Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » 14 ДЕКАБРЯ 1825 г.


14 ДЕКАБРЯ 1825 г.

Сообщений 11 страница 20 из 25

11

Н.Д.Потапова

ПОЗИЦИЯ С.П.ТРУБЕЦКОГО В УСЛОВИЯХ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА МЕЖДУЦАРСТВИЯ

Третье десятилетие александровского царствования принесло вполне отчетливое ощущение политического неблагополучия в стране. Внезапный отказ Александра I от преобразований, вылившийся в стагнацию государственной деятельности, не сопровождался изменением системы управления. При всех своих недостатках она создавалась в целях реализации реформаторских замыслов. В течение 20 лет шаг за шагом формировался круг относительно близких по взглядам сотрудников, способных и настроенных на преобразования (может быть, по-разному их понимавших). «Дух времени» и сознательная политика подбора кадров не могли не дать результатов — хотя Александр I и продолжал жаловаться на «недостаток способных и деятельных людей» (цит. по: Мироненко 1989:217).

Кризис власти в конце александровского царствования характеризует острая невостребованность потенциала большинства государственных служащих: бюрократия, дипломатические круги, офицерский корпус, даже двор! — в 20-е годы ощутили невозможность реализовать собственный потенциал. Их коллективный опыт неожиданно был унижен и сведен к «владычеству» Аракчеева. «Во всех отраслях администрации накопилась такая масса горючего материала, что он может ежеминутно воспламениться», — записал в своем дневнике 70-летний сенатор П.Г.Дивов 27 ноября 1825 года, пытаясь осмыслить причины происходящего (Дивов 1897: 461). Недовольство назрело настолько, что взрыв стал неизбежен. Если бы повода не представилось — его пришлось бы создать: чиновные боевые офицеры на юге готовили цареубийство, надеясь на поддержку высших должностных лиц государства.

Общее противостояние сблизило несводимых в иных обстоятельствах людей. К сожалению, дальнейшие события показали, что взаимное ощущение близости и единства 19-летнего прапорщика гвардии, армейского полковника, прошедшего пол-Европы, и александровского сановника оказалось иллюзорным. Этим определялась суть конфликта, выразившегося в событиях междуцарствия, и его трагического и бессмысленного завершения.

Армия переживала кризис особенно болезненно. Проблема невостребованности наловилась и была отягощена обстоятельствами адаптации к мирной жизни. В.В.Лапин справедливо заметил, что «в условиях патриотического подъема, который царил в России с 1805 г. и достиг наивысшей точки в 1812 году, в армию пришло много людей, в другое время никогда бы не надевших военный мундир, а приложивших свои знания и талант в иных сферах человеческой деятельности. Этим людям по условиям образования и воспитания были чужды» службистские интересы мирного времени (Лапин 1991: 66). Кроме всего прочего, в мирных условиях такое число кадровых офицеров было трудно занять — поэтому плац-парадная служба оказалась вдвойне тягостна для них. Период послевоенных отпусков в начале 20-х годов сменяется полосой отставок — «Семеновская история» стала тем рубежом, за которым последовало осознание «кризиса невостребованности». Отток наиболее активной части русского дворянства в отставку — в провинцию, где возможности местного самоуправления были также сведены на нет, лишь увеличивал ареал напряженности в стране — и был не для всех возможен (хотя бы с материальной точки зрения).
Была еще одна черта армейской жизни 20-х годов: продвижение по служебной лестнице тех, кто гвардейскими прапорщиками встретил нашествие Наполеона, спустя 10 лет давало этому поколению возможность перейти в армию полковыми командирами. Таким образом, состав петербургской гвардии постепенно обновлялся, на смену «людям 1812 года» приходило новое поколение (первое поколение, которое вместо дядьки и гувернера видело кадетский корпус в детстве, а в 1812 году лишь играло в войну) — их жизненный опыт и мироощущение были несопоставимы. Старые члены тайного общества «задыхались» в обстоятельствах петербургской жизни — к осени 1825 г. в столице не осталось ни одного. А в армии — на окраинах — росло число оппозиционно настроенных штаб-офицеров. «Люди двадцатых годов с их прыгающей походкой» исчезли из Петербурга раньше, чем Сенатская площадь увидела картечь 14 декабря.

В начале марта 1825 года С.П. Трубецкой выехал к месту нового назначения — в Киев.

* * *

0

12

То общее настроение, с которым оставляли Петербург «северные революционеры», отчетливо отражено в строках одного из писем М.И. Муравьева-Апостола — чудом сохранившегося в следственных материалах. 3 ноября 1824 года, вернувшись из Петербурга, где он прожил больше года, в полтавское имение Хомутец, М.И. Муравьев-Апостол писал брату Сергею: «Не удивляйтесь перемене, происшедшей во мне», «я глубочайшим образом убежден, что в данный момент нельзя предпринять абсолютно ничего... Я был на маневрах гвардии; полки, которые подвергли таким изменениям, не подают больших надежд. Даже солдаты не так недовольны, как мы там думали. История нашего (Семеновского. — Н.П.) полка совершенно забыта». «Мне пишут из Петербурга, что царь в восторге от приема, оказанного ему в тех губерниях, которые он недавно посетил. На большой дороге народ бросался под колеса его коляски, ему приходилось останавливаться, чтобы помешать таким проявлениям восторга. Будущие республиканцы всюду выражали свою любовь». «Правительство теперь постоянно настороже, и если оно действует не так, как следовало бы ожидать, то у него на то есть свои причины» (Муравьев-Апостол 1950: 210-211).

С.П. Трубецкого с Муравьевыми-Апостолами связывала еще фронтовая дружба, их семьи были близки; во время пребывания Матвея в Петербурге Трубецкой виделся с ним почти каждый день, и если они не всегда сходились во мнениях (Муравьева наведывавшиеся в столицу «южане» считали более твердым и уверенным человеком), то, без сомнения, были похожи в восприятии реальности. Более того, еще недавно — весной 1824 года — М.И. Муравьев-Апостол пытался совершить переворот в столице, так что его слова не пустой звук1. Отъезд С.П.Трубецкого и это письмо М.И. Муравьева-Апостола были реакцией на одно и то же событие: осенью 1824 года членам тайного общества стало известно заявление С.И. Муравьева-Апостола, что через год он начнет восстание по «сценарию» Испанской революции.

Об этом замысле мы знаем ничтожно мало, особенно с точки зрения причинно-следственных связей2: заговорщики намеревались во время лет­него смотра убить Александра I, поднять корпус и, заняв Киев, идти на Москву, увлекая войска, встречающиеся на пути (Муравьев-Апостол 1927: 275, 279, 354; Пестель 1927: 103-104; Бестужев-Рюмин 1950: 47, 60, 90, 112). 25 февраля 1825 г. С.И. Муравьев-Апостол в письме В.К. Тизенгаузену доказывал, что «железная воля» нескольких «энергичных вождей» может «сама по себе привести к возрождению народ разобщенный, темный и униженный более чем тремя веками рабства»: только энергия привела недавно Греческую революцию «к триумфу, так как они даже не имели плана действия и только год спустя после, начала восстания им удалось образовать правительство и получить возможность создавать планы» (Тизенгаузен 1954: 246).

Можно предположить, что в плане С.И. Муравьева-Апостола также детально было разработано только «первое действие» революции — цареубийство — со всеми атрибутами эпохи дворцовых переворотов, вплоть до переодевания заговорщиков в мундиры часовых и т.п. Тридцатилетний подполковник, командир батальона, был уверен, что поднять корпус и увлечь за собой армии — ему по плечу. Наполеоновский синдром le parvenu — выскочки — вскружил головы целому поколению. По свидетельству А.В. Поджио, даже Пестель в это время полагал «достаточным к склонению полков 1-й бригады» «присутствие» нескольких решительных офицеров — ее командующего генерал-майора Волконского, штабс-капитана И.Ф.Фохта и самого Поджио, «а что за ней последуют и другие» (Поджио 1954: 59). Правда, в конце 1824 года он все же считал нужным «принимать всех благонадежных и офицеров» (не только переведенных из гвардии), а также настаивал на необходимости синхронного выступления других тайных обществ — Польского и Петербургского: как известно, поляки должны были «все меры употребить... дабы Великий Князь Константин Павлович не мог возвратиться в Россию», и «идти против Литовского корпуса, буде он объявит себя против», а Петербургское — нейтрализовать других членов императорской семьи и содействовать установлению новой власти (Бестужев-Рюмин 1950: 90, 64; Медведская 1954:285-298; ср.: Порох 1954:130-135). «По правде говоря, все это меня злит, — раздраженно писал М.И. Муравьев-Апостол, — и если бы я не знал, что одиночество способствует экзальтации... то я считал бы всех вас сумасшедшими» (Муравьев-Апостол 1950: 210). В это время С.П.Трубецкой и М.И. Муравьев-Апостол регулярно писали друг другу (Муравьев-Апостол 1950: 212, 261) — новость о «сумасшествии» Сергея не могла в конце концов остаться ему неизвестной.
Отъезд С.П. Трубецкого был все же акцией индивидуального порядка: Н.М. Муравьев, Е.П. Оболенский или хотя бы К.Ф. Рылеев — никто из бывших тогда в Петербурге более или менее осведомленных членов тайного общества, прошедших следствие, не связывает его с каким-либо поручением организации. В литературе получила широкое распространение версия Н.Ф.Лаврова, развитая М.В. Нечкиной, что целью его поездки была «работа над общей программой и общим планом выступления», «активная деятельность по объединению Северного общества с Южным через голову Пестеля» (Лавров 1926: 186; Нечкина 1982: 97-98; Нечкина 1977: 519; Порох 1954: 148; Лебедев 1954: 368-369; Павлова 1983: 26-28). М.В. Нечкина полагала, что отъезду С.П. Трубецкого не предшествовали никакие экстренные известия с юга, кроме результатов совещания с Пестелем весной 1824 г., когда якобы было решено готовиться к объединительному съезду в 1826 году; результаты пребывания Трубецкого в Киеве она ошибочно приняла за причину отъезда.

Вне зависимости от того, был ли С.П. Трубецкой «решительным антагонистом Пестеля», — идеи Пестеля стали ему известны в начале 1824 г., в Киев же он уехал через год — узнав о «безумных» замыслах С.И. Муравьева-Апостола. Служебное назначение С.П. Трубецкого, исключавшее частые поездки в Петербург, противоречило задачам сообщения и координации двух тайных обществ. Место дежурного штаб-офицера 4-го пехотного корпуса больше года было вакантно3, — согласившись на него, С.П.Трубецкой надолго прощался с Петербургом. Более того, показания всех заинтересованных членов тайного общества свидетельствуют: он даже не писал в столицу (только после его возвращения в ноябре 1825 г. в Петербурге узнали о положении Южного общества).

«Члены Северного общества, переселившиеся на юг, поступают в ведение Южного общества», — показывал Н.М.Муравьев (Муравьев 1925: 304). Не считая Н.И. Лорера, С.П.Трубецкой, пожалуй, был единственным «северянином», оказавшимся на юге, — вероятно, именно его в данном случае имел в виду Н.М.Муравьев, а он лучше всех в Петербурге в это время мог быть осведомлен о планах Трубецкого4. Иными словами, С.П.Трубецкой уезжал на юг, где вот-вот могла вспыхнуть военная революция, чтобы содействовать Южному обществу. Из Петербурга, где деятельность тайного общества казалась на рубеже 1824-25 гг. невозможной, он ехал в Киев, чтобы своими глазами увидеть армейских офицеров, решившихся начать революцию в России. С.И. Муравьев-Апостол, радовавшийся этому приезду, писал В.К. Тизенгаузену о Трубецком: «Он Вам понравится своим характером и мыслями» (Тизенгаузен 1954: 246).

«У великих князей в руках дивизии, и им хватило ума, чтобы создать себе креатур. Я уж и не говорю о их брате, у которого больше сторонников, чем это обыкновенно думают. Эти господа дарят земельные владения, деньги, чины, а мы что делаем? Мы сулим отвлеченности, раздаем этикетки государственных мужей людям, которые и вести-то себя не умеют. А между тем плохая действительность в данном случае предпочтительнее блестящей неизвестности. Допустим даже, что легко будет пустить в дело секиру революции; но поручитесь ли вы в том, что сумеете ее остановить?..» (Муравьев-Апостол 1950: 211) — примерно так мог размышлять С.П.Трубецкой на пути в Киев. Во всяком случае, на юге с удивлением отметили, что Трубецким овладела все та же петербургская бесстрастность (apathie) и осторожность (prudence) (цит. по: Порох 1954: 148), его вялость (nonchalance) может даже многих разочаровать (Вадковский 1954: 193, 198) — подобно М.Муравьеву-Апостолу, он, казалось, «изменил самому себе» (Муравьев-Апостол 1950: 264).

Трудно объяснить, но юг менял настроения декабристов. Видимо, вне контекста среды общения (социальной среды) невозможно понять те радикальные и (как показало восстание Черниговского полка) оказавшиеся все же идеалистическими планы5, которые захватывали заговорщиков в армии. Петербургская жизнь оставляла гораздо меньше самостоятельности, чем армия, и больше регламентировала действия даже на уровне командиров полков — они в столице ощущали более жесткий контроль властей над собой, чем какой-нибудь гвардейский прапорщик. В жизни тех, кто сумел удержаться на командных должностях в Петербурге, места для тайного общества не оставалось: братья Шиповы, А.Ф. Моллер, П.П.Лопухин — активные прежде, теперь отходят от тайного общества. Недаром к 1825 году начинается перерождение петербургской организации, которое принято связывать с деятельностью К.Ф.Рылеева: в общество вступают отставные, не служившие люди, Рылеев даже предлагает начать принимать купцов (Рылеев 1925: 179). В Петербурге меняется характер оппозиции, эти новые круги несут иную идею, чем «люди 1812 года». Но еще до этого — в конце 1824 года в Северном тайном обществе не остается члена с чином выше ротного командира (от прапорщика до капитана гвардии). На юге же С.П.Трубецкой оказался окружен заговорщиками от командира батальона до бригадного генерала — это безусловно создавало иллюзорное ощущение силы; правда, многие (в том числе П.И.Пестель, С.Г.Волконский) осознавали эту иллюзорность: солдатская масса армии и экс-гвардейские офицеры (в основном недавно вступившие в командование) обладали несводимым жизненным опытом и интересами. Можно предположить, что настойчивая позиция П.И.Пестеля начать восстание в Петербурге связана в определенной степени с ностальгией большинства офицеров 1812 года по своим гвардейским солдатам. Влияние Лещинского лагеря на настроение революционеров заключалось в том, что впервые появилась надежда найти общий язык с подчиненными армейскими солдатами: С.И. Муравьев-Апостол встретил здесь раскассированных семеновцев — характерен его восторг при свидании со «своими» (Муравьев-Апостол 1927: 276, 325, 358; Пестель 1927: 169; Бестужев-Рюмин 1950: 97-99; Подокно 1954: 49). Немалую роль сыграла, видимо, и «тайна обаятельного действия» личности С.Муравьева-Апостола на окружающих (Киянская 1995: 21). Во всяком случае, осенью 1825 г. возможность поднять армию не казалась такой уж сумасшедшей.

Всего полгода назад М.И. Муравьев-Апостол полагал: «Мы еще весьма далеки от того момента, когда благоразумно рисковать... не следует творить ребячества, не следует принимать армейских офицеров, в данный момент ни к чему не годных» (Муравьев-Апостол 1950: 211) — и вот в мае 1825 г. ему за 3 недели удалось убедить С.П.Трубецкого «вербовать членов в 4-м корпусе» (Муравьев-Апостол 1950: 189-190, 201-202, 235). Н.И. Лорер, видевший письмо М.И.Муравьева к Пестелю об этом, даже решил, что Трубецкой обещал принять князя Щербатова (Лорер 1969: 47)6.

Интересно, что, только приехав в Киев, С.П.Трубецкой, видимо, полагал, что затея «революции наподобие Испанской» исходит от М.Ф.Орлова — недаром с самого начала он интересовался у С.Г.Волконского (первого, кого он встретил в Киеве) именно о настроениях бывшего командующего 16-й дивизией — «которого образ мыслей был столь гласен прежде» (Трубецкой 1925: 15-16, 41). От Волконского ему стало известно о переговорах с Польским обществом и о существовании тайной организации в Грузинском корпусе: некий Якубович уверял недавно генерал-майора Волконского, что, «когда придет пора приступить к явному взрыву, мы тогда соединимся... на Кавказе и более сил, и человек даровитый, известный всей России» (Волконский 1953: 118, 120; Корнилович 1969: 331, 333). Весь юг страны скоро мог охватить «пожар» революции.

Приближался летний смотр. Настал июнь — бурный и насыщенный событиями. В это время в городе держал караул 1-й батальон Полтавского пехотного полка, которым командовал В.К. Тизенгаузен и в котором служил М.П. Бестужев-Рюмин. Кн. А.Г.Щербатов вспоминал: «В Киеве было довольно скучно до июня месяца, когда... собралось блестящее общество местных жителей и проезжающих, по воскресеньям бывали балы» (Щербатов 1847: 65 об.) С.П.Трубецкого посетили в это время А.С.Грибоедов, А.З.Муравьев, И.С. Повало-Швейковский, часто встречался он с С.И. Муравьевым-Апостолом, М.Ф.Орловым. В.К. Тизенгаузен описывает горячий спор в гостиной Трубецкого между Муравьевыми-Апостолами и М.Ф.Орловым о возможности ввести в России конституцию. О позиции Трубецкого в этих дискуссиях практически ничего не известно: документы, синхронные по времени создания исследуемым событиям, не сохранились, мы ограничены лишь следственными материалами; но еще до начала допросов «южан» было известно (из слухов и газет), что главное обвинение выдвигается против С.П.Трубецкого — «затеявшего» восстание в столице (что подтвердилось результатами обыска: именно у него нашли политическую программу 14 декабря — Манифест к русскому народу): любые контакты с ним компрометировали подследственных. М.Ф.Орлов, опровергавший свою близость с заговорщиками, утверждал: «Трубецкой был очень осторожен со мною, я был даже удивлен» (Орлов 1925: 162), Тизенгаузен заметил лишь, что Трубецкой «человек добрый, честный, кроткий», но он «все время молчал» (Тизенгаузен 1954: 257).

