! Ежели бы удалось правительству благополучно осадить и усмирить этих безумных затейщиков и энтузиастов вольнодумческой философии, мечтавших о мнимом блаженстве посреди всеобщего потрясения и нарушения счастливой тишины и спокойствия, коим мы доселе, благодарение Господу, наслаждались. Но жаль будет, если при сем не соблюдутся строгие меры и благоразумное беспристрастие, дабы не зацепить по пустым подозрениям и людей совсем невинных, чрез что может возбудиться еще больше всеобщего ропота и неудовольствия. Здесь носятся страшнейшие, но довольно достоверные слухи, что будто у нас во 2 армии очень неспокойно, так <же> как и в Грузии, и что будто сами австрийцы поддерживают мятежнический дух в дунайской армии, и Боже сохрани от воспыхания ужаснейшего пожара. Да и впрочем, к сожалению, слышим со всех сторон о каком-то волнении умов в народе по случаю вторичной присяги, которую многие и до сих пор еще не исполнили. Посланный из Орла в Таганрог архитектор рассказывает, что огорченная Императрица, о которой здесь повсюду разнеслась молва или вранье, будто она осталась беременною, против всякого чаяния поправляется в здоровье, и даже всякой день ездила в монастырь и по целому часу проводила подле гроба покойника и, что удивительнее и даже невероятно, что будто ездила она туда, по вечерам в 8 часов и после отслужения панихиды высылала всех из церкви и оставалась одна одинехонька при бренных останках покойника. Необыкновенного духа женщина! На случай, если вы не имеете циркулярного предписания губернаторам тех губерний, чрез которые повезется тело, прилагаю вам оное для любопытства31. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 181-194)

0

5

8

[66] Выписка из письма сына моего Павла Андреевича ко мне от 13 января 1826 г.

После обыкновенного приветствия и благодарения за получение от меня письма от 3 января* писал он следующее:

Я читал с любопытством и неоднократно письмо ваше и с суждением вашим о происшедшем в Петербурге бунте, и присовокуплю от себя, что, конечно, всякому, любящему мир, тишину и спокойствие, должно порадоваться, что это возмущение буйных голов так успешно и благополучно кончено и не соединено было с множайшими плачевными последствиями; и ежели покровительство Божие продолжится еще над Россиею, то, конечно, все вражеские козни злоумышленных рассеются, как дым ветром, и любезное отечество наше при всех внутренних расстройствах, может, еще поправится и возвысится на действительную степень благоденствия народного. Но что-то неуповательно, чтобы мы заслуживали сего счастия, ибо куда ни поглядишь и откуда ни послышишь, только и слуху, что о новых доказательствах усиливающегося разврата в народе, особливо в так называемом образованном классе оного, где вольнодумство и самое безбожие так много усиливается, облекаясь в какую-то будто добродетельную сантиментальность. Кажется, можно безошибочно сказать, что в числе 30 человек, объявленных от правительства зачинщиков бывшего в С<анкт->П<етер>б<урге> бунта32, в множайшем числе их соумышленников едва ли есть немного, в коих была бы хоть искра истинного христианства, не дозволяющего и задумывать, а не только предпринимать какое-либо возмущение народное. В числе сих возмутителей видим имена известного Рылеева, Бестужевых, Кюхельбекеров как модных журнальных стихотворцев, которые все дышали безбожною философиею согласно с модным их оракулом Пушкиным, которого стихотворения столь многие твердят наизусть и, так сказать, почти бредят ими. Следовательно, корни этой заразы весьма глубоко распространились, и нелегко выдернуть их и уничтожить.

[...] Но обратимся к другим предметам, которые для нашего сердца сколько-нибудь усладительнее. Вместе с вашим письмом имели мы удовольствие на сей неделе получить первые два нумера новых газет, в коих находится столько любопытного, особенно же приятно было узнать из оных подтверждение слуха, что в<еликий> к<нязь> Михаил Павлович сделан членом Государственного совета33, что давно бы уже пора сделать, дабы такой близкий принц крови попривык заниматься не одними воинскими забавами, а познакомился с предметами гораздо важнейшими и нужнейшими для благосостояния государства. Желательно также, чтобы подтвердился слух о наименовании цесаревича генералиссимусом всех армий, что при теперешних обстоятельствах очень бы нужно, дабы иметь ему начальство над всеми главнокомандующими, которые, как известно, всегда почти между собой в контре34. Говорят, что о сем уже напечатано в Инвалиде35. Порадовались мы также, увидев в газете столь милостивой рескрипт к преосвященному Филарету36 с препровождением бриллиантова* креста на клобук, и вероятно, что при коронации будет он митрополитом. Это поусмирит врагов его, столь бессовестно напавших вместе с ним и на такие божественные так называемые мистические книги, которые при всей важности и душеполезности своей запрещены и сделаны предметом осмеяния и поругания как для Неверов, так и для верных фарисеев. Авось либо из сего удостоверятся, что истинная мистика совсем не карбонаров, и не только не имеет ни малейшего замысла на существование христианской религии, но составляет истинное основание или фундамент оной. [...]

Далее скажу вам, что и мы (верно, так же, как и вы) с умилением читали весьма прилично напечатанные в № 1 московских газет статьи из французских газет о покойном нашем Государе, которого добродетели они так красноречиво прославляют, что и неудивительно, судя по свойствам французского энтузиазма, да и Государь сей подлинно сделал Францию вечною должницею себе благодарностию за отплачение ей добром за зло, России ею нанесенное. Конечно, им неизвестны наши отечественные раны, от которых страдает могущественная российская держава со стороны расстройки государственных финансов и торговли, большая часть простого народа, и не только помещичьих крестьян, но и самых казенных. И ежели взглянуть на исполнителей земской полиции высших и низших, то, конечно, нельзя не содрогнуться от их деяний. Вот и у нас по губернии на целые 200 верст сажают посреди зимы теперь деревья около большой дороги, сгоняя и муча над пустым делом бедной народ, которому надобно бы доставить хлеб себе на пропитание и прокормление себя. И не известно ли, что он также ропщет о том, как и здесь по Орловской губернии роптали в первых числах декабря, когда начальники возмечтали, что вскоре повезется уже тело покойного Государя, выгнали на дорогу тысячи бедняков сих срубать топорами замерзлые комлышки земли, которые вскоре потом занесены были снегом; и можно ли дивиться и негодовать на сих бедняков, когда они со вздохами говорили действительно сии жалобы: «Вот батюшка наш скакал, скакал живой, но и для мертвого мучат также народ по дорогам!» Но кто ж более этому виноват, как не губернские начальники <нрзб.> также что и на издержки, под именем устроения катафалка, в Орле сбираются с нас деньги. И вот на сих днях обедал у меня предводитель, приезжавший, чтобы взять и с нас по предписанию губернатора такую же складчину, а злоречивые и говорят, что цари так наши обедняли, что собирают уже на свечи и на ладан при погребении. На поверку же выходит, что многие тысячи собранных денег раскрадут бессовестные исполнители разных приготовлений. Теперь надобно и мне сообщить вам кое-что слышанное за достоверное о том, что покойной Государь по слышанным им предсказаниям, сколько ему лет царствовать, из числа коих за 7 лет до сего носилась в народе молва, о которой многие здесь помнят, что когда Государь был в 1817 г. в Киеве, узнав там, что знаменитый схимник и затворник славный отец Вассиян многим довольно верно предсказывает о продолжении их жизни, полюбопытствовал быть у него инкогнито под именем князя Волконского и спрашивал его о том и услышал, что ему царствовать не более 25 лет и проч. и проч. Сам говаривал в прошлом году, что это последний год его жизни, а особенно, как говорят, после бывшего в прошлом году наводнения и бури, когда водою принесено было из кладбища с Васильевского острова несколько гробов в Летний сад и к самому дворцу, то он говаривал, что это не перед добром, и чтоб не умереть и ему <нрзб.> через год потом, подобно тому, как Государь Петр I скончался через год после бывшего большого наводнения за сто до сего лет37. И мы здесь получили еще известие о его кончине, когда многие толковали и делали разные догадки о причине путешествия его в Таганрог. Слышали, что кто-то предсказывал в Петербурге, что через год после наводнения будет там еще ужасное несчастное происшествие, которого там и ожидали, и что будто Императрица, от страху претерпев тогда болезнь, из опасения повторения сего несчастья пожелала оттуда удалиться на сие время, на что легко согласился и сам Государь. Но сие несчастье для всей России, эта предначертанная ему смерть преследовала и поразила его и на самой полуденной границе империи, а предсказанная Петербургу еще важнейшая тревога вот совершилась, и не от руки Божией, а попущением его от козней сатанинских чрез такое неожиданное кровопролитие. В некоторое подтверждение приятель мой Нестор (?) Иконников недавно писал ко мне из Белогорода, что проезжавшая там в прошлом месяце жена князя Петра Михайловича Волконского38 рассказывала при нем [...], что Государь при отъезде своем из Петербурга был в превеликом унынии духа, и что значительно — не в Казанском соборе по обыкновению служил молебен, а в Невском монастыре с пролитием многих слез, и при прощании с митрополитом подарил два пуда разного ладану и несколько пуд деревянного масла для лампады пред гробницей Александра Невского. А заехав на любимой свой Каменный остров, и по дороге в Царское село объездил на дрожках все закоулки тамошнего сада, как бы прощаяся навек с любезнейшими ему местами. Потом всю дорогу находился в необыкновенной меланхолии, как о том писал г<раф> Дибич; даже до того, что на многих ночлегах против обыкновения оставался один одинехонек, часа по 2 и по 3 сиживал подгорюнясь в печальной задумчивости и, может быть, такое унылое расположение усиливала в нем и самая комета, бывшая у него перед глазами во все путешествие, как будто ему предшествуя, причем натурально вспоминалось ему о таковой же грозной предвестнице 1812 года. Далее сказывают, что он был очень обрадован приездом в Таганрог императрицы и никогда еще не проводил времени так тесно и неразлучно с нею, как в последующие потом недели, и жили прямо по-философски в тамошнем старинном маленьком дворце, состоящем только из семи комнат, так как они разделили себе по три, а прихожую сделали как бы общею.

Императрица разделяла с ним своеручные труды в выпиливании и обмазывании полузачахлых яблоней в тамошнем саду. Ежедневно прогуливались они вместе в хорошую погоду пешком и в открытом экипаже, а в ненастную в карете четвероместной для приискания хорошего места под свой новый дворец. В одном из таких путешествий карета, как сказывают, обвязла где-то, и Государь вынимал сам ее и на руках вынес на сухое место. Странно, что и до нас дошла молва, будто она беременна, о чем и здесь рассеялся слух вместе с известием о кончине Государевой, но это невероятное. На улице, где они ни появлялись, всегда гонялась за ними большая толпа народа с радостными восклицаниями, и Государь находил для себя в том особенное удовольствие оделять разными лакомствами собиравшихся во множестве ребятишек, также от искренности кричавших ему: ура! ура! Все обитатели прекрасного по местоположению своему Таганрога до того полюбили Государя за его популярность, что при отчаянности его жизни не только греки большими толпами непрестанно собирались пред его дворец для узнания, не полегчало ли ему, но и самые магометане по-своему становились посреди улицы на колена всечасно и со слезами воздевали к небу руки, умоляя оное о продолжении жизни возлюбленного Монарха. Но Богу, видно, неугодно было удовлетворить прошение о том же и самых христиан, от всего сердца молившихся. Подлинно! неисповедимы судьбы Его!

Вообразите еще трогательную сцену, когда дошли в Черкасск поразительные вести о кончине Императора и разнесла молва, что будто скончался он не своею смертию, то многие тысячи усердных Козаков бросились на своих коней, в плаче и рыдании поскакали стремглав в Таганрог, опереживая друг друга, без отдыху во все время, и запрудили собою всю улицу перед дворцом, и с трудом могли успокоить их смятение начальники их, из дворца с балкону удостоверившие их, что Государь скончался точно по воле Господней.

В дополнение к сим анекдотам надобно присовокупить и тот, рассказываемый также почтенною княгинею Волконскою, что когда приводили к присяге гвардию новому Императору Константину, то один старой гренадер, испросив у командира своего позволения говорить, обливаясь слезами, спросил его, долго ли покойный Государь был болен, и когда тот отвечал ему, что недели две, то сей, всхлипывая, сказал ему: «Так что ж, батюшка, не сказали о том нам тогда же. Мы помолились бы за него от всего усердия о продлении его жизни, и может быть, Бог услышал бы наши теплые молитвы!» Замечательная черта сия веры, надежды и любви в простом солдате.

