Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Т.Н.Жуковская События зимы 1825-1826 гг. глазами современников


Т.Н.Жуковская События зимы 1825-1826 гг. глазами современников

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Т.Н.Жуковская

События зимы 1825-1826 гг. глазами современников

Вниманию читателя предлагается не вполне обычный для декабристоведа и пока еще достаточно чуждый ему, но крайне интересный по объему и качеству заложенной в него информации источник — фрагменты переписки членов конкретного провинциального дворянского семейства по поводу «новейших происшествий»: а именно — междуцарствия, восстания 14 декабря 1825 г., его подавления, следствия по делу тайного общества, первых административных успехов нового императора и многого другого.

Своеобразие этого источника в том, что взгляд издалека (во всех смыслах: географическом, мировоззренческом, в смысле принадлежности к иному поколению и общественному кругу) на событие 14 декабря, предшествующие и последующие события рождает неожиданные откровения для историка общественного сознания, по существу, обнаруживает самое общественное сознание и общественную мысль там, где до сих пор она не была замечена и исследована. Массовое же дворянское сознание, как и сознание народных низов, как оказывается, формирует свой фольклор и свои мифы, предсказания и хроники событий, находясь в поисках достоверного на фоне чутко переживаемой истории. Специфика публикуемых документов в том, что «фольклор и история», по выражению С.Н.Чернова, в них идут рядом. В отличие от народных слухов того же периода, талантливо изучавшихся С.Н.Черновым, Л.А. Мандрыкиной, К.В. Кудряшевым, здесь — гораздо больше истории, нежели фольклора. Впрочем, значение данных свидетельств неизмеримо шире, а именно — «в возможности устанавливать настроения и взгляды... тех кругов, в которых родился или которые принимали и передавали далее интересующий исследователя слух» (Чернов 1960: 329).

Перед нами переписка членов семейства Болотовых: самого Андрея Тимофеевича Болотова, «дедушки», — энциклопедиста, рационализатора, автора знаменитой хроники собственной жизни; его сына Павла Андреевича; его внуков — Михаила Алексеевича Леонтьева (приходившегося внучатым племянником «бабушке» — Александре Михайловне Болотовой, урожденной Кавериной) и Алексея Павловича. Из них только последний является непосредственным очевидцем событий в Петербурге, относительно близким к светской хронике столицы, связанным знакомством с некоторыми из тех, кого назовут вскоре декабристами. По понятным причинам в данной подборке мы будем отдавать предпочтение именно его письмам, поскольку письма всех других лиц были лишь откликами и отражениями его писем, но отражениями несхожими, индивидуальными, исторически-ценными.

Должно признать, что настоящая публикация комплекса болотовских писем не является первой. Во второй половине 30-х гг. (более точную дату назвать трудно) к ним обращался ленинградский историк Андрей Николаевич Шебунин (1887 — после 1938). Среди материалов его архива, хранящегося в Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки, находится машинописная копия девяти писем (соответственно писем 2, 4, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12 из предложенных нами) без примечаний и пояснительных записок (РНБ. Отдел рукописей. Ф. 849. № 205). Уже после ареста А.Н. Шебунина в феврале 1938 г. подготовка писем Болотовых к публикации, по всей вероятности, была продолжена кем-то из его коллег по Институту Русской литературы в Ленинграде. В том же году названные письма (с добавлением выписки из письма Алексея Павловича Болотова к его родителям от 29 января 1826 г., которую мы опустили) появились в сборнике «Литературный архив» с предисловием и комментариями Н.А. Шиманова (Шиманов 1938: 273-289). К сожалению, ни качество воспроизведения текста, ни характеристики обстоятельств его создания и участников переписки, данные в комментарии к этому изданию, сегодня не могут удовлетворить читателя. Поэтому републикация болотовских писем с восстановлением важных купюр и расширением комплекса публикуемых документов представляется насущной. Так, впервые публикуются письма 1, 3, 5, 13, восстанавливается значительная часть текста в письмах 6, 8, 10. Кроме того, на наш взгляд, необходимо освободить корреспондентов от узко-классовых и социологических оценок в современном комментарии к этим документам. Болотовские письма в источниковедческом плане представляют собой нечто большее, нежели только образцы «реакционных откликов» на декабрьские события 1825 года. Для изучения умонастроений, привычек, традиций и быта просвещенного дворянства этот источник чрезвычайно интересен. Помещая в настоящем сборнике переписку декабря 1825 — начала февраля 1826 гг., мы намерены в дальнейшем продолжить публикацию не издававшимися прежде февральскими и мартовскими письмами.

Оригиналы находятся в небольшом фонде Болотовых в ИРЛИ (Институт Русской Литературы. Рукописный отдел. Ф. 537. № 28). Они собраны в обычный для А.Т. Болотова переплетенный «томик», куда его рукой переписаны все публикуемые письма в порядке их получения. Томик имеет заглавие: «Любопытная переписка между ближайшими родственниками. Часть 2-я», оформлен характерными виньетками и книжными заставками. В этой части «Переписки...», как и в примыкающей к ней и отложившейся в собрании «Русской старины» «Части 1-й», письма имеют общую сплошную нумерацию. Она показана в квадратных скобках.

Предложенная здесь последовательность размещения писем иная, нежели у А.Т. Болотова. По понятным причинам, выстраивая документальную картину восприятия и обсуждения корреспондентами политических новостей, историк интересуется датой составления письма больше, чем датой его получения адресатом, которая в нашем случае зависит от скорости почтового сообщения между Петербургом и селом Дворяниновым (тульским имением А.Т. Болотова), Петербургом и Кромами (орловским имением его сына), Кромами и Дворяниновым (так как обычной практикой корреспондентов была пересылка друг другу и особенно «дедушке» всех важных известий). Вот почему размещение писем в соответствии с датами их написания, как нам кажется, позволит лучше проследить и динамически меняющееся восприятие петербургских новостей представителями трех поколений одной семьи, и возможные каналы информации, в том числе ложной, и формы общественной и сословной реакции на события. Время обращения писем между Петербургом, Кромами и Дворяниновым составляло 5, 15, а то и 20 дней, почему некоторые новости «устаревали» уже в момент получения письма, ибо газеты несли более свежую информацию. Но для А.Т.Болотова, который многие десятилетия созидал пространную, почти эпическую семейную хронику, общероссийское происшествие сразу же обретало свое место в этой малой, фамильной истории. То, что Алексей Павлович Болотов, поручик Гвардейского Генерального штаба, оказался очевидцем декабрьского возмущения, позволило истории «малой» и истории «великой» совпасть в своем существе. Незначительное же несовпадение той и другой во времени нам да позволено будет устранить путем простой перегруппировки писем.

Необходимо сказать несколько слов об участниках переписки, родственниках с далеко не родственными суждениями о происходящем. 87-летний Андрей Тимофеевич Болотов, сохранивший ясность ума, живой интерес к событиям, уважаемый глава фамилии, известен как мемуарист, помещик-рационализатор1. В XVIII просвещенном веке он — владелец уникальной библиотеки, просветитель, несколько лет содержавший школу для крестьянских детей, знакомец Н.И.Новикова, член Вольного экономического общества, был, безусловно, «с веком наравне». Но и тогда в своих суждениях о Французской революции (о которой А.Т.Болотов накопил 12 томов газетных и прочих выписок) он явственно выражал позицию дворянско-консервативную (Штранге 1956: 69, 141). Не случайно его выпады против революционности и карбонаризма, вольномыслия и безбожия в настоящий момент демонстрируют, с одной стороны, и несомненно, яркую, эмоциональную сословную ненависть к революции и любым государственным переворотам, а с другой — совершенное непонимание, нечувствие того, что декабристы, ровесники его внуков, определяли как «дух времени»: увлечение идеями конституции, крестьянской эмансипации, радикальными методами преобразований, открытость западному опыту.

Пусть понятия прогресса, народного благоденствия для престарелого Болотова закономерно сузились, важно другое: в своих пространных рассуждениях он выстраивает консервативную, но глубоко историософскую концепцию политических событий, обобщает их — со времени смерти Александра I в Таганроге до массовых арестов участников движения тайных обществ. Спустя всего полтора месяца после 14 декабря он смело пишет историю событий в своей обычной многословной архаической манере. Его догадки о будущем, выдержанные в провиденциальном духе, иногда поразительно точны.