«После месяца своего пребывания, — писал С.И. Муравьев-Апостол брату 4 июля 1825 года, — Бестужев так хорошо взялся за него, что не только сам Сергей (Трубецкой. — Н.П.) искренне присоединился к Югу, но и обещает присоединить к нему весь Север, — дело, которое он действительно исполнит и на которое можно рассчитывать, если он обещает, потому что он человек, заслуживающий доверия. Я полагаю, дорогой Матвей, что это было не легкой вещью и услуга значительна для нашего дела» (цит. по: Порох 1954: 148). Впоследствии С.И. Муравьев-Апостол показывал: «Трубецкой за несколько месяцев своего пребывания в Киеве сблизил два тайных общества больше, чем когда-либо» (Муравьев-Апостол 1927: 284), — видимо, это определяет не столько взаимоотношения и настроения двух тайных обществ, сколько самого Трубецкого и его южных товарищей: на следствии С.Муравьев-Апостол уже исходил из факта происшествия 14 декабря, связывавшегося с инициативой Трубецкого. На языке следственных показаний это означало: через несколько месяцев, проведенных в Киеве, Трубецкой сделал, казалось, невозможное — поднял восстание в Петербурге.

0

13

В августе 1825 года Трубецкой, С.Муравьев-Апостол и П.Пестель уже обменивались «идеями» (в письмах и через Бестужева-Рюмина): «Скоро настанет время, когда нужно не говорить, а действовать», — убеждал в это время П.И.Пестель Майбороду (Пестель 1927: 20). В.Л.Давыдов тогда же слышал отзывы о Трубецком как о человеке «отличного ума и способностей» (Давыдов 1953: 202).

Лещинский лагерь стал переломным моментом в истории подготовки армейского заговора. С.И. Муравьев-Апостол сумел «подать» настроение семеновских солдат своим товарищам по тайному обществу так, что сомнений в возможности поднять 60-70 тысяч вооруженных солдат (Оболенский 1925: 270; Корнилович 1969: 327) не оставалось. На С.П.Трубецкого это должно было произвести особое впечатление: прапорщиком он бок о бок прошел с семеновцами все тяготы войны. Решено было осуществить переворот во время ближайшего смотра. С.П.Трубецкой считал, что это удобно сделать весной 1826 года — ему как дежурному штаб-офицеру 4-го пехотного корпуса и знакомому А.Г. Щербатова стали известны планы Александра I провести приблизительно в это время смотр трех южных корпусов (Щербатов 1847: Л., 66).

Тогда же внезапно дало о себе знать петербургское общество — К.Ф.Рылеев (плохо знавший С.П.Трубецкого) просил старого члена тайного общества А.Ф. Бригена передать ему важные новости: в Петербург приехал знаменитый Якубович, он «признался», что целью его было совершить цареубийство; от имени тайного общества Рылеев уговорил его «отложить», но не отказаться от замысла. Иными словами, на юге стало известно, что Кавказское общество, о котором практически ничего не знали, казалось, собиралось начать действия. Между тем — как вспоминал на следствии Бриген — к моменту его отъезда в июне 1825 г. в Петербурге от тайного общества осталось «5-6 человек, живущих вместе в доме Американской компании»7. Рылеев уверял через Бригена, что «общество можно усилить за счет морских офицеров, среди которых есть много либералов», а может быть, даже существует целая организация с центром в Калифорнии — «Les chevaliers de la reunion» (ее устав Рылеев переслал Трубецкому) (Бриген 1976:431,434,441; Рылеев 1925: 176,191)8. Но все же было очевидно, что в Петербурге нет ни сил, ни средств (Рылеев интересовался «суммой» прежнего общества).

С.П.Трубецкой, и без того собиравшийся в отпуск, обещал переговорить с Рылеевым. Через несколько дней, вслед за А.Ф.Бригеном, у Трубецкого побывал проездом из Москвы М.М.Нарышкин — к ним Трубецкой тоже обещал заехать — и тут же объявил о намерении южан начать действия (Нарышкин 1976: 406, 413, 415). М.П. Бестужев-Рюмин, присутствовавший при этом разговоре, показывал: «Нарышкин говорил, что Северное общество малочисленно и не в состоянии восприятъ действия. Я ему возразил, что восприятъ действия можем мы, что это даже у нас положено, от Северного же общества ожидаем только того, чтоб... подало бы нам руку, когда мы двинемся из лагеря» (Нарышкин 1976: 416). С конца сентября по начало ноября 1825 года Трубецкой, Пестель и С.Муравьев-Апостол через Бестужева-Рюмина, оценивая результаты Лещина и новости из обеих столиц, вновь обсуждали и пересматривали (в письмах и на словах) старый план военной революции. На следствии первым (и подробнее всех) его сформулировал П.И.Пестель: «Предположение было следующее: Начать Революцию во время ожиданного Высочайшего смотра Войск... в 1826 г. Первое действие долженствовало состоять в насильственной смерти Государя... Потом — издание двух прокламаций: одну войску, другую народу. Затем следование 3-го корпуса на Киев и Москву, с надеждою, что к нему присоединятся прочие на пути его расположенные войска без предварительных даже с ними сношений, полагаясь на общий дух неудовольствия. В Москве требовать от Сената преобразования государства. Между всеми сими действиями 3-го корпуса надлежало всем остальным членам Союза содействовать Революции. Остальной части Южного округа занять Киев и в оном оставаться. Северному округу поднять гвардию и флот... и тоже сделать требование Сенату, как и 3-му корпусу. Потом ожидать от обстоятельств, что окажется нужным» (Пестель 1927: 103-104). М.И. Муравьев-Апостол на следствии пояснял: «Южное общество предполагало, что надобно времянное правление для введения нового порядка вещей и что сему правлению нужна сила, чтобы успешно действовать, вот что подало... мысль о основании трех лагерей» (Муравьев-Апостол 1950: 235). «Пред отъездом... Трубецкого в Петербург было положено в случае успеха в действиях вверить временное правление Северному обществу», — показывал С.Муравьев (Муравьев- Апостол 1927: 284; Бестужев-Рюмин 1950: 77; Пестель 1927: 169)9.

Главным обвинением против С.П.Трубецкого с первых дней следствия стали показания К.Ф.Рылеева, утверждавшего, что именно Трубецкой «затеял» восстание в Петербурге, рассчитывая на поддержку общества, которое существует «около Киева в полках» (Рылеев 1925: 152). Таким образом, вопрос о его деятельности в течение 1825 года в Киеве с самого начала следствия был напрямую связан с вопросом о характере восстания 14 декабря, его спонтанности или подготовленности С.П.Трубецкой сделал все, чтобы скрыть свое участие в революционных планах С.И. Муравьева- Апостола: свой отъезд из Петербурга он связал с необходимостью противодействия злому гению Пестеля — образ хитрого честолюбца он, вероятно, почерпнул в показаниях К.Ф.Рылеева от 16 декабря 1825 г. (Рылеев 1925: 154), которые мог прочесть ему во время допроса 17 декабря В.В. Левашев (Трубецкой 1983: 257), тут же узнал он и содержание доноса Майбороды. Зная, что П.И.Пестель будет арестован, С.П.Трубецкой беспокоился, что станет известна их переписка в 1825 г., связанная с обсуждением плана революционных действий (сведения о факте переписки — Трубецкой 1925: 10, 16, 78; Пестель 1927: 168; Бестужев-Рюмин 1950: 66).

Чтобы оправдаться, он создает легенду, в которой вся его жизнь — и создание Северного общества, и вступление в связь с С.Муравьевым-Апостолом — были подчинены одной цели — связать руки Пестелю, злодейство которого в описании С.П.Трубецкого достигает фантасмагорических размеров; его подозрительность и недоверчивость якобы заставляли всех их (С.П.Трубецкого, Северное общество, С.И. Муравьева-Апостола) притворяться — в том числе и в известных письмах (!) (Трубецкой 1925: 10). С.П.Трубецкой достиг своей цели: образ антагониста Пестеля был принят Следственной комиссией (Трубецкой 1925: 140) и утвердился в представлении исследователей; картина подготовки русской революции армейскими офицерами смазана. Но в то же время образ оказался настолько сильным, что в значительной степени по вине С.П.Трубецкого Пестель оказался на виселице. Спустя четверть века С.П.Трубецкой возродит эту легенду: антипестелевский мотив его «Записок» был введен, как представляется, с публицистической композиционной целью — нужен был образ антигероя, дабы подчеркнуть мессианский смысл существования тайного общества; революция также не укладывалась в авторскую концепцию (Сафонов 1993: 107-116).

Между тем действия С.П.Трубецкого по приезде в Петербург станут более понятны, только если иметь в виду роль северной столицы в замыслах армейских революционеров осенью 1825 г. А она была не такой уж важной: оценка возможностей тайного общества убедила, что успех революции целиком зависит от того, смогут ли мятежные южные войска занять Москву. Уже после провозглашения в московском Сенате революционных преобразований (или одновременно, но во всяком случае — после взятия Москвы) можно было рассчитывать и на успех в Петербурге — с этого момента должна была начаться деятельность Северного тайного общества. В Киеве Трубецкой убедился, что военная революция — это не «сумасшествие» младшего брата М.И. Муравьева-Апостола, а серьезный заговор, который готовят полковые командиры, прошедшие войну, и скоро она станет реальностью — «с вами или без вас это произойдет» (эти слова из письма Трубецкого к М.Орлову, известные нам по его показаниям 15-19 февраля, очень подходят для определения его настроения). Трубецкой сделал свой выбор — он не отошел от общества. Он ехал в Петербург, чтобы скоординировать действия. Он обдумывал и оценивал место столицы в грядущей русской революции.

Прибыв в Петербург в начале ноября 1825 г., Трубецкой встретился с К.Ф.Рылеевым и Е.Ф.Оболенским — «Думой» Северного общества10. Оба они отмечали, что Трубецкой был настроен очень решительно — он предлагал Северному обществу то, на что уже перестали надеяться, — содействие военной революции: на юге солдаты двух армий, на которых воздействуют через бывших семеновцев, могут быть подняты в любой момент — вероятнее всего, это произойдет весной 1826 года, — если Северное общество не в состоянии содействовать, это ничего не изменит — на юге ждать не будут (Рылеев 1925: 179-180; Оболенский 1925: 270-271). В мае 1826 г., уличенный показаниями Рылеева, Трубецкой сознался: они говорили о Якубовиче — как можно скоординировать его намерения с действиями тайного общества. Рылеев отвечал, что это решится, когда Якубович вернется из Грузинского корпуса, куда он собирался ехать, и «прибавил, что до того времени он (Рылеев. — Н.П.) еще увидится со мной, ибо приедет нарочно для того» в Киев (Трубецкой 1925: 94-95).

0

14

С.П.Трубецкого в это время занимал еще один вопрос: кто может в столице соучаствовать в организации новой власти. Уже на юге он вспомнил о вероятном согласии А.С. Мордвинова и М.М.Сперанского — старые домыслы требовали проверки (Семенова 1982: 45, 94; ср.: Пестель 1927: 168, Муравьев-Апостол 1927: 355). Единственный, с кем смог его познакомить К.Ф.Рылеев, был полковник Г.С. Батеньков, близкий Сперанскому человек и в то же время сотрудник А.А.Аракчеева. Важно, что С.П.Трубецкой откровенно объявил ему то же, что и остальным «северянам», сказав, что на юге готовится революция с республиканскими целями (Трубецкой 1925: 95; Батеньков 1976: 83). Они много времени провели в эти дни вместе, обсуждая правовые вопросы (с точки зрения тактики план казался ясен — ср.: Гордин 1989: 115-118).

Все петербургские собеседники отметили, насколько решителен был С.П.Трубецкой в это время: К.Ф.Рылеев решил, что Трубецкой и на юге играет важную роль (Рылеев 1925: 154), Г.С. Батеньков заметил «самонадеянность и как бы человека со способами что-нибудь сделать», решив, что он принадлежит к «сильной партии недовольных в армии» (Батеньков 1976: 83).

Трубецкой же наблюдал Петербург с точки зрения политических настроений, его контакты не ограничивались одним Северным обществом, силы которого были ясны (после знакомства с Г.С.Батеньковым Рылеев перестал интересовать Трубецкого — в течение 10 дней они встретились всего один раз: проститься — Трубецкой 1925: 88, 95. — Если бы не критическая ситуация в конце междуцарствия, он даже, вероятно, не встретился бы с рядовыми членами тайного общества).

Впоследствии, анализируя ситуацию, С.П.Трубецкой писал: «Может быть, удалившись из столицы, Трубецкой сделал ошибку. Он оставил управление общества членам, которые имели менее опытности, будучи моложе... и которых действие не могло производиться в том кругу, в котором мог действовать Трубецкой. Сверх того, тесная связь с некоторыми из членов отсутствием его прервалась» (Трубецкой 1983: 228). В данном случае, говоря о К.Ф.Рылееве и Е.П.Оболенском, которым он «оставил» управление тайным обществом, С.П.Трубецкой, вероятно, имел в виду не возраст (у них была разница примерно в 5 лет), а служебное положение — оно определяло характер опыта, окружение и восприятие действительности11. В данном случае С.П.Трубецкой, намеренно или нет, преувеличивает собственное влияние на судьбу тайного общества, но определенные изменения в его составе, как было показано выше, произошли.

С.П.Трубецкой встречается с теми, кто по положению и прежним убеждениям мог быть соотнесен с армейскими заговорщиками: это генерал-майоры С.П.Шипов, П.П.Лопухин, действительный статский советник С.Г.Краснокутский12, полковники А.А. Кавелин и Н.П. Годеин. Правда, мы ничего не знаем о характере этих встреч — Трубецкой лишь вскользь упоминает о них на следствии. Но насколько неслучайны и значимы оказываются эти контакты, показывает следующий пример: упоминание о посещении дома Опочининых проскользнуло в ответах Трубецкого лишь однажды (Трубецкой 1925: 61), между тем в «Записках» он утверждал: «Приехав в первых числах ноября на короткое время в Петербург, я с ними виделся почти ежедневно» — получая важную информацию о настроениях при дворе (Трубецкой 1983: 294). Светский круг общения С.П.Трубецкого был обширен — он приехал в Петербург с женой. От него не могла укрыться та напряженность в отношении к власти, которая прорвалась в ситуации междуцарствия, породив политический кризис.

Одним из главных информаторов С.П.Трубецкого стал его старый знакомый И.М. Бибиков, директор Канцелярии начальника Главного штаба, зять С. и М.Муравьевых-Апостолов. Помимо получения сведений о происходящем в стране, он использовал служебное положение и для того, чтобы регулярно писать на юг — Муравьевым-Апостолам (Тизенгаузен 1954: 248) — это было особенно важно для Трубецкого: в дни междуцарствия он ежедневно встречался с Бибиковым, а днем 14 декабря несколько часов безуспешно пытался его увидеть. 22 ноября И.М. Бибиков одним из первых узнал о болезни Александра I (в дневнике Николая читаем: «Принимал Лопухина и Бибикова, об Ангеле... он болен» — Николай 1926: 65); характер ее в это время еще не казался опасным. Лишь два дня спустя было получено письмо И.И.Дибича от 14 ноября об обострении (Дибич 1882: 153). В этот вечер, 24 ноября, у княгини Е.И.Трубецкой были именины: «у меня было вечером довольно гостей», — вспоминал С.П.Трубецкой, в том числе и И.М. Бибиков: его жена была подругой Екатерины Ивановны. Едва ли Трубецкой узнал о болезни раньше. «25 (ноября. — Н.П.) я должен был выехать из Петербурга и остался единственно для того, чтобы знать, чем разрешится» дело (Трубецкой 1983: 296). В это время в Петербурге пошли «тревожные слухи о тяжелой болезни, постигшей императора Александра I в Таганроге» (Фелькнер 1870: 231). Нужно обратить внимание, что, оставшись в столице, С.П.Трубецкой не пытался встретиться с членами тайного общества. В это время его интересовали представители иного круга. 26 ноября в городе стало известно: император умирает (Дибич 1882: 157). В Мраморном дворце у Ф.П.Опочинина13 Трубецкой узнал, что политическое напряжение достигло критической точки: вечером прошлого дня на одном из закрытых совещаний военный генерал-губернатор М.А.Милорадович не позволил великому князю Николаю Павловичу объявить себя наследником престола. Милорадович явно превышал свои полномочия, вот-вот мог разразиться политический кризис. С.П.Трубецкой узнал, что военного генерал-губернатора поддерживает председатель Государственного совета П.В.Лопухин. А.Б.Куракин, через которого это стало известно, своим визитом к Опочинину (впервые за три года) также дал понять, что готов вмешаться — против Николая Павловича (Трубецкой 1983: 233, 294-295, 313-314). Воспоминания А.Н.Оленина, который утром 26 ноября был введен П.В.Лопухиным в курс дела, подтверждают: председатель Государственного совета отдавал себе отчет, что подобное вмешательство в дела престолонаследия грозит Сибирью (Оленин 1877: 500).

Сын председателя Государственного совета, генерал-майор П.П.Лопухин, вероятно, хорошо знал обстоятельства (слишком уж акцентирует внимание А.Н.Оленин в своей записке-воспоминаниях на том, что, встретив его этим утром, ничего не сказал ему, несмотря на расспросы), так же как и сын самого Оленина, Петр Алексеевич. Оба они были близкими друзьями С.П.Трубецкого, а П.П.Лопухин — активным членом тайного общества. Сын А.Б.Куракина был женат на двоюродной сестре С.П.Трубецкого Е.Б.Голицыной. Одним словом, у Трубецкого были все возможности для хорошего осведомления о настроениях оппозиции в верхах.

Вопрос об отношении С.П.Трубецкого к оппозиции в верхах в данное время не может быть решен: реальные цели, которые преследовали представители высшего эшелона государственных служащих, отстраняя от престола находившегося в Петербурге наследника, пока в достаточной степени не выявлены. По своей сути кризис носил не только династический (Сафонов 1995: 166)
характер: от претендентов на престол в этой борьбе мало что зависело — они были лишены инициативы, «права первого хода» и чуть было не стали марионетками или шахматными фигурами в руках окружения. Политические симпатии основных действующих лиц междуцарствия еще предстоит прояснить. Для нас важно выявить преломление этой политической борьбы в восприятии Трубецкого.

Много лет спустя он вычеркнет из оригинала рукописи своих «Записок» слова: «Лица, принадлежавшие к сословию государственных сановников, смотрели на вещи с высшей точки, но должно сказать, что мало было таких, которые бы искренно были озабочены мыслью об истинной пользе государства» (Трубецкой 1983: 237) — это проскользнувшее признание, что о таких государственных сановниках С.П.Трубецкой все же знал, важно для нас.

Характерно отношение Трубецкого к петербургскому тайному обществу: вечером 26 ноября к нему впервые за много дней зашел К.Ф.Рылеев — проститься (ранее Трубецкой собирался уезжать). Трубецкой согласился, что, учитывая внезапное изменение обстоятельств, нужно снова встретиться с «северянами» (Рылеев 1925: 183; Трубецкой 1925: 96). К.Ф.Рылеев ждал инициативы от Трубецкого: с зашедшими к нему в этот вечер Е.П.Оболенским, А.А.Бестужевым, а на следующее утро — В.И. Штейнгейлем он лишь «потолковал» о смертельном характере болезни Александра I, «не совсем этому доверяя» (Оболенский 1925: 245; Бестужев 1925: 435; Штейнгель 1976: 151).