Впрочем, думаю, что вы известны о том, как щедро одарила молва приезжавшего туда с Манифестом от нового Императора генерал-адъютанта графа Комаровского39, нашего соседа. Поднесены ему в золотом кубке 1000 червонных и бриллиантами осыпанная табакерка — всего на тридцать тысяч, но и адъютанту его подарено 2000, а фельдъегерю 1000 рублей и проч. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 225-254)

9

[68] Отрывок из письма внука моего Алексея Павловича к его родителям от 15 января 1826 г.

[...] Новостей здесь никаких нет, о которых стоило бы вас уведомить. Решение преступников еще не выходило. В Петербурге уже давно не хватают, а большею частию привозят из второй армии или из дальних вообще войск. Бунт, учиненный Муравьевым-Апостолом40, как сказывают, открыл еще многих. Как кажется, что после всего случившегося можно быть спокойным, ибо все вольномыслящие теперь сидят в крепостях, и надобно ожидать, что Россия долго будет наслаждаться внутренней тишиною. [...]

Из привозимых в крепости, говорят, находится Александр Ник<олаевич> Муравьев41, схваченный за прежние дела. Ежели сие правда, то я полагаю, что жена его42 не снесет такого несчастья. Муравьевых, участвовавших в сей истории, говорят, находится 9 человек. Слава Богу за прежнего нашего генерала, что он не попался43. Колошин44 отделался, а брат его Пав<ел> Ив<анович>, женатой на графине Салтыковой45, говорят, уже давно привезен и легко не отделается. Несчастных теперь множество. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 268-270)

10

[69] Выписка из письма внука моего Алексея Павловича к его родителям из Петербурга 22 января 1826 г.

[... ] А у меня чрезвычайно много занятий, ибо кроме того, что я читаю 16 часов лекций, я должен помогать занятиям Христиани46 по канцелярии. Сверх всего, много приготовления по геодезическому классу и поправка Франкера47 отнимают совершенно у меня свободное время, а как едва ли Крюков, хотя бы даже и был оправдан, может остаться при училище, то мне доведется надолго читать курс в обоих* классах, что самое и заставляет меня помышлять проситься к вам в отпуск уже не осенью или зимой, а скорее летом. [...]

Если хотите знать про политические новости, то я в сей раз не мог вам сказать ничего важного. На днях приехал сюда эрцгерцог Фердинанд, родня Императора австр<ийского>, равно как принц Оранский и принц Вильгельм прусской.

В размышлении же заговора, то всякий день привозят по десяти и по двадцати кибиток. Число схваченных превосходит и, как говорят, простирается до 8 тысяч. Решение виновных еще не выходило и не скоро выйдет, ибо то и дело что открываются новые лица. Множество генералов, штаб-офицеров замешано в сие общество. Александр Никол<аевич> Муравьев здесь в крепости, равно как и брат его Михаил48. Жена первого приехала на прошедшей неделе. Жаль мне, что она остановилась в незнакомом для меня доме и что никого не принимает, а не то я у ней побывал бы49. Я слышал за верное, что Серг<ей> Степан<ович>** также попался и сидит теперь в добром месте, даже носился слух, что и самый г. Михаил Юрьев<ич> Виел<ьгорский> также схвачен, однако же последнее не подтверждается50. 2-я армия замешана почти вся. Что-то скажет Ермоловский корпус, к нему отправлено 6 курьеров, и ни один еще не возвратился, и про Грузию совершенно ничего не слышно51. Только известно, что там идет жаркая война с чеченцами. Носится даже слух, что Чугуевские поселенцы бунтуют, что, впрочем, не выдают за верное. Аракчеев едет в начале апреля. На его место еще никого не назначено. Дибич пользуется милостью Государя, только нам плоха надежда, чтобы хорошо наградили за прошлогодний год, ибо наша свита под дурным замечанием у Императора как начало и колыбель всего либерализма52. Но всего замечательнее слова, сказанные Императором французскому посланнику г. Лаферонсе***, что когда суд окончится, то он публикует в газетах со всею подробностию о замыслах и намерениях сего общества53, и что тогда не только вся Россия, но даже вся Европа удивится, узнав, кто был главой общества. Догадываются, что, полно, не было ли какое-нибудь важное государство замешано, ибо у заговорщиков найдено несколько миллионов иностранною, а особливо аглицкою монетою. В кладовых оной, как говорят, оказалось 700 тысяч пожертвованных графом Бобринским, женатым на княжне Горчаковой54. Он сам уехал в Париж, но и туда за ним послано. Подивитесь также и тому, что Магницкой55 привезен также в крепость как из первых заговорщиков. Подивитесь теперь действиям сего человека. Он придавлял просвещение, действовал как жесточайший изувер, фанатик, святоша! И для чего? Для того, чтобы вооружить против себя все умы, нажить себе тысячи заклятых врагов, пожертвовать своею жизнию, но того мало! своею честию, своею репутациею и чтобы произвесть, как лучше сказать, ускорить общий мятеж. Таковой поступок мы не встречаем ни в древних, ни в новейших временах. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 273-281)

11

[64] Письмо внука моего Михаила Алексеевича Леонтьева56 ко мне из Естифанской* его деревни от ...** января 1826 г.

Милостивый государь дедушка,

С новым годом вас и милостивую государыню бабушку поздравляю, душевно желая провести вам оный в совершенном здоровье, радости и спокойствии. [...]

Век наш, в который по судьбам Божиим определено нам жить, есть поистине век сект и фанатизма. Люди не научились еще бедствиями Франции быть благоразумнее и допускают себя вводить в бездну крамол, кроющихся в тайне извергами рода человеческого. И чего хотят сии? Ответ краток — переложить в свой карман чужие деньги и, хотя бы то было на развалинах общества, жить пышно и вкушать роскошь, богатство, подобно Даву, Нею, Коленкуру, Лафаету57 и другим — но что лучшего последовало во Франции? Вместо древних фамилий заняли новички, разбогатела выкинутая бурею революции среди черни некоторая часть пролазов, а большая часть Франции за сии выгоды крамольников лила 23 года кровь, заплатила эмигрантам за бунтовщиков ограбленное у них имение, потеряла славу самобытного государства на целый год, видя у себя войска держав чуждых.

Так было бы и у нас! но велик Бог русской! мужествен страж отечества Николай! и враги веры, престола и отечества нечистою кровию своею запечатлели свое отвержение! Слава Монарху, явившемуся в минуты опасности посреди народа своего и воинов. Слава брату его, явившему пример неустрашимости! Слава Милорадовичу, давшему жизнь свою за благо отечества своего. Сие происшествие 14 декабря, описанное подробно во всех ведомостях, возбудило дух верных сынов веры и отечества. Смерть черни положила такую ненависть к сим тайным скопищам, что ярость их бессильна и замыслы отныне будут уничтожаться сильною рукою Государя нашего.

Поистине, почтеннейший дедушка, мы по сие время были свидетели ужаса бунту и величия душ всей Императорской фамилии, от которой одной мы должны ожидать покоя и мира.

Не видели ли мы примера в Марии и Елисавет58, как должно переносить бедствия сей жизни и где искать утешения! В Константине величия души и самоотвержения, в Государе мужества, в Михаиле бесстрашия! Напротив, что мы видели в местах вышних правительственных? Но на это ответом может служить отношение цесаревича министру юстиции, в Московских ведомостях помещенное59.

Кроме происшествий сих, слишком важных слухов никаких нет прочих, только по которым сообщены нам предчувствия блаженной памяти Государя нашего пред отъездом из Петербурга. Не знаю, справедливы ли оные, и для того не описываю вам оных.

Императрица Елизавета Алексеевна имеет право на наше удивление по кроткой ее покорности неисповедимым судьбам Вышняго, и для того, буде вы не имеете ея письма в день кончины ея великого супруга к императрице Марии Федоровне, то оное на всякий случай посылаю60.

В Петербурге уже носят траурные кольцы с девизом, взятым из письма сего: наш Ангел в небесах! [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 195-202)

12

[65] Письмо от меня ко внуку моему Михаилу Алексеевичу в ответ на предследующее января 30-ого 1826.

...Мы живем ныне в самый критический и в особливости замечательный период времени. Я смотрю на все происходившее и происходящее с особливой точки зрения, и с каждым днем удивляюсь оказывающимся почти явно и приметно действиям особенных судеб Господних, относи­тельных до нашего любезного отечества. [...]

Обозревая мысленно все происходящее вообще, примечаю некое чудное и удивительное сцепление между всеми событиями, имеющими направление к одной главной важной и для нашего отечества крайне благодетельной цели, а именно недопущения дружно вспыхнуть тому в пепле и так давно уже тлевшему огню, который бы мог все наше благоденствие разрушить и подвергнуть всех нас, а особливо наше сословие, бедствиям невообразимым и бесчисленным. [...]

Для яснейшего усмотрения сего — приведите только на память себе то обстоятельство, что всем нам уже давно известно было, что у нас не только в столицах, но и в рассеянии по всему государству находилось великое множество из разного звания и состояния людей, потаенных карбонариев или так называемых свободомыслящих?! И не наслышались ли мы уже давно, что и в Питере того и ждали и опасались, чтоб не наделали они каких бед и не возникла б какая-нибудь бедственная для нас революция? Не твердили ли многие, что у нас производятся многие действия, равно как бы нарочно направляемые к тому, чтоб все сословия приводимы были в неудовольствие и побуждаемы были к роптаниям и жалобам, не исключая даже и самих войск? Почему знать, не имели ли и тайные злоумышленники в том какого соучастия, равно как не от них ли умышленно рассеваемы были вымышленные или невыгодные слухи о нравственном характере нынешнего Императора, а выгодные в пременившемся якобы характере брата его Константина, а особливо со времен его женитьбы и по случаю удивительного и странного его отречения от престола, о чем, может быть, главные из заговорщиков уже знали, дабы через то приуготовить умы к нехотению первого и к хотению второго. Но как бы то ни было, но не легко ль мог бы произойти помянутый пожар при продолжавшейся бы еще жизни покойного Императора? И не особливое ли было Божие благоволение к нему за все добрые дела, что предназначено было ему кончить жизнь свою во всем величии и бессмертной славе, приобретенной во всем мире своими деяниями и возведением отечества нашего на столь высокую степень величия пред всеми народами? И что последние дни его не были помрачены и не огорчены чувствительными неприятностями, которые легко могли б произойтить при его еще жизни.

Но не трудно ль бы и не удобно было открыть всю злодейскую шайку заговорщиков и злонамеренных, если б не воспоследовало того, что теперь видели, слышали и знаем? Сомневаться в том неможно, что и покойному Государю было уже известно, что есть в государстве его много злоумышленных, но прицепиться к ним и к открытию всей шайки и комплота не было ни повода, ни удобности. А надлежало преподать удобность ко всему тому, бывшему хотя в самом деле малозначущему, но великия и благодетельные последствия произведшему бунту и возмущению. Но можно ль бы сему произойтить, если бы не подала к тому повода слишком поспешная и разновременно учиненная присяга великому князю и цесаревичу Константину. И сие не воспоследовало от забытая ли, иной какой неизвестности причины, охранимых в трех местах запечатанных актов61.

А к существованию сих тайных документов не подали ли повод влюбчивость и женитьба цесаревича на польке, а сия не подала ли повод к странному и удивительному отречению его от наследия на престол? Да и самой кончине покойного Императора не с особливым ли намерением предназначено произойтить за 2000 верст от Столицы, а и Константину находиться в отсутствии и в Варшаве! И все сие не для того ли, чтобы могло произойти все бывшее в Петербурге. Да и во время самого возмущения и мятежа не очевидны ли были действия и распоряжения судеб Провидения Господня — вить надобно ж было случиться тому так, что затейщики всего зла успели соблазнить самую только малую часть народа и одну только горсть войска. Надобно ж им было опоздать приходом на Сенатскую площадь и не успеть захватить в Сенате всех приезжавших, но во дворец уже уехавших сенаторов, чтоб принудить их ко всему, чего они хотели и что, как говорят, у них на уме было. Надобно же было им тут в ожидании прихода других злоумышленников позамешкаться, и не удержала ли их невидимая сила от того, чтоб броситься скорее ко дворцу и в оной, где находилась тогда вся Императорская фамилия, охраняемая одним только обыкновенным и малочисленным караулом, и чрез замедление сие дать время Императору показаться народу, собрать свою гвардию и войско и окружить ими оных! Надобно ж им было ожесточиться до безумия и не внимать никаким увещеваниям и чрез то неумышленно преподать случай и повод Государю к оказанию своего твердого неустрашимого и великого характера и сделаться чрез то обожаемым всеми своими верными подданными. Надобно ж было им до безумия и до того заупрямиться и не даваться, что принуждено было стрелять из пушек и чрез то получить ту выгоду, что сделалась возможность перехватать всех злоумышленных затейщиков с оружием в руках. И не для того ли воспоследовало сие, чтоб чрез них можно было узнать потом обо всех их сообщниках и постаскать их отовсюду. И самое муравьевское возмущение62 не менее удивительно и по скорому его прекращению, и по выгодным последствиям, могущим произойтить от того для отечества.