Михаил Алексеевич Леонтьев, по возрасту хотя и близкий поколению декабристской молодежи, судит о восстании в Петербурге с позиции «стариков» и по аналогии с событиями Французской революции. Революционеры движимы корыстными интересами — эта истина для него непреложна, однако сам он, провинциальный помещик, показывает себя часто слабо информированным в текущей политике, в том числе европейской. Думается, крайний консерватизм его суждений — отчасти следствие желания, чтобы его мысли были симпатичны дедушке, которому адресуются, и тоже вошли в семейную хронику. Ясно, что и его коснулось стремление мыслить себя свидетелем истории.

Самая любопытная для историка фигура среди Болотовых - корреспондентов, конечно, Алексей Павлович Болотов. Ровесник младших декабристов (р. в 1803 г.), окончивший курс в Московском университетском пансионе, он в 1820 г. поступил в московское училище для колонновожатых, основанное Н.Н.Муравьевым, что определило его дальнейшую судьбу, а также проложило линии связи между судьбами людей, причастных к «делу 14 декабря», и судьбой его, непричастного. Во время пребывания в школе колонновожатых, сначала в роли слушателя, затем преподавателя (с 1821 г.), пока школа находилась в Москве, и потом, когда она была переведена в Петербург в 1823 г., А.П.Болотов должен был узнать по меньшей мере два десятка лиц, причисляемых к декабристам, которые вышли из муравьевской школы, «муравейника», преподавали в ней, квартирмейстеров Главного штаба. Сам А.П.Болотов в 1821 г. был произведен в прапорщики свиты по квартирмейстерской части и назначен преподавателем фортификации в родное училище. С 1824 г. он преподает математику. В письмах к родным в декабре-январе он настойчиво проводит мысль о том, что «в продолжение полуторагоднаго пребывания» в Петербурге ни с кем из бунтовщиков он не успел сойтись. Когда же его товарищи Н.П.Крюков и, вероятно, более близкий С.М.Палицын тоже оказываются взяты, это приводит его в недоумение и вызывает естественное сочувствие к «пострадавшим», в «незамешанности» которых он уже не так твердо уверен. И все же А.П.Болотов отделяет просто «взятых» правительством от «настоящих» вольнодумцев, которые все затеяли, — М.Орлова, Бестужевых и др. Никита Муравьев, служивший в Генеральном штабе, и следовательно, «свой», злодеем не считается. Вообще оказывается, что среди лиц, знакомых А.П.Болотову, нет «злодеев». Его распределение участников восстания по группам: «жертвы», «фанатики» и собственно злоумышленники — больше говорит об общественных иллюзиях самого А.П.Болотова, его равнодушии к политике, чем о состоянии столичного общества до и после 14 декабря.

Любопытно, что из числа офицеров и преподавателей петербургского училища для колонновожатых фактически не связанными с тайными обществами и не замешанными в событиях 14 декабря остались только А.П. Болотов, его приятель поручик М.В. Ладыженский и еще двое-трое. Среди товарищей и сослуживцев Болотова по квартирмейстерской части — декабристов, с кем он точно был знаком еще в бытность училища в Москве, мы находим А.О. Корниловича, Петра и Павла Колошиных, В.Е. Галямина, упомянутых уже Н.П. Крюкова и С.М.Палицына, Ал.Ант. Скалона, П.П.Коновницына, Д.А. Искрицкого, члена Союза благоденствия и Южного общества Н.Н. Филиповича, умершего в марте 1825 г. Возможно, Болотов застал в училище Н.В. Басаргина, В.Н.Лихарева, Е.Е.Лачинова. Довольно замкнутая военно-профессиональная каста «штабных» предполагала это знакомство. Люди, даже не объединенные общими политическими взглядами, были объединены отношениями товарищества, кастовыми и общественными правилами. Нравственный авторитет генерала Н.Н.Муравьева (как и его старших сыновей) для Болотова не разрушается даже фактом ареста последних. Сочувствием наполнены его строки о жене А.Н.Муравьева, «воплях семейств» арестованных, число которых столичная молва по меньшей мере удесятерила в первые дни после 14 декабря. Степень правдоподобия столичных слухов о декабрьских событиях, родившихся в светской, дворянской, офицерской среде, таким образом, почти приближается к фантастичности народных толков.

Если бы не замкнутая жизнь А.П.Болотова в Петербурге, увлеченность преподаванием и наукой (а в начале 1826 г., опасаясь расформирования училища, он серьезно подумывает о переходе в гражданскую службу и о занятии в будущем профессорской кафедры в Петербургском университете), возможно, и он оказался бы не только на площади, но и в тайном обществе, и в каземате... Круг его знакомств, как это следует из писем, не включаемых в настоящую публикацию, скорее, светский, ученый, чем дружеский, его интересы не имеют ничего общего с политикой. Но и таких «рядовых» декабристов было множество среди осужденных и проходивших по делу 14 декабря.

В сущности, мы стоим здесь перед важной для декабристоведения проблемой — правомерности широкого толкования понятия «декабрист», отличавшего исследования 50-70-х годов. Если А.П. Болотов мог оказаться на короткое время в каземате, подобно некоторым из его товарищей, в «невиновности» которых перед Богом и царем сам он внутренне уверен, то уж, конечно, «декабристом» и либералом по убеждениям он не был. Но не таковы ли и многие из тех, кто попал все же в «Алфавит декабристов» и чьи дела отложились в бумагах Следственной комиссии?

Письма А.П. Болотова ценны обилием мелочей, и мелочей многозначительных. Известие о возможной смертной казни для пятерых главных зачинщиков восстания (еще не ясно, кого именно) уже в начале января было кем-то пущено и, самое главное, воспринималось многими, и Болотовым в том числе, спокойно. Многие предрекаемые им «кары» для преступников исполнились через полгода почти в точности.

Болотов, как и многие из дворянской молодежи, противопоставляет нового, деятельного императора покойному Александру. О том, какую роль играл Николай I во время следствия, никто не догадывается. У Алексея Болотова велики надежды на перемены к лучшему во внутренней политике, чего не заметно, например, у Болотова-отца и у «дедушки», современника семи — с Николаем I — восьми царствований.

А.П.Болотов тем временем (и это явствует из его февральских и мартовских писем 1826 года, здесь не помещаемых) от горевания об участи товарищей переходит к будничным заботам, которых и вправду много. Он занимается переводами учебных книг, освоением нового для себя курса геодезии, который будет совершенствовать потом на протяжении десятилетий, беспокоится о дороговизне нововведенного мундира, мерзнет на похоронной церемонии при погребении Александра I и очень хочет, чтобы новый император отличил «квартирмейстеров», не обнаруживших особой преданности в день 14 декабря2.

Однако с уходом товарищей и закрытием колонновожатской школы уже летом 1826 г. А.П.Болотову приходится проститься с миром своей юности: муравьевских традиций, культа науки и учебных занятий, мечтательностью. В конце 1826 г. перед нами штабс-капитан Генерального штаба, в 1828-1829 гг. — участник русско-турецкой войны, с 1832 г. и до конца дней — адъюнкт, а затем профессор Николаевской Академии Генерального штаба, начальник отделения Военно-ученого комитета, автор известных трудов по геодезии, удостоенных «половинной Демидовской премии». Его имя и поныне носит используемая в геодезии и картографии «шкала Болотова», предложенная им для выражения крутизны местности. В 1839 г. им будет издан перевод «Полного курса математики» Франкера, о котором впервые упоминается в письмах памятной зимы 1825-1826 гг. В частной жизни А.П. Болотов будет многим напоминать своего склонного к философскому уединению и ученым трудам деда Андрея Тимофеевича. Окончит жизнь А.П. Болотов в 1853 г. генерал-майором (Старк 1995: 231-233; Военная энциклопедия 1911: 631).

* * *

Не желая нарушать цельность документального комплекса, мы сохранили перенесенные А.Т.Болотовым в томик «Любопытная переписка...» содержательные отклики на известия из Петербурга не только самого Андрея Тимофеевича и его сына, но и близкого соседа Болотовых по тульскому имению помещика Н.А.Кругликова, и ранее охотно помогавшего движению болотовской «хроники» сообщением новостей и собственными размышлениями по их поводу. Документальный комплекс включил в себя, таким образом, тринадцать хронологически близких писем. Письма публикуются с купюрами мест, содержащих пространные семейно-бытовые описания, длинноты. Сохранены важные особенности стиля и письма А.Т.Болотова, скопировавшего и оформившего эти тексты для своего журнала, правила орфографии и пунктуации приближены к современным.