27 ноября критический момент наступил. Во время утреннего молебна о здравии Александра I в Зимнем дворце были получены письма из Таганрога, извещавшие о кончине императора. Великого князя Николая Павловича вызвали из Большой церкви Зимнего дворца, М.А.Милорадович сообщил ему о полученном известии (Гордин 1989: 34). Устраняемый наследник пытался сопротивляться — он «потребовал, чтобы ему представлено было подлинное извещение» (Вилламов 1899: 95), но в конце концов в окружении генералов — М.А.Милорадовича, А.Н.Потапова, А.И.Татищева, П.В. Голенищева-Кутузова, В.С.Трубецкого
— в Малой церкви Зимнего дворца спешно принес присягу Константину. В Большой церкви началась присяга статских служащих и придворных чинов
— здесь присяжный лист подписали в числе прочих члены Государственного совета А.И. Морков и Д.И. Лобанов-Ростовский. Было около 12 утра. Граф Милорадович в комнате между церковью и внутренним пехотным караулом тихо отдавал приказ коменданту П.Я. Башуцкому разослать немедленно плац-адъютантов по караулам для приведения их к присяге. — Эти слова случайно услышал С.П.Трубецкой, только что приехавший в Зимний дворец и поднявшийся по Комендантской лестнице. По собственным словам, Трубецкой был очень удивлен: следовательно, исходя из полученной от Ф.П.Опочинина информации, скорой присяги он не ожидал. От давних знакомых по Союзу Благоденствия А.А. Кавелина и Н.П. Годеина Трубецкой узнает, что произошло. На глазах у него начинается присяга караула — но солдаты неожиданно подняли ропот, головной одной из рот 1-го батальона Преображенского полка заявил, что они не верят, что Александр мог умереть; Башуцкий и Потапов «делали напрасные усилия уговорить их» — это удалось только Николаю Павловичу, объявившему, что он сам только что присягнул (Трубецкой 1983: 235, 296, 314). Затем на дворе присягнули кавалергарды. Видевший это А.Н.Оленин, тоже только что приехавший во дворец, был удивлен не менее Трубецкого; отыскав первым делом Милорадовича, он изумленно спросил: «Кажется, все кончено?» — он также не ожидал присяги, хотя и был осведомлен о замыслах оппозиции (Оленин 1877: 502).

Не дожидаясь окончания, Трубецкой поехал к К.Ф.Рылееву, где рассказал, «с какой готовностью присягнули все... цесаревичу, что, впрочем, это не беда, что надобно приготовиться, сколько возможно, дабы содействовать Южному обществу, если они подымутся, — что очень может быть, ибо они готовы воспользоваться каждым случаем, что теперь обстоятельства чрезвычайные и для видов наших решительные» (Рылеев 1925: 183). Присяга Константину I, как бы она ни была неожиданна (очевидно, Трубецкой ждал большего от оппозиции в верхах), казалось, не могла повлиять на ход военной революции. Все теперь зависело от инициативы Южного и Польского обществ.

Затем С.П.Трубецкой отправился к Ф.П.Опочинину, но не застал его — жена сказала, что он вызван во дворец. Трубецкой остался — и несколько часов ждал его возвращения. Трудно сказать, от Опочинина или от кого другого узнал он о заседании Государственного совета, но своими глазами он это, вопреки воспоминаниям, не видел (Трубецкой 1983: 235, 296, 314). Трубецкой знал о напряженном молчании большинства, о позиции А.Н.Голицына, который возглавлял небольшую «партию великого князя Николая Павловича» — видевшую в наследнике, по мысли современников, будущую марионетку (Дивов 1897: 462-463). Опочинин ждал писем императрицы Марии Федоровны, чтобы отправиться в Варшаву (Павлова 1983:386).

Из Мраморного дворца Трубецкой поехал в Сенат, но тот уже опустел, «сенаторы все разъехались... оберпрокуроры А.В.Кочубей и С.Г. Краснокутский... с негодованием мне рассказывали, —вспоминал С.П.Трубецкой, — что сенаторы присягнули по словесному приказанию министра юстиции», завещание же министр приказал прислать к нему на дом (Трубецкой 1983: 298, 316).

Вывод, сделанный С.П.Трубецким из наблюдений дня, может быть сведен к следующим словам его воспоминаний: в Государственном совете «скорее можно было ожидать как-то людей, способных взвесить всю важность настоящих обстоятельств... не должно было ожидать никакого начинания от высших государственных мест или лиц» (Трубецкой 1983: 240-241).

В эти дни было решено: «стараться приготовить новых членов в общество, поспешить принятием тех, которые были уже у нас на виду, и вообще сообразовать действия наши с обстоятельствами» (Оболенский 1925: 245) — чтобы, как только С.Муравьев-Апостол выступит, заставить здешние высшие государственные учреждения поддержать революцию: инертность, за редким исключением, государственных сановников 27 ноября — в «день, каковых едва ли во сто лет бывает один», ничего не сделавших, чтобы «Россия присягнула бы государю и законам» (Штейнгель 1976: 70; Бестужев 1926: 75), а также очевидная растерянность генералов и даже великого князя Николая перед сопротивлением солдат караула — показали: начать должны были гвардейские войска, на которые внезапно появилась надежда. Вечером 27 ноября у Рылеева собрались члены тайного общества: Н. и А. Бестужевы, В.И. Штейнгель, Г.С. Батеньков, А.П.Арбузов. Рылеев, по собственному признанию, «предложил распустить слух, что в Сенате хранится духовное завещание покойного государя, где срок службы солдатам сокращен на 10 лет», и уговаривать солдат идти на Сенатскую площадь требовать завещание (Рылеев 1925: 185). Между тем никто из них (за исключением А.П.Арбузова) не служил вместе с солдатами, не знал их настроений, не знал, как на солдат повлиять. Е.П.Оболенский буквально на следующий день, 28 ноября, встретился с корнетом-кавалергардом А.М.Муравьевым, братом Никиты, и поручил ему передать офицерам своего полка, принадлежавшим к тайному обществу, что через 3-4 дня нужно будет поднять восстание (как предлагал К.Ф.Рылеев), а также хорошо бы, чтобы имевший подорожную корнет П.Н.Свистунов обо всем уведомил С.И. Муравьева-Апостола (Муравьев 1976: 390). В тот же день П.Г.Каховский привез К.Ф.Рылеева на квартиру поручика А.Н. Сутгофа, где они встретились с офицерами Гренадерского полка — те ручались за своих солдат (Каховский 1925: 375).

29 ноября С.П.Трубецкой, навестив Опочинина, узнал, что кто-то из противников Константина вернул его с дороги — «двор старается удалить цесаревича» (Батеньков 1976: 102), может быть, будет вторая присяга. Опочинин, уезжая в ночь с новыми письмами — теперь уже от Николая Павловича, — сказал Трубецкому, что употребит все усилия, чтобы уговорить Константина приехать в Петербург (Трубецкой 1983: 299, 318). Сомнения в том, что Константин примет престол, появились сразу: вспоминали, что он был внешне похож на Павла I и боялся судьбы отца (Штейнгейль 1985: 150), «в городе стали говорить, что если сам Константин Павлович не приедет, то трудно будет уговорить солдат в отречении, что это дело у нас небывалое и народ не в состоянии сего понять» (Трубецкой 1925: 18).

В это время К.Ф.Рылеев пришел к Трубецкому и сказал, что есть воинские части, за которые можно отвечать, чтобы Трубецкой подумал, как можно осуществить переворот (Трубецкой 1925: 18). После этого Трубецкой встретился с Г.С. Батеньковым, рассказал, что есть несколько частей в Петербурге, на юге же — целые корпуса собирались подняться с целью провозглашения республики, «по обстоятельствам можно бы и ожидать успеха». Трубецкой был совершенно спокоен — он ждал начала военной революции на юге. Батеньков согласился: пример 27 ноября подтверждал, что в России «легко сделать революцию — стоит объявить Сенату и послать печатные указы, то присягнут без затруднения» (Батеньков 1976: 85). В это время С.П.Трубецкой, Г.С. Батеньков, К.Ф.Рылеев и Н.А.Бестужев обсуждали, какого характера преобразования стоит диктовать Сенату.

«Манифест к русскому народу» мог и должен был появиться в это время: «ниспровержение существующего правления» — учитывая петербургскую атмосферу — мыслилось только в контексте военной революции.

С.П.Трубецкой был очень близок к семье Муравьевых-Апостолов. 57-летний сенатор И.М.Муравьев, отец декабристов Сергея и Матвея, знал о «преступных» увлечениях своих сыновей и их товарищей (Муравьев-Апостол 1950: 210). В дни междуцарствия С.П.Трубецкой очень часто бывал у него в доме. «Через несколько дней после (присяги. — Н.П.), — вспоминал С.П.Трубецкой, — разговаривая со мною, сенатор Иван Матвеевич Муравьев-Апостол рассказал мне, что он в этот день, сидя в присутствии возле товарища своего Митусова, начал было говорить об этом конверте (с копией завещания Александра I. — Н.П.), на что Митусов отвечал: «Это Сибирью пахнет»« (Трубецкой 1983: 298). Н.А.Бестужев на первом же допросе так отразил эту информацию: «По слухам, дошедшим до нас, некоторые из сенаторов, между прочим Баранов и Муравьев, подавали надежду, что оный трибунал нас поддержит... Все же уверяли, что действовать не могут, доколе не будут поддержаны силою»; «господа Муравьев и Баранов суть одни из тех, которые примут нашу сторону, но им необходимо нужна подпора силы, без чего никто не осмелится говорить в пользу каких-либо перемену) (Бестужев 1926: 61, 68).

3 декабря Ф.П.Опочинин, выехавший в Нарву навстречу Константину (Павлова 1983: 386), вернулся вместе с великим князем Михаилом Павловичем. От него Трубецкой одним из первых узнал: Константин не присягнул Николаю, узнав о смерти Александра I. Надежда, что будет новая присяга (Николаю), едва появившись, исчезла — в Петербурге вероятность поднять солдат осложнялась. В ночь на 4 декабря Опочинин был в третий раз отправлен в Варшаву с протоколами, написанными под диктовку Николая Павловича (от Константина требовали прислать торжественный акт от лица императора о своем отречении). Опочинин же намеревался уговорить его приехать и даже принять трон: «Константин, конечно, изъявлял прежде, что он отказывается от наследства, и теперь, что он не хочет власти, но все это было, когда власть не была в его руках, а теперь, когда вся обширная империя присягнула ему в верности, можно ли было ручаться, что он останется столь же равнодушен к власти? Он имел бы достаточно извинений для принятия престола, на который был возведен без предварительного своего согласия и в исполнение государственных законов о производстве», — так воспроизводил С.П.Трубецкой логику тех дней (Трубецкой 1983: 238-239). Ф.П.Опочинин, уезжая, знал о настроении войск и народа в Петербурге. Константина ждали к 15-16 декабря — вместе с Опочининым.

Но главное, что резко изменило настроения петербургских заговорщиков: в этот же день, 3 декабря, стало известно, что Москва тихо присягнула императору, завещание там вскрыто не было. Затем стали поступать донесения с юга: армия постепенно приносила присягу — несмотря на явный повод, возмущения не последовало. 5 декабря Г.И.Вилламов записал в своем дневнике: «Чем больше будет тянуться таким образом, тем труднее будет Константину отказаться от престола» (Вилламов 1899: 102). С.П.Трубецкой также не хотел верить жене Опочинина, что Константин испугается судьбы отца (Трубецкой 1983: 318). Военная революция, которую ждал С.П.Трубецкой, так и не вспыхнула, хотя некоторые сомнения еще оставались. Е.П.Оболенский показывал: «В один из близких сему вечеров Трубецкой, я и Рылеев, находясь одни в комнате (сколько я помню) и разговорясь о предмете, столь близком наш, князь Трубецкой утверждал, что император будет из Варшавы непременно и примет престол, и в то время предложил нам в сем последнем случае совершенно разрушить общество, объявить всем членам, что оно уже не существует; а самим, оставшись между собой друзьями, действовать каждому отдельно, сообразно правил наших и чувствований сердца» (Оболенский 1925: 246). Братья Бестужевы, Батеньков, Каховский были извещены об этом (Рылеев 1925: 186; Бестужев 1925: 436; Бестужев 1926: 67; Батеньков 1976: 99). С.П.Трубецкой собирался в свой корпус. Между тем на всякий случай написал С.Муравьеву-Апостолу, что в Петербурге все ждут Константина, он же сам выезжает на юг (недаром 13 декабря там ждали его приезда — Тизенгаузен 1954: 247)

Внезапно это обреченное настроение меняется. 7 декабря от своего троюродного дяди генерал-адъютанта В.С.Трубецкого Сергей Петрович узнал, что Николай лично отдал приказ ехать в Таганрог всем свободным от должности флигель-адъютантам. 8 декабря в доме Т.Б.Потемкиной сенатор П.П. Шулепов говорил тетке Трубецкого А.А.Голицыной, что Николай Павлович получил от Константина письмо с надписью «его императорскому величеству» и что вернулись, наконец, курьеры, посланные к Константину с донесениями о петербургской присяге. То есть стал распространяться слух, что Константин все же присяги не принял. Зять Трубецкого Л. Лебцельтерн уверял, что давно об этом знает (Трубецкой 1925: 60).

Вероятность новой присяги становилась очевидной. «Когда разнеслись слухи об отречении его императорского высочества, — показывал С.П.Трубецкой, — тогда ж вместе с тем стали говорить, что если сам Константин... не приедет, то трудно будет уверить солдат в отречении его от престола, что это дело у нас небывалое... Рассуждая о сих слухах с Рылеевым, он мне говорил, что из сего может выйти что-нибудь важное и что для того, чтобы не было пустых беспорядков, надобно подумать, нельзя ли сим воспользоваться... что такового случая уже не может более быть никогда» (Трубецкой 1925: 18). Уникальность ситуации заставляла искать новые формы переворота. Переприсяга со временем должна была последовать по всей России — в том числе в Москве и на юге в армии, а члены тайного общества, находившиеся там, — столкнуться с той же возможностью или необходимостью (в зависимости от настроения) революционной импровизации. Времени для того, чтобы скоординировать свои действия, не оставалось — письма из Петербурга в Киев в среднем шли около 10 дней. Присяга же могла последовать очень скоро, фактически в любой момент, в обществе говорили, что ждут лишь формального отречения Константина (Пущин 1926: 217). Но, обратившись к революционной инициативе (и в значительной степени импровизации), С.П.Трубецкой ощущал себя зависимым от информации с юга, которой так и не дождался 14 декабря. Тайному обществу не удалось осуществить задачу координации действий заговорщиков в различных регионах. Мечты о военной революции в общероссийском масштабе рассеяла картечь на Сенатской площади.

0

15

БИБЛИОГРАФИЯ

Батеньков 1976 — Дело Г.С. Батенькова // Восстание декабристов. Материалы (далее — ВД). Т. XIV. М., 1976. С. 29-145.

Бестужев 1925 — Дело А.А.Бестужева // ВД. Т. I. M.; Л., 1925.С. 423-473.

Бестужев 1926 — Дело Н.А.Бестужева // ВД. Т. П. М.; Л., 1926. С. 55-98.

в различных регионах. Мечты о военной революции в общероссийском масштабе рассеяла картечь на Сенатской площади.

Бестужев-Рюмин 1950 — Дело М.П. Бестужева-Рюмина // ВД. Т. IX. М.; Л., 1950. С. 25-176.

Бриген 1976 — Дело А.Ф. Бригена // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 423-447.

Вадковский 1954 — Дело Ф.Ф. Вадковского // ВД. Т. XI. М., 1954. С. 187-236.

Вилламов 1899 — Вилламов Г.И. Воцарение императора  Николая I. Из дневника// Русская старина. 1899. Т. 97. № 1. С. 89-108; № 2. С. 315-331; № 3. С. 665-689.

Волконский 1953 — Дело С.Г.Волконского // ВД. Т. X. М., 1953. С. 95-180.

Гордин 1989 — Гордин Я.А. Мятеж реформаторов 14 декабря 1825 г. Л., 1989.

Давыдов 1953 — Дело В.Л.Давыдова // ВД. Т. X. М., 1953. С. 181-249.

Дивов 1897 — Дивов П.Г. Из дневника // Русская старина. 1897. Т. 89. № 3. С. 457-494.

Дибич 1882 — Дибич И.И. Междуцарствие в России с 19 ноября по 14 декабря 1825 г. // Русская старина. 1882. Т. 35. №7. С. 147-216.

Каховский 1925 — Дело П.Г.Каховского // ВД. Т. X. М.; Л., 1925. С. 333-389.

Киянская 1995 — Киянская О.И. К истории восстания Черниговского полка // Отечественная история. 1995. № -6. С. 21-33.

Корнилович 1969 — Дело А.О. Корниловича // ВД. Т. XII. М., 1969. С. 319-342.

Краснокутский 1969 — Дело С.Г. Краснокутского // ВД. Т. XI. М., 1969. С. 55-78.

Лавров 1926 — Лавров Н.Ф. «Диктатор 14 декабря» // Бунт декабристов. Л., 1926. С. 129-222.

Лапин 1991 — Лапин ВВ. Семеновская история. Л., 1991. .

Лебедев 1954 — Лебедев Н.М. «Отрасль» Рылеева в Северном обществе декабристов // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 320-403.

Лорер 1969 — Дело Н.И. Лорера // ВД. Т. XI. М., 1969. С. 23-54.

Медведская 1954 — Медведская Л.А. Южное общество декабристов и Польское патриотическое общество // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 276-319.

Мироненко 1989 — Мироненко СВ. Самодержавие и реформы. М., 1989.

Муравьев 1925 — Дело Н.М.Муравьева // ВД. Т. I. M.; Л., 1925. С. 287-331.

Муравьев 1954 — Дело А.З.Муравьева // ВД. Т. XI. М„ 1954.С. 89-132.

Муравьев 1976 — Дело А.М.Муравьева // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 381-397.

Муравьев-Апостол 1927 — Дело С.И. Муравьева-Апостола // ВД. Т. IV. М.; Л., 1927. С. 227-412.

Муравьев-Апостол 1950 — Дело М.И. Муравьева-Апостола // ВД. Т. IX. М.; Л., 1950. С. 177-284.

Нарышкин 1976 — Дело М.М.Нарышкина // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 399-422.

Нечкина 1977 — Нечкина М.В. Грибоедов и декабристы. М., 1977.

Нечкина 1982 — Нечкина М.В. Декабристы. М., 1982.

Николай 1926 — Из дневников Николая Павловича // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. М.; Л., 1926. С. 63-79.