Словом, как станешь рассматривать в подробности все происшествия, то во всем оказываются чудные действия Провидения и подающие нам надежду ко многому добру! и даруй Боже! чтоб оно и было!

Впрочем, и в самом неожиданном намерении императрицы Елизаветы Алексеевны и самого Государя ехать в Таганрог, и в решимости его, несмотря на всю дурноту осени и опасность крымского климата, ехать с оной и там подвергаться явной опасности от простуды, и натуральное почти нехотение надеть на себя шинель, и несговорчивость употребить предохранительные врачебные способы, и нехотение совершенно лечиться, содержит много удивительного и замечательного. И Провидение Божие равно как бы неволею влекло его туда, и распорядило все так, чтобы ему непременно долженствовало там окончить свою жизнь.

За сим писано было в письме сем нечто другое и относящееся до внука моего Алексея Пав<ловича>, находившегося в сие время в Петербурге и случайным образом во время самого мятежа стоявшего близко подле Государя и все видевшего, и слышавшего все его слова и повеления — но всего сего я здесь уже не помещаю и сим кончу*.

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 204-224)

13

[71 ] Письмо от внука моего Алексея Павловича к родителям его от 5-го февраля [...]

Князь Алекс<андр> Алек<сандрович> Голицын63 входит в большую силу у Государя, и ожидают, что он будет опять играть важную роль. За старостию и дряхлостию Шишкова64, как говорят, назначают опять Карамзина, который сочинял все вышедшие манифесты о вступлении на престол Николая65. Вчерашний день вышел отпуск Шульгину66 на целый год, на его место назначен Княжнин67; причина падения сего славного обер-полицмейстера неизвестна.

А у нас, военных, новый убыток от перемен формы, ботфорты уничтожены, а даны нам широкие панталоны темно-зеленого цвета с красною выпушкою, хотя сия форма станет несравненно дешевле прежней, однакож на первый раз сие не слишком приятно, ибо надобно будет пожертвовать по крайней мере 125 руб. на сей случай. Я вам весьма благодарен обещанием выслать в скором времени деньги, я хотя их не получал, но ожидал повестки сегодня.

Я весьма рад, слышав, что слух об арестовании Сер<гея> Степ<ановича> оказался ложным. Жаль почтенного Алек<сандра> Ник<олаевича>*, он все еще заключен. Жена его в отчаянии. Впротчем, полагают, что его простят, ибо всем известно, что с 14-го года он не действовал уже по обществу.

(За сим обыкновенное окончание.)

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 300-302)

0

6

В.В. Лапин

ДЕКАБРИСТЫ И ВОЕННЫЕ ПОСЕЛЕНИЯ

(Проблема и некоторые итоги ее изучения)

В отечественной историографии движения декабристов последние изображаются непримиримыми противниками военных поселений, бескомпромиссными противниками деятельности А.А.Аракчеева (Нечкина 1955: 224; Семевский 1909: 588-590). Упоминается и негативное отношение к поселениям прогрессивно мыслящих людей того времени, не состоявших членами тайных обществ, например, А.С.Пушкина, который даже хотел в одной из глав «Евгения Онегина» описать жизнь поселян (Нечкина 1955: 276). Скороговоркой отмечается то, что М.М.Сперанский одобрил начинания А.А.Аракчеева по изменению системы комплектования и содержания войск, акцентируется внимание на том, что в важнейших программных документах — «Русской Правде» П.И.Пестеля и «Конституции» Н.М.Муравьева декларировалось немедленное и безоговорочное упразднение поселений. В то же время не проводилось сколь-нибудь основательного анализа причин такого всеобщего осуждения и не афишируется особое мнение о поселениях трех декабристов — Г.С.Батенькова, В.И.Штейнгейля, С.П.Трубецкого.

Исключением могла бы стать монография А.В.Предтеченского, оставшаяся незавершенной в связи с безвременной кончиной автора, опубликовавшего в 1964 г. статью, которая обозначила собой очень важный этап в изучении и понимании рассматриваемой проблемы.

Главные выводы ее, в целом отражающие и нынешнюю ситуацию в историографии вопроса об отношении дворян-революционеров к затее Аракчеева и Александра I, выглядит следующим образом: во-первых, нельзя пересматривать установившуюся в науке точку зрения на вопрос, основываясь на свидетельствах вышеназванных декабристов (Предтеченский 1964: 152).

Здесь, однако, следует сделать следующее замечание: сам автор половину своей работы отвел анализу их взглядов, акцентируя внимание на том, что они лучше других знали предмет. Г.С.Батеньков три года служил в ведомстве А.А.Аракчеева, занимая там ответственные посты: сначала чиновника по особым поручениям, а затем — члена Совета начальника департамента. В.И.Штейнгейль в 1818 году пытался поступить в Управление военными поселениями и, безусловно, имел достаточно ясное представление об их характере. Если в этих случаях положительные отзывы о поселениях могут быть связаны с желанием оправдать себя за службу в одиозной структуре, то князь С.П.Трубецкой в таких оправданиях не нуждался и в то же время избегал жесткой критики.

А.В.Предтеченский приводит отзыв Батенькова о поселениях1, трактуя его как желание указать на нереализованные благие намерения Аракчеева подобно «...не доведенным до конца или неудавшимся реформам Петра» (Предтеченский 1964: 141). Слова Батенькова становятся понятными, если представить царя-реформатора предшественником Аракчеева и его коллег. Жестокие, далеко не всегда продуманные и последовательные меры по внедрению в России начала XVIII века элементов европейской культуры вполне корректно сопоставлять с попытками век спустя исправлять «подлую мужицкую натуру» с помощью палки капрала.

Следующий вывод таков: «...в первое время существования военных поселений часть декабристов занимала выжидательную позицию... Вероятно, идея военных поселений в том виде, в каком она была доведена до сведения современников в самом начале организации поселений, не давала повода к протесту». Третий вывод является признанием необходимости тщательнее изучать материалы о военных поселениях, так сказать, «заново», с целью «...очистить материал от многочисленных искажающих истину наслоений, приставших к нему на протяжении по крайней мере столетия». Наконец, четвертый вывод призывал к анализу кризиса, в котором находилась Россия в 1815-1830 гг. и к рассмотрению возникновения и краха поселений как проявления кризиса.

Надо сказать, что, несмотря на появление нескольких работ по истории военных поселений, радикального изменения в историографической ситуации за три десятилетия с момента публикации статьи Предтеченского не произошло. Одна из основных причин этого — отсутствие глубокой проработки вопроса о хозяйственном механизме вооруженных сил, о социальных и политических основах существования рекрутской повинности.

По нашему мнению, одной из главных причин выжидательного и даже благожелательного отношения многих декабристов к поселениям было то, что в скрытой форме это явление существовало в русской армии задолго до своего официального учреждения. Большая часть армии жила не в казармах, а в домах обывателей, на постое. Солдаты питались с хозяйского стола, оплачивая продукты «установленным от казны способом», а также собственным трудом.

На зимних квартирах солдаты возвращались в привычную бытовую среду, что сказывалось на дисциплине (улучшалась), на болезненности и смертности (понижались).

Поскольку казна отпускала нижним чинам продовольствие только в виде муки и крупы, а денежного довольствия не хватало на покупку прочих необходимых продуктов, его недостаток компенсировался за счет так называемых артельных сумм, формировавшихся в основном за счет отчислений от солдатских заработков на «вольных работах». Большим подспорьем для многих солдат оказывались деньги, вырученные за индивидуальное мастерство — ремесленные изделия разного рода.

Один из современников назвал русский полк движущимся городом, имея в виду развитость в нем ремесленной и торговой деятельности.

Строительство же казарм, полковых слобод, равно как крепостей, каналов, дорог и прочих важных для государства объектов редко обходилось без так называемых «казенных» работ, также выполнявшихся солдатами (Ланжерон 1895: 151-152; Лапин 1991: 46-50, 82).

Нижние чины в течение XVIII — первой половины XIX вв. сформировали социальную группу со всеми признаками особой сословной принадлежности. Дети солдат, рожденные в период пребывания их отцов на службе, становились собственностью военного ведомства и, в случае пригодности, повторяли путь отца (Военная энциклопедия: 628-644).

Поскольку декабристы по большей части были людьми военными, они все это видели и даже считали более или менее нормальным. Принимая рекрутские «партии», те же декабристы видели, какую психологическую травму получали крестьяне, которым «забрили лоб». Они хорошо знали, как долго и мучительно идет процесс превращения неловкого, забитого селянина в бравого солдата, чего можно было бы избежать, если бы население с молодых лет получало соответствующее воспитание. Не раз будущие члены тайных обществ были свидетелями того, как жители страдали от постоев, от отсутствия четких правил расчетов за съеденный фураж и продовольствие, за дрова, за потравленные армейскими лошадьми покосы и посевы (Пестель 1958а: 67). Избежать всего этого можно было, неукоснительно соблюдая инструкции и другие нормативные акты, составившие основной корпус документов, сочиненных на беду поселянам. Таким образом, по нашему мнению, ключ к пониманию особенностей взглядов многих декабристов на военные поселения лежит именно в изучении бытовых реалий российских вооруженных сил.

Создание военных поселений было попыткой вестернизации большой группы населения, попыткой уйти от рекрутчины, не вводя и всеобщую воинскую повинность, решить, по существу, европейскую проблему неевропейским, «домашним» способом. Здесь-то и лежит основная причина неудачи этого знаменитого социального эксперимента. Одним из столпов социальной организации петровской России было разделение общества на служилых и тяглых, что в известной степени устраивало все «заинтересованные стороны». Создание поселений означало покушение на эти основы, а также на сложившиеся привычные бытовые нормы.

Ситуация осложнялась также отрицательным результатом попыток казенного управления сельскохозяйственным производством, саботажем поселенцев, казнокрадством и обычным отечественным головотяпством.

Негативное влияние на изучение данной проблемы оказывает слабая изученность всего комплекса вопросов о взглядах декабристов на военную организацию, существовавшую в стране. Даже авторы серьезных работ, как, например, А.В.Предтеченский, называют Пестеля в числе «безоговорочно осудивших военные поселения». Однако в главе 4-й «Записки о Государственном правлении», которая называется «Образование государственного приказа военных дел», Пестель называет отбывание воинской повинности каждым гражданином делом невозможным и «...для государства чрезвычайно вредным», предлагает сохранить военные поселения и рекрутчину — правда, наборы должны были проходить только в случае войны (Пестель 1958а: 64).

Многочисленные материалы по истории военных поселений, собранные А.В.Предтеченским и составляющие значительную часть его личного фонда в архиве С.-Петербургского филиала Института Российской истории РАН (ф.301), позволили ему более внимательно рассмотреть позицию Пестеля, нежели это делали другие историки. Полковник-декабрист возражал тем, кто считал поселения способными: а) придать войскам «оседлость»; б) ликвидировать рекрутчину; в) сократить военные расходы.

«Беспрестанное нахождение каждого воина в кругу своего семейства», по мнению Пестеля, «изнеживает» солдата, который может приобрести необходимые военные качества только в кругу профессиональных военных. Таким образом, если следовать автору «Русской Правды», всеобщая воинская повинность делалась невозможной в обновленной России, а настоящими защитниками отечества могли стать только члены каких-нибудь военно-монашеских орденов. Рекрутчина сохранялась из-за несоответствия числа боевых потерь и воспроизводительной способности поселян. Экономию, доставляемую трудом солдат, Пестель считал иллюзорной. Главный же вред поселений, по мнению Пестеля, происходил от их возможной эффективности, позволяющей со временем превратить их в очаг опасности для остальных граждан, которые могут оказаться в порабощении у «честолюбцев», вставших во главе поселений (Пестель 1958б: 162-164).

Аракчеева и декабристов объединяло понимание того, что система комплектования и содержания армии требует реформирования. Противоречия между ними — противоречия реформаторов разных «школ». Этим в значительной мере объясняется выжидательная позиция декабристов по отношению к поселениям, длительный период изучения ими этого явления (Нечкина 1955: 149).

В целом же проблема «декабристы и военные поселения» может продвинуться в своем изучении только при условии основательного исследования самих поселений, а также взглядов дворянских революционеров на военное дело.

БИБЛИОГРАФИЯ

Батеньков 1933 — Батеньков Г.С. Данные. Повесть о собственной жизни // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. Т. 2. М., 1933. С. 88-112.

Военная энциклопедия — Военная энциклопедия. СПб., 1913. Т. 2.

Ланжерон 1895 — Ланжерон В. Русская армия в год смерти Екатерины II //Русская старина. 1895. Т. 83. № 1. С. 151-152.

Лапин 1991 — Лапин В.В. Семеновская история. Л., 1991.