БИБЛИОГРАФИЯ

Военная энциклопедия 1911 — Военная энциклопедия. Ред. Ф.В.Новицкий. СПб., 1911. Т. 2.

РНБ — Российская Национальная библиотека.

Старк 1995 — Старк В.П. Портреты и лица. СПб., 1995.

Чернов 1960 — Чернов С.Н. Слухи 1825-1826 годов (Фольклор и история) // Чернов С.Н. У истоков русского освободительного движения. Саратов, 1960.

Шиманов 1938 — Из переписки Болотовых о декабристах и А.С.Пушкине. (Публ. Н.А.Шиманова) // Литературный архив. Материалы по истории литературы и общественности. М.; Л., 1938. С. 273-289.

Штранге 1956 — Штранге М.М. Русское общество и Французская революция. М., 1956.

0

2

1

[57] Отрывок из письма внука моего Алексея Павловича к его родителям из Петербурга от 8 декабря 1825 г.

Вот и сия неделя протекла, благодаря Богу, благополучно. Здесь в Петербурге совершенная тишина. Все даже посланники, как говорят, удивляются, при столь важном для государства событии, никаких толков, никаких намерений не явилось.

Мы, петербургские жители, с часу на час ожидаем прибытия Императора*, которому на встречу поехал вечером в субботу великий князь Михаил, приехавший сюда из Варшавы на три дня. Наверное же неизвестно, когда Государь приедет, впрочем, как все утверждают, послезавтрева, то есть 10 декабря. Все с нетерпением ожидаем важных перемен, важных происшествий. Граф Аракчеев лишь только услышал о кончине своего благодетеля, так тотчас вступил в прежние должности. Черта довольно доказывающая его душу. Даже нельзя было ожидать от него такого поступка, тогда как смерть любовницы — негодной женщины — тиранки в полном смысле повергла его в горесть столь сильную, что он отказывался от дел государства1, а смерть его благодетеля, оплакиваемого всеми, его исцелила. Любопытно будет слышать, что как-то будет он у Государя? Будет ли осыпан милостями, как покойником? Граф Аракчеев сам с Клейнмихелем2 разбирал дело о убиенной его возлюбленной и осудил 36 человек бить кнутом и сослать в Сибирь. Императрица Марья Федоровна совершенно избавилась от своей болезни3. Тело Императора привезут сюда, как утверждают, около половины февраля, и на похороны назначено четыре миллиона.

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 131-134)

2

[61] Письмо внука моего Алексея Павловича к его родителям из Петербурга от 18 декабря 1825 г.

(по обыкновенном начале)

Сия неделя началась у нас не тою мертвою тишиною, которая была в продолжение всего прошедшего времени и которая была лучшим аттестатом русского народа, лучшим доказательством его преданности Богу и Государю. Несколько безумных нарушили общее спокойствие. Заставили Государя невольно пролить кровь своих неверных подданных, и довели граждан до того, что ни один не мог заснуть с спокойным духом.

Сие происшествие по важности своей заставляет меня подробно вас об оном уведомить. По 14-е число декабря все жители столицы не знали наверное, что примет ли Константин корону или нет.

14-е число, то есть в понедельник, сделалось известным вторичное отречение Цесаревича от престола. Почему знатнейшие чиновники в 6 часов утра присягнули в верности Государю Николаю Павловичу.

Гвардия последовала их примеру, выключая гвардейского московского полку, который успели взбунтовать три человека, а именно: капитан князь Щепин-Ростовский4, штаб капитан Бестужев5 и брат последнего Алексей Бестужев, бывший адъютант герцога Виртембергского, известный по изданию Полярной Звезды6. Началось тем, что они уговорили солдат, чтобы не только не присягать Императору Николаю, но даже, чтобы с заряженными ружьями идтить на Дворцовую площадь. Буйство свое они начали убийством своего полкового командира генерала Фридрихса, который от тяжелых ран умер чрез два дни7, и потом зарубили своего бригадного генерала Шеншина8. Учинив сию наглость, с распущенными знаменами явились взбунтовавшиеся роты на Исаакиевскую площадь и успели переманить на свою сторону множество народа всякого звания. Между тем подъехавший к ним генерал Милорадович9 с желанием образумить их и уверить, что они своими наглыми поступками ничего не выиграют, был убит из пистолета бывшим вице-губернатором Грабе-Горским10. Сии буйства и дерзости понудили Государя (далее пропуск. — Т.Ж.) для усмирения сих Преображенский полк и Конную гвардию. Бывшия четыре кавалерийские атаки были безуспешны, тем более что к бунтующим присоединились Морской экипаж, состоящий из тысячи человек, и баталион лейб-гренадер. Прибывшая же перед вечером артиллерия восемью залпами картечами прекратила все. Бунтовавшие рассыпались во все стороны, отчего чрез несколько часов их всех переловили. Убитых и раненых простирается, как говорят, с тысячу человек. Во всю ночь были биваки на Дворцовой площади, по всем улицам столицы стояли пред раскладенными огнями бекеты*. Все возможные меры были приняты правительством. Теперь, благодарение Богу, все пришло в порядок. Слышно только о милостях, которые делает Государь! Всех здешних генералов произвели в генерал-адъютанты — равно как и множество штаб- и обер-офицеров сделали флигель-адъютантами. В продолжении бунта, я стоял большую часть времени подле самого Императора, почему и мог видеть его присутствие духа, его хладнокровие и слышать его слова. Простоявши почти до 4-х часов и иззябнув в одном мундире, я убрался домой, почему и не видел действия артиллерии. Вот следствие брожения молодых и неопытных голов. Они сделали сей бунт совсем не для того, чтобы возвесть Константина на престол, но, как говорят, их желание было, произведя всеобщее смятение, воспользоваться случаем и сделать революцию. Премножество теперь схвачено и отведено в крепость. Конец же всех их будет, вероятно, самый плачевный. Недаром любезный папинька, приехав сюда в Петербург, столь возгнушался сим вольным духом, что не мог утерпеть, чтобы не начертать вам своих мыслей. И в самом деле, что можно ожидать от тех хотя весьма бойких голов, которые не имеют никакой религии в сердце и ведут самую развратную жизнь. Они помешались на вольности, на свободе, они жаждали дать конституцию. Но только сия ли цель их была? Я никак не поверю, чтобы сии порочные люди желали сделать от искренности хотя и дельное благо государству, а скорее может быть, что они желали всеобщего смятения для того, чтобы найти в том личные свои выгоды. Я не знаю, впрочем, как мне следует благодарить Провидение за те милости, которые оно мне послало, как в продолжение моего здесь полуторагоднаго пребывания я ни с кем из взбунтовавшихся не познакомился, тогда как имел много случаев. В противном случае, хотя бы и не участвовал в самом бунте, но по одному подозрению был бы схвачен и отведен в крепость; и покуда бы оправдали, то сколько мог бы принести вам истинной горести.

Ах! возблагодарим вместе Господа, и попросим его, да не отнимет и впредь свою десницу от нас, слабых. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 154-167)

3

[59] Письмо, приложенное к предследовавшему от внука моего Алексея Павловича к Кругликову* из Петербурга 2 января 1826**.

Милостивый государь, почтеннейший Николай Александрович. Примите от меня нелицемерное поздравление с наступившим Новым годом и с вашим новорожденным сыном. [...]

Наконец 25-й год сего столетия миновался, дай Бог, чтобы мы не видали и не дождались ему подобного. Вы, я думаю, уже слышали подробно о здешних происшествиях, почему и не стану снова повторять, а скажу вам только, что здесь только и слышны похвалы новому Императору. Он стал входить чрезвычайно хорошо в гражданскую часть, посещает Сенат, Государственный совет и сам занимается с министрами; обещается улучшить флот, для чего принял Сенявина в службу и тотчас сделал его генерал-адъютантом и первым членом комиссии для устроения флота11. Словом, все его поступки подают россиянам надежду совсем не такую, как покойник в последние десять лет своего царствования. Я слышал вчерашний день новость, в справедливости которой не могу утверждать, но однакоже меня уверял человек, которому можно верить, что Орлов оправдался, — не для чего вам сказывать, кто таков Орлов?12 Должно сказать, один из первых свободомыслящих. Надобно же теперь сделать всякому заключение в случае справедливости сего слуха, то как бы мы не дождались чрез несколько времени того переворота, которого хотели сделать с пролитием крови и насильно, но совершенного самим монархом.