Оленин 1877 — Оленин А.Н. Записка гос.сек. А.Н.Оленина о заседании Государственного совета // Сб. имп. РИО. Т. 20. СПб., 1877. С. 499-516.

Оболенский 1925 — Дело Е.П.Оболенского // ВД. Т. I. М.; Л. 1925. С. 219-286.

Орлов 1925 — Попов П.С. М.Ф.Орлов и 14 декабря // Красный архив. 1925. Т. 6 (13). С. 148-173.

Павлова 1983 — Павлова В.П. Декабрист С.П.Трубецкой // Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск. 1983. Т.1. С. 3-69.

Пестель 1927 — Дело П.И.Пестеля // ВД. Т. IV. М.; Л., 1927. С. 1-226.

Поджио 1954 — Дело А.В. Поджио // ВД. Т. XI. М., 1954. С 29-87.

Порох 1954 — Порох И.В. Восстание Черниговского полка // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 121-185.

Пущин 1926 — Дело И.И. Пущина // ВД. Т. II. М.; Л., 1926. С. 201-238.

Рылеев 1925 — Дело К.Ф.Рылеева // ВД. Т. I. M.; Л., 1925. С. 147-218.

Сафонов 1993 — Сафонов М.М. Неизвестный Лунин. Иркутск, 1993.

Сафонов 1995 — Сафонов М.М. Междуцарствие // Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 166-181.

Свистунов 1976 — Дело П.Н. Свистунова // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 331-354.

Семенова 1982 — Семенова А.В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982.

Тизенгаузен 1954 — Дело В.К. Тизенгаузена // ВД. Т. XI. М., 1954. С. 237-308.

Трубецкой 1925 — Дело С.П.Трубецкого // ВД. Т. I, М.; Л, 1925. С. 1-145.

Трубецкой 1983 — Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск. 1983. Т.1.

Фелькнер 1870 — Фелькнер В.И. Из записок генерал-лейтенанта В.И. Фелькнера // Русская старина. 1870. Т. 2. № 8. С. 202-230.

Штейнгель 1976 — Дело В.И. Штейнгеля // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 147-193.

Штейнгейль 1985 — Штейнгейль В.И. Записки о восстании // Штейнгейль В.И. Сочинения и письма. Иркутск. 1985. Т.1. С. 143-180.

Щербатов 1847 — Щербатов А.Г. Мои воспоминания // РГАДА. Ф. 1289 (Щербатовых). Оп. 3. Д. 50.

0

16

М.М.Сафонов

«ДРУГ МАРСА, ВАКХА И ВЕНЕРЫ»?

Михаил Сергеевич Лунин, пожалуй, самая симпатичная фигура в декабристском движении. И самая загадочная. В шестидесятые и семидесятые годы нашего века Лунин стал любимым героем советской интеллигенции. В то врем с, когда в русской истории наряду с «процессами» и «явлениями» вновь появились люди, живые и полнокровные, Лунин превратился в популярнейшую личность среди декабристов. Читатели тех лет зачитывались биографией этого необыкновенного человека. Одна из них вышла из-под пера ленинградского профессора С.Б.Окуня (Окунь 1962), автором другой стал известный московский писатель Н.Я.Эйдельман (Эйдельман 1970). Два серийных издания «Литературные памятники» (Лунин 1987) и «Полярная звезда» (Лунин 1988) опубликовали сочинения Лунина. Драматург Э.С.Радзинский написал пьесу о смерти декабриста (Радзинский 1982). В восьмидесятые годы книги С.Б.Окуня (Окунь 1985) и Н.Я.Эйдельмана (Эйдельман 1987) были переизданы. В 1993 г. вышла в свет моя книга, название которой после двух книг маститых авторов звучало несколько смело, если не вызывающе: «Неизвестный Лунин». Но и сегодня, как это ни покажется парадоксальным на первый взгляд, есть основания говорить о Лунине неизвестном, человеке неразгаданном не только до гроба, но и после.

* * *
Лунин был загадкой для современников. «Я должен предупредить читателя, что, как бы подробно я ни описывал Лунина, все-таки я не в состоянии дать о нем полного понятия. Эта многосторонняя, причудливая натура была неуловима в своих проявлениях...» Эти слова принадлежат Ипполиту Оже, французскому другу молодо о Лунина (Оже 1877: 522). Положа руку на сердце, все писавшие о Лунине позже, если бы могли быть вполне искренними, должны были бы подписаться под этими словами. Декабрист П.Н.Свистунов, стараясь понять Лунина, откровенно признал свое бессилие разгадать «его загадочный характер, весь сложенный из противоречий» (Свистунов 1871:351). Я думаю, что это не удалось сделать никому.

«Хотя с первого взгляда я не мог оценить этого замечательного человека, но наружность его произвела на меня чарующее впечатление. Рука, которую он мне протянул, была маленькая, мускулистая, аристократическая; глаза неопределенного цвета, с бархатистым блеском, казались черными, мягкий взгляд обладал притягательной силой... У него было бледное лицо с красивыми, правильными чертами. Спокойно насмешливое, оно иногда внезапно оживлялось и так же быстро снова принимало выражение невозмутимого равнодушия, но изменчивая физиономия выдавала его больше, чем он желал. В нем чувствовалась сильная воля, но она не проявлялась с отталкивающей суровостью, как это бывает у людей дюжинных, которые непременно хотят повелевать другими. Голосу него был резкий, проницательный, слова точно сами собою срывались с насмешливых губ и всегда попадали в цель... Он был высокого роста, стройно и тонко сложен, но худоба его происходила не от болезни, усиленная умственная деятельность рано истощила его силы. Во всем его существе, в осанке, в разговоре сказывалось врожденное благородство и искренность...» (Оже 1877:521).

Таким увидел Лунина Ипполит Оже.

«Друг Марса, Вакха и Венеры». Сначала Пушкин выбрал Лунину одно божество и написал «друг Венеры», потом добавил два других (Эйдельман 1987: 52). Итак, друг Венеры, а также Вакха и Марса?
Когда дальняя родственница Лунина, княгиня Мария Волконская уже в нашем столетии пыталась опубликовать лунинские письма и составила краткий очерк о Михаиле Сергеевиче, то, процитировав Пушкина, она не согласилась с поэтом и написала: «Mais il valait plus que cela». Волконская имела в виду, что, будучи адептом Марса, Вакха и Венеры, Лунин тем не менее представлял собой нечто большее1.

Я не соглашусь ни с Пушкиным, ни с Волконской. Когда «друг Марса, Вакха и Венеры» «дерзко предлагал свои решительные меры», он не был ни первым, ни вторым и тем более третьим.

«Несмотря на его благодушие, редко кому случалось заметить в нем какое-либо проявление сердечного движения или душевного настроения. Он не выказывал ни печали, ни гнева, ни любви и даже осмеивал проявление нежных чувств, признавая их малодушием или притворством», — вспоминал Свистунов (Свистунов 1871: 348). Оже, правда, был иного мнения: «при положительном направлении ума он не был лишен некоторой сентиментальности, жившей в нем помимо его ведома. Он не старался ее вызвать, но и не мешал ее проявлению» (Оже 1877: 522).


Кому же верить?

25 ноября 1837 г. Лунин записал в своей записной книжке: «После двух недель, проведенных на охоте, я отправился к NN. Было поздно. Она обычно убаюкивает свою малютку Нелли, держа ее на руках и напевая своим молодым голосом старый романс с ритурнелью. Я услышал строфы из гостиной и был опечален тем, что опоздал. Материнское чувство угадывает. Она взяла свечу и сделала мне знак следовать за нею в детскую. Нелли спала в железной кроватке, закрытой белыми кисейными занавесками. Шейка ее была вытянута, головка слегка запрокинута. Если бы не опущенные веки и не грациозное спокойствие, которое сон придает детству, можно было сказать, что она собирается вспорхнуть, точно голубка из гнезда. Мать, радуясь сну дочери, казалась у изголовья постели образом тех неземных существ, что бодрствуют над судьбою детей. «Она почти всегда так спит: не бойтесь разбудить ее, я точно знаю момент ее засыпания по небольшому предшествующему ему движению» (Лунин 1987: 207).

«Кроватка», «шейка», «голубка», «головка» — какие странные и неожиданно нежные слова! Кажется, совсем не лунинские. Не лунинские?

Пожалуй, чадолюбие было единственной чертой внутреннего склада Лунина, которую он не захотел, а может быть, и не смог скрыть от современников. «С детьми был очень ласков, ребятишки по целым дням играли у него во дворе, и не смотря на его занятия и постоянное чтение богословских книг, он находил удовольствие возиться с детьми, учил их грамоте» (Львов 1986: 73).

Мало кто понимал, что мучило этого человека.

В 1816 г. на палубе, на пути во Францию, Лунин заявил изумленному Оже: «Семейное счастье — это прекращение деятельности, отсутствие, так сказать, отрицание умственной жизни. Весь мир принадлежит человеку дела, для него дом — только временная станция, где можно отдохнуть телом и душой, чтобы снова пуститься в путь...» (Оже 1877: 538).

У Лунина не было даже этой «временной станции». Он не нуждался в ней? «Семейное счастье» — «отрицание умственной жизни»?

Так записал Ипполит Оже. Лунин действительно так думал и говорил? Или только говорил? Или только объяснял, старался объяснять?

25 ноября 1837 г. — запись в записной книжке: «Любезная сестра. Вездесущий искуситель говорил мне: «познать и любить — в этом весь человек; тебе неведомы чувства супруга и отца: где твое счастье? « Но слово апостола рассеяло это мгновенное наваждение: «А я хочу, чтобы вы были без забот; неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу»... Истинное счастье — в познании и любви к бесконечной истине. Все остальное — лишь относительное счастье, которое не может насытить сердце, ибо не находится в согласии с нашей жаждой бесконечного. Прощай, моя дражайшая. Твой любимый брат. М[ихаил].» (Лунин 1987: 207)
Безбрачие и бездетность — для того, чтобы «быть без забот», только неженатый может посвятить себя служению Богу. Что ж, еще одно толкование. На этот раз католическое. Не забудем, перед нами набросок письма к сестре, предназначенного не только для ее глаз, а для публики.
Религиозное настроение Лунина, писал Свистунов, «обнаруживало самую странную и самую загадочную черту его характера» (Свистунов 1871: 348). Католичество Лунина — на эту тему написано немало страниц научных исследований. Сколько попыток найти объяснение, разгадать загадку.

А может быть, и не было никакой загадки?

* * *

«Место для поединка было выбрано шагах в восьмидесяти от дороги, на которой остались сани, на небольшой полянке соснового леса, покрытой истаявшим от стоявших последние дни оттепелей снегом. Противники стояли шагах в сорока друг от друга, у краев поляны. Секунданты, размеряя шаги, проложили отпечатавшиеся по мокрому глубокому снегу следы от того места, где они стояли, до сабель Несвицкого и Денисова, означавших барьер и воткнутых в десяти шагах друг от друга. Оттепель и туман продолжались; за сорок шагов неясно было видно друг друга. Минуты три все было уже готово, и все-таки медлили начинать. Все молчали.

— Ну, начинайте! — сказал Долохов.
— Что ж, — сказал Пьер, все так же улыбаясь. Становилось страшно. Очевидно было, что дело, начавшееся так легко, уже ничем не могло быть предотвращено, что оно шло само собою, уже независимо от воли людей, и должно было свершиться. Денисов первый вышел вперед до барьера и провозгласил:
— Так как пг'отивники отказались от пг'имиг'ения, то не угодно ли начинать: взять пистолеты и по слову тг'и начинать сходиться.
— Г'...аз! Два! Тг'и!.. — сердито прокричал Денисов и отошел в сторону. Оба пошли по протоптанным дорожкам все ближе и ближе, в тумане узнавая друг друга. Противники имели право, сходясь до барьера, стрелять, когда кто захочет. Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как и всегда, имел на себе подобие улыбки.

При слове три Пьер быстрыми шагами пошел вперед, сбиваясь с протоптанной дорожки и шагая по цельному снегу. Пьер держал пистолет, вытянув вперед правую руку, видимо боясь, как бы из этого пистолета не убить самого себя. Левую руку он старательно отставлял назад, потому что ему хотелось поддержать ею правую руку, а он знал, что этого нельзя было. Пройдя шагов шесть и сбившись с дорожки в снег, Пьер оглянулся под ноги, опять быстро взглянул на Долохова и, потянув пальцем, как его учили, выстрелил. Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся сам своему впечатлению и остановился. Дым, особенно густой от тумана, помешал ему видеть в первое мгновение; но другого выстрела, которого он ждал, не последовало. Только слышны были торопливые шаги Долохова, и из-за дыма показалась его фигура. Одною рукою он держался за левый бок, другой сжимал опущенный пистолет. Лицо его было бледно. Ростов подбежал и что-то сказал ему.

— Не... нет, — проговорил сквозь зубы Долохов, — нет, не кончено, — и, сделав еще несколько падающих, ковыляющих шагов до самой сабли, упал на снег подле нее. Левая рука его была в крови, он обтер ее о сюртук и оперся ею. Лицо его было бледно, нахмурено и дрожало.

— Пожалу... — начал Долохов, но не мог сразу выговорить... — пожалуйте, — договорил он с усилием. Пьер, едва удерживая рыдания, побежал к Долохову и хотел уже перейти пространство, отделяющее барьеры, как Долохов крикнул: — К барьеру! — И Пьер, поняв, в чем дело, остановился у своей сабли. Только десять шагов разделяло их. Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но все улыбались; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться.

— Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвицкий.
— Закг'ойтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.

Пьер с кроткой улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своей широкой грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него. Денисов, Ростов и Несвицкий зажмурились. В одно и то же время они услыхали выстрел и злой крик Долохова.

— Мимо! — крикнул Долохов и бессильно лег на снег лицом книзу...» (Толстой 1992: 25-27)

* * *

Так Лев Толстой описал дуэль, прекратившую семейную жизнь Пьера Безухова. Но это в «Войне и мире». Что с того, что многие узнавали в Долохове Лунина? Дело не в том. Как знать, может быть, так и происходила последняя лунинская дуэль. А может быть, совсем и не так. О дуэли, переломившей жизнь блестящего кавалергарда, знаем до обидного мало или почти ничего. Она состоялась в Вильне зимой 1814 или 1815 гг. Дуэль была «без причин», с «каким-то поляком» (Свистунов 1871: 345). По словам Оже, этот поединок мог служить доказательством того, что Лунин был «мечтатель, рыцарь, как дон-Кихот всегда готовый сразиться с ветряною мельницею» (Оже 1877: 520).

Отец Лунина «рассердился на него и прекратил ему содержание» (Трубецкой 1983: 302). Тогда Лунин-сын решился на шаг, который изменил всю его жизнь, удивил современников, озадачил и опечалил лунинскую родню: двадцатисемилетний ротмистр лейб-гвардии Кавалергардского полка подал рапорт о переводе из гвардии в армию. Мотивы — нет средств содержать себя. Гвардейское начальство сочло мотивы неубедительными и отказало. Затем последовало снова «прошение о увольнении его за болезнью в отпуск до излечения и по случаю ныне усилившейся в нем болезни». Но вместо отпуска вышла отставка, полная. «Известно, что по возвращении гвардии в 1815 г., — комментировал Свистунов, — стали строго взыскивать за дуэли, которые были до тех пор терпимы» (Свистунов 1871: 346). Совершенно неожиданно для себя Лунин оказался вне службы и без средств (Окунь 1985:20-22).

Ощущение опасности было для него наслаждением. Наверное, пока батюшка, который «вовсе не был скуп» (Свистунов 1871: 345, 346), содержал его, можно было наслаждаться на дуэлях. И Лунин наслаждался!

«Когда не с кем было драться, Лунин подходил к какому-либо незнакомому офицеру и начинал речь: «Милостивый государь! Вы сказали... » « — «Милостивый государь, я вам ничего не говорил.» — «Как, вы, значит, утверждаете, что я солгал? Я прошу мне это доказать путем обмена пулями...»

Однажды кто-то напомнил Лунину, что он никогда не дрался с Алексеем Орловым. Он подошел к нему и просил сделать честь променять с ним пару пуль. Орлов принял вызов...» (Свистунов 1871:347)

Об этом поединке рассказывали и по-другому. «Однажды при одном политическом разговоре в довольно многочисленном обществе Лунин услыхал, что Орлов, высказав мнение, прибавил, что всякий честный человек не может и думать иначе. Услышав подобное выражение, Лунин, хотя разговор шел не с ним, сказал Орлову: «Послушай, однако же, Алексей Федорович! Ты, конечно, обмолвился, употребляя такое резкое выражение; советую тебе взять его назад; скажу тебе, что можно быть вполне честным человеком и, однако, иметь совершенно иное мнение. Я даже знаю сам многих честных людей, которых мнение нисколько не согласно с твоим. Желаю думать, что ты просто увлекся горячностью спора».

— Что же, ты меня провокируешь, что ли? — сказал Орлов...
— Я не бретер и не ищу никого провокироватъ, — отвечал Лунин, — но если ты мои слова принимаешь за вызов, я не отказываюсь от него, если ты не откажешься от своих слов! — Следствием этого была дуэль...»

На этот раз обошлось без крови. «Первый выстрел был Орлова, который сорвал у Лунина левый эполет. Лунин сначала хотел было также целить не для шутки, по потом сказал: «Ведь Алексей Федорович такой добрый человек, что жаль его», — и выстрелил на воздух. Орлов обиделся и снова стал целить; Лунин кричал ему: «Вы опять не попадете в меня, если будете так целиться. Правее, немножко пониже! Право, дадите промах! Не так! Не так!» Орлов выстрелил, пуля пробила шляпу Лунина. «Ведь я говорил вам, — воскликнул Лунин, смеясь, — что вы промахнетесь! А я все-таки не хочу стрелять в вас!» И он выстрелил на воздух. Орлов, рассерженный, хотел, чтобы снова заряжали, но их разняли. Позже Михаил Федорович Орлов часто говорил Лунину: «Я вам обязан жизнью брата..» (Завалишин 1880: 142-143).

Но все это было в прошлом. Теперь, после рокового поединка в Вильно, настали другие времена.

«Рана, которую он получил на дуэли, была довольно опасна: пуля засела в паху, и он должен был перенести трудную операцию. Его бледное лицо, с красивыми правильными чертами, носило следы страдания» (Оже 1877: 519). Когда Оже впервые увидел Лунина, отчаянный дуэлянт лежал в постели. Долго он не мог не только садиться и вставать, но вообще двигаться. «От его последней дуэли, — вспоминала Е.С. Уварова, сестра Михаила Сергеевича, — у него осталась в теле пуля, которую докторам так и неудалось отыскать, а он, посмеиваясь, говорил им: «Ищите, ищите хорошенько, вы не найдете денег»« (Лунин 1987: 286).