Нечкина 1955 — Нечкина М.В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 1.

Пестель 1958а — Пестель П.И. Записка о государственном правлении. Гл. 4. Образование государственного приказа военных дел. // Восстание декабристов. Т. VII. М. 1958.

Пестель 1958б — Пестель П.И. Русская Правда // Восстание декабристов. Т. VII. М, 1958. С. 113-216.

Предтеченский 1964 — Предтеченский А.В. Декабристы и военные поселения. // Ученые записки Горьковского государственного университета. 1964 г. Серия историко-филологическая. Выпуск 72. С. 135-153.

Семевский 1909 — Семевский В.И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909.

0

7

Л.Б. Шешин

ОСНОВАНИЕ ОРДЕНА ВОССТАНОВЛЕНИЯ

Среди декабристских и близких к ним обществ остается неизученным Вселенский Орден Восстановления, основанный в 1824-1825 гг. Д.И.Завалишиным.

Главными источниками для изучения Ордена являются два следственных дела Завалишина и следственные дела других декабристов, бумаги по Ордену, отобранные у Завалишина после ареста, а также его воспоминания. Первое следственное дело Завалишина было издано еще в 1927 г. (Завалишин 1927: 217-405), второе дело (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47) и бумаги, относящиеся к Ордену (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48), не опубликованы. Долгое время историкам не был известен один из основных документов — письмо Завалишина к Александру I от 5 ноября 1824 г. Оно обнаружено в фонде А.С.Шишкова (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26).

Завалишин издавал воспоминания по различным вопросам, причем они были значительно подробнее, чем соответствующие страницы изданной после его смерти книги «Записки декабриста» (Завалишин 1906). Наиболее значительные из них — «Вселенский Орден Восстановления». Начало этих воспоминаний было напечатано с большими сокращениями (Завалишин 1882), окончание до сих пор не издано (Завалишин 1881).

Работ непосредственно об Ордене Восстановления не существует. Сколько-нибудь подробных сведений об Ордене не было ни в статьях о Завалишине, ни в общих работах о движении декабристов и Северном обществе. Первым обратился к неопубликованному следственному делу Завалишина С.Б.Окунь (Окунь 1939: 127-132), однако его интересовали прежде всего планы Завалишина, касавшиеся русских колоний в Америке. О том же кратко писали С.Марков (Марков 1948: 94-96; Марков 1978: 146-147), Н.Н. Болхогитинов (Болховитинов 1975: 294-298, 510-511) и А.И. Алексеев (Алексеев 1975: 190-192). Второе следственное дело Завалишина было использовано и его внуком Б.И.Еропкиным (Еропкин 1971), однако автор не извлек из документов никаких сведений, а лишь воссоздал ход следствия.

В 1975 г. была издана книга С.С.Ланды «Дух революционных преобразований». Хотя автор даже не упомянул о Завалишине, его книга дала для понимания сущности Ордена Восстановления и замыслов его основателя больше, чем вся литература непосредственно о Завалишине. Ланда показал, что в конце XVIII — начале XIX вв. в Европе возникли тайные общества, которые намеревались преобразовать мир путем распространения нравственности и просвещения, и что подобные общества существовали и в России (Ланда 1975: 251-305). В том же году появилась брошюра А.Ф. Замалеева и Г.Е. Матвеева «От просветительской утопии к теории революционного действия». Ее авторы рассмотрели просветительство как характерную черту движения декабристов, кратко обрисовали мировоззрение Завалишина и упомянули об Ордене Восстановления как о просветительском обществе (Замалеев, Матвеев 1975: 28-31). После издания работ Ланды и Замалеева и Матвеева Орден Восстановления мог занять свое место среди русских тайных обществ 1820-х гг. Однако конкретная история Ордена оставалась неизученной.

Первая (и единственная) книга о Завалишине появилась в 1984 г. Ее автор Г.П. Шатрова воспользовалась материалами, собранными внуком декабриста Б.И.Еропкиным (Шатрова 1984: 21) и впервые познакомила с ними читателей. Однако и Шатрова не смогла верно воссоздать историю Ордена Восстановления.

Автор предлагаемой статьи еще в 1975-1980 гг. опубликовал несколько небольших статей о Завалишине в журналах и газетах. В 1981 г. была издана статья «Декабрист — защитник индейцев», посвященная деятельности Завалишина в Калифорнии (Шешин 1981), в 1983 г. — сообщение «Письмо декабриста Завалишина к Александру I» (Шешин 1983). Краткие сведения о Завалишине и Ордене Восстановления были приведены в книге «Декабрист К.П.Торсон» (Шешин 1980: 72-75). Кроме того, к теме «Орден Восстановления» примыкают по своему содержанию статьи «Декабристское общество в Гвардейском морском экипаже» (Шешин 1975)1 и «Морская управа Северного общества» (Шешин 1979).
Завалишин давал различные объяснения цели Ордена. В письме к Александру I от 5 ноября 1824 г. (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26) и в показаниях во время следствия (Завалишин 1927: 226-227 и др.) он утверждал, что Орден был задуман для борьбы с революционным движением. Рылееву же сообщил, что Орден Восстановления «имеет целью освобождение всего мира» (Завалишин 1927: 235).

Имея дело с документами, противоположно обрисовывающими события, исследователь обязан опираться на всю совокупность противоречивых источников, выработать «версию», которая объяснила бы эту противоречивость, или хотя бы показать, почему он считает используемый источник более достоверным. Шатрова не сделала этого. Она произвольно использовала и цитировала отдельные высказывания Завалишина. Противоположные высказывания декабриста она либо «не замечала», либо отделывалась от них мало что поясняющими словами о «непоследовательности и противоречивости» взглядов Завалишина, либо, наконец, истолковывала как «эволюцию» взглядов. При этом Шатрову не смущало, что противоречащие друг другу высказывания Завалишина нередко относились к одному времени.

«Выдергивая» из разных источников сведения и цитаты об одном и том же предмете, Шатрова помещала их на разных страницах своей книги, не сопоставляя и, по-видимому, даже не зная, что они относятся к одному предмету. Путая даты, исследовательница лишила себя возможности установить последовательность и связь событий. Для подтверждения своих предположений Шатрова объединяла разновременные события, смещала и искажала факты. Все это сочеталось с хаотичностью, беспорядочностью изложения. В результате глава об Ордене Восстановления превратилась в необоснованное и неосмысленное нагромождение цитат и высказываний автора.

При сопоставлении указанных противоречивых объяснений Завалишина бросается в глаза одно обстоятельство: декабрист всегда излагал дело таким образом, что его планы оказывались выгодны тому, с кем он вел разговор. Позднее Завалишин пояснял офицерам Гвардейского экипажа, что тайное общество «должно распространять свой образ мыслей, говоря каждому его языком» (Завалишин 1927: 337, 346), а в одном из документов Ордена говорилось, что его цели будут представлены Александру I «в виде, благоприятном его намерениям» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 46). Это и стал делать Завалишин. Обращаясь к кому-либо с предложением о вступлении в Орден или о его поддержке, он не излагал цель Ордена полностью, а сообщал только о той стороне своих планов, которая была выгодна собеседнику. Только поняв это, можно объяснить все противоречия.

Какими же были истинные взгляды Завали¬шина, позволявшие ему обращаться и к Александру 1, и к Рылееву? В «Записках декабриста» и в других воспоминаниях Завалишин описывает свои взгляды, излагает свои замыслы, и эти объяснения представляются наиболее достойными доверия. Во-первых, они подтверждаются фактами2, во-вторых, соответствуют мировоззрению просветителей XVIII — начала XIX вв., то есть являются характерными для рассматриваемой эпохи. И, наконец, версия воспоминаний не вступает в явное противоречие с другими версиями, противоречащими друг другу, а помогает понять и объяснить их.

Шатрова назвала Орден просветительским, так как это было установлено еще Замалеевым и Матвеевым (Замалеев, Матвеев 1975: 28-31; ср. Шатрова 1984: 12, 34-35, 42, 173, 177), но, не понимая сути просветительства, не смогла верно воссоздать замыслы Завалишина. Она писала о «непоследовательности и противоречивости» «позиции» Завалишина. Однако взгляды этого декабриста представляются противоречивыми только с точки зрения человека XX века, привыкшего к «четкому размежеванию лагерей» (Шатрова 1984: 25, 29, 32). При такой упрощенной постановке вопроса, вызванной непониманием особенностей мировоззрения людей изучаемой эпохи3, обращение Завалишина то к императору, то к революционерам действительно кажется недопустимыми колебаниями. Но для людей начала XIX века это было вполне естественно.

Просветители XVIII — начала XIX вв. ощущали себя представителями не какого-то класса, а всей нации, а то и всего человечества, и боролись за всеобщее благоденствие, которого они намеревались достигнуть путем всеобщего примирения и распространения нравственности и просвещения. Союз благоденствия, подобно тайным просветительским обществам в других странах, имел цель «распространением между соотечественниками истинных правил нравственности и просвещения споспешествовать правительству к возведению России на степень величия и благоденствия», должен был «примирить и согласить все сословия, чины и племена в государстве» и побудить их стремиться к «благу общему» (Устав СБ: 240-243). А из этого неизбежно следовало, что просветители должны были обращаться ко всем «сословиям и чинам», к любым враждующим между собою силам. И в этом смысле одновременное обращение Завалишина и к императору, и к революционерам было не проявлением «непоследовательности», а последовательным проведением в жизнь просветительских принципов.

Убеждая всех в выгодности распространения Ордена Восстановления, Завалишин почти не обманывал своих собеседников. Ведь целью Ордена было всеобщее благоденствие, выгодное для всех. Оставалось только «разделить» эти выгоды и каждому сообщать только о том, что приобретает он. Вот почему в словах Завалишина не было прямого обмана, когда он с испанскими монахами говорил о распространении христианства, Александру I представил Орден как «противуядие против карбонаризма», а Рылееву и офицерам Гвардейского экипажа — как союз для освобождения народов (Рылеев 1925: 163; Арбузов 1926: 26-27; Завалишин 1927: 259). Ведь в предполагаемом мире всеобщего благоденствия всюду распространилась бы христианская нравственность, все народы стали бы свободными, а следовательно, исчез бы и «карбонаризм».

Обращаясь к документам, касающимся деятельности Завалишина, необходимо учитывать, что не всегда можно использовать каждый из них в отрыве от других, не всегда можно полностью «верить» им, так как отдельные документы могут отражать лишь одну из сторон сложных планов и замыслов декабриста.

Не поняв этого, Шатрова «разделила» единое просветительское мировоззрение, позволявшее обращаться и к императору, и к революционерам, и решила, что две его стороны существовали отдельно в разное время. Она «поверила», что Завалишин в письме к Александру I от 5 ноября 1824 г. излагал свои истинные взгляды и хотел только поддержать правительства в борьбе с революционерами, «солидаризировался с решениями Священного союза о восстановлении «законной власти»« (Шатрова 1984: 29, 35).

В дальнейшем, согласно концепции Шатровой, произошла «эволюция» взглядов Завалишина, и в 1825 г. он стал революционером и «превратил Орден Восстановления в революционную организацию» (Шатрова 1984: 44-58). А поскольку переход к противоположным взглядам получался слишком быстрым, исследовательница решила перенести «установленные» ею по письму 1824 г. взгляды Завалишина на 1822 год и «пояснила»: «Позднее, когда Священный союз открыто перейдет к подавлению революционного движения вооруженным путем, Завалишин более глубоко проанализирует действия этой реакционной организации... выскажется против жестокого подавления революционных выступлений и восстановления отживших феодальных монархий» (Шатрова 1984: 30).

Заявляя, будто до 1822 г. Священный союз еще не перешел к подавлению революционного движения, исследовательница выказала неосведомленность: общеизвестно, что еще в 1820 г. на конгрессе в Троппау было принято решение о подавлении революции в Италии, а в 1821 г. австрийские войска разгромили итальянских революционеров. Но и без этого построения Шатровой рушатся при первом взгляде на них. Подавление революционного движения в Испании, о котором она писала, произошло в 1823 г., после чего Завалишин, по словам Шатровой, должен был изменить свое отношение к Священному союзу. Таким образом, Шатрова пришла к выводу, что после 1823 г. взгляды Завалишина изменились и в 1824 г. уже не были такими, как в 1822 г. Но ведь о взглядах 1822 года исследовательница сообщила по письму 1824 года. Следовательно, у нее получилось, что в 1824 г. взгляды Завалишина были не такими, как... в 1824 г. (?!).

Чтобы подтвердить свое предположение о том, что первоначально Завалишин действовал против революционеров, Шатрова исказила показания Рылеева, сообщив, будто Завалишин признался Рылееву, что Орден основан как «противуядие против карбонаризма» (Шатрова 1984: 32). В действительности речь шла только о том, что он «представлял» Орден императору как «противуядие против карбонаризма» (Завалишин 1927: 259), но что на самом деле Орден основан для борьбы за свободу (Завалишин 1927: 235).