Скажу вам теперь несколько слов о себе. Я поживаю по-прежнему, до праздников я был весьма занят, ибо за отъездом в Москву нашего Крюкова13 мне доставалось преподавать математику и в верхнем классе, к тому же посторонние занятия не допускали пользоваться временем, зато святки я провел в рассеянности и отделался на несколько месяцев. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 141-145)

4

[60] Письмо от внука моего Алексея Павловича ко мне из Петербурга от 4 января 1826 г.

Милостивый государь и почтеннейший дедушка!

Вот наступил и 1826 год! Какими важнейшими и печальными событиями для России ознаменовался прошедший. Мы должны при поздравлении друг с другом желать, чтобы сей наступивший был счастливее для всех, почему самому примите и от меня, почтеннейший дедушка, усердное поздравление с оным при душевном желании проводить вам сие новолетие в совершенном здоровье счастливо и в крепости сил.

А мы начали оной как-то очень уныло. Все здешние жители ходят с повислыми носами. Причиною тому отчасти служит закрытие всех публичных удовольствий, отчасти же и даже наиболее потеря милых для сердца людей. Один потерял сына, другая мужа, третий брата, друга и пр. Всякой плачет, тужит, но пособить некому. Всякому теперь свойственно смотреть в темные очки на свет. Касательно же по себе скажу откровенно, что и мне как-то очень невесело, ибо потерял третьего дня одного искреннего приятеля. Приехали к нему, схватили, все бумаги его запечатали, и он для нас пропал14. Хоть мне и нечего бояться, чтоб могли схватить, однако же согласитесь, что равнодушным зрителем не можно быть, когда лишаешься своих друзей-приятелей. Если бы их постигла смерть, то не столько бы тужил, а то мучительна неизвестность, наиболее наводит тоску на всех.

Новостей теперь никаких нет, все идет старое по-старому. Аракчеев совершенно пал, ибо уволен в отпуск за границу до излечения от болезни. На его место, говорят, назначают Дибича15. А место Дибича, то есть место начальника Главного штаба, совершенно уничтожается, и, как слышно, все доклады будет делать военный министр16. Сенявин пошел в гору. Он принят в службу, сделан генерал-адъютантом и первым членом комиссии об устроении флота. Государь весьма желает восстановить оный. Вообще Императором весьма довольны. Он наиболее занимается внутренними делами. Сам беседует по нескольку часов с министрами, присутствует в Государственном совете, Сенате и проч.

По себе же вам скажу, что я во время праздников немного отдохнул, но послезавтра надобно опять приниматься за работу и преподавать классы каждый день. У меня теперь на руках вся математика, ибо прежде она была разбита на два класса: нижней занимался я, верхней наш офицер Крюков, но за отъездом его в отпуск я заступил его место. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 147-153)

5

[58] Письмо ко мне от любимого моего соседа Н.А.Кругликова в ответ на мое, в коем я его поздравлял с новым годом и с родившимся сыном от 8 января 1826 г.

Милостивый государь многопочтеннейший Андрей Тимофеевич! [...] Все, что могу вам сообщить, есть письмо любезнейшего нашего Алексея Павловича, полученное вчерась же и при сем прилагаемое*. Слава Богу! Они остались неприкосновенными! Только промежуток молчания был тягостным, потому что одно письмо их не дошло до нас. И если б приехавший в Москву Крюков не успокоил меня, то я был бы в настоящем отчаянии, особливо каково сие мучение болящей моей? [...]

Здесь, в Москве, хотя и средоточие всех слухов, но они мне столько скучны, как нельзя более. Например, написанное мною к вам, что Константин генералиссимусом, вышло неправда. Одним словом, одни что рассказывают ныне, то опровергают сами же наутро. И люди те, которые пекутся о политике, Бог знает, откуда собирают пустяки. Впрочем, поистине должны мы радоваться, что во всем водворяется мир и тишина. Розыск бунтующих есть нужная мера справедливости и к истреблению таковой ужасной буйности. Я еще не читал, но мне сказывали о милостивом манифесте, прощавшем разные долги и подати17.

Робею, мой почтенный, что вы недовольны мною будете за мою ленивую как будто передачу вам новизны. Но именно одно нежелание передать вранье делает меня молчаливым и даже нелюбопытным. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 135-140)

6

[67] Письмо внука моего Алексея Павловича к его родителям от 8 января 1826 г.

...Государем все вообще восхищены. Он отлично ведет дела, вникает в гражданскую часть и делает ее исправнее. Беспрестанно занимается или с министрами, или в Совете. Самый великий князь Михаил переменился, не занимается уже фрунтом, а преимущественно гражданскими делами. Всякий день он несколько часов проводит в Совете. Если Бог поддержит их, то Россия может надеяться лучшего, чем при покойнике. Одно обещание Императора ничего не скрывать от своих подданных может уже обещать многое. В рассуждении перемен то скажу, что военные поселения весьма облегчены. Всем офицерам позволено выходить в отставку и переменять род жизни. На место Аракчеева, как слышно, назначается Закревской18. Аракчеев в апреле месяце едет в отпуск до излечения от болезни в Ахен. Наш Дибич остается на своем месте. Он приехал утром в 6 часов в Новой год19. К нам же в свиту определяется опять один из самых ученейших и образованнейших наших генералов, а именно — князь Меншиков20. Он оставлен по особым поручениям у Государя. Сенявин сделан генерал-адъютантом и вступил в должность весьма значительную, ибо ему поручено восстановить флот.

Сколь таковые поступки Императора восхищают всякого русского, столь, напротив, нельзя без содрогания смотреть на вопли семейств, из коих вырваны отцы, братья, сыновья, участвовавшие в заговоре против правительства в намерении дать конституцию. Некоторые из них замешаны весьма сильно, другие же невольно увлечены пылкою молодостию и своею неопытностию. Одни из них действовали для своих черных намерений, другие же, напротив, для мнимого блага, будучи оживлены фанатизмом. Но как бы то ни было, редкое можно найти теперь семейство, которое не имело бы потери. Всех замешанных простирается до четырех тысяч пятисот человек. Все ожидают с нетерпением решения участи сих людей. Большая часть здешних жителей ожидает слышать милосердие от Государя большей части увлеченных фанатизмом.

Пятерых же на будущей неделе, участвовавших в самом бунте, будут расстреливать, впрочем, сие еще не очень достоверно. Из числа схваченных находятся некоторые и из нашего училища. Граф Коновницын21, преподававший фортификацию, Палицын22 историю, Корнилович23 географию, и мой товарищ по математике Крюков24 сделались жертвами. Коновницын наказан шестимесячным заключением в кронштадтской крепости, Корнилович замешан более всех. Если он избежит смерти, то уже, наверное, не избежит вечного заточения. Палицын же и Крюков взяты по подозрению, ибо они квартировали с Глебовым, который отличился на площади25. Последних двух мне весьма жалко. Представить себе, что Палицын не имеет никакого состояния, жил одною службою, имеет старую и больную мать и содержал брата в артиллерийском училище. Если он хотя и оправдается, однако уже наверное не останется при училище. Крюков же виноват еще менее его. Он по причине смерти своего старшего брата и по расстроенным обстоятельствам, а наиболее своего больного отца должен был ехать в Москву в отпуск на два месяца, но не успел провести там и одной недели, как увезен сюда с фельдъегерем.

Надо себе живо представить отчаяние отца и пятерых сестер, искренне его любивших и полагавших в нем опору. Но, видно, так надобно! — и вероятнее всего, сие важное происшествие было уже начертано в плане Всемогущего для истинного блага!!

[...] Теперь я приступил по-прежнему к занятию по классам, и у меня работы еще прибавилось, ибо мне предстоит за отсутствием Крюкова преподавать геодезию, предмет, которым я мало занимался, да, признаться, давно не брал и в руки.

Оканчиваю сие письмо еще одним замечанием. Вам в отдаленности свойственно опасаться за мое благосостояние, но я смею вас уверить, что я нисколько не замешан и даже не могу и ожидать напастей, почему вы можете смело надеяться, что Бог меня сбережет.