В те времена еще не знали наркоза...

В этой ситуации оставалось только шутить...

* * *
«— Глупости, — сказал я. — Кроме того, принято считать, что то, что случилось со мной, очень смешно. Я никогда об этом не думаю.

— Еще бы. Не сомневаюсь.
— Ну, довольно об этом.

— Я сама когда-то смеялась над этим. — Она не смотрела на меня. — Товарищ моего брата вернулся таким же с Монса. Все принимали это как ужасно веселую шутку. Человек никогда ничего не знает, правда?

— Правда, — сказал я. — Никто ничего не знает. Я более или менее покончил с этим вопросом. В свое время я, вероятно, рассмотрел его со всех возможных точек зрения, включая и ту, согласно которой известного рода изъяны или увечья служат поводом для веселья, между тем как в них нет ничего смешного для пострадавшего.

— Это забавно, — сказал я. — Это очень забавно. И быть влюбленным тоже страшно забавно...
— Ты думаешь? — Глаза ее снова стали плоскими.
— То есть не в том смысле забавно. Это до некоторой степени приятное чувство.
— Нет, — сказала она. — По-моему, это сущий ад.»

Так обсуждают «больную» тему Джек Барнс и Брет Эшли, герои романа Эрнеста Хемингуэя «Фиеста (И восходит солнце)». Американский писатель, конечно же, и не подозревал, что в монологах его героя звучала лунинская тема:

«Мысль моя заработала. Да, глупо было получить такое ранение... Это было в Милане, в Главном госпитале... Там меня навестил тот полковник. Смешно было. Тогда в первый раз стало смешно. Я был весь забинтован. Но ему сказали про меня. И тут-то он и произнес свою изумительную речь: «Вы... отдали больше, чем жизнь». Какая речь! ...Он и не думал шутить. Он должно быть, представил себя на моем месте. «Che mala fortuna! Che mala fortuna!*»... Я, в сущности, раньше никогда не задумывался над этим. И теперь старался относиться к этому легко и не причинять беспокойства окружающим. Вероятно, это никогда не помешало бы мне, если бы не встреча с Брет... Я думаю, ей просто захотелось невозможного. Люди всегда так. Черт с ними, с людьми. Католическая церковь замечательно умеет помочь в таких случаях. Совет хороший, что и говорить. Не думать об этом. Отличный совет. Попробуй как-нибудь последовать ему. Попробуй» (Хемингуэй 1981: 485).

Время другое, обстоятельства разные, а трагедия одна у Джека Барнса и Михаила Лунина!

* * *
Еще Оже заметил, что, вернувшись из Вильны, Лунин был чем-то озабочен, говорил о желании сделаться отшельником, заявлял, что ему нужны уединение и пустыня (Оже 1877: 527).

У «друга Марса, Вакха и Венеры» впереди было тридцать лет безбрачия, бездетности, одиночества и... католичества.

Не этот ли роковой выстрел сделал Лунина Луниным, таким, каким мы его знаем? Да знаем ли мы его? Знал ли кто вообще этого гордого независимого человека со странностями? Прежде всего бросался в глаза его уединенный образ жизни. Он не пожелал переехать в новый Читинский острог, куда перевели всех декабристов, но остался жить на территории тюрьмы в отдельной избушке. «Лунин никогда не хотел иметь ничего общего с товарищами своего заключения и жил всегда особняком» (Трубецкой 1983: 303). «Мишель выходил мало; нужно было постучать в дверь, прежде чем войти к нему... в своих дуэлях раскаивался» (Лунин 1987: 291).

«Мир, которого никто отнять не может, следовал за мною на эшафот, в казематы, в ссылку», — писал Лунин сестре (Лунин 1987: 9-10). Никто не мог не только отнять внутренний мир у Лунина, но и постичь его. Сам декабрист признавался в этом: «Живу с людьми, которые видят и не понимают меня...» (Лунин 1987: 6). Не понимала и сестра. В стихотворении о погибшем брате она писала:

Его жизнь была безупречна

До той прискорбной поры,

Когда ум его был охвачен

Увлечением демагогией.

(Лунин 1987: 288)

Это написала та самая «дражайшая», к которой были обращены его «Письма из Сибири». Она полагала, что Лунин искупил это «увлечение демагогией»,

Перенеся свое ужаснейшее несчастье

С совершенным стоицизмом

И героизмом  христианина.

(Лунин 1987: 288)

Сестра, как выясняется, ничего так и не поняла, искренне считая, что сибирская каторга и ссылка явилась «самым ужасным» несчастьем для брата, которое он вынужден переносить «с совершенным стоицизмом и героизмом христианина».

В действительности та роковая беда, которая изменила весь личностный строй Михаила Лунина и обрекла его на безбрачие, религиозный мистицизм, одиночество и яркую политическую бескомпромиссность, случилась в тот день, когда он, кусая губы, острил, лежа под хирургическим скальпелем.

Но безбрачие, бездетность, одиночество — все это было побеждено Подвигом (Сафонов 1993: 1-205).

БИБЛИОГРАФИЯ

Завалишин 1880 — Завалишин Д.И. Декабрист М.С.Лунин. // Исторический вестник. 1880. № 1.

Лунин 1987 — Лунин М.С. Письма из Сибири. М., 1987.

Лунин 1988 — Лунин М.С. Сочинения, письма, документы. Иркутск, 1988.

Львов 1986 — Из воспоминаний Л.Ф.Львова // В потомках ваше имя оживет. Иркутск, 1986.

Оже 1877 — Воспоминания И. Оже. // Русский архив. 1877. №4. С. 519-541.

Окунь 1962 — Окунь С.Б. Декабрист М.С.Лунин. Л., 1962. * Окунь 1985 — Окунь С.Б. Декабрист М.С.Лунин. Л., 1985.

Свистунов 1871 — Свистунов П.Н. Отповедь. // Русский архив. 1871. №4.

Радзинский 1982 — Радзинский Э.С. Лунин, или Смерть Жака, записанная в присутствии хозяина. Пьеса. М., 1982.

Толстой 1992 — Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. М., 1992. Т. 10.

Трубецкой 1983 — Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1983. Т. 1.

Хемингуэй 1981 — Хемингуэй Э. Собр. соч. Т. 1. М., 1981.

Эйдельман 1970 — Эйдельман Н.Я. Лунин. М., 1970.

Эйдельман 1987 — Эйдельман Н.Я. Обреченный отряд. М., 1987.

0

17

Т.В. Андреева

АЛЕКСАНДР I: 1825 ГОД

19 ноября 1825 г. в Таганроге неожиданно оборвалась жизнь российского императора. Это вызвало в стране династический кризис и породило междуцарствие, ставшее непосредственным поводом восстания на Сенатской площади. И если история движения декабристов в широком аспекте получила в литературе достаточно яркое освещение, то в контексте таганрогской трагедии, связанной со сложным комплексом вопросов, возникающих при исследовании последних лет жизни Александра I, она могла бы заиграть новыми гранями.

Известно, что на рубеже второго и третьего десятилетия царствования Александра I начался поворот не только в его политической концепции, но и в душевных приоритетах. «Не вы изменились, а я», — говорил император Клеменсу Меттерниху, изумленному происшедшей в нем перемене, во время их встречи на конгрессе в Троппау, в ноябре 1820 г. «Вам не в чем раскаиваться. Не могу сказать того же про себя», — продолжал он (Меттерних 1880: 177). Этому повороту, безусловно, способствовал целый ряд причин, связанный с внешне- и внутриполитической обстановкой, а также личными драмами царя. Прежде всего, следует сказать о том разочаровании, которое ему принесла несостоятельность Священного союза. События в Испании, Португалии, Пьемонте, Неаполе со всей очевидностью продемонстрировали императору противоречие, существующее между консервативной законностью как основой сильной государственной власти и политической свободой, к которой призывали идеологи либерализма, а вслед за ними и он сам. «Греческий вопрос» в еще большей степени увеличил пропасть, существующую между его либеральными мечтами и революционной реальностью. Александр так и не смог разрешить проблемы, возникшие вследствие поставленной греческим восстанием альтернативы, — либо помочь единоверцам и тем самым содействовать революции против «законной власти», либо предоставить греков их собственной участи и этим ослабить влияние России на Востоке. С другой стороны, усиление либеральных тенденций в русском обществе и армии, тех самых, которые царь еще совсем недавно поощрял и которые теперь угрожали его престолу, еще более способствовало этому разочарованию. Понимание того, что он являл собой монарха, «политика которого, — как писал о нем Меттерних, — так много помогала революционерам в его собственном государстве и который поставлен в необходимость бороться с тем классом своих подданных, введенных в заблуждение и сбитых с пути теми же самыми людьми и принципами, которые он сам долго поддерживал» — разрушало его (Меттерних 1880: 179).

Все более явственно нарастал и внутриполитический кризис. «Язвы» крепостного права, коррупция в чиновничьей среде, спад внутренней торговли и промышленности, недостаток просвещения свидетельствовали, что государственный механизм не справляется с управлением страной, что нужны преобразования. Это понимал и сам император, и его ближайшее окружение. 1818-1820 гг. стали вершиной правительственных намерений провести конституционную реформу и решить крестьянский вопрос. Работа над российской конституцией в канцелярии Н.Н. Новосильцева и деятельность по разработке системы мер по ликвидации крепостничества на всей территории России, которую проводили по собственной инициативе или по распоряжению царя лучшие представители сановной бюрократии — В.П.Кочубей, П.Д.Киселев, Н.С.Мордвинов, А.А.Аракчеев, Д.А.Гурьев, — наиболее веские тому доказательства. Однако в 1820 г. как конституционные поиски правительства, так и решение аграрного вопроса были приостановлены. «Нерешительный постепеновец» Александр I, как его метко охарактеризовал С.Г. Сватиков, приостановил реформаторский процесс. Политический и жизненный опыт подсказывал ему, что следует проанализировать степень зрелости российских реформ и готовность страны к преобразованиям. При этом правительственные реформаторы, да и сам император, видели препятствие проведению реформ в сопротивлении большинства дворянства и потому предпочитали не вступать с ним в конфликт.

Восстание Семеновского полка и открытие деятельности тайного «злоумышленного» общества в России, которое лишь ждало благоприятного момента, чтобы начать мятеж, настолько потрясли царя, который решил, что страна стоит на пороге военной революции, что он уже не заводил разговоров о реформах. В последние годы это отречение от общеевропейской роли и роли реформатора России на «либеральных установлениях» стало для Александра решающим и у него возникло, постоянно усиливаясь, разочарование и утомление жизнью. Императорская утопия согласовать либеральные учения с полнотой монархической власти не выдерживала столкновения с реальной действительностью, а сам император, уставший обманывать себя иллюзиями, которыми прожил весь «свой век», по-видимому, очень устал от бесплодных борений.

Апатия последних лет царствования Александра I и перемена, происшедшая в нем и так поразившая современников, были связаны и с личными драмами, омрачившими закат его жизни. Увлечение царя в эти годы мистицизмом и поиски утешения в религии были связаны, как отмечали мемуаристы, с его участием в убийстве Павла I. Согласно А.Чарторыйскому, «та же мрачная идея, что своим согласием на переворот он способствовал смерти отца, в последние годы снова завладела им и вызвала отвращение к жизни и повергла в мистицизм, близкий к ханжеству» (Чарторыйский 1906: 115). Сам факт, что об этом пишет Чарторыйский, стоявший в это время далеко от Александра, свидетельствует, что это суждение было широко распространено в обществе. К этому следует прибавить, что душевный кризис императора усугублялся потерями дорогих и любимых людей. 28 декабря 1818 г. скоропостижно, в неполные тридцать лет, умерла любимая сестра царя, красавица, великая княгиня Екатерина Павловна, королева Вюртембергская. Летом 1824 г. от чахотки погибла любимая Софьюшка — внебрачная дочь Александра и М.А.Нарышкиной. Мистически зловещее и почти символическое впечатление произвело на царя ужасное наводнение в Петербурге, в ноябре 1824 г., которое он считал, как и пожар Москвы, «карой Всевышнего». Вероятно, воспоминания о ночи с 11 на 12 марта 1801 г., «тяжким кошмаром» жившие в его душе, постепенно, с возрастом, превращались в идею об «искуплении греха». Поэтому неудивительно, что под влиянием подобных настроений Александр в последние годы с особой настойчивостью прокламировал идею о своем возможном отречении.

Желание абдикировать Александр высказывал не раз — великим князьям Константину Павловичу и Николаю Павловичу, великой княгине Александре Федоровне, принцам Вильгельму Прусскому и Вильгельму Оранскому, Н.М. и Е.А.Карамзиным. Однако, думается, в подобных разговорах царя с друзьями и близкими все же присутствовал элемент искусственности и нарочитости, связанный, возможно, с тем, что он хотел вызвать у них понимание и сочувствие. В этой связи любопытны строки из письма гр. В.А. Адлерберга к М.А.Корфу от 12 августа 1857 г., после издания для публики знаменитого труда историка, в котором граф писал: «Шестьдесят лет назад человек, призванный самодержавно управлять, признавал невозможным для одного человека, даже будь он гений, выполнить эту задачу! Он сам признавал ничтожность, скажу ближе, никуда не годность тех инструментов, кои он собирался употребить: министров, придворных, все дворянство; наконец, закончил тем, что объявил, что должен отречься!» (Корф 1857-1859б: 71).

Парадоксальность ситуации, отмеченной Адлербергом, когда «освободитель Европы» и «вождь народный» в конце жизни все настойчивее афишировал идею о своем отречении от престола, становится еще более очевидной в контексте документального подтверждения его намерений. Известно, что единственным официальным документом, отражающим точку зрения Александра по вопросу престолонаследия, является секретный Манифест от 16 августа 1823 г. Подлинник этого акта вместе с приложенным письмом Константина Павловича от 14 января 1822 г., в котором он добровольно отказывался от наследования российского трона, были положены в ковчег Успенского собора в Москве, а копии — в Государственный совет, Синод и Сенат. Причем вся деятельность по составлению нового Манифеста, в котором «наследником Всероссийского престола» утверждался великий князь Николай Павлович, и распоряжения о месте хранения документов держались в глубокой тайне. Даже при дворе об этом знали лишь несколько доверенных лиц.
Вопрос о том, почему Александр I при жизни так и не решился обнародовать акт о передаче прав наследования от Константина к Николаю, чтобы придать ему законную силу, не раз ставился в отечественной исторической литературе (Шильдер 1898: 149; Василич 1909: 8-12; Гордин 1989: 21-22; Мироненко 1990: 87; Российские самодержцы 1994: 87; Сафонов 1995: 166). В аспекте же рассматриваемых здесь вопросов можно предположить, что император, подготовив все необходимые документы для легитимного оформления передачи престола от одного лица к другому, так и не сделал их предметом гласности, считая, что решение проблемы престолонаследия является прерогативой только царствующей династии и потому должно быть сохранено в тайне от общества. Это, думается, нашло отражение в эпизоде, изложенном М.А.Корфом в его книге. Известно, что незадолго до своего отъезда в Таганрог Александр посчитал необходимым привести в порядок бумаги в своем кабинете, разбор которых производился в его присутствии кн. А.Н.Голицыным. Корф, описывая этот сюжет, приводит текст разговора, состоявшегося между императором и князем, записанного им почти дословно со слов последнего. Голицын, в надежде на скорое возвращение императора в столицу, все же позволил себе заметить «о том неудобстве», которое может возникнуть, «когда акты, изменяющие порядок престолонаследия, остаются на столь долгое время не обнародованными и какая от этого может родиться опасность в случае внезапного несчастия». Царь вначале, как пишет Корф, был поражен справедливостью этих слов, но после минутного молчания, указав рукой на небо, тихо сказал: «Будем же полагаться в этом на Господа. Он лучшим образом сумеет все устроить, нежели мы, слабые смертные» (Корф 1857а: 130-131).

Эта фраза весьма характерна для Александра в последние годы его жизни, когда колебания и нерешительность относительно самых важных вопросов жизни страны (реформ, престолонаследия и деятельности тайного общества) приобрели маниакальный характер. Впечатление о стремлении императора отложить или затянуть решение сложнейших проблем, возникших летом—осенью 1825 г. в связи с информацией о тайном обществе в России, прослеживается как в воспоминаниях частных лиц, так и в высказываниях иностранных дипломатов. Так, с точки зрения графини Шуазель-Гуфье, урожденной Тизенгаузен, главной причиной отъезда Александра на юг было известие о заговоре: «Он нарочито удалился из столицы для того, чтобы обсудить это дело на свободе, вдали от двора и влияний высокопоставленных лиц». О том, что царь собирался обсудить в Таганроге с доверенными лицами какие-то важные дела, свидетельствуют и письма его вагенмейстера А.Д.Соломко к жене в Петербург. По мнению же посла Великобритании при русском дворе лорда Лофтуса, таганрогская поездка была своего рода «бегством» Александра, испугавшегося не только заговора с целью его убить, но и тех проблем, которые бы встали при расследовании причин возникновения и деятельности тайного общества (Дуров 1872: 161; Соломко 1910: 33-35; Лофтус: 53).

0

18

И совсем не случайно, как отмечали современники, в последние годы Александр вообще слишком часто совершал продолжительные и неоднократные поездки в Европу и по России. В этом, по их мнению, выражалась та моральная депрессия, в которой он находился на закате жизни. «Потеряв главные устои своего мироощущения, он точно не находил себе места, постоянно передвигаясь», — писал Н.С.Голицын (Голицын : 61). В конце лета 1824 г. началось последнее продолжительное путешествие императора по внутренним районам страны — через Псковскую, Смоленскую, Тверскую, Московскую, Тульскую, Симбирскую губернии в Самару, Оренбург, Уфу, на Урал-Златоустовский завод до Екатеринбурга; и обратным маршрутом — через Пермь, Вятку, Вологду, Череповец, Новгород, Петербург. 25 октября 1824 г. Александр вернулся в Царское Село. Судя по воспоминаниям лейб-хирурга Д.К.Тарасова, на конец 1825 г. было намечено путешествие в Сибирь до Иркутска и приказано «заняться осмотром дорог и составлением подробного маршрута» (Тарасов 1871: 355).