* * *

0

8

Завалишин родился в 1804 г. и в 1819 г. окончил Морской кадетский корпус. Еще в детстве Завалишин узнал, что при его рождении кем-то было сделано предсказание о его блестящем будущем и особом предназначении. Это породило в юноше мистические настроения: он «считал каждую мечту свою за определение небес» (Завалишин 1927: 360; Завалишин 1906: 10; Завалишин 1882: 16-17).

Начав службу в Кронштадте, молодой офицер скоро понял, что в государстве не все благополучно. «В Кронштадте все возмущало меня, так как все было пропитано невыразимыми злоупотреблениями..., — вспоминал он. — Места старших начальников были заняты тогда людьми ничтожными или нечестными... Флот был в упадке» (Завалишин 1906: 39).

Через год Завалишина назначили воспитателем и преподавателем в Морской корпус, и он возвратился в Петербург. «С воспламененною душою, с умом пылким, имея сердце, исполненное любовию к истине, вступая в свет, я старался дойти до возможной степени возвышенности чувств и преданности к государю, — писал позднее Завалишин. — Любовь к отечеству и верность данной присяге были руководителями, мною избранными... Я полагал, что все также пылают любовию к правде, к благу общему... Что представилось мне в свете? Неправды, обманы, хищения. Имена преданности к государю, чести, закона, справедливости служили токмо для прикрытия личных видов. Корысть, угнетение, ласкательство являлось всюду. Такое зрелище исполнило сердце мое негодованием. Но, любя человека, я далек был от тех людей, которые... начинают ненавидеть свет. Я избрал поприще достойнейшее. Я восхотел исправить его» (Завалишин 1927: 225).

Завалишин «ужасался, видя совершенное падение нравственности», и скоро пришел к мысли, что именно он избран Богом для ее восстановления, решил «положить предел разрушению сему, восстановить веру и истину» (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26. Л. 1; Завалишин 1927: 351). Мичман решил, что именно ему суждено открыть законы «мира нравственного и общественного», «истинные причины неблагоприятных явлений в мире общественном» и найти «действительные средства для борьбы с ними и для устранения их» (Завалишин 1882: 17).

Сначала Завалишин один «действовал против общественных зол и неправды», но скоро понял, что этого недостаточно. В начале XIX века вся Европа была охвачена сетью тайных обществ, а в России до 1822 г. они не были запрещены. В какой-то мере с целями Завалишина совпадали цели масонов и Союза благоденствия. Однако эти общества казались мичману бездеятельными, и он «все более и более убеждался в необходимости основания особенного, собственно для достижения предполагаемой... цели общества» (Завалишин 1881: 8-9; Завалишин 1927: 351).

2 февраля 1821 г. (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 76), «приписывая всегда упадок нравственности худому воспитанию», мичман решил основать Общество Восстановления Правды и Истины. Оно должно было «улучшить воспитание, заводя училища на сборы добровольных приношений», «дабы юноши, выходящие из его училища, точным исполнением присяги и законов восстановляли бы истину» (Завалишин 1927: 275, 351; ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об.) Кроме того, Общество Восстановления должно было «обличать все злоупотребления для искоренения неправосудия» (Завалишин 1927: 227)4. В общество Завалишин намеревался принимать людей, «способных на постоянную неослабную борьбу со злом, на полное пожертвование собою в безвестных даже случаях» (Завалишин 1881: 9-9 об.)  При этом наиболее важным было не количество членов, а их качества: нравственная чистота, самоотверженность, духовная общность и единство действий (Завалишин 1882: 56-57).

Впрочем, планы 16-летнего мичмана еще не вполне определились, и он делал «в мыслях разные приноровления сему обществу к разным обстоятельствам». Когда в марте 1821 г. началось восстание в Греции, Завалишин «хотел образовать общество, чтоб идти сражаться туда» (Завалишин 1927: 352).

Шатрова не привела дату возникновения замысла. Кроме того, она не учла, что замысел «греческого» общества был именно «приноровлением» Общества Восстановления, и сообщила о нем до приведения первых сведений об Обществе, создав неверное впечатление, будто «греческий» замысел возник в отрыве от замысла Общества. Восстановления и ранее него (Шатрова 1984: 25-26). А чтобы совсем запутать читателей, исследовательница вставила между сообщениями об этих взаимосвязанных планах Завалишина сведения о его преподавании в Морском корпусе в 1820-1822 гг. и даже перечислила его записки о воспитании и обучении морских офицеров, которые в действительности были составлены декабристом позднее, в 1825 г.

В начале 1822 г. мичман задумал обратиться с предложением о создании Общества Восстановления Правды и Истины к Александру I. Как и многие его современники, Завалишин рассматривал Александра I не только как главу правительства, но и как личность, ведущую борьбу против творившегося в государстве «зла». Общество, открытое императору, осталось бы тайным для других. Завалишин хотел как бы вступить в заговор с Александром I для восстановления «правды и истины» в России (Завалишин 1882: 39). Веря в добрые намерения императора, мичман полагал, что он «при всей своей власти не может искоренить зло без содействия людей, особенно на то себя посвятивших» (Завалишин 1881: 8 об.) Это содействие и должно было оказать Общество Восстановления.

Завалишин долго не мог решиться обратиться к императору, опасаясь «молодости своей и неопытности» (Завалишин 1927: 227, 351, 352)5. В это время капитан 2-го ранга М.П.Лазарев предложил ему участвовать в кругосветном плавании на фрегате «Крейсер». Мичман колебался, не желая «отложить исполнение идеи, овладевшей уже всеми мыслями», но все же решил «идти в поход», полагая, что это может способствовать «успеху задуманного дела» (Завалишин 1906: 53).

Началась подготовка фрегата к плаванию. На каждом шагу Завалишин сталкивался с беспорядками и злоупотреблениями. Скоро ему «открылась вся глубина зла, разъедавшего все органические основы России»6. Мичман вновь задумался, не отказаться ли ему от участия в плавании, чтобы немедленно обратиться к императору. Но в это время до него дошли слухи, что Александр 1 «на предстоящем Веронском конгрессе... намерен защищать новый порядок вещей и разумные требования народов» (Завалишин 1906: 63). Завалишин решил идти в плавание и ожидать решений Веронского конгресса.

17 августа 1822 г. «Крейсер» покинул Кронштадт7 и 4 октября бросил якорь на Портсмутском рейде. Из английских газет Завалишин узнал о готовящемся решении Священного союза ввести войска в революционную Испанию. В «Акте» Священного союза (1815 г.) говорилось о необходимости руководствоваться не только в частной жизни, но и в политике «заповедями любви, правды
и мира», о союзе и братстве христианских народов (Дебидур 1903: 91-92). Завалишина давно привлекали эти мысли. Теперь мичман увидел, что поступки основателей Священного союза расходятся с их словами (Завалишин 1882: 39-40). В ноябре 1822 г. Завалишин отправил из Англии в Верону письмо к Александру I, «требуя личного свидания» (Завалишин 1906: 67; Завалишин 1927: 314) и желая объяснить императору, «что если все общественное расстройство происходит действительно от упадка религии и нравственности, то и следовало восстановлять духовные и нравственные силы, а вместо того стали восстановлять отжившие уже свое время и исказившиеся уже старые формы» (Завалишин 1881: 10).

Авторы, излагавшие этот эпизод по воспоминаниям Завалишина и не видевшие его письма к Александру I, смешивали содержание письма 1822 г. с тем, что мичман собирался сообщить императору при встрече, и с содержанием письма об Ордене Восстановления, написанного 5 ноября 1824 г. (Пигарев 1947: 141; Петровский 1975: 82-83; Болховитинов 1975: 295)8. В действительности письмо было очень кратким. Оно содержало лишь просьбу вызвать автора в Петербург и туманные намеки: «Исполнилось, исполнилось, государь, время испытания; тайна спала с глаз моих; не хочу быть клятвопреступником; исполню обет священнейший. Ты узнаешь, Александр — и всю жизнь мою посвящу тебе и отечеству. Не хочу более оставаться в неизвестности — призови, требуй. Да явлюся пред тобой и не замедлю — время дорого. Другое письмо отправлю к тебе чрез Россию9. На фрегате «Крейсере» оставляю Англию, иду в Тенериф. Напиши приказание мне явиться пред тобою — и тотчас по получении сего письма отправь в Тенериф в С.Круц10, дабы оно успело застать меня там прежде, нежели уйду в Бразилию. Ежели же не хочешь, дабы сие письмо было гласным — то пришли кого-нибудь, дабы тайно мог видеться со мною и сказать твои приказания» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 23-23 об.)11.

31 января 1823 г. Александр 1 повелел Завалишина «вызвать в С.-Петербург для объяснения по известному его письму» (РГАВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 637. Л. 1; Завалишин 1882: 40). Но «Крейсер» уже пересек Атлантический океан. Теперь настичь автора письма можно было только в Русской Америке. 2 февраля 1823 г. начальник Морского штаба А.В. фон Моллер послал Лазареву предписание «немедленно отправить в Охотск или Петропавловск находящегося на... фрегате «Крейсер» мичмана Завалишина для следования в С.-Петербург» (Лазарев 1952: 255-256).

3 сентября 1823 г. «Крейсер» подошел к острову Ситха, а 20 октября на фрегат доставили приказ о возвращении Завалишина в Петербург (Завалишин 1927: 228). Выполнение приказа пришлось отложить до весны. На зимовку «Крейсер» отправился к берегам Калифорнии и 30 ноября 1823 г. бросил якорь в заливе Сан-Франциско (Лазарев 1952: 250, 251, 254)12.

Еще 2 февраля 1822 г., ровно через год после решения основать Общество Восстановления Правды и Истины, у Завалишина возникла мысль о рыцарском ордене (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17; Д. 48. Л. 52 об, 54 об.) Во время кругосветного плавания мичман окончательно решил вместо предполагавшегося ранее общества создать с той же целью орден. Он помнил о том, что еще Павел 1 принял под свое покровительство Мальтийский орден. А главное, Завалишин хотел единолично управлять создаваемой организацией. Правила нового ордена, в отличие от Мальтийского и других средневековых орденов, «не связывали так членов.... ибо дозволялось вступать и женатым» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об.) Ознакомившись с политическим положением европейских стран и их колоний, Завалишин понял, что необходимо восстановление «правды и истины» не только в России, но и во всем мире. Поэтому мичман решил, что его орден должен стать всемирным (Завалишин 1906: 53), и дал ему название: Вселенский Орден Восстановления.

Завалишин видел, что всюду тайно или явно идет борьба между правительствами и революционерами. Размышляя об этой борьбе, он пришел к выводу, что неправы и те, и другие, ибо и правительства, и революционеры применяли насилие, а значит, действовали безнравственно (Завалишин 1881: 8). Поэтому создаваемый им орден должен был не поддерживать кого-то в политической борьбе монархов и народов, а «стать между ними», «отнесясь добросовестно и к представителям власти, и к борцам за свободу». Завалишин считал «единственным средством врачевания общественных недугов» «восстановление нравственных начал по духу христианства», полагая, что «за этим улучшение внешних условий будет следовать неизбежно само собою» (Завалишин 1906: 52, 53). Он считал положение «безысходным», пока и правительство, и революционеры «не захотят в равной мере подчиниться христианской истине», «которая осуждает и запрещает всякое насильственное действие, всякую неправду одинаково как подвластным против власти, так и самой власти против подвластных, одним словом, и своеволие снизу, и произвол сверху» (Завалишин 1881: 8).

По мнению Завалишина, «порядок и свобода были проявлениями одной и той же силы», а именно «истинной веры» и основанной на ней «истинной нравственности» (Завалишин 1906: 125-128, 137-138, 169-170). Поэтому восстановление нравственности должно было привести к одновременному торжеству порядка и свободы.

Первым шагом на пути к достижению всеобщего благоденствия Завалишин считал прекращение вражды между революционерами и правительствами. Для достижения этой цели он решил разъединить их. Размышляя о положении во Франции, Завалишин удивлялся «спокойствию толь бурной нации». Загадка разъяснилась, когда в январе 1823 г. фрегат пришел в Бразилию: там оказалось «множество буйных революционеров» из Франции. Мичман понял, что именно их отъезд привел к успокоению Франции, и решил таким же способом «успокоить» Россию и Европу: «очистить Россию от буйных людей, доставя пищу беспокойному их характеру вне отечества и заставя служить их ему в другом месте» (Завалишин 1927: 227), и точно так же «отвести подобно громовому отводу тучу, висевшую над Европой», удалив из нее «все, что в ней есть буйного» (Завалишин 1927: 352)13.