(ИРЛИ. Ф. 537. М 28. Л. 255-266)

7

[63] Выписка и отрывки из письма сына моего Павла Андреевича ко мне из Кром от 11 января 1826 г.

[...] Ах! какою завесою неизвестности покрыто все будущее! Не будет ли он* еще гораздо мрачнее для нас, нежели прошедший год, — ибо смутные обстоятельства и разные предвидимости последствий угрожают весьма плачевными событиями, которые дай Боже! Чтобы не состоялись к разрушению тишины и спокойствия, коим наслаждались мы долго в нашем любезном отечестве, достигшем на вершину славы земного величия. [...]

Приношу вам покорнейшую благодарность за письмо ваше № 5, писанное пред Рож<деством> Хр<истовым>, а нами 29 числа полученное за обедом с бывшими гостьми Грабовскими. Оно увеличило важность и любопытность той почты, которая была изобильна письмами. И удовлетворило тем наше ожидание, особенно пожелание получить весточку от детей из Питера, и вот к немалому нашему обрадованию были мы утешены получением не только известия, что они, слава Богу, живы, но написание о бывшем там бунте, которого Алексис так был и очевидцем вместе, и судьба привела его впервые видеть сражение и нехолостыми зарядами. Мы удивились, дочитав до того, что ему довелось даже и стоять близ самого Императора и видеть, и слышать, с каким присутствием духа и хладнокровием <он> раздавал приказания на сем побоище. Жаль только, что он не обстоятельнее описал, как он попал в толпу окружающих Государя телохранителей, а вероятно, что они в то время или незадолго перед тем присягали в Главном штабе и услышали, что Государь вышел из дворца один одинехонек к собравшейся перед сим дворцом толпе народной, вышли и присоединились к его свите. Любопытно было очень читать о сем ужасном и кровопролитном происшествии, обагрившем кровью впервые еще не только Исакиевскую площадь, но и самый Петербург, посреди которого никогда еще не бывало таких бунтов. Мы хотя после того нашли и в газетах реляцию о сем печальном происшествии, омрачившем самой первой день царствования нового Императора26. Но как там представлено оно не в столь отважном виде, то могли мы из письма Алексиса узнать кое-что, о чем там и совсем не упоминалось, как, например, о именах зачинщиков бунта, известных литераторов, и об израненных генералах, из коих г. Шеншин был лучший сын здешней нашей соседки генеральши А... Федоровны*. Также узнали мы и о фамилии презренного убийцы доброго генерала Милорадовича. И этого злодея Грабе-Горского знает наш сосед Коренев, бывавший с ним в Петербурге и в некоторых знатных домах, и удивляемся, как он мог решиться на такое злодейство, будучи человек семейной с большой кучей детей. Впрочем, он описывает его как человека отчаянного по горячему и вспыльчивому своему характеру, и что он потом, будучи под следствием по начету на него за усышку** и утечку вина в бытность его кавказским вице-губернатором, грозился в присутствии самого министра Канкрина27 зарезать сенатора Дубенского28, у которого в ведомстве все сборы податей и казенных доходов, за то, что он его притеснял невинно, когда других губернаторов, наживавшихся и с ним делящихся, щадит и милует.

Далее наш сосед полагает (как ему помнится), что этот Г.Горской имел какую-то претензию по службе на Милорадовича, почему и воспользо­вался отмщением ему при столь смутном случае, ибо сам служил артиллерии полковником и весь изранен и обвешан многими орденами и любим был покойным Государем за его храбрость29. Также видели мы из письма Алексеева, что 4 кавалерийских aтаки были безуспешны, что бунтующих было более, нежели обнародовано, почему и принуждено было прибегнуть уже к пушкам и 9 залпов картечью ежели из половины только приведенной бригады повалили, вероятно, много народа, а особливо с толпою черни и всех разночинцев, и здесь в Орле приехавшие из Петерб<урга> уверяют, что погибло при сем народа, то есть убитыми и ранеными, более 6000. Подлинно ужасный день и ночь при самом начале нового царствования. Теперь здесь получаются то и дело известия о множестве увозимых со всех сторон фельдъегерями чиновников, и все из военных, где более всего гнездится дух карбонарства, и, как пишут из Петербурга, что не только тамошняя крепость, но и окружные пять все набиты уже арестантами, в числе коих есть даже много именитых генералов, и перебор им идет страшный. Мы же не могли без слов умиления читать Алешине излияние чувств благодарности к Богу, что он ни с кем из буйных заговорщиков не был даже и знаком, следовательно, и может оставаться с покоем посреди опасностей многих даже и знатных людей. В первый день сего года получил я из Орла достопамятный манифест от 20 декабря30, прекрасно написанный и довольно грозный насчет искоренения в нашем отечестве духа революционного, и дельно! Ежели бы удалось правительству благополучно осадить и усмирить этих безумных затейщиков и энтузиастов вольнодумческой философии, мечтавших о мнимом блаженстве посреди всеобщего потрясения и нарушения счастливой тишины и спокойствия, коим мы доселе, благодарение Господу, наслаждались. Но жаль будет, если при сем не соблюдутся строгие меры и благоразумное беспристрастие, дабы не зацепить по пустым подозрениям и людей совсем невинных, чрез что может возбудиться еще больше всеобщего ропота и неудовольствия. Здесь носятся страшнейшие, но довольно достоверные слухи, что будто у нас во 2 армии очень неспокойно, так <же> как и в Грузии, и что будто сами австрийцы поддерживают мятежнический дух в дунайской армии, и Боже сохрани от воспыхания ужаснейшего пожара. Да и впрочем, к сожалению, слышим со всех сторон о каком-то волнении умов в народе по случаю вторичной присяги, которую многие и до сих пор еще не исполнили. Посланный из Орла в Таганрог архитектор рассказывает, что огорченная Императрица, о которой здесь повсюду разнеслась молва или вранье, будто она осталась беременною, против всякого чаяния поправляется в здоровье, и даже всякой день ездила в монастырь и по целому часу проводила подле гроба покойника и, что удивительнее и даже невероятно, что будто ездила она туда, по вечерам в 8 часов и после отслужения панихиды высылала всех из церкви и оставалась одна одинехонька при бренных останках покойника. Необыкновенного духа женщина! На случай, если вы не имеете циркулярного предписания губернаторам тех губерний, чрез которые повезется тело, прилагаю вам оное для любопытства31. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 181-194)

0

3

8

[66] Выписка из письма сына моего Павла Андреевича ко мне от 13 января 1826 г.

После обыкновенного приветствия и благодарения за получение от меня письма от 3 января* писал он следующее:

Я читал с любопытством и неоднократно письмо ваше и с суждением вашим о происшедшем в Петербурге бунте, и присовокуплю от себя, что, конечно, всякому, любящему мир, тишину и спокойствие, должно порадоваться, что это возмущение буйных голов так успешно и благополучно кончено и не соединено было с множайшими плачевными последствиями; и ежели покровительство Божие продолжится еще над Россиею, то, конечно, все вражеские козни злоумышленных рассеются, как дым ветром, и любезное отечество наше при всех внутренних расстройствах, может, еще поправится и возвысится на действительную степень благоденствия народного. Но что-то неуповательно, чтобы мы заслуживали сего счастия, ибо куда ни поглядишь и откуда ни послышишь, только и слуху, что о новых доказательствах усиливающегося разврата в народе, особливо в так называемом образованном классе оного, где вольнодумство и самое безбожие так много усиливается, облекаясь в какую-то будто добродетельную сантиментальность. Кажется, можно безошибочно сказать, что в числе 30 человек, объявленных от правительства зачинщиков бывшего в С<анкт->П<етер>б<урге> бунта32, в множайшем числе их соумышленников едва ли есть немного, в коих была бы хоть искра истинного христианства, не дозволяющего и задумывать, а не только предпринимать какое-либо возмущение народное. В числе сих возмутителей видим имена известного Рылеева, Бестужевых, Кюхельбекеров как модных журнальных стихотворцев, которые все дышали безбожною философиею согласно с модным их оракулом Пушкиным, которого стихотворения столь многие твердят наизусть и, так сказать, почти бредят ими. Следовательно, корни этой заразы весьма глубоко распространились, и нелегко выдернуть их и уничтожить.