Летом же 1825 г., по свидетельству почти всех мемуарных источников, относящихся к последнему периоду александровского царствования, император все время находился в очень мрачном настроении. Это, безусловно, было связано с доносом И.В.Шервуда и все более ухудшающимся состоянием здоровья Елизаветы Алексеевны. «Правда, что император Александр находился в довольно мрачном расположении духа под влиянием полученных им сведений о недовольстве и брожении в армии и общего разочарования жизнью, — писала в своих воспоминаниях камер-фрейлина вдовствующей императрицы Марии Федоровны Е.И. Нелидова, — и что здоровье императрицы Елизаветы начинало внушать серьезные опасения докторам, поговаривающим о необходимости для нее перемены климата» (Нелидова 1802—1825: 2). По совету врачей было решено, что предстоящую зиму императрица, у которой развивалась чахотка, проведет в благоприятном южном климате. Но долгое время царь не мог определить — отправится ли его супруга в южную Францию, как предлагали медики, или на юг России. Наконец, Александр назначил местом пребывания государыни Таганрог. Между тем лейб-медики К. Стофреген и И.Ф. Рюль были против этого решения, считая, что город слишком удален от основных путей сообщения и от обеих столиц. Императрица своим решением положила конец затянувшимся прениям, объявив, что поедет только в Таганрог, который, как она говорила, «по внутреннему убеждению своему предпочитает Крыму». Вместе с тем все приготовления к этому путешествию были отмечены, по словам того же Тарасова, «каким-то особенным чувством тревоги и в то же время равнодушия. Никто не знал, на какой срок императрица уезжает в Таганрог и будет ли Александр ее сопровождать постоянно или отправится оттуда в свое очередное путешествие по России и в поездку за границу» (Тарасов 1872: 101). Было лишь известно, что, согласно маршруту, утвержденному царем 8 августа 1825 г., он должен был сначала посетить Астрахань, затем проехать степями к Азовскому морю, а оттуда — в Таганрог. Составление карт по этому пути было поручено офицерам Генерального штаба П.А.Тучкову, Н.И. Шенигу и Кожевникову. Отъезд императора был назначен на конец августа — начало сентября, а вслед за ним, через несколько дней, должна была отправиться в путешествие на юг и императрица. Во главе свиты царя был назначен начальник Главного штаба генерал-адъютант бар. И.И.Дибич, а Елизаветы Алексеевны — генерал-адъютант кн. П.М.Волконский.

1 сентября 1825г. в 8 часов утра император выехал по Белорусскому тракту из Царского Села, собираясь объехать Москву, чтобы избежать утомительных церемоний. Кроме Дибича, его сопровождали: лейб-медики Я.В. Виллие и Д.К.Тарасов, вагенмейстер полковник А.Д.Соломко, директор Канцелярии начальника Главного штаба капитан Ваценко, капитаны А.Г.Вилламов и Н.М.Петухов, гоф-фурьер Д.Г.Бабкин, капитан фельдъегерского корпуса Годефруа, метрдотель Ф.И.Миллер, камердинеры Анисимов и Федоров и четыре лакея. 13 сентября вечером государь благополучно приехал в Таганрог, а через десять дней в императорскую резиденцию прибыла Елизавета Алексеевна. Для ее встречи Александр Павлович выехал на первую за городом станцию, а по приезде супружеской четы во дворец «все свитские» заметили, что провинциальное уединение возобновило их прежние теплые взаимоотношения. Это было, по мнению современников, «как бы предсмертное примирение двух венчанных супругов. Под влиянием нежной любви со стороны Александра Елизавета Алексеевна стала оживать и состояние ее здоровья с каждым днем становилось все лучше» (Голицын: 62 об.).

Однако таганрогская идиллия была вскоре омрачена известием о трагедии, происшедшей в Грузино 10 сентября 1825 г., где дворовые гр. А.А.Аракчеева убили его домоправительницу Н.Ф.Минкину. Император получил письмо от Аракчеева с описанием случившегося 22 сентября. А неделей раньше генерал от артиллерии, начальник всех военных поселений России передал все дела, без уведомления об этом царя, генерал-майору Эйлеру «по тяжкому расстройству здоровья из-за случившегося» и приказал последнему «все письма, приходящие на его (Аракчеева. — Т.А.) имя распечатывать, а ему ничего не присылать». Поэтому, когда И.В.Шервуд после встречи в Курске с Ф.Ф. Вадковским послал сообщение с информацией о заговоре на цареубийство среди членов тайного общества Аракчееву, тот даже не видел его отчета. Не вскрывая пакет, он тотчас отправил бумаги в Таганрог. «Не знаю, чему приписать, что такой государственный человек, как граф Аракчеев, — изумлялся в своей «Исповеди» Шервуд, — которому столько оказано благодеяния императором Александром I, и которому он был так предан, пренебрег опасностью, в которой находилась жизнь Государя и спокойствие государства, для пьяной, толстой, рябой, необразованной, дурного поведения и злой женщины: есть над чем задуматься» (Шервуд 1896: 66-85).

Рассуждения Шервуда весьма симптоматичны, и их, вероятно, можно отнести и к самому императору. Опираясь на записку генерала от кавалерии гр. И.О.Витта, составленную специально для Николая I в 1826 г., можно предположить, что Александр I был осведомлен о деятельности тайного общества в стране еще в 1818-1819 гг. По его распоряжению Витт как начальник южных военных поселений империи обязывался «иметь наблюдение» за губерниями, особенно за городами — Киевом и Одессою. Царь разрешил также генералу использовать секретных агентов и докладывать обо всем лично ему самому (Витт 1826: 5-5 об.). Об этом же свидетельствует и маргиналия Николая I на полях рукописи первоначального текста книги М.А.Корфа: «По некоторым доводам я должен полагать, что Государю еще в 1818-м году в Москве после богоявления сделались известными замыслы и вызов Якушкина на цареубийство...» (Николай I 1926: 41).

Как и от кого Александр получал эти сведения, до сих пор остается невыясненным. Но уже начиная с осени 1820 г., когда в связи с восстанием Семеновского полка по его приказу активизировалась деятельность тайной полиции, власти стали получать самую разнообразную информацию об обществе вообще и его отдельных членах. В конце ноября 1820 г. поступил первый донос на Союз благоденствия от завербованного в качестве тайного агента командиром Гвардейского корпуса И.В.Васильчиковым корнета Лейб-гвардии Уланского полка А.Н. Ронова. Однако сведения о деятельности общества дошли до императора в препарированном виде, поскольку донос Ронова, направленный петербургскому военному генерал-губернатору М.А.Милорадовичу, попал в руки его адъютанта Ф.Н.Глинки, который принял все меры, чтобы предохранить общество от опасного разоблачения. Глинка не только отобрал от Ронова «письменное показание», но и сумел доказать Милорадовичу «ложность» доноса. Таким образом, Ронов был представлен как неспособный в деле доносительства и по представлению Васильчикова в декабре 1820 г. приказом Александра I был отставлен со службы и выслан в родовое имение (Чернов 1925: 4-10).

Гораздо серьезнее для Союза благоденствия и в глазах Александра I стал донос члена Коренной управы общества, в то время библиотекаря Гвардейского Генерального штаба, а позже — симбирского вице-губернатора М.К. Грибовского. Как установили авторы последних исследований о Грибовском, его сотрудничество, по собственной инициативе, с властями началось незадолго до Семеновской истории, когда он, явившись к И.В.Васильчикову, сообщил «государственную тайну» о политическом заговоре, которую просил донести до сведения Государя. Грибовский не только представил убедительные доказательства, но и вошел в доверие высшего военного командования гвардии. На него, с одобрения императора, было возложено руководство тайной полицией в гвардейских частях, а также информирование правительства обо всех главных событиях и шагах общества: он сообщил властям о подготовке Московского съезда, указав заранее имена основных участников — М.А.Фонвизина, М.Ф.Орлова, П.Х.Граббе, Н.И.Тургенева, Ф.Н.Глинки, а также о других совещаниях, проходивших в провинции. Настаивая, чтобы все им открытое сохранялось в тайне, в мае 1821 г. он подал через А.Х. Бенкендорфа обстоятельную записку о деятельности Союза с изложением структуры, цели и задач общества, а также указанием имен наиболее активных его членов (Рогинский, Равдин 1978: 90-99; Федоров 1990: 133-136; Семенова 1991: 65-71).

Александр I получил этот донос в мае 1821 г., после возвращения из очередной поездки в Европу (Верону, Венецию, Баварию, Богемию). Реакция императора на этот документ неизвестна, поскольку записка была найдена после смерти царя в его кабинете без каких-либо следов работы с ней. Вместе с тем, возможно, он не только ознакомил великого князя Константина Павловича с этим доносом, но и попросил в особой записке изложить его мнение на этот счет. Записка «О вредном направлении умов военных людей и о мерах, принятых для отвращения в войсках духа вольнодумства», датированная 19 мая 1821 г. и предназначенная начальнику Главного штаба кн. П.М.Волконскому, ныне хранится в делах Военно-ученого архива РГВИА. В ней автор, анализируя истоки распространения в России либеральных идей, приходит к заключению, что, поскольку «успехи вольнодумцев и бунтовщиков распространяются и утверждаются до сего времени» и «они в нынешних обстоятельствах суть самые опаснейшие и без всякого сомнения будут продолжать действовать», следует принять «самые благоразумные меры, дабы описываемый дух вольнодумства не мог вкрасться в войска» (РГВИА 1821: 1-6).

К осени того же года относится и еще один донос на Союз благоденствия, авторство которого до сих пор точно не установлено, но в литературе имеются две версии. По одной из них — доносителем являлся тот же М.К. Грибовский (Федоров 1990: 135). По другой же, принадлежащей С.Н.Чернову, — источником информации об обществе мог быть М.Ф.Орлов, который в эти годы был очень близок со своим братом, генерал-майором А.Ф.Орловым и мог передать ему целый ряд тайн организации (Чернов 1960: 272-274). Таким образом, и до, и после Московского съезда правительство имело неопровержимые доказательства существования и деятельности тайного общества в стране.

В отечественной историографии не раз ставился вопрос, почему Александр I так и не дал хода всем этим донесениям и отказался от открытого судебного преследования членов Союза. Следует признать вполне справедливыми положения ряда авторов, основанные на доводах самого Грибовского, что подобное преследование в данных обстоятельствах не дало бы успешных результатов, поскольку внешне общество было распущено и «улики» уничтожены (Федоров 1990: 136; Семенова 1991: 68). Кроме того, громкий политический процесс в обстановке социальной нестабильности после возмущения Семеновского полка был невыгоден Александру, так как в глазах европейского общественного мнения обнаруживал, что и Россия также была не застрахована от «революционного духа» и «безумной мечты о возможности революции». О том, что император и его ближайшее окружение знали о существовании какого-то общества с либеральными целями, но все же не принимали никаких решительных мер, не раз писали современники. По мнению Д.И.Завалишина, как и многих других мемуаристов, это было, прежде всего, связано с тем, что государственным лицам из числа самых приближенных к царю, так же как и ему самому, «неловко было бы преследовать людей за те самые идеи и стремления, которые и они некогда разделяли» (Завалишин 1906: 213). Любопытна и точка зрения А.С.Пушкина, в дневниках которого есть одна любопытная запись: «Но пока государь окружен был убийцами своего отца — вот причина, почему при жизни его никогда не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14 декабря. Он услышал бы слишком жесткие истины» (Пушкин 1995: 35). Безусловно, мотив раскаяния за ночь с 11 на 12 марта 1801 г. присутствовал в отношении царя к заговорщикам, но думается, что основным мотивом его действий были все же другие причины. Представляется, что отказ от политики репрессий в отношении членов первых преддекабристских организаций был связан еще с тем фактом, что в глазах Александра Павловича, а затем Николая Павловича тайные общества 1818-1821 гг. не представляли собой революционных организаций в собственном смысле этого слова и имели либерально-просветительскую направленность. Именно этим можно объяснить лояльное отношение власти к лицам, проходившим в Следственной комиссии и являвшимся только членами Союза спасения и Союза благоденствия: «Высочайше повелено оставить без внимания» — чаще всего звучало итоговое решение Следственной комиссии. С другой стороны, первые тайные общества декабристов, возникшие по образцу масонских лож, являли собой в большей степени союзы единомышленников, желающих поддержать и укрепить власть в ее реформаторских поисках. Поэтому не удивительно, что в 1820 г. один из руководителей Союза благоденствия, Н.И.Тургенев, совместно с кн. М.С.Воронцовым и кн. И.В.Васильчиковым добивались утверждения Александром I разработанного ими либерального проекта освобождения крестьян. Думается, что членов Союза и правительственных реформаторов, и вообще власть, объединяла еще одна идея — противостоять внутренним неурядицам и нестабильности в стране посредством руководства и надзора за общественным мнением. Известно, что в первоначальном варианте устава Союза благоденствия говорилось: «За сношениями, имеющими целью измену государству, должно следить с величайшей настойчивостью и к подозрительным лицам приставлять тайных наблюдателей». Союз должен был стать «оплотом трона... против безнравственного духа времени» (Семевский 1909: 423). Но и правительство, пытаясь вести тайный надзор за общественными настроениями, в течение 1821-1823 гг. начало вводить особую военную полицию в гвардейских войсках.

Кроме того, под впечатлением политического заговора 14 декабря как-то забылось, что в последнюю эпоху царствования Александра I, кроме декабристских тайных обществ, существовала масса других, в той или иной мере, масонского направления: «Черных братьев» и «Филоматов и филаретов» в Виленской губернии, «Тайное братство» в Астраханской губернии, тайное общество «свиней» в Москве, общество «Ищущих манны» и общество «Французский Парламент» в Петрозаводске. Таким образом, либеральные теории и мистицизм, гражданственность и социальные утопии — все вмещало бурное время. «Тогдашнее общество: масонские ложи, разрешенные правительством, давно приучили русское дворянство к такой форме общежития, — писал в своих черновых заметках Н.К. Шильдер. — Офицерские кружки, в которых велись беседы — о язвах России, о закрепощении народа, о тяжелом положении русского солдата, о равнодушии общества — незаметно превращались в тайные общества» (Шильдер: 24). Таким образом, неспособность власти решить основные проблемы социально-экономического развития страны приводила к тому, что либеральное оппозиционное движение превращалось в революционное.

Расхождение власти и общества, которое начинает перегонять ее в своих преобразовательных устремлениях, усилилось после конгресса в Троппау. Безусловно, этому способствовали рост революционного движения в Европе и те решения, которые были приняты монархами ведущих европейских стран с целью противостоять растущей революционной опасности. Российское правительство, также обеспокоенное влиянием революционизирующих идей, в эти годы очень внимательно следило за всеми политическими процессами, происходившими в Европе. В фонде Общей канцелярии военного министерства, хранящемся в РГВИА, отложилась масса документов, свидетельствующих о том, с какой подозрительностью и настороженнностью власти относились как к западным периодическим изданиям, распространявшимся в России, так и к лицам, ведущим «непозволительную» переписку со своими зарубежными друзьями и коллегами или отправляющимся в отпуск или командировку за границу1. Особо следует отметить две аналитические записки, дающие представление о характере и задачах европейского национально-освободительного и революционного движения: «Цело о тайных обществах, существующих в Германии и других европейских государствах» и «Записка о причинах и ходе народного освободительного восстания карбонариев в Неаполе», составленная генерал-майором К.Х. Бенкендорфом и относящаяся к 1820 г.2
О том, что изменения в правительственной политике соответствовали изменениям в идеях самого Александра I, не раз писали мемуаристы, а вслед за ними и исследователи. «Новая эра в уме императора Александра и в политике Европы», по словам П.А.Вяземского, нашла отражение и в негативном отношении императора к масонам. Недовольство царя широким распространением масонства в России, несмотря на то, что масонская традиция утверждает, что он сам состоял членом одной из лож, усилилось после восстания Семеновского полка, поскольку многие из участвовавших в «истории» офицеров являлись масонами. Кроме того, всем было известно, что революции в Южной Европе возглавлялись карбонариями или гетеристами, членами тайных организаций, сходных по своей структуре и политической программе с масонскими ложами. 1 августа 1822 г. был обнародован рескрипт Александра I о запрещении всех масонских лож в стране, но еще много лет власти пристально следили за тайно действующими или вновь возникающими масонскими организациями. В этой связи следует также отметить, что на закате жизни обычная лояльность императора ко взглядам окружающих сменилась резко проявляемой подозрительностью и нетерпимостью, о чем писали в своих дневниках даже члены императорской семьи — императрица Елизавета Алексеевна и великая княгиня Александра Федоровна. Развивающиеся неудовлетворенность и разочарование жизнью, колебания и неуверенность в себе, а также мистицизм выдвигали на первые места людей совсем иного мировоззрения и политической направленности (А.А.Аракчеев), чем в начале царствования, когда почти все сановники, работавшие с ним — В.П.Кочубей, Адам Чарторыйский, А.Н.Голицын, Н.Н.Новосильцев, М.М.Сперанский —  в той или иной мере были причастны к масонству.

«Усиливающаяся мизантропия ко всем и к каждому с оттенком презрения к человечеству вообще», говоря словами Елизаветы Алексеевны, безусловно, были связаны и со слухами о цареубийстве, которые доходили до Александра и зарождали в нем чувство опасности. Среди членов тайных обществ не раз возникали проекты убийства императора как возможной формы коренных перемен в стране, что, в огромной мере, было спровоцировано восстановлением Польши. Польский вопрос всегда играл большую роль в жизни антиправительственных организаций, члены которых, как и многие русские люди вообще, были чрезвычайно взволнованы польской конституцией и слухами, что правительство намеревалось присоединить к Царству Польскому русские западные губернии, приобретенные еще в царствование Екатерины II. Известно, что в 1817 г. письмо кн. С.П.Трубецкого к А.Н.Муравьеву о польских делах привело к Московскому заговору и вызову на цареубийство И.Д.Якушкина. «Тогда были слухи, что Александр I удалился в Варшаву, откуда издаст манифест о «реформах», — писал, со слов Е.И.Якушкина, Н.К. Шильдер в своих неопубликованных заметках. — Декабристы были убеждены, что «вслед за этим последует общая резня помещиков». Чтобы избежать сего — решили убить Александра I» (Якушкин 1897: 15). Позже о намерении убить царя и всю императорскую семью не раз говорили П.И.Пестель, М.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, А.И.Якубович.

Александру I, согласно свидетельству Николая I, которое было приведено выше, уже с 1818 г. стало известно о существовании тайного общества и замыслах декабристов о его физическом уничтожении. Но к императору, знавшему о заговоре и сдерживавшему заговорщиков, говоря словами того же Николая Павловича, «мудрыми и подозрительными мерами», только в последние годы пришло горестное сознание, что «их замыслы все еще продолжались и что в какой-либо день они могут поставить страну и правительство в очень опасное положение» (Россия и Англия 1907: 533). Начались усиленные поиски связей и документов общества, но не находилось ни того, ни другого, и общество продолжало оставаться для властей «неуловимым», хотя подозрительность и опасения императора росли с каждым днем. «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или по крайней мере сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии, — писал Александр I в своей записке, относящейся к 1824 г. и найденной после его смерти. — Ермолов, Раевский, Киселев, Михаил Орлов, гр. Гурьев, Дм. Столыпин и многие другие из генералов, полковых командиров, сверх того большая часть разных штаб- и обер-офицеров»3. По распоряжению Николая I копия с этого документа 18 марта 1826 г. была отправлена к Константину Павловичу в Варшаву для выяснения всех обстоятельств его появления и адресованности. В своем ответе на запрос И.И.Дибича цесаревич писал, что, хотя он не знал о существовании записки, но считает, что она могла быть адресована А.А.Аракчееву или кн. А.Н.Голицыну. Но если это было действительно так, то каких-либо следов их решительных мер против «возмутителей спокойствия» не обнаруживается. Вероятно, очень трудно было бороться, как писал И.Д.Якушкин, «против врага невидимого». Таким образом, вплоть до самого 1825 г., несмотря на все усилия тайной полиции, правительству, не только подозревавшему, но убежденному в существовании тайного общества, так и не удалось его обнаружить.