0

9

В Лондоне Завалишин узнал об основании жителями Соединенных Штатов колонии на реке Колумбия между владениями Российско-Американской компании и фортом Росс14. Это обеспокоило мичмана, и он решил использовать Орден Восстановления для укрепления позиций России на северных берегах Тихого океана (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26. Л. 2-4; Завалишин 1877: 54-55, 199-200).

На следующий день после прибытия «Крейсера» к острову Ситха, 4 сентября 1823 г., Завалишин познакомился с мичманом Ф.С. Лутковским, пришедшим в колонии на шлюпе «Аполлон» еще в 1822 г., и начал изучать с ним испанский язык. В Калифорнии Лутковский был вместе с Завалишиным с 30 ноября 1823 г. до 12 января 1824 г., когда шлюп «Аполлон» и пришедший вместе с «Крейсером» шлюп «Ладога» отправились обратно в Россию, познакомил его с испанцами и сопровождал в поездках. Позднее, по возвращении в Петербург, Лутковский не только бывал у Завалишина «ежедневно и даже иногда по два раза в день» и сделался «в отношении к нему лицом самым близким и доверенным», но и был знаком с планами Завалишина в отношении Калифорнии (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 145-147, 155 об.), а главное, участвовал в составлении записок об Ордене Восстановления для Александра I в ноябре 1824 г. (Завалишин 1906: 82). К такому делу можно было привлечь только рыцаря Ордена, однако прием произошел все же не в Калифорнии, как полагала Шатрова (Шатрова 1984: 37)15 а, видимо, уже в Петербурге, скорее всего, в период работы над указанными документами16.

В отличие от полуострова Калифорния, открытого испанцами ранее и расположенного в более низких широтах, берег между полуостровом и заливом Сан-Франциско получил название Новой или Верхней Калифорнии. Берег к северу от залива Сан-Франциско называли Новым Альбионом; в 1820-х гг. он еще не считался частью Верхней Калифорнии. Новая Калифорния входила в состав испанской колонии Новая Испания, а в конце 1823 — начале 1824 гг., после войны за независимость, считалась одним из штатов Мексики, но центральная власть не имела влияния на этой далекой северо-западной окраине.

Население Калифорнии состояло из испанских солдат, испанских монахов и индейцев. Военные силы испанцев располагались в четырех крепостях. По-испански они именовались «пресидио», Завалишин же и другие русские мореплаватели называли их «президиями». Наиболее важной в политическом и торговом отношении была президия Сан-Франциско, находившаяся на берегу одноименного залива. Южнее, у залива Монтерей, находилась президия Монтерей, где жил президент штата. В менее заселенных районах в центре и на юге Верхней Калифорнии находились президии Санта-Барбара и Сан-Диего. Гарнизон каждой президии состоял из нескольких десятков солдат под командой нескольких офицеров. Все население каждой из президии доходило до 500 человек.

В 21 миссии жили и трудились под надзором испанских монахов крещеные индейцы17. При каждой миссии находились и несколько солдат, удерживавших индейцев в повиновении. Во всех президиях и миссиях Новой Калифорнии было от 350 до 500 солдат. Все они находились в жалком положении, часто без ружей, без пороха и даже без сколько-нибудь приличной одежды. Все монахи были распределены по миссиям по два человека в каждой. Один из них ведал церковной службой, а другой — хозяйством. Все миссии подчинялись монаху, имевшему звание «падре президента».

В поселках («альдеа», «пуэбло») жили отставные солдаты со своими семьями. Поселки располагались недалеко от миссий или президии и имели такие же названия. Наиболее крупным было селение Санта-Клара, расположенное недалеко от миссии Санта-Клара в 90 верстах от Сан-Франциско. Небольшое селение имелось у миссии Сан-Хосе, а самым отдаленным было селение у президии Сан-Диего.

Всего в Новой Калифорнии, как полагал Завалишин, проживало не более 3 тысяч испанцев. Малозаселенная Калифорния, находившаяся на северной окраине испанских (а теперь мексиканских) владений, в начале 1820-х гг. оказалась совсем беззащитной. Ни Испания, ни Мексика не поддерживали ее ни в военном, ни в финансовом отношении (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. 81-82 об.; Завалишин 1865:329-340,357,362-363; Головнин 1965: 154, 158-159, 169, 174, вклейка 317; Коцебу 1981: 206-209, 215-223).

Одной из главных трудностей, вставших в это время перед Российско-Американской компанией, было снабжение ее владений продовольствием. Благодатный климат и прекрасные почвы Калифорнии и Нового Альбиона давали основание предполагать, что они могут стать «житницей» для всех русских поселений в Америке. Внимание компании привлекла территория от залива Сан-Франциско (38° с.ш.) до 42° с.ш., считавшаяся испанской, но остававшаяся незаселенной. Еще в 1812 г. в Новом Альбионе, у небольшой бухты в 15 милях от залива Бодега (Румянцева) и в 80 милях от президии Сан-Франциско было основано русское поселение, получившее название форт Росс. После войны за независимость стало возможным договориться о сохранении форта Росс и о расширении русских владений с местными калифорнийскими властями. Жизнь толкала испанцев на установление отношений с русскими. Ежегодные плавания русских кораблей в Калифорнию давали испанцам возможность постоянно и с большой выгодой сбывать русским хлеб и скот и получать от них европейские товары, которые раньше доставлялись из Испании (Завалишин 1866: 50-59; Окунь 1939: 113-126; Болховитинов 1966: 318, 320, 472-473; Болховитинов 1975: 138, 145).

В конце 1823 — начале 1824 гг. Калифорнией управлял дон Луис Аргуэльо (Аргуэлло), известный многим русским мореплавателям. Еще в 1806 г. он принимал в Сан-Франциско Н.П. Резанова, который обручился с его сестрой Марией-Консепсьон. Затем капитан Луис Аргуэльо стал губернатором Верхней Калифорнии и переехал с сестрой в Монтерей. В доме Аргуэльо в президии Сан-Франциско осталась его другая сестра Хозефа-Антония с замужней дочерью Марией-Хозефой Меркадо де ла Крус. Завалишин поселился в доме Хозефы-Антонии (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Лл. 82-84об.; Д. 48. Лл. 114-127; Завалишин 1865: 327-331, 350, 359-360; Коцебу 1981: 206, 210-211; Лазарев 1952: 44; Командор 1995: 336; Болховитинов 1966: 320-323). Постоянная жизнь на берегу дала мичману возможность ознакомиться с политическим положением Калифорнии, и он решил именно здесь разместить Орден Восстановления.

В Калифорнии сложились две «партии» — «испанская» и «мексиканская». Монахи были приверженцами Испании, ибо только католическая Испания могла обеспечить им те выгоды и привилегии, какие они имели до 1810 года. Офицеры стояли за подчинение Мексике, так как это обеспечило бы им более высокое положение, чем они имели при испанском владычестве (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об.-18; Коцебу 1948: 292-293).

Однако надежды на восстановление власти Испании были явно несбыточны, а Мексика по-прежнему не оказывала помощи. Близость русских колоний и постоянные экономические связи с ними все более и более склоняли испанцев к тому, чтобы поступить под покровительство России. «Оставалось только приискать такую форму соглашения, которая могла бы прочным образом связать выгоды России с выгодами и желаниями населения», — вспоминал Завалишин (Завалишин 1965: 328, 359, 362-364).

Мысли об оказании Россией взаимовыгодного покровительства Калифорнии возникали не у одного Завалишина. Осенью 1824 г. прибывший в залив Сан-Франциско на шлюпе «Предприятие» О.А.Коцебу подумал: «Как счастлива была бы данная страна под защитой нашей великой империи и какие выгоды получила бы от этого сама Россия» (Коцебу 1881: 220-222). В.М.Головнин в 1825 г. предлагал начать переговоры с правительством Калифорнии и «выведать расположение оного как насчет селения нашего Росса, так и будущей уступки залива Св. Франциска» (Окунь 1939: 128).

Для успешного осуществления планов Завалишину нужно было «иметь на своей стороне» Аргуэльо. Однако тот «был предан мексиканской партии» и находился под влиянием «агентов Англии и Соед<иненных> Штатов». Дон Деметрио (как звали Завалишина в Калифорнии) решил «сместить его». «Партию мексиканскую нельзя было привлечь к себе», поэтому мичман решил «убедить в выгоде образования Ордена Восстановления и покровительстве России миссионеров» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18, 80 об.-83).

Еще Лутковский обратил внимание Завалишина на монаха Хосе Альтимиру из миссии Сан-Франциско, основавшего новую миссию Сан-Франциско-Солано на противоположном, северо-восточном берегу залива. В январе 1824 г. Завалишин отправился в Сан-Франциско-Солано. Мичман и монах стали обсуждать «несчастное политическое положение» Калифорнии, и Альти-мира подробно рассказал о «значущих лицах» штата и последних событиях.

После отделения от Испании в Калифорнии составили «Совещательную Юнту» «из старших монахов, из двух военных чиновников» и «трех депутатов от двух селений». Двумя военными были Луис Аргуэльо и комендант президии Санта-Барбара Хосе Антонио де ла Гуэрра-и-Нориега. Президентом штата избрали Нориегу, но тот отказался, и Юнта утвердила в этой должности Аргуэльо.

Сложная обстановка требовала постоянного присутствия монахов в миссиях, и Совещательную Юнту пришлось распустить. Для решения неотложных дел она избрала из своего состава «Тайную Юнту», в которую вошли Нориега и настоятели трех миссий: Стефан, Нарцис и Луис.

Тайная Юнта постановила набрать новых солдат из жителей селений, но те отказывались служить. В обстановке всеобщего недовольства члены Тайной Юнты тоже разошлись, «предположив собраться при наступлении поста».

«Откуда ждать помощи? Все нас бросили, все забыли», — жаловался Альтимира, заканчивая свой рассказ.

Завалишин сообщил Альтимире, что он отправляется к Александру I и «представит» ему положение калифорнийцев, после чего император, «конечно, подаст им всевозможную помощь, если они захотят принять ее». Потом мичман заговорил об Ордене Восстановления, о его будущей силе и о помощи, которую Орден сможет оказать жителям Калифорнии. Альтимира слушал и часто восклицал: «Хорошо, когда бы так!» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18, 80 об.-84 об.; Завалишин 1865: 336-337).

После беседы с Альтимирой Завалишин объехал все миссии, до которых мог добраться из Сан-Франциско. В миссии Санта-Крус он познакомился с наиболее влиятельным монахом Калифорнии Луисом — членом Тайной Юнты и духовником падре президента. «Калифорния в самом несчастном положении, — говорил монах. — Сама себя поддержать не может, Испания помогать не в состоянии, а Мексика не думает». Мичман стал доказывать, что лучше отделиться от Мексики, предложил сменить президента, раздать индейцам участки земли и разрешить иностранцам въезд в Калифорнию.

«Хорошо, но от кого же ждать помощи?» — спросил Луис. Завалишин. посоветовал обратиться к Александру I. «Александр слишком занят, что<бы> ему можно было помнить толь ничтожный угол земли, как Калифорния, — недоверчиво произнес монах. — Но кто представит ему наше положение?» «Я отправляюсь к нему и могу сие сделать», — тут же откликнулся дон Деметрио. «Но, может быть, вы и сами нас забудете?» — спросил Луис. «Если бы и хотел забыть, то не могу, ибо помогать имеющим нужду в помощи есть священная моя обязанность», — торжественно отвечал Завалишин и рассказал об Ордене Восстановления и о помощи, которую он как член Ордена сможет оказать Калифорнии. Луис сообщил, что члены Тайной Юнты «в начале поста» будут «рассуждать об отделении от Мексики». «Так смотрите же, не забудьте, просите о нас императора Александра!» — повторял монах при расставании (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Лл. 84-85 об.)

Из миссии Санта-Крус Завалишин поехал в селение Санта-Клара. Его жители говорили, что они не пойдут в солдаты. А оказавшиеся в селении солдаты, приехавшие к своим родственникам, рассказывали, что и у них решено отказаться служить в миссиях, если не будет выдано жалованье.

Затем Завалишин направился в миссию Сан-Хосе. Там начальствовал падре Нарцис, член Тайной Юнты. Не сообщая монаху об Ордене Восстановления, мичман «испытывал мнение его о различных вещах, до введения оного в Калифорнии касающихся». Мнения Нарциса во всем соответствовали желаниям Завалишина.

Завалишин побывал в миссиях Санта-Клара и Сан-Рафаэль, но пришел к выводу, что их настоятели «ничего не смыслили». Однако дон Деметрио сделал все возможное, чтобы привлечь и их на свою сторону: говорил о распространении христианства, о крестовых походах. Мичману не удалось поговорить с третьим членом Тайной Юнты Стефаном, но и Стефан принял его планы «чрез посредство Альтимиры» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18 об., 85 об.)