[...] Но обратимся к другим предметам, которые для нашего сердца сколько-нибудь усладительнее. Вместе с вашим письмом имели мы удовольствие на сей неделе получить первые два нумера новых газет, в коих находится столько любопытного, особенно же приятно было узнать из оных подтверждение слуха, что в<еликий> к<нязь> Михаил Павлович сделан членом Государственного совета33, что давно бы уже пора сделать, дабы такой близкий принц крови попривык заниматься не одними воинскими забавами, а познакомился с предметами гораздо важнейшими и нужнейшими для благосостояния государства. Желательно также, чтобы подтвердился слух о наименовании цесаревича генералиссимусом всех армий, что при теперешних обстоятельствах очень бы нужно, дабы иметь ему начальство над всеми главнокомандующими, которые, как известно, всегда почти между собой в контре34. Говорят, что о сем уже напечатано в Инвалиде35. Порадовались мы также, увидев в газете столь милостивой рескрипт к преосвященному Филарету36 с препровождением бриллиантова* креста на клобук, и вероятно, что при коронации будет он митрополитом. Это поусмирит врагов его, столь бессовестно напавших вместе с ним и на такие божественные так называемые мистические книги, которые при всей важности и душеполезности своей запрещены и сделаны предметом осмеяния и поругания как для Неверов, так и для верных фарисеев. Авось либо из сего удостоверятся, что истинная мистика совсем не карбонаров, и не только не имеет ни малейшего замысла на существование христианской религии, но составляет истинное основание или фундамент оной. [...]

Далее скажу вам, что и мы (верно, так же, как и вы) с умилением читали весьма прилично напечатанные в № 1 московских газет статьи из французских газет о покойном нашем Государе, которого добродетели они так красноречиво прославляют, что и неудивительно, судя по свойствам французского энтузиазма, да и Государь сей подлинно сделал Францию вечною должницею себе благодарностию за отплачение ей добром за зло, России ею нанесенное. Конечно, им неизвестны наши отечественные раны, от которых страдает могущественная российская держава со стороны расстройки государственных финансов и торговли, большая часть простого народа, и не только помещичьих крестьян, но и самых казенных. И ежели взглянуть на исполнителей земской полиции высших и низших, то, конечно, нельзя не содрогнуться от их деяний. Вот и у нас по губернии на целые 200 верст сажают посреди зимы теперь деревья около большой дороги, сгоняя и муча над пустым делом бедной народ, которому надобно бы доставить хлеб себе на пропитание и прокормление себя. И не известно ли, что он также ропщет о том, как и здесь по Орловской губернии роптали в первых числах декабря, когда начальники возмечтали, что вскоре повезется уже тело покойного Государя, выгнали на дорогу тысячи бедняков сих срубать топорами замерзлые комлышки земли, которые вскоре потом занесены были снегом; и можно ли дивиться и негодовать на сих бедняков, когда они со вздохами говорили действительно сии жалобы: «Вот батюшка наш скакал, скакал живой, но и для мертвого мучат также народ по дорогам!» Но кто ж более этому виноват, как не губернские начальники <нрзб.> также что и на издержки, под именем устроения катафалка, в Орле сбираются с нас деньги. И вот на сих днях обедал у меня предводитель, приезжавший, чтобы взять и с нас по предписанию губернатора такую же складчину, а злоречивые и говорят, что цари так наши обедняли, что собирают уже на свечи и на ладан при погребении. На поверку же выходит, что многие тысячи собранных денег раскрадут бессовестные исполнители разных приготовлений. Теперь надобно и мне сообщить вам кое-что слышанное за достоверное о том, что покойной Государь по слышанным им предсказаниям, сколько ему лет царствовать, из числа коих за 7 лет до сего носилась в народе молва, о которой многие здесь помнят, что когда Государь был в 1817 г. в Киеве, узнав там, что знаменитый схимник и затворник славный отец Вассиян многим довольно верно предсказывает о продолжении их жизни, полюбопытствовал быть у него инкогнито под именем князя Волконского и спрашивал его о том и услышал, что ему царствовать не более 25 лет и проч. и проч. Сам говаривал в прошлом году, что это последний год его жизни, а особенно, как говорят, после бывшего в прошлом году наводнения и бури, когда водою принесено было из кладбища с Васильевского острова несколько гробов в Летний сад и к самому дворцу, то он говаривал, что это не перед добром, и чтоб не умереть и ему <нрзб.> через год потом, подобно тому, как Государь Петр I скончался через год после бывшего большого наводнения за сто до сего лет37. И мы здесь получили еще известие о его кончине, когда многие толковали и делали разные догадки о причине путешествия его в Таганрог. Слышали, что кто-то предсказывал в Петербурге, что через год после наводнения будет там еще ужасное несчастное происшествие, которого там и ожидали, и что будто Императрица, от страху претерпев тогда болезнь, из опасения повторения сего несчастья пожелала оттуда удалиться на сие время, на что легко согласился и сам Государь. Но сие несчастье для всей России, эта предначертанная ему смерть преследовала и поразила его и на самой полуденной границе империи, а предсказанная Петербургу еще важнейшая тревога вот совершилась, и не от руки Божией, а попущением его от козней сатанинских чрез такое неожиданное кровопролитие. В некоторое подтверждение приятель мой Нестор (?) Иконников недавно писал ко мне из Белогорода, что проезжавшая там в прошлом месяце жена князя Петра Михайловича Волконского38 рассказывала при нем [...], что Государь при отъезде своем из Петербурга был в превеликом унынии духа, и что значительно — не в Казанском соборе по обыкновению служил молебен, а в Невском монастыре с пролитием многих слез, и при прощании с митрополитом подарил два пуда разного ладану и несколько пуд деревянного масла для лампады пред гробницей Александра Невского. А заехав на любимой свой Каменный остров, и по дороге в Царское село объездил на дрожках все закоулки тамошнего сада, как бы прощаяся навек с любезнейшими ему местами. Потом всю дорогу находился в необыкновенной меланхолии, как о том писал г<раф> Дибич; даже до того, что на многих ночлегах против обыкновения оставался один одинехонек, часа по 2 и по 3 сиживал подгорюнясь в печальной задумчивости и, может быть, такое унылое расположение усиливала в нем и самая комета, бывшая у него перед глазами во все путешествие, как будто ему предшествуя, причем натурально вспоминалось ему о таковой же грозной предвестнице 1812 года. Далее сказывают, что он был очень обрадован приездом в Таганрог императрицы и никогда еще не проводил времени так тесно и неразлучно с нею, как в последующие потом недели, и жили прямо по-философски в тамошнем старинном маленьком дворце, состоящем только из семи комнат, так как они разделили себе по три, а прихожую сделали как бы общею.

Императрица разделяла с ним своеручные труды в выпиливании и обмазывании полузачахлых яблоней в тамошнем саду. Ежедневно прогуливались они вместе в хорошую погоду пешком и в открытом экипаже, а в ненастную в карете четвероместной для приискания хорошего места под свой новый дворец. В одном из таких путешествий карета, как сказывают, обвязла где-то, и Государь вынимал сам ее и на руках вынес на сухое место. Странно, что и до нас дошла молва, будто она беременна, о чем и здесь рассеялся слух вместе с известием о кончине Государевой, но это невероятное. На улице, где они ни появлялись, всегда гонялась за ними большая толпа народа с радостными восклицаниями, и Государь находил для себя в том особенное удовольствие оделять разными лакомствами собиравшихся во множестве ребятишек, также от искренности кричавших ему: ура! ура! Все обитатели прекрасного по местоположению своему Таганрога до того полюбили Государя за его популярность, что при отчаянности его жизни не только греки большими толпами непрестанно собирались пред его дворец для узнания, не полегчало ли ему, но и самые магометане по-своему становились посреди улицы на колена всечасно и со слезами воздевали к небу руки, умоляя оное о продолжении жизни возлюбленного Монарха. Но Богу, видно, неугодно было удовлетворить прошение о том же и самых христиан, от всего сердца молившихся. Подлинно! неисповедимы судьбы Его!

Вообразите еще трогательную сцену, когда дошли в Черкасск поразительные вести о кончине Императора и разнесла молва, что будто скончался он не своею смертию, то многие тысячи усердных Козаков бросились на своих коней, в плаче и рыдании поскакали стремглав в Таганрог, опереживая друг друга, без отдыху во все время, и запрудили собою всю улицу перед дворцом, и с трудом могли успокоить их смятение начальники их, из дворца с балкону удостоверившие их, что Государь скончался точно по воле Господней.