Как уже отмечалось выше, только донос унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка И.В.Шервуда открыл заговор, существующий во 2-ой армии. Еще в декабре 1824 г. Шервуд, войдя в доверие некоторых офицеров — членов Южного общества, в первую очередь гр. Н.Я. Булгари и Ф.Ф. Вадковского, узнал о том, что в войсках, расквартированных на юге России, действует конспиративная организация «с преступными замыслами». Решив сообщить об этом правительству, 18 мая 1825 г. он отправил письмо своему соотечественнику — лейб-медику Я.В. Виллие для передачи императору. Вследствие этого Шервуд был вызван в Грузино к А.А.Аракчееву, а 13 июля 1825 г. доставлен в Петербург и представлен Александру I. Император долго расспрашивал его обо всех подробностях заговора, а затем поручил разработать план дальнейшего «разведывания» общества. Согласно этому плану, представленному Александру I 26 июля 1825 г., Шервуд должен был продолжить свою шпионскую деятельность в Одессе, а затем в Харькове, где, по информации, полученной императором еще в 1819 г., и по мнению самого Шервуда, могли находиться члены тайной организации. По приказу царя в дело был посвящен гр. И.О.Витт, который должен был дать лазутчику «все средства к открытию злоумышленников». Однако ни в Одессе, ни в Харькове Шервуд так и не смог выяснить структуру, намерения, планы, конкретное число членов и руководителей заговора, а главное — получить документальные материалы о нем. Узнав, что Вадковский находится в Курске, он срочно выехал на встречу с последним. 19 сентября 1825 г. эта встреча состоялась. И хотя Вадковский не дал никаких конкретных данных о тайном обществе, а только «вел преступные разговоры о цареубийстве», Шервуд все же отправил об этом с курьером сообщение Аракчееву. Безуспешными оказались все попытки Шервуда обнаружить «злоумышленников» и в Орловской губернии. Вернувшись в конце октября ни с чем в Курск, он снова попытался «нажать» на Вадковского. Для этого он составил мнимый «отчет» о своих действиях в пользу тайного общества на юге России, что произвело благоприятное впечатление и вызвало откровенность Вадковского, который «поведал» Шервуду о руководителях Южного общества. Довольные друг другом они расстались, договорившись о новой встрече в середине ноября.

А в это время император, пользуясь своим пребыванием на юге России, 11 октября 1825 г. отправился из Таганрога в столицу области Войска Донского — Новочеркасск. По дороге Александр вручил полученное им от Аракчеева письмо Шервуда начальнику Главного штаба И.И.Дибичу, приказав генералу послать в помощь унтер-офицеру полковника Лейб-гвардии Казачьего полка С.С.Николаева. Проведя несколько дней в совсем недавно основанном атаманом М.И.Платовым центральном городе Дона и Приазовья, царь отправился в станицу Аксайскую, расположенную на берегу Дона, а оттуда — в греческую колонию Нахичевань, где остался на ночлег. На следующий день он поехал в Ростов и вернулся в Таганрог лишь 15 октября. Через три дня состоялась встреча прибывшего в императорскую резиденцию генерала Витта с царем, с ведома и по заданию которого граф пытался вступить в Южное общество с разведывательной целью. Для этого Витт в августе 1824 г., через служащего при нем и завербованного им чиновника особых поручений А.К.Бошняка, вступил в переговоры с В.Н.Лихаревым и В.Л.Давыдовым. Граф уверял заговорщиков, что он, давно зная, что «в России существует тайное общество», полностью поддерживая его «цель и планы, душевно желал бы войти в оное и обещает чрез год приготовить 50 тысяч войска». Обрадованный Давыдов сообщил об этом в письме П.И.Пестелю, который, в свою очередь, «принял весть сию с восторгом», но не решился принять генерала в общество без согласия А.П. Юшневского. Генерал-интендант 2-ой армии, получив письмо от Пестеля и подумав «с полчаса», передал ответ через Н.И. Лорера, что «графа Витта принимать не надобно и всячески должно остерегаться, ибо, почему знать, что предложение его не есть притворное». Совет Юшневского был исполнен, и Витт не был принят в общество4. Сведения же, собранные генералом, а также показания Шервуда открывали возможность пресечения деятельности тайного общества. Таким образом, неоперативность, а скорее легкомысленность Александра I, a вслед за ним и высших должностных лиц государства в отношении антиправительственной организации сыграли трагическую роль, поскольку, если бы не было этого промедления и были бы более активны действия правительства, то, по мнению современников, «никогда возмущения Гвардии 14-го декабря на Иссакиевской площади не случилось, и затеявшие бунт были бы заблаговременно арестованы» (Шервуд 1896: 66-85).

Между тем Александр, которому казалось, что он «убежал» от проблем и что своими запоздалыми приказами сделал все необходимое для пресечения деятельности тайного общества, прекрасно проводил время в Таганроге. «Император гуляет ежедневно, несмотря ни на какую погоду, — передавала рассказ очевидца о последнем месяце жизни императора на юге кн. З.А.Волконская, — поутру с 7 часов до 10 в саду или на улицах города, затем катается верхом или едет в крытых дрожках или коляске с государыней, а после обеда они катаются снова вместе до б часов. Они живут вместе в прекрасно устроенном доме; по вечерам императрица постоянно играет на фортепьяно, а император возле нее поет. Он так оживлен здесь все время, что окружающие просто не узнают его» (Волконская 1878: 391). Видя улучшение здоровья Елизаветы Алексеевны и согласившись на уговоры прибывшего в Таганрог генерал-губернатора Южного края гр. М.С.Воронцова, император решил совершить поездку в Крым. Это путешествие стало последним в его жизни.

В литературе не раз отмечался тот досадный факт, что в рассказах современников и даже очевидцев последних дней жизни царя много хронологических неточностей, логических противоречий, недомолвок. Не претендуя на исчерпывающее освещение всех обстоятельств смерти Александра I, хочется все же остановиться на некоторых из них, имеющих причинно-следственную связь с событиями междуцарствия, приведших к кризису власти и трагедии 14 декабря.

Согласно указаниям большинства мемуаристов, царь отправился в свое предсмертное путешествие 20 октября 1825 г. Переночевав в Мариуполе, 23-го он прибыл в Симферополь и оставался там до 25-го, осматривая военный госпиталь, благотворительные и учебные заведения. На следующий день в сопровождении гр. Воронцова посетил Гурзуф, Алушту, Ялту, где впервые увидел Никитский сад, которым был так очарован, что вновь вернулся к своей любимой идее стать просто гражданином. «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком, — будто бы говорил он кн. П.М.Волконскому. — Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают отставку» (Шильдер 1898: 370). Отобедав в Алупке, в имении Воронцовых, император в сопровождении Дибича отправился в Балаклаву для осмотра расположенного там греческого батальона под командованием Ровальота. 27-го числа, проехав через Байдарскую долину по шоссейной дороге, совсем недавно проложенной здесь по его распоряжению, царь прибыл в Байдары. На следующий день был уже в Севастополе. После утреннего приема командира Черноморского флота адмирала А.С. Грейга и общего представления высших военных чинов флота император присутствовал при спуске на воду судна «Воробей», а во второй половине дня осматривал укрепления, находящиеся у входа в бухту Севастополя. Затем им был произведен смотр всего Черноморского флота с посещением морского госпиталя и казарм. Вечером Александр давал обед, на котором присутствовала вся местная сановная аристократия и высшее офицерство. Утром 29 октября, после осмотра Севастополя и его окрестностей, император отправился в коляске в Бахчисарай. Он прибыл туда в 4 часа дня. Именно с этого времени, согласно мемуаристам из его ближайшего окружения (воспоминания лейб-хирурга Д.К.Тарасова и дневник лейб-медика Я.В. Виллие, а также дневниковые записки Елизаветы Алексеевны), здоровье Александра I стало вызывать беспокойство. О плохом самочувствии царя, начавшемся в бахчисарайскую поездку, пишет, со слов очевидцев, в своих записках и кн. З.А.Волконская: «Вообще у Государя уже не было вида того довольства и приятности, которые он показывал до того времени. Он казался удрученным, озабоченным, в коляске спал и обедал один» (Волконская 1878: 145).

Однако, несмотря на усиливающееся недомогание, император поехал верхом в караимское местечко Чуфут-Кале, находящееся в нескольких верстах от Бахчисарая, а на обратном пути посетил Успенский монастырь. По возвращении в город он устроил большой обед, на который были приглашены представители татарской и караимской знати. Но после обеда Александр сказал Дибичу, что чувствует «некоторую слабость в желудке», которую он приписывал «прокислому барбарисовому сиропу». 1 ноября Александр выехал в Евпаторию, где посетил церкви, мечети, синагогу, казармы, карантины, а на следующий день поздно вечером приехал в Перекоп. 3 ноября, согласно маршруту, он остановился в селении Знаменском, осматривая квартировавшую там артиллерийскую бригаду и лазарет. В тот же день при переезде из Знаменки в город Орехов император оказался свидетелем известного трагического эпизода с фельдъегерем Н.И.Масковым, который его сильно поразил. По воспоминаниям Д.К.Тарасова, когда он сообщил царю о гибели Маскова, то заметил необыкновенное выражение в чертах лица Александра, которое он хорошо изучил в продолжении многих лет: «оно представляло что-то тревожное и вместе болезненное, выражающее чувство лихорадочного озноба» (Тарасов 1872: 117-119).

Тревожные предчувствия вскоре оправдались. Еще во время пребывания в Орехове монарх почувствовал «необыкновенную усталость и тяжесть в голове». 4 ноября, выехав из города и прибыв в 7 часов вечера в Мариуполь, Александр настолько плохо себя почувствовал, что, позвав к себе лейб-медика Я.В. Виллие, впервые серьезно заговорил с ним о своей болезни. Виллие, осмотрев больного, диагностировал лихорадку, которую не мог пока определить — эпидемическая или крымская. На следующий день в 10 часов утра в закрытой коляске, в теплой меховой шинели царь отправился в Таганрог. На все уговоры врачей остаться в Мариуполе он отвечал, что обещал императрице вернуться в срок. Он приехал в таганрогский дворец около 7 часов вечера. На вопрос кн. Волконского о его здоровье император ответил, что чувствует «маленькую лихорадку, которую схватил в Крыму». Между тем Виллие писал в своем дневнике: «5 ноября. Ночь прошла дурно. Отказ принять лекарство. Он приводит меня в отчаяние. Страшусь, что такое упорство не имело бы когда-нибудь дурных последствий» (Виллие 1892: 73).

Ссылка на тот факт, что Александр I долгое время не желал принимать никаких лекарств, кроме слабительных и потогонных, очень часто повторяется многими мемуаристами, освещающими историю болезни и смерти императора. Это было связано с несколькими обстоятельствами. По свидетельству большинства достоверных источников, до 10 ноября царь «не полагал себя в опасности», и «что болезнь могла стать серьезной, еще не думали». Даже несмотря на то, что 7-го числа был жесточайший обморок, появилась рвота и 8-го Виллие — наконец — дал точное определение болезни: «это лихорадка, очевидно, Febris gastrica biliosa», — Александр все же верил, что болезнь не столь опасна. Поэтому он даже запретил писать в Петербург и Варшаву о своей болезни, и только по настоянию дальновидного Волконского отправления были сделаны, но через несколько дней — 9 и 11 ноября. Возможно, отказ императора принимать лекарства был также связан с боязнью, что его могут отравить заговорщики, которые, как ему казалось, могли быть и «справа» — в высших правительственных кругах, и «слева» — среди членов тайных обществ. Во всяком случае, о страхе императора перед опасностью отравления не раз намекала в своих дневниковых записках Елизавета Алексеевна5.

За время болезни императора накопилось чрезвычайно много правительственных документов, которые требовали оперативного реагирования, о чем царь не раз говорил Дибичу и Волконскому, которые уверяли, что «теперь не до бумаг, ибо здоровье Вашего Величества всего важнее». Тем не менее, все это время император пытался заниматься государственными делами, просматривая некоторые бумаги, но решения по ним не принимал. И все же он успел сделать одно распоряжение, касавшееся деятельности тайного общества на юге России и ставшее последним в его жизни. Однако и этот акт его предсмертной воли уже не смог остановить стремительного движения к взрыву. Речь идет о Высочайшем повелении от 10 ноября 1825 г. отправить в Харьков упоминавшегося уже полковника С.С.Николаева для ареста членов Южного общества гр. Н.Я. Булгари и Ф.Ф. Вадковского, которые упоминались в доносе Шервуда. Мемуаристы и позднейшие исследователи дают различные версии предыстории этого последнего распоряжения Александра I. Так, по словам лейб-хирурга, в ночь с 9-го на 10-ое ноября от генерала И.О.Рота к императору с секретным донесением прибыл Шервуд, которого он принял тайно у себя в кабинете и полчаса говорил с ним. После разговора Александр приказал Шервуду срочно выехать в Харьков и «действовать самым энергичным образом». Причем «это отправление и данное Высочайшее повеление не знал даже Дибич» (Тарасов 1872: 122). Однако факт приезда Шервуда в Таганрог не нашел подтверждения в литературе. Согласно данным, изложенным Н.К. Шильдером и используемым современными исследователями, сведений о том, получил ли император какие-либо новые известия о заговоре, не существует (Шильдер 1898: 379; Мироненко 1990: 94-95). По предписанию генерал-адъютанта И.И.Дибича «по личному Высочайшему повелению в Таганроге ноября 10-го дня 1825 года, данному унтер-офицеру Шервуду», полковник Николаев был отправлен в Харьков для содействия последнему, «с полною Высочайшею доверенностью действовать по известному делу». В документе имеется также следующая интересная фраза: «Во всяком случае, нужно будет присутствие ваше в Таганроге, от обстоятельств может зависеть, что к сему полезно будет для дальнейших открытий» (Шильдер 1898: 623). Это, думается, может служить подтверждением версии Тарасова, поскольку именно после 10 ноября ухудшается не только физическое, но и моральное состояние умирающего императора.

«Что-то такое занимает его (т.е. Александра I. — Т.А.) более, чем его выздоровление, и волнует душу», — фиксировал в своем дневнике 11 ноября Виллие (Виллие 1892: 76). Положение больного то ухудшалось, то становилось легче, но как только врачи в очередной раз заговаривали с ним о применении лекарств или кровопускании, Александр «приходил в бешенство». «Я отлично знаю, что мне вредно и что полезно, — говорил он. — Мне нужны только уединение и покой. Уповаю на Всевышнего и на свой организм. Желаю, чтобы вы обратили внимание на мои нервы, так как они чрезвычайно расстроены. А в настоящее время я имею на это причины, более, чем когда-либо» (Шильдер 1898: 378). С 13 ноября характер лихорадки изменился и из перемежающейся она перешла в непрерывную. 14-го числа в 7 часов утра император встал, умылся, побрился, но затем снова лег. По словам Виллие, он находился в возбужденном состоянии и с жаром сказал, обратясь к нему: «Друг мой, какое дело, какое ужасное дело!» Вечером у Александра был вновь сильный обморок, после которого он уже не вставал. Его перенесли на большой диван в кабинете, и с этого момента всем стало ясно, что болезнь приобрела необратимый характер. Тем не менее, царь и слышать не хотел ни о каких лекарствах, даже пиявках, которые хотел поставить Виллие, чтобы снять повышенное артериальное давление. Лейб-медик писал в своем дневнике: «Все очень нехорошо. Я намерен был дать ему acide muriatique с питьем, получил отказ по обыкновению. «Уходите». Я заплакал, и, видя это, он мне сказал: «Подождите, мой милый друг. Я надеюсь, что вы не сердитесь на меня за это. У меня свои причины» (Виллие 1892: 76). В 9 часов вечера того же дня Александр потребовал к себе Тарасова, который был поражен его состоянием, и какое-то «бессознательное предчувствие произвело решительный приговор» в его душе, что император не выздоровеет. Это «предчувствие» лейб-хирурга было подтверждено диагнозом личного врача императрицы Э.И. Рейнгольда, дежурившего при царе в ночь с 13-го на 14-ое число, который сообщил Тарасову, что «заметил у Государя признаки поражения мозга» и «нет никакой надежды». О том, что жизнь царя находится в крайней опасности, врачи тотчас сообщили Волконскому, который предположил, что единственным средством склонить Александра начать принимать лекарства может стать только причащение Святых Тайн. Взволнованный князь немедленно пошел к Елизавете Алексеевне, умоляя ее уговорить императора исполнить свой христианский долг. Около полуночи к Александру вошла «весьма смущенная» императрица, которая предложила мужу «прибегнуть к врачеванию духовному». «Разве мне так худо?» — спросил он. И все же на следующее утро по его приказанию был приглашен его постоянный таганрогский духовник, соборный протоиерей Алексей Федотов. Прослушав молитву к исповеди, царь сказал, что ему нужно остаться одному, и исповедался. После чего в присутствии Елизаветы Алексеевны, П.М.Волконского, И.И.Дибича, лейб-медиков — Я.В. Виллие, Д.К.Тарасова, К. Стофрегена и камердинеров приобщился Святых Тайн. Затем обратился к присутствующим: «Я никогда не испытывал большего наслаждения и очень благодарен вам за него. Теперь, господа, (он имел в виду врачей. — Т.А.), ваше дело; употребите ваши средства, какие вы находите для меня нужными» (Шильдер 1898: 382).