Дон Деметрио думал о том, что скоро Калифорния станет «Землей Восстановления». В его тетради появилась запись: «Предначертание о населении, образовании и укреплении земли военного Ордена Восстановления» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 22-22 об.; Окунь 1939: 131).

Завалишин решил известить о своих планах Нориегу, которого он собирался сделать президентом, потом вновь приехать в селение Санта-Клара, «втолковать» его жителям выгоды предполагаемых перемен и побудить их «требовать сего от Тайной Юнты» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 85 об.)

2 февраля дон Деметрио отправил письмо к Нориеге, предлагая ему вступить в Орден Восстановления: «По обязанности, на меня возложенной, ища повсюду людей, достойных утвердить славу вновь возрождающегося моего Ордена... нашел, что Вы имеете все достоинства, нужные к включению в Орден Восстановления... Правило моего Ордена есть одно — посвятить себя на счастие людей в полном смысле этого слова... Когда... неустрашасъ опасностей и презирая для истинной славы быть благодетелем людей все, даже о собственной жизни, Вы решитесь вступить в поприще, кое малое число избранных уже предприняло — Вы не замедлите поспешить в порт Святого Франциска для совещания о важных, имеющих в скором времени быть событиях, где найдете меня в лице офицера на фрегате «Крейсере» и примете как знаки Ордена, так и правила, в Верховном капитуле постановленные» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 28-29, 53, 60-61; Д. 47. Л. 86 об.)

В тот же день, 2(14) февраля, Завалишин отправил и письмо к Альтимире. Оно начиналось изложением «мифической» истории Ордена, который будто бы возник четыре года назад. Тогда же Завалишин якобы был избран великим магистром. Далее дон Деметрио обращался к положению Калифорнии и советовал провозгласить ее  независимость, сместить Аргуэльо, разрешить въезд иностранцев и принять меры для восстановления хозяйства. Заканчивая послание, великий магистр писал: «Я сделаю все, что возможно, хотя и не могу остаться в Калифорнии. Достоинство мое зовет меня в Европу, где мое присутствие становится каждую минуту все более и более нужным... Пух и расположение солдат и жителей мне известны; с ними и при общем согласии я надеюсь дать другой вид всему, если не недостанет мне времени... Великий Восстановитель» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 52-58 об.; Д. 47. Л. 18).

Завалишин составил и письмо к «Тайной Юнте Калифорнской», чтобы вручить его членам Юнты, когда они соберутся на совещание. Дон Деметрио опять делал вывод, что Калифорния может сохранить независимость, только находясь под покровительством сильной державы, призывал избрать нового правителя, разрешить иностранцам селиться в Калифорнии и способствовать развитию хозяйства. «Юнта не оставит меня уведомить касательно намерения, которое примет она, — заключал мичман. — Власть и право в руках ее, да не употребит она их иначе как для блага. Сего желает тот, для которого первою священною вещию есть благополучие народов» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 64-72 об.; Д. 47. Л. 86 об.)

Не получив ответа от Альтимиры, Завалишин снова поехал в миссию Сан-Франциско-Солано. Он заговорил с Альтимирой о «сродстве целей» Ордена Восстановления и миссионеров, доказывал, «какие бы выгоды получила провинция от пребывания ордена в оной». Потом мичман рассказал о том, что Орден Восстановления, распространяя христианство и просвещение во многих странах света, должен будет объединить людей разных наций. Это усилит его могущество, но отдалит достижение главной цели. Завалишин «открыл» Альтимире, «что Орден, чтоб получить политическое существование, нуждается в покровительстве и помощи сильной державы», и пояснил, что «надлежит обратиться к такому монарху, от которого можно было бы надеяться совершенного беспристрастия как к нациям, так и к вероисповеданиям, и что такой монарх есть единственно Александр». Альтимира сказал, что он согласен вступить в такой Орден, «ибо сие совершенно соответственно его обязанностям». Альтимира был единственным человеком в Калифорнии, которому Завалишин открыл истинное положение Ордена: мичман сообщил не только о том, что он сам является «главою» Ордена, но и что Орден «еще учреждается».

Альтимира был первым человеком, согласившимся вступить в Орден Восстановления. День, когда это произошло, — 5(17) февраля 1824 г., — Завалишин стал считать днем основания Ордена, именно с этого дня он почувствовал себя великим магистром (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18 об., 85-86 об., 89).

Мичман и монах вместе сочинили стихи на испанском языке — по-видимому, гимн Ордена Восстановления:

«Ни отечества, ни родственников не имеем,

От отечества, от родственников отрекаемся,

Отечество наше тамо, где нас хорошо принимать будут.

За благополучие человеков жертвуем собою.

По всей земле с помощию ходить будем,

И где только есть люди, туда придем.

По всему свету с оружием в руках ходить будем,

Жертвуя жизнию нашею и счастием человекам.

Несчастные! Всякую помощь подавать вам будем,

Ибо счастие ваше есть одно, чего желаем,

И всякий добрый друзей своих в нас находить будет.

О беззаконники! Всегда <вам> первыми врагами будем.

В награде света сего нужды не имеем,

Но от неба в будущей жизни надеемся оной».

(ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 58 об.-59 об.; Д. 47. Л. 86 об.)

Альтимира сообщил Завалишину, что собрание Юнты откладывается. Но медлить было нельзя. Фрегат уже готовился к отплытию. И великий магистр задумал «сделать перемену президента, не дожидаясь собрания Юнты, и ввести прямо уже Орден Восстановления» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 76). Но жители селения Санта-Клара и солдаты поддержали бы только того, кто немедленно отменил бы насильственное привлечение на военную службу, облегчил положение солдат и снабдил их всем необходимым.

7(19) февраля, через два дня после встречи с Альтимирой, Завалишин отправил новое (третье) письмо к Нориеге. Дон Деметрио обращался к нему и как к члену Тайной Юнты, и как к предполагаемому (вместо Аргуэльо) правителю Калифорнии. Он призывал отказаться от насильственного набора на военную службу и облегчить положение солдат (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 76-80 об.)

От Нориеги не поступало никаких известий, а «Крейсер» уже был готов к отплытию. И тогда мичман решился на отчаянный шаг. В последние дни перед уходом фрегата из залива Сан-Франциско он составлял письмо к жителям селения Санта-Клара18. В этом последнем письме уже не нашлось места ни для Тайной Юнты, ни даже для Нориеги. Завалишин писал о себе как о человеке, который поведет жителей Калифорнии по нужному пути, как о человеке, вокруг которого они должны объединиться:

«Обитатели Калифорнии!.. В отдаленности от вас слышал я о несчастиях ваших и по достоинству, которое имею, по долгу священному и по присяге, связующей меня с несчастными... прохожу моря для возвращения вам благополучия, коего вы уже лишилися... Вы не имеете главы пред собою — отныне я буду оным. Есть ли здесь... кто-либо толико мужественный, чтобы согласиться жертвовать собою для благополучия человеков? Приидите и соберитеся около креста сего — который всегда будет знаменем нашим — я поведу вас путем чести, славы и добродетели... Доколе Калифорния есть отечество ваше — составьте собственное правление, потому что вы не должны терпеть, чтобы кто-либо располагал вами. Вы должны повиноваться законному правлению, общим согласием учрежденному...Я слышал о несчастиях ваших и иду помогать вам. Придите, соберитеся вокруг того, который взял крест сей, толико грузный, для благоденствия человеков» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 80 об.-85).

0

10

Сложившаяся в Калифорнии обстановка делала планы Завалишина вполне реальными. Однако для их осуществления требовалось время, а времени у «великого восстановителя» уже не было. 17(29) февраля 1824 г. «Крейсер» покинул залив Сан-Франциско. К этому времени великий магистр подготовил почти все для размещения в Калифорнии Ордена Восстановления. «Калифорния была в отношении ко мне в таком положении, — писал позднее Завалишин, — что если б я, получа утверждение от покойного императора и вспоможение, явился туда, то сей час был бы принят с Орденом» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18 об.)

Шатрова в беспорядке перечислила и процитировала некоторые письма Завалишина к калифорнийским испанцам, допустив при этом множество ошибок. Залив Бодега (Бодего) у Шатровой получил название «Богача» (Шатрова 1984: 175). Шатрова писала, что Альтимира жил в миссии Сан-Франциско, о существовании основанной им второй миссии с таким же названием она и не подозревала, а слово «Солано», составляющее вторую часть названия новой миссии, под пером Шатровой превратилось в... имя Альтимиры (Шатрова 1984: 36)19.

Имена испанских монахов, с которыми Завалишин имел дело в Калифорнии, в источниках упоминаются в разной форме. Шатрова не поняла этого и посчитала разные формы написания одного имени за имена разных лиц. Она писала о «падре Госсе», которого не существовало («Госсе» — искаженное имя Хосе Альтимиры). Монаха Луиса (испанскую форму имени которого исследовательница не разобрала и потому именовала его «Лутом» или «Лужом») Шатрова упомянула наряду с «Лудовиком». При этом сокращенное слово «отец» («о.»), употребленное в источнике, у Шатровой превратилось в инициал, а имя «Лудовик» — в фамилию. Интересно, что, хотя отец Лудовик и падре Луис — одно и то же лицо, Шатрова по-разному оценила их отношение к Ордену Восстановления: по ее мнению, «О.Лудовик», «возможно», был принят в Орден, а с «падре Лутом (Лужом)» только были «установлены связи» (Шатрова 1984: 37-39, 59-60).

Шатрова упомянула письмо Завалишина «от 19 января 1824 г. Калифорнийской Юнте» (Шатрова 1984: 33). В действительности единственное письмо декабриста к Юнте не датировано. Ошибка Шатровой объясняется тем, что расположенное в деле вслед за письмом к Юнте третье письмо Завалишина к Нориеге имеет зашифрованную дату: «IV — I — XIX». Однако и эту дату (которую, разумеется, нельзя было переносить на письмо к Юнте) Шатрова не сумела расшифровать. Завалишин пояснял, что указанная дата означает «4-й год, 1-й месяц, 19 день». Однако под «1-м месяцем» он понимал не январь, а февраль, так как вел счет от 2 февраля 1821 г., когда впервые задумал создать Общество Восстановления. Таким образом, как пояснял далее сам Завалишин, рассматриваемая зашифрованная дата означала 7(19) февраля 1824 г. (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 76, 80 об.)

Шатрова пересказывала и цитировала письмо Завалишина к Юнте (Шатрова 1984: 33), однако при сравнении цитат с текстами архивных документов (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 70 об., 77, 78 об.) нетрудно установить, что одна цитата взята из письма к Юнте, а две другие — из уже упоминавшегося письма к Нориеге от 7(19) февраля (при этом одна из цитат приведена с ошибками). Через несколько страниц, сообщая о письме Завалишина к Нориеге, Шатрова вновь привела ту же цитату (Шатрова 1984: 38). Получилось, что один и тот же текст приведен сначала как цитата из письма к Юнте, а потом — как цитата из письма к Нориеге.

В бумагах Завалишина сохранилось письмо на испанском языке, адресованное (как сказано в переводе его на русский язык) «селению Санта-Крусу — миссии в Вышней Калифорнии» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 80). «Какие были последствия письма твоего к жителям селения Санта-Круц?» — задали Завалишину вопрос во время следствия. Отвечая на него, декабрист написал, что в Калифорнии всего два селения, причем одно из них находится у миссии Сан-Диего в 600 верстах от Сан-Франциско, а другое — у миссии Санта-Клара, «а не С.Круз, как сказано в вопросе», и что именно к жителям Санта-Клары он и подготовил письмо (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 69, 81 об., 85 об., 88 об.) Шатрова не учла этой поправки и решила, что Завалишин писал «к жителям Санта-Круса», тогда как такого селения не существовало, да еще и «пояснила», что там «настоятелем был О.Лудовик» (Шатрова 1984: 37), видимо, даже не поняв, что настоятели управляли миссиями (где не было никаких жителей, кроме индейцев), а не испанскими селениями.

Шатрова без всяких оснований и без ссылок на источник утверждала, будто Завалишину удалось уговорить Юнту принять его планы и частично осуществить их. «Благодаря проведенной Завалишиным агитации, — писала она, — вскоре президент дон Аргуэльо был смещен, а кандидат от испанской партии дон Нориега стал президентом» (Шатрова 1984: 36, 175). В действительности ничего подобного не произошло (Коцебу 1981: 210).

Покинув Калифорнию и прибыв 18 марта 1824 г. на фрегате к Ситхе (Лазарев 1952: 255), Завалишин отправил письма к Аргуэльо, падре Луису и другим испанцам. Но наиболее важным было письмо к Альтимире, так как, поддерживая отношения с монахом, великий магистр создавал условия для осуществления своих планов (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 86-93 об., 114-119 об.)