В дополнение к сим анекдотам надобно присовокупить и тот, рассказываемый также почтенною княгинею Волконскою, что когда приводили к присяге гвардию новому Императору Константину, то один старой гренадер, испросив у командира своего позволения говорить, обливаясь слезами, спросил его, долго ли покойный Государь был болен, и когда тот отвечал ему, что недели две, то сей, всхлипывая, сказал ему: «Так что ж, батюшка, не сказали о том нам тогда же. Мы помолились бы за него от всего усердия о продлении его жизни, и может быть, Бог услышал бы наши теплые молитвы!» Замечательная черта сия веры, надежды и любви в простом солдате.

Впрочем, думаю, что вы известны о том, как щедро одарила молва приезжавшего туда с Манифестом от нового Императора генерал-адъютанта графа Комаровского39, нашего соседа. Поднесены ему в золотом кубке 1000 червонных и бриллиантами осыпанная табакерка — всего на тридцать тысяч, но и адъютанту его подарено 2000, а фельдъегерю 1000 рублей и проч. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 225-254)

9

[68] Отрывок из письма внука моего Алексея Павловича к его родителям от 15 января 1826 г.

[...] Новостей здесь никаких нет, о которых стоило бы вас уведомить. Решение преступников еще не выходило. В Петербурге уже давно не хватают, а большею частию привозят из второй армии или из дальних вообще войск. Бунт, учиненный Муравьевым-Апостолом40, как сказывают, открыл еще многих. Как кажется, что после всего случившегося можно быть спокойным, ибо все вольномыслящие теперь сидят в крепостях, и надобно ожидать, что Россия долго будет наслаждаться внутренней тишиною. [...]

Из привозимых в крепости, говорят, находится Александр Ник<олаевич> Муравьев41, схваченный за прежние дела. Ежели сие правда, то я полагаю, что жена его42 не снесет такого несчастья. Муравьевых, участвовавших в сей истории, говорят, находится 9 человек. Слава Богу за прежнего нашего генерала, что он не попался43. Колошин44 отделался, а брат его Пав<ел> Ив<анович>, женатой на графине Салтыковой45, говорят, уже давно привезен и легко не отделается. Несчастных теперь множество. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 268-270)

10

[69] Выписка из письма внука моего Алексея Павловича к его родителям из Петербурга 22 января 1826 г.

[... ] А у меня чрезвычайно много занятий, ибо кроме того, что я читаю 16 часов лекций, я должен помогать занятиям Христиани46 по канцелярии. Сверх всего, много приготовления по геодезическому классу и поправка Франкера47 отнимают совершенно у меня свободное время, а как едва ли Крюков, хотя бы даже и был оправдан, может остаться при училище, то мне доведется надолго читать курс в обоих* классах, что самое и заставляет меня помышлять проситься к вам в отпуск уже не осенью или зимой, а скорее летом. [...]

Если хотите знать про политические новости, то я в сей раз не мог вам сказать ничего важного. На днях приехал сюда эрцгерцог Фердинанд, родня Императора австр<ийского>, равно как принц Оранский и принц Вильгельм прусской.

В размышлении же заговора, то всякий день привозят по десяти и по двадцати кибиток. Число схваченных превосходит и, как говорят, простирается до 8 тысяч. Решение виновных еще не выходило и не скоро выйдет, ибо то и дело что открываются новые лица. Множество генералов, штаб-офицеров замешано в сие общество. Александр Никол<аевич> Муравьев здесь в крепости, равно как и брат его Михаил48. Жена первого приехала на прошедшей неделе. Жаль мне, что она остановилась в незнакомом для меня доме и что никого не принимает, а не то я у ней побывал бы49. Я слышал за верное, что Серг<ей> Степан<ович>** также попался и сидит теперь в добром месте, даже носился слух, что и самый г. Михаил Юрьев<ич> Виел<ьгорский> также схвачен, однако же последнее не подтверждается50. 2-я армия замешана почти вся. Что-то скажет Ермоловский корпус, к нему отправлено 6 курьеров, и ни один еще не возвратился, и про Грузию совершенно ничего не слышно51. Только известно, что там идет жаркая война с чеченцами. Носится даже слух, что Чугуевские поселенцы бунтуют, что, впрочем, не выдают за верное. Аракчеев едет в начале апреля. На его место еще никого не назначено. Дибич пользуется милостью Государя, только нам плоха надежда, чтобы хорошо наградили за прошлогодний год, ибо наша свита под дурным замечанием у Императора как начало и колыбель всего либерализма52. Но всего замечательнее слова, сказанные Императором французскому посланнику г. Лаферонсе***, что когда суд окончится, то он публикует в газетах со всею подробностию о замыслах и намерениях сего общества53, и что тогда не только вся Россия, но даже вся Европа удивится, узнав, кто был главой общества. Догадываются, что, полно, не было ли какое-нибудь важное государство замешано, ибо у заговорщиков найдено несколько миллионов иностранною, а особливо аглицкою монетою. В кладовых оной, как говорят, оказалось 700 тысяч пожертвованных графом Бобринским, женатым на княжне Горчаковой54. Он сам уехал в Париж, но и туда за ним послано. Подивитесь также и тому, что Магницкой55 привезен также в крепость как из первых заговорщиков. Подивитесь теперь действиям сего человека. Он придавлял просвещение, действовал как жесточайший изувер, фанатик, святоша! И для чего? Для того, чтобы вооружить против себя все умы, нажить себе тысячи заклятых врагов, пожертвовать своею жизнию, но того мало! своею честию, своею репутациею и чтобы произвесть, как лучше сказать, ускорить общий мятеж. Таковой поступок мы не встречаем ни в древних, ни в новейших временах. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 273-281)

11

[64] Письмо внука моего Михаила Алексеевича Леонтьева56 ко мне из Естифанской* его деревни от ...** января 1826 г.

Милостивый государь дедушка,

С новым годом вас и милостивую государыню бабушку поздравляю, душевно желая провести вам оный в совершенном здоровье, радости и спокойствии. [...]

Век наш, в который по судьбам Божиим определено нам жить, есть поистине век сект и фанатизма. Люди не научились еще бедствиями Франции быть благоразумнее и допускают себя вводить в бездну крамол, кроющихся в тайне извергами рода человеческого. И чего хотят сии? Ответ краток — переложить в свой карман чужие деньги и, хотя бы то было на развалинах общества, жить пышно и вкушать роскошь, богатство, подобно Даву, Нею, Коленкуру, Лафаету57 и другим — но что лучшего последовало во Франции? Вместо древних фамилий заняли новички, разбогатела выкинутая бурею революции среди черни некоторая часть пролазов, а большая часть Франции за сии выгоды крамольников лила 23 года кровь, заплатила эмигрантам за бунтовщиков ограбленное у них имение, потеряла славу самобытного государства на целый год, видя у себя войска держав чуждых.

Так было бы и у нас! но велик Бог русской! мужествен страж отечества Николай! и враги веры, престола и отечества нечистою кровию своею запечатлели свое отвержение! Слава Монарху, явившемуся в минуты опасности посреди народа своего и воинов. Слава брату его, явившему пример неустрашимости! Слава Милорадовичу, давшему жизнь свою за благо отечества своего. Сие происшествие 14 декабря, описанное подробно во всех ведомостях, возбудило дух верных сынов веры и отечества. Смерть черни положила такую ненависть к сим тайным скопищам, что ярость их бессильна и замыслы отныне будут уничтожаться сильною рукою Государя нашего.

Поистине, почтеннейший дедушка, мы по сие время были свидетели ужаса бунту и величия душ всей Императорской фамилии, от которой одной мы должны ожидать покоя и мира.

Не видели ли мы примера в Марии и Елисавет58, как должно переносить бедствия сей жизни и где искать утешения! В Константине величия души и самоотвержения, в Государе мужества, в Михаиле бесстрашия! Напротив, что мы видели в местах вышних правительственных? Но на это ответом может служить отношение цесаревича министру юстиции, в Московских ведомостях помещенное59.

Кроме происшествий сих, слишком важных слухов никаких нет прочих, только по которым сообщены нам предчувствия блаженной памяти Государя нашего пред отъездом из Петербурга. Не знаю, справедливы ли оные, и для того не описываю вам оных.