Но было уже поздно: поражение мозга, о котором говорил Рейнгольд, все больше давало о себе знать и припадки следовали один за другим. Парадоксально, что даже в этой критической ситуации Александр, безусловно страдая под тяжестью неразрешенных проблем, так и не информировал петербургский Двор и правительство о заговоре во 2-ой армии и даже не попытался активизировать действия военного командования в Таганроге, чтобы принять более решительные меры к пресечению деятельности тайного общества. Не разрешил слабеющий император и проблему престолонаследия. Это тем более кажется странным, что в последние годы он с особенной настойчивостью уверял окружающих, что «когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш, он должен в момент опасности становиться лицом к лицу с нею, он должен оставаться на своем месте до тех пор, пока его физические силы будут ему позволять это» (Шильдер 1903: 119). И на смертном одре Александр I не дал никаких распоряжений относительно своего преемника на российском престоле и не раскрыл тайну секретного Манифеста от 16 августа 1823 г. Вероятно, в действиях царя, оставившего нерешенными основные проблемы династии, проявилась, как всегда это бывает, вера тяжело больного человека, что болезнь не столь опасна. Трудно было сказать об этом императору и его ближайшему окружению, даже его личному врачу Виллие, который писал: «Что за печальная моя должность объявить ему о грядущем его разрушении». Поэтому неудивительно, что уже современники обвиняли Александра I в легкомысленности и недальновидности. Ведь как политический и государственный деятель, а не частное лицо, он должен был понимать, что «одно мгновение сомнения относительно наследства престола могло потрясти всю империю». И совсем не случайно, как считали они, поводом к выступлению тайных обществ послужило междуцарствие, приведшее к кризису власти6.

Но пока еще император был жив, хотя 16 ноября Виллис писал в своем дневнике, что «все слишком поздно». Несмотря на это, следующим утром в 8 часов, как вспоминал П.М.Волконский, Александр открыл глаза и произнес довольно внятно: «Сотте il fait beau!». Потом попросил бузину и лимонад. Всем показалось, что наступил перелом в болезни. Обрадованные слабым проблеском надежды, Елизавета Алексеевна и И.И.Дибич поспешили сообщить в столицу об улучшении здоровья монарха. Но уже к вечеру состояние больного стало резко ухудшаться, а со второй половины 18-го числа он уже до конца находился в бессознательном состоянии. «Наступило 19 ноября, — вспоминал Д.К.Тарасов. — Утро было пасмурное и мрачное; площадь перед дворцом вся была покрыта народом, который из церквей, после моленья об исцелении Государя приходил толпами ко дворцу, чтобы получить весть о положении императора. Государь постепенно слабел, часто открывал глаза и прямо устремлял их на императрицу и святое распятие. В выражении лица его незаметно было ничего земного, а райское наслаждение и ни единой черты страдания. Дыхание становилось все реже и тише. Наконец в 10 ч. 50м. утра умер» (Тарасов 1872: 127). 1 декабря 1825 г., уже после смерти императора, в Таганроге было получено Всеподданейшее письмо Александру I от капитана Вятского пехотного полка А.И. Майбороды. «В России назад тому уже 10 лет, как родилось и время от времени значительным образом увеличивается тайное общество под именем общества либералов; члены сего общества или корень оного мне до совершенства известен..., равно как и план деятельных их действий», — говорилось в нем7. Медлить более было нельзя. 5 декабря в Тульчин выехал генерал-адъютант А.И.Чернышев с приказом И.И.Дибича арестовать Пестеля...

Таким образом, высшее военное командование империи, понимая всю опасность антиправительственной деятельности тайного общества, перешло к решительным действиям. В течение ноября-декабря 1825 г. начальник Главного штаба И.И.Дибич взял на себя все дело по раскрытию нитей заговора и предпринял ряд решительных мер по разоблачению и аресту руководителей и многих членов Южного общества. Впереди было междуцарствие и 14 декабря. Однако истоки политического кризиса в России, разрешившегося восстанием на Сенатской площади, лежали в последней эпохе царствования Александра I, когда нерешенность жизненно важных для России проблем — реформ, престолонаследия и деятельности тайных обществ — сделали неотвратимой трагическую развязку. «История скажет и докажет, что четырнадцатый декабрь 1825 года вышел из царствования Александра Первого, — писал С.Н.Глинка. — Но на что же и к чему установлены правительства! К чему заводить не спасительные снаряды, если, видя обширный пожар, не двигаться с места!» (Глинка 1844: 399).

0

19

БИБЛИОГРАФИЯ

Василич 1909 — Василич Г. Восшествие на престол императора Николая I. M., 1909. — 158 с.

Виллие 1892 — Дневник лейб-медика, баронета Я.В.Виллие // Русская старина. 1892. Т. 73. С. 69-78.

Витт 1826 — Записка гр. И.О.Витта о поручениях, в которых был употреблен императором Александром I. Написана собственоручно Виттом для Николая I и относится к 1826 году // ОР РНБ. Ф. 859. К. 17. № 20. Л. 5-5 об.

Волконская 1878 — Император Александр I на юге России: из рассказов очевидцев, записанных кн. З.А.Волконской о последних днях жизни Александра I // Русская старина. 1878. Т. 21. С. 139-150.

Глинка 1844 — Глинка С.Н. Исторический взгляд на общества европейские и судьбу моего Отечества: Шестой период царствования Александра Первого от 1818 до 1825 года// ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 151а. Д. 78. Л. 393-399.

Голицын — Из рассказов, записанных Н.С.Голицыным от П.А.Тучкова // ОР РНБ. Ф. 859. К. 18. № 14. Л. 29-63.
Гордин 1989 — Гордин Я.А. Мятеж реформаторов, 14 декабря 1825 года. Л., 1989. — 395 с.

Дуров 1872 — Дуров Н.П. История болезни и последних минут Александра I // Русская Старина. 1872. Т. 6. С. 152-162.

Завалишин 1906 — Записки декабриста Д.И.Завалишина. СПб., 1906.— 464 с.

Корф 1857а — Корф М.А. Восшествие на престол императора Николая I. СПб., 1857. — 236 с.

Корф 1857-1859б — Корф М.А. Историческая записка о происхождении и издании «.Восшествие на престол императора Николая I» // ОР РНБ. Ф. 380. № 51. Л. 1-131.

Лофтус — Из дипломатических воспоминаний лорда Лофтуса. Рассказы о кончине императора Александра I // ОР РНБ. Ф. 859. К. 18. № 18. Л.53.

Меттерних 1880 — Из записок кн. Меттерниха. // Исторический вестник. 1880. Т. 1. С. 168-180.

Мироненко 1989 — Мироненко С.В. Самодержавие и реформы. М., 1989. — 238 с.

Мироненко 1990 — Мироненко С.В. Страницы тайной истории самодержавия. М., 1990. — 235 с.

Нелидова 1802—1825 — Архив Е.И.Нелидовой. 1802-1825 // Архив СПб ФИРИ РАН. Ф.188. № 42. Л. 1-22.

Николай I 1926 — Заметки Николая I на полях рукописи М.А.Корфа // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. М.;Л., 1926. С, 36-48.

Пушкин 1995 — Пушкин А.С. Дневники. Записки. СПб., 1995. —331 с.

Рогинский, Равдин 1978 — Рогинский А.Б., Равдин Б.Н. Вокруг доноса Грибовского // Освободительное движение в России. Саратов, 1978. Вып. 7. С. 90-99.

Российские самодержцы — Российские самодержцы. М. 1994, —397 с.

Россия и Англия 1907 — Россия и Англия в начале царствования императора Николая I // Русская старина. 1907. Т. 131. С. 529-536.

Сафонов 1995 — Сафонов М.М., Междуцарствие // Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 166-177.

Семевский 1909 — Семевский В.И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909. — 694 с.

Семенова 1991 — Семенова А.В. Новое о доносе М.К. Грибовского на декабристов // Советские архивы. М., 1991. №6. С. 65-71.

Соломко 1910 — Документы, относящиеся к последним месяцам жизни и кончине... императора Александра Павловича, оставшиеся после смерти ген.-вагенмейстера А.Д.Соломко. Спб. 1910. — 112 с. Тарасов 1871 — Воспоминания моей жизни. Записки почетного лейб-хирурга Д.К.Тарасова // Русская старина. 1871. Т. 4. С. 223-261.

Тарасов 1872 — Записки почетного лейб-хирурга Д.К.Тарасова //Русская старина. 1872. Т. 5. С. 355-388; Т. 6. С. 100-143.

Федоров 1990 — Федоров В.А. Доносы на декабристов (1820-1825 гг.) // Сибирь и декабристы. Вып. 5. Иркутск, 1988. С. 130-151.

РГВИА 1821 — РГВИА. Ф. 846. Оп. IX. № 2. Л. 1-6.

Чарторыйский 1906 — Русский Двор в конце XVIII — начале XIX столетий. Записки Адама Чарторыйского // Русская старина. 1906. Т. 127. С. 292-328.

Чернов 1925 — Чернов С.Н. Отчет о командировке в Москву летом 1924 г. Саратов, 1925. — 116 с.

Чернов 1960 — Чернов С.Н. У истоков русского освободительного движения. Саратов, 1960. — 424 с.

Шервуд 1896 — «Исповедь» Шервуда-Верного // Исторический вестник. 1896. Т. 63. Январь. С. 66-85.

Шильдер — ОР РНБ. Ф. 859 (Н.К.Шильдера). К. 38. № 15. Л. 24.

Шильдер 1898 — Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 4. — 684 с.

Шильдер 1903 — Шильдер Н.К. Император Николай I. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т.1. — 800 с.

Якушкин 1897 — Рассказы Е.И.Якушкина, записанные в Ярославле 22 ноября 1897 г. // ОР РНБ. Ф. 859. К. 38. № 15. Л, 15.дорог и составлением подробного маршрута» (Тарасов 1871: 355).

0

20

Л.В. Выскочков

14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА — ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА

День 14 декабря 1825 г. в мемуарах и литературе отразился в двух историографических мифах — официально-правительственном и либерально-революционном (Корф 1857; Василич 1910; Нечкина 1985; Семенов 1976; Гордин 1989). Только в последних исследованиях стал проявляться новый подход, при котором события 14 декабря на Сенатской площади стали рассматриваться с учетом еще одного принципиально важного фактора — скрытой от посторонних глаз борьбы за императорский престол не только Николая и Константина Павловичей, но, в известной мере, и вдовствующей императрицы Марии Федоровны, за которой стояла как «немецкая партия», так и активные пайщики Российско-Американской компании (Сафонов 1995; Сафонов 1996).

Как бы там ни было, 12 декабря Николай Павлович решил «брать» престол. Именно этим числом был датирован окончательно подготовленный М.М.Сперанским 13 декабря манифест о вступлении на престол (Голицын 1917: 62). «Извещенный Ростовцевым, пишет М.М.Сафонов, — Николай поспешил склонить на свою сторону генералитет и старших офицеров обещаниями генерал-адъютантства, флигель-адъютантства, различных повышений по службе. Николай обязал гвардейских полковых командиров (под личную ответственность!) привести полки к присяге. Солдатам была роздана большая сумма денег» (Сафонов 1995: 179).

Впрочем, времени на широкую «предвыборную» кампанию было мало. Но Николай Павлович действительно воздал должное всем, кто реально поддержал его 14 декабря и в дальнейшем об этом никогда не забывал, так же, как не забывал своих «друзей по четырнадцатому» — декабристов. Уже 14-15 декабря были отданы приказы о производстве в генерал- и флигель-адъютанты; последовали и другие награды. Затем настала очередь солдат. Уже 19 декабря 1825 г. был отдан устный указ министрам (военному и морскому) «О выдаче денежного награждения полков лейб-гвардии нижним чинам в приложенном списке означенных — 4175 рублей» (Опись изустным приказам с декабря 1825 года и за 1826 год: 1). Это была значительная сумма, так как 5 ноября 1826 г. аналогичное вознаграждение составило всего 1754 рубля (по рублю на человека). Николай 1 понимал значение материальных стимулов.

Но вернемся к вечеру 13 декабря, когда «Николай Романов выиграл свою дуэль с Николаем Мордвиновым и теми, кто делал ставку на Марию Федоровну» (Сафонов 1995: 179). Однако еще оставались «друзья по четырнадцатому», решившие воспользоваться междуцарствием и обвинением в адрес Николая Павловича в насильственном устранении Константина Павловича от престола для установления в России конституционных порядков и проведения реформ. К ужасу, кстати, иностранных дипломатов.

Как же вел себя Николай Павлович в этот судьбоносный для себя день? Был ли он трусом и «испуганным пугалом» (Любош 1990: 69, 70, 83), его «душа была в пятках» (Герцен 1956: 135), или — нет? Восстановим в хронологической последовательности один день из его жизни, насколько это позволяют источники.

Короткая, тревожная ночь с 13 на 14 декабря прошла в заботах и волнениях. Эту ночь, как и последующую, Николай Павлович практически не спал. Несколько часов он провел с Александрой Федоровной, то ли прощаясь, то ли укрепляясь в своей решимости постоять за свои права. Наступил день 14 декабря с 8 градусами мороза по Реомюру.

На 7 часов утра было назначено прибытие в Зимний дворец начальников дивизий, командиров полков и отдельных батальонов, высших офицеров накануне принесения присяги императору Николаю Павловичу. В принципе, 7 часов не считалось тогда ранним временем, но съезд для присяги был беспрецедентным. Еще не было 7 часов утра, когда Николай Павлович вышел из своих комнат и неожиданно после чтения манифеста, только что напечатанного, спросил: «не имеет ли кто каких сомнений?» «После этого, — прибавил он, — вы отвечаете мне головой за спокойствие столицы; а что до меня, если буду императором хоть на один час, то покажу, что был того достоин» (Цит. по: Василич 1910: 98). После этого генералы принесли присягу в Главном штабе. Теперь от присягнувших можно было требовать выполнения своих обязанностей и проведения переприсяги в полках. В это же время присягнул Сенат, так что около 20 минут восьмого сенаторы уже разошлись по домам. Почти повторилась ситуация с присягой Константину, когда гвардия присягнула раньше правительственных учреждений, только теперь генералы присягали одновременно с Сенатом, но раньше Государственного совета (Гордин 1989: 34-36, 50; Сафонов 1995: 172).

Около 8 часов утра в Зимний дворец к Николаю Павловичу прибыл в парадной форме и при ленте военный генерал-губернатор столицы граф М.А.Милорадович «с новыми уверениями совершенного спокойствия» (Николай I 1926: 21). Вероятно, это было второе его появление в Зимнем дворце после аудиенции в 7 часов утра. После встречи с М.А.Милорадовичем Николай Павлович посетил Марию Федоровну. Вполне вероятно, что второй раз М.А.Милорадович прибыл уже к 9 часам, так как повстречался с членами Государственного совета, заседавшими тогда в Зимнем дворце, которые после присяги направились по коридору на половину Николая Павловича для принесения поздравлений. Оставшийся во дворце в ожидании официальной церемонии молебствия и поздравлений, назначенной на 13 (по другим данным — на 14) часов, В.Р.Марченко пишет: «Навстречу мне граф Милорадович, щегольски одетый и всегда веселый. Я сейчас был с рапортом у нового императора, сказал он, — о благополучном состоянии столицы; все места присягнули уже, да и весь город, можно сказать, потому что с утра нельзя пробиться к церквам. На вопрос же мой о войске, отвечал, что и оно присягнуло, только в конной артиллерии под Смольном что-то случилось, но это вздор, и там теперь великий князь Михаил Павлович» (Марченко 1896: 309).

В данном контексте интересно, что М.А.Милорадович был веселый; вероятно, он уже сделал выбор, поняв, что авантюра с Марией Федоровной и К° не удалась, и не был заинтересован в обострении ситуации, которую он, как ему казалось, вполне контролирует. Он даже пригласил В.Р.Марченко на завтрак с пирогом к директору Театральной школы — имениннику Аполлону Александровичу Майкову (литератору, отцу академика живописи Н.А. Майкова). Да и прошлый вечер 13 декабря он провел весело в надежде, что все образуется, у драматурга А.А.Шаховского, между прочим, в компании А.И.Якубовича, увлекавшегося театром и актрисами еще до его высылки на Кавказ за секундантство в дуэли из-за Истоминой. Веселым был М.А.Милорадович и на завтраке у А.А. Майкова, пока не вошел в комнату начальник тайной полиции Фогель и не прошептал ему что-то на ухо. «Это было известие, что бунт 14 декабря начался» (Зотов 1896: 44; Каратыгин 1970: 137).

По мнению иностранных дипломатов, которым граф К.В. Нессельроде уже официально сообщил о восшествии на престол Николая I, обещавшего во внешней политике всеми силами следовать «по стопам оплакиваемого им государя», при дворе царила обстановка уверенности (Александренко 1907: 531; Борщак 1925). А Николай Павлович получил первые известия о присяге в войсках, которые действительно были обнадеживающими.

К этому времени, к 9 часам утра, уже успел приехать великий князь Михаил Павлович. Заговорщикам не удалось перехватить его на Нарвской заставе, куда Николай Павлович еще с вечера послал для встречи Михаила своего адъютанта, полковника лейб-гвардии Измайловского полка В.А.Перовского. Это был один из тех четких тактических ходов, которые предопределили конечный успех Николая Павловича 14 декабря. Встретив брата, Николай Павлович сказал: «Ну, ты видишь, что все идет благополучно, войска присягают, и нет никаких беспорядков». — «Дай Бог, — отвечал великий князь, — но день еще не кончился» (Михаил Павлович 1926: 57).

И вот тогда-то, около 10 часов командующий гвардейской артиллерией, генерал-майор И.О. Сухозанет привез известие о замешательстве в казармах конной артиллерии, которое закончилось арестом нескольких офицеров. Николай приказал вернуть артиллеристам сабли (то есть освободить из-под ареста), но, на всякий случай, послал к ним Михаила, переодевшегося в это время как генерал-фельдцейхмейстер в артиллерийский мундир. Заканчивался десятый час утра.

В одиннадцатом часу с известием о выступлении лейб-гвардии Московского полка появился в смятении начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор А.И. Нейдгардт. Это в его присутствии князь Д.А. Щепин-Ростовский нанес сабельные удары командиру полка генерал-майору П.А. Фредериксу и командиру батальона полковнику П.К. Хвощинскому. Последний с кровавыми ранами вскоре появится на санях на Дворцовой площади и будет окружен людьми, пришедшими приветствовать нового императора, и просто любопытными. Около 700 солдат Московского полка, пройдя по Гороховой улице, построили каре у приземистого здания старого Сената.

«Надо отдать должное Николаю, — пишет Я.А. Гордин, — он сумел взять себя в руки и отдать приказания, которые предложил ему Нейдгардт, — привести в боевую готовность те две части, которые к этому времени присягнули, — преображенцев и конногвардейцев. А владеть собой ему было нелегко: он в эти минуты не знал ни масштаба, ни непосредственной цели заговора. Он мог ожидать массового неповиновения, резни. Перед ним, конечно же, встали апокалиптические картины, изображенные Ростовцевым, — империя в огне, крови, развалинах...» (Гордин 1989: 252). Может быть и так, только о цели заговорщиков Николай Павлович, осведомленный 9 декабря А.А.Аракчеевым, а 12 декабря И.И.Дибичем и Я.И.Ростовцевым, несомненно догадывался. Понимал он и опасность, тем более, что солдат поднимали на мятеж в защиту законного государя.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » 14 ДЕКАБРЯ 1825 г.