На острове Ситха Завалишин познакомился с правителем Новоархангельской конторы Российско-Американской компании К.Т. Хлебниковым и, вероятно, открыл ему свои замыслы. Через несколько месяцев, уже из Охотска, Завалишин отправил к Хлебникову письмо, написанное 14 июня 1824 г., во время плавания от Ситхи к Охотску. В нем мичман сообщал об услышанных им предсказаниях, рассуждал о своем предназначении, предстоящем величии и падении (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 23 об.-26; Завалишин 1927: 353). Предсказания, изложенные в письме, относились к деятельности Завалишина как магистра Ордена. Кроме того, декабрист во время следствия назвал письмо к Хлебникову среди бумаг, «принадлежавших Ордену Восстановления» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 19). Все это дает основание предполагать, что Хлебников был принят в Орден.

6 мая 1824 г.20 Завалишин на бриге «Волга» отплыл из Ново-Архангельска (Лазарев 1952: 256) и 12 июля прибыл в Охотск (РГАВМФ. Ф. 166. Д. 673. Л. 7). Правитель русских колоний в Америке капитан 2-го ранга М.И.Муравьев не только отказался поручить ему командовшие «Волгой»21, но и предписал командиру брига штурману Прокофьеву «обходиться вежливо с Завалишиным, но не слушать его приказаний». Когда бриг, огибая Алеутские острова, оказался на широте Калифорнии, Завалишин потребовал повернуть корабль к берегу, но штурман отказался (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 190-193).

«С самого вступления на землю русскую, — писал позднее Завалишин о своем возвращении из Калифорнии, — я стал действовать как человек, истинно принадлежащий Ордену Восстановления Истины. Я говорил правду, обличал ложь и неправосудие». В Иркутске мичман сообщил генерал-губернатору о замеченных им в пути злоупотреблениях (Завалишин 1927: 353).

В Охотске великий магистр обратил внимание на командира брига «Дионисий» лейтенанта Н.В.Головнина и бухгалтера Российско-Американской компании А.И. Ленже. Это были люди, «известные любовью к справедливости» и «подвергавшиеся неоднократно неприятностям, вступаясь за угнетенных невинных» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18 об.; Завалишин 1927: 353; ср.: ОМС 6: 620-621).

Отъехав от Охотска, Завалишин отправил к Головнину и Ленже письма с предложением вступить в Орден Восстановления. 24 июля 1824 г. он писал Головнину: «Ища повсюду достойных утвердить славу вскоре имеющего явиться во всем блеске Ордена Восстановления... давно уже обращал я на Вас свое внимание... Ныне, утвердясь опытом в мнении своем, наиболее оке после слов, Вами произнесенных, что Вы готовы жертвовать собой для другого... предлагаю Вам... вступить в число рыцарей Ордена Восстановления и тем подкрепить себя и его, ибо таковые люди ему и нужны. Стремление к истине Ваше велико и желание горячо — но силы Ваши весьма несоразмерны с силою коварства и лжи... так и все рыцари каждый по единому слабы, но все вскоре сильное возымеют действие... Ежели Вы, не устрашившись предстоящих опасностей в речении бестрепетной истины и правды пред царями, и судиями, и начальниками, и испытав себя в совести своей, захотите вступить на поприще, в кое избраны уже вступить, то... получите и знаки Ордена, и правила обязанностей рыцарских...» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 26 об.-28)22.

Ответы великий магистр получил, видимо, уже в Петербурге. В письме от 5 октября 1824 г. Ленже сообщал: «Письмо Ваше с дороги охотской я получил. С какой готовностию, с какой радостию принимаю Ваше предложение вступить в число рыцарей Ордена Восстановления, того, право, не могу объяснить в полной мере. Иметь Вас своим начальником всегда было моим желанием с того времени, как я Вас узнал. С твердостию вступаю под то же знамя, под коим Вы служа приобрели честь и славу. При сем прилагаю прошение мое и присягу. Прошу Вас покорнейше снабдить меня правилами как поступать и действовать, как узнавать тех, кои принадлежат к сему Ордену...»

К письму были приложены составленные Завалишиным и переписанные и подписанные Ленже просьба о приеме в Орден и присяга на верность Ордену: «Правительствующего Ордена Восстановления в Верховный Капитул. Я, нижеподписавшийся, прилагая при сем письменное утверждение присяги, кою дал в совести своей и которую готов дать словом пред алтарем Божиим светлому Ордену Восстановления, прошу, вняв просьбе моей, в число рыцарей его меня включить и утвердить в звании сем, извести, когда и от кого могу принять посвящение? Какую должность исправлять и как поступать обязан?»

«Я, нижеподписавшийся, обещаюсь в совести моей и клянусь Всемогущим Богом и пред Ним, Ему же тайные помышления сердца известны, верно и с ревностию служить Ордену Восстановления и положенные рыцарские обязанности свято соблюдать, повеления великого Магистра, верховного Капитула или уполномоченных их во всем, к Ордену клонящемуся, исполнять беспрекословно; порученные тайны хранить, не отрицаться никакой должность или обязанности. Но ежели призван буду в Совет или поставлен Командором или судьею, или в каком бы чине или звании ни был начальником или подчиненным, на войне или в каком бы другом месте, всегда и везде, языком и мечем, словом и делом содействовать восстановлению истины и правды, утверждению и прославлению Ордена, его же крест хочу подъять и ему же в удостоверение верности клятву и присягу сию дая, утверждаю моим подписанием

Кандидат коммерции Анатолий23

Изотов Ленже подписуюсь

Октября 5 дня 1824 года.»
(ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 32-33 об.)
Головнин в письме от 17 сентября 1824 г. тоже выразил восторг по поводу сделанного ему предложения и согласие вступить в Орден, однако спрашивал, каким образом существование Ордена согласуется с императорским указом о запрещении тайных обществ. «Лестные желания Ваши, — писал он Завалишину, — конечно, увенчаются высоким для меня титулом братства! Опровергните мои заблуждения и тем восстановите спокойствие души моей, которой чувства Вам преданы по конец моей жизни...)) (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Лл. 34-35 об.)

Сохранилось очень мало документов, оформлявших вступление в декабристские общества. Это делает особенно ценными письма Завалишина с предложениями о вступлении в Орден, ответные письма с выражением согласия, а главное, разработанные Завалишиным и подписанные Ленже «формы» просьбы о приеме и присяги.

Ко времени возвращения в Петербург у Завалишина была написана основная часть устава Ордена Восстановления, разработаны и изготовлены знаки и одежды Ордена. В Калифорнии он «начал уже писать статуты рыцарского ордена, образовывая его по примеру Мальтийского)) (Завалишин 1927: 352), а во время плавания от Ситхи к Охотску в основном закончил работу над уставом (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об., 18 об.) В Ново-Архангельске и потом в Калифорнии мичман «занимался рисунками)) знаков и одежд Ордена. Уже на острове Ситха по его рисунку был изготовлен медный орденский шлем (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 89об.; Завалишин 1927: 352). Прочие знаки и одежды Ордена, в том числе и печать, были изготовлены во время проезда Завалишина через Сибирь, в основном в Якутске и в Иркутске (Завалишин 1927: 276, 351; Завалишин 1882: 62). Наконец, уже по приезде в Петербург великий магистр заказал короткий орденский меч (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об., 18 об.-19). Знаки и одежды Завалишин собирался представить императору, если бы тот одобрил образование Ордена Восстановления (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26. Л. 5; Завалишин 1927: 276).

Так закончился первый период в «истории» Ордена Восстановления — период, когда Завалишин действовал, рассчитывая на поддержку Александра I, период возникновения и развития замысла, составления основной части устава, разработки и изготовления знаков и одежд Ордена и приема первых рыцарей. За этот период в Орден были приняты Альтимира, Ленже и Головнин (хотя прием последнего еще не был окончательно оформлен). Можно предполагать, что в Орден вступили также Хлебников и Лутковский. Кроме того, Завалишин известил об Ордене падре Луиса и предложил вступить в него Нориеге. Правда, великий магистр обманывал своих собеседников, завлекая в якобы давно существующий всемирный Орден, но так поступали и другие основатели и руководители тайных обществ. А главное, тем или иным путем было положено начало существованию того реального Ордена Восстановления, который основал Завалишин.

БИБЛИОГРАФИЯ

Алексеев 1975 — Алексеев А.И. Судьба Русской Америки. Магадан, 1975.

Арбузов 1926 — Дело А.П.Арбузова // Восстание декабристов. Т. II. М.,; Л., 1926. С. 1-53.

Афанасьев 1982 — Афанасьев В.В. Рылеев: Жизнеописание. М, 1982.

Болховитинов 1966 — Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. 1775-1815. М., 1966.

Болховитинов 1975 — Болховитинов Н.Н. Русско-американские отношения. 1815-1832. М., 1975.

Головнин 1965 — Головнин В.М., Путешествие вокруг света, совершенное на военном шлюпе «Камчатка». М, 1965.

Дебидур 1903 — Дебидур А. Политическая история XIX века. Т. 1. Священный союз. СПб. 1903.

Еропкин 1971 — Еропкин Б.И. Декабрист Д.И.Завалишин //Сибирь. 1971. №2. С. 76-91.

Завалишин 1865 — Завалишин Д.И. Воспоминания о Калифорнии в 1824 году // Русский вестник. Т. 60. 1865. № 11. С. 322-368.

Завалишин 1866 — Завалишин Д.И. Дело о колонии Росс // Русский вестник. Т. 62. 1866. № 3. С. 36-65.

Завалишин 1877 — Завалишин Д.И. Кругосветное плавание фрегата «Крейсер» в 1822-1825 гг. под командою Михаила Петровича Лазарева // Древняя и новая Россия. 1877. Т. 2. С. 54-67, 115-125, 199-214.

Завалишин 1881 — Завалишин Д.И. Вселенский Орден Восстановления. 1880-1881. // Рукописный отдел Института русской литературы. Ф. 265 («Русская старина»). Оп. 2. Д. 1059.

Завалишин 1882 — Завалишин Д.И. Вселенский Орден Восстановления и отношения мои к «Северному тайному обществу» // Русская старина. Т. 33. 1882. Январь. С. 11-66.

Завалишин 1906 — Завалишин Д.И. Записки декабриста. СПб., 1906.

Завалишин 1927 — Дело Д.И.Завалишина // Восстание декабристов. Т. III. M.; Л., 1927. С. 217-403.

Замалеев, Матвеев 1975 — Замалеев А.Ф., Матвеев Г.Е. От просветительской утопии к теории революционного действия. Ижевск. 1975.

Командор 1995 — Командор. Страницы жизни и деятельности... Н.П.Резанова. (Красноярск,) 1995.

Коцебу 1948 — Коцебу О.А. Путешествия вокруг света. М., 1948.

Коцебу 1981 — Коцебу О.А. Новое путешествие вокруг света в 1823-1826 гг. М., 1981.

Ланда 1975 — Ланда С.С. Дух революционных преобразований. М., 1975.

Лазарев 1952 — Лазарев М.,П. Документы. Т. 1. М., 1952.

Марков 1948 — Марков С. Летопись Аляски. М.; Л., 1948.

Марков 1978 — Марков С. Летопись. М., 1978.

Мирзоев 1965 — Мирзоев В. Историография Сибири. 1-я половина XIX в. Кемерово, 1965.

Окунь 1939 — Окунь СБ. Российско-Американская компания. М.; Л., 1939.

ОМС 6 — Общий морской список. Ч. 6. СПб., 1892.

Петровский 1975 — Петровский Л.П. История одного допроса // История СССР. 1975. № 6. С. 81-85.

Пигарев 1947 — Пигарев К.В. Жизнь Рылеева. М., 1947.

Рылеев 1925 — Дело К.Ф.Рылеева // Восстание декабристов. Т. I. M.; Л., 1925. С. 147-218.

Устав СБ — Устав Союза благоденствия // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. 1951. Т. 1. С. 237-276.

Шатрова 1984 — Шатрова Г.П. Декабрист Д.И.Завалишин. Красноярск, 1984.

Шешин 1975 — Шешин А.Б. Декабристское общество в. Гвардейском морском экипаже // Исторические записки. Т. 96. М., 1975.

Шешин 1979 — Шешин А.Б. «Морская управа» Северного // С 44 общества // Вопросы истории. 1979. № 2. С. 115-128.

Шешин 1980 — Шешин А.Б. Декабрист К.П. Торсон. Улан-Удэ, 1980.

Шешин 1981 — Шешин А.Б. Декабрист — защитник индейцев // Дружба народов. 1981. № 10. С. 267-269.

Шешин 1983 — Шешин А.Б. Письма декабриста Д.И.Завалишина к Александру I // Археографический ежегодник за 1982 гг. М., 1983. С. 192-195.

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации.

РГАВМФ — Российский Государственный архив Военно-Морского Флота.

РГИА — Российский Государственный исторический архив.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » 14 ДЕКАБРЯ 1825 г.