Императрица Елизавета Алексеевна имеет право на наше удивление по кроткой ее покорности неисповедимым судьбам Вышняго, и для того, буде вы не имеете ея письма в день кончины ея великого супруга к императрице Марии Федоровне, то оное на всякий случай посылаю60.

В Петербурге уже носят траурные кольцы с девизом, взятым из письма сего: наш Ангел в небесах! [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 195-202)

12

[65] Письмо от меня ко внуку моему Михаилу Алексеевичу в ответ на предследующее января 30-ого 1826.

...Мы живем ныне в самый критический и в особливости замечательный период времени. Я смотрю на все происходившее и происходящее с особливой точки зрения, и с каждым днем удивляюсь оказывающимся почти явно и приметно действиям особенных судеб Господних, относи­тельных до нашего любезного отечества. [...]

Обозревая мысленно все происходящее вообще, примечаю некое чудное и удивительное сцепление между всеми событиями, имеющими направление к одной главной важной и для нашего отечества крайне благодетельной цели, а именно недопущения дружно вспыхнуть тому в пепле и так давно уже тлевшему огню, который бы мог все наше благоденствие разрушить и подвергнуть всех нас, а особливо наше сословие, бедствиям невообразимым и бесчисленным. [...]

Для яснейшего усмотрения сего — приведите только на память себе то обстоятельство, что всем нам уже давно известно было, что у нас не только в столицах, но и в рассеянии по всему государству находилось великое множество из разного звания и состояния людей, потаенных карбонариев или так называемых свободомыслящих?! И не наслышались ли мы уже давно, что и в Питере того и ждали и опасались, чтоб не наделали они каких бед и не возникла б какая-нибудь бедственная для нас революция? Не твердили ли многие, что у нас производятся многие действия, равно как бы нарочно направляемые к тому, чтоб все сословия приводимы были в неудовольствие и побуждаемы были к роптаниям и жалобам, не исключая даже и самих войск? Почему знать, не имели ли и тайные злоумышленники в том какого соучастия, равно как не от них ли умышленно рассеваемы были вымышленные или невыгодные слухи о нравственном характере нынешнего Императора, а выгодные в пременившемся якобы характере брата его Константина, а особливо со времен его женитьбы и по случаю удивительного и странного его отречения от престола, о чем, может быть, главные из заговорщиков уже знали, дабы через то приуготовить умы к нехотению первого и к хотению второго. Но как бы то ни было, но не легко ль мог бы произойти помянутый пожар при продолжавшейся бы еще жизни покойного Императора? И не особливое ли было Божие благоволение к нему за все добрые дела, что предназначено было ему кончить жизнь свою во всем величии и бессмертной славе, приобретенной во всем мире своими деяниями и возведением отечества нашего на столь высокую степень величия пред всеми народами? И что последние дни его не были помрачены и не огорчены чувствительными неприятностями, которые легко могли б произойтить при его еще жизни.

Но не трудно ль бы и не удобно было открыть всю злодейскую шайку заговорщиков и злонамеренных, если б не воспоследовало того, что теперь видели, слышали и знаем? Сомневаться в том неможно, что и покойному Государю было уже известно, что есть в государстве его много злоумышленных, но прицепиться к ним и к открытию всей шайки и комплота не было ни повода, ни удобности. А надлежало преподать удобность ко всему тому, бывшему хотя в самом деле малозначущему, но великия и благодетельные последствия произведшему бунту и возмущению. Но можно ль бы сему произойтить, если бы не подала к тому повода слишком поспешная и разновременно учиненная присяга великому князю и цесаревичу Константину. И сие не воспоследовало от забытая ли, иной какой неизвестности причины, охранимых в трех местах запечатанных актов61.

А к существованию сих тайных документов не подали ли повод влюбчивость и женитьба цесаревича на польке, а сия не подала ли повод к странному и удивительному отречению его от наследия на престол? Да и самой кончине покойного Императора не с особливым ли намерением предназначено произойтить за 2000 верст от Столицы, а и Константину находиться в отсутствии и в Варшаве! И все сие не для того ли, чтобы могло произойти все бывшее в Петербурге. Да и во время самого возмущения и мятежа не очевидны ли были действия и распоряжения судеб Провидения Господня — вить надобно ж было случиться тому так, что затейщики всего зла успели соблазнить самую только малую часть народа и одну только горсть войска. Надобно ж им было опоздать приходом на Сенатскую площадь и не успеть захватить в Сенате всех приезжавших, но во дворец уже уехавших сенаторов, чтоб принудить их ко всему, чего они хотели и что, как говорят, у них на уме было. Надобно же было им тут в ожидании прихода других злоумышленников позамешкаться, и не удержала ли их невидимая сила от того, чтоб броситься скорее ко дворцу и в оной, где находилась тогда вся Императорская фамилия, охраняемая одним только обыкновенным и малочисленным караулом, и чрез замедление сие дать время Императору показаться народу, собрать свою гвардию и войско и окружить ими оных! Надобно ж им было ожесточиться до безумия и не внимать никаким увещеваниям и чрез то неумышленно преподать случай и повод Государю к оказанию своего твердого неустрашимого и великого характера и сделаться чрез то обожаемым всеми своими верными подданными. Надобно ж было им до безумия и до того заупрямиться и не даваться, что принуждено было стрелять из пушек и чрез то получить ту выгоду, что сделалась возможность перехватать всех злоумышленных затейщиков с оружием в руках. И не для того ли воспоследовало сие, чтоб чрез них можно было узнать потом обо всех их сообщниках и постаскать их отовсюду. И самое муравьевское возмущение62 не менее удивительно и по скорому его прекращению, и по выгодным последствиям, могущим произойтить от того для отечества.

Словом, как станешь рассматривать в подробности все происшествия, то во всем оказываются чудные действия Провидения и подающие нам надежду ко многому добру! и даруй Боже! чтоб оно и было!

Впрочем, и в самом неожиданном намерении императрицы Елизаветы Алексеевны и самого Государя ехать в Таганрог, и в решимости его, несмотря на всю дурноту осени и опасность крымского климата, ехать с оной и там подвергаться явной опасности от простуды, и натуральное почти нехотение надеть на себя шинель, и несговорчивость употребить предохранительные врачебные способы, и нехотение совершенно лечиться, содержит много удивительного и замечательного. И Провидение Божие равно как бы неволею влекло его туда, и распорядило все так, чтобы ему непременно долженствовало там окончить свою жизнь.

За сим писано было в письме сем нечто другое и относящееся до внука моего Алексея Пав<ловича>, находившегося в сие время в Петербурге и случайным образом во время самого мятежа стоявшего близко подле Государя и все видевшего, и слышавшего все его слова и повеления — но всего сего я здесь уже не помещаю и сим кончу*.

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 204-224)

13

[71 ] Письмо от внука моего Алексея Павловича к родителям его от 5-го февраля [...]

Князь Алекс<андр> Алек<сандрович> Голицын63 входит в большую силу у Государя, и ожидают, что он будет опять играть важную роль. За старостию и дряхлостию Шишкова64, как говорят, назначают опять Карамзина, который сочинял все вышедшие манифесты о вступлении на престол Николая65. Вчерашний день вышел отпуск Шульгину66 на целый год, на его место назначен Княжнин67; причина падения сего славного обер-полицмейстера неизвестна.

А у нас, военных, новый убыток от перемен формы, ботфорты уничтожены, а даны нам широкие панталоны темно-зеленого цвета с красною выпушкою, хотя сия форма станет несравненно дешевле прежней, однакож на первый раз сие не слишком приятно, ибо надобно будет пожертвовать по крайней мере 125 руб. на сей случай. Я вам весьма благодарен обещанием выслать в скором времени деньги, я хотя их не получал, но ожидал повестки сегодня.

Я весьма рад, слышав, что слух об арестовании Сер<гея> Степ<ановича> оказался ложным. Жаль почтенного Алек<сандра> Ник<олаевича>*, он все еще заключен. Жена его в отчаянии. Впротчем, полагают, что его простят, ибо всем известно, что с 14-го года он не действовал уже по обществу.

(За сим обыкновенное окончание.)

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 300-302)

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Т.Н.Жуковская События зимы 1825-1826 гг. глазами современников