Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Н.Д.Потапова ПОЗИЦИЯ С.П.ТРУБЕЦКОГО В УСЛОВИЯХ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА М


Н.Д.Потапова ПОЗИЦИЯ С.П.ТРУБЕЦКОГО В УСЛОВИЯХ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА М

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Н.Д.Потапова

ПОЗИЦИЯ С.П.ТРУБЕЦКОГО В УСЛОВИЯХ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА МЕЖДУЦАРСТВИЯ

Третье десятилетие александровского царствования принесло вполне отчетливое ощущение политического неблагополучия в стране. Внезапный отказ Александра I от преобразований, вылившийся в стагнацию государственной деятельности, не сопровождался изменением системы управления. При всех своих недостатках она создавалась в целях реализации реформаторских замыслов. В течение 20 лет шаг за шагом формировался круг относительно близких по взглядам сотрудников, способных и настроенных на преобразования (может быть, по-разному их понимавших). «Дух времени» и сознательная политика подбора кадров не могли не дать результатов — хотя Александр I и продолжал жаловаться на «недостаток способных и деятельных людей» (цит. по: Мироненко 1989:217).

Кризис власти в конце александровского царствования характеризует острая невостребованность потенциала большинства государственных служащих: бюрократия, дипломатические круги, офицерский корпус, даже двор! — в 20-е годы ощутили невозможность реализовать собственный потенциал. Их коллективный опыт неожиданно был унижен и сведен к «владычеству» Аракчеева. «Во всех отраслях администрации накопилась такая масса горючего материала, что он может ежеминутно воспламениться», — записал в своем дневнике 70-летний сенатор П.Г.Дивов 27 ноября 1825 года, пытаясь осмыслить причины происходящего (Дивов 1897: 461). Недовольство назрело настолько, что взрыв стал неизбежен. Если бы повода не представилось — его пришлось бы создать: чиновные боевые офицеры на юге готовили цареубийство, надеясь на поддержку высших должностных лиц государства.

Общее противостояние сблизило несводимых в иных обстоятельствах людей. К сожалению, дальнейшие события показали, что взаимное ощущение близости и единства 19-летнего прапорщика гвардии, армейского полковника, прошедшего пол-Европы, и александровского сановника оказалось иллюзорным. Этим определялась суть конфликта, выразившегося в событиях междуцарствия, и его трагического и бессмысленного завершения.

Армия переживала кризис особенно болезненно. Проблема невостребованности наловилась и была отягощена обстоятельствами адаптации к мирной жизни. В.В.Лапин справедливо заметил, что «в условиях патриотического подъема, который царил в России с 1805 г. и достиг наивысшей точки в 1812 году, в армию пришло много людей, в другое время никогда бы не надевших военный мундир, а приложивших свои знания и талант в иных сферах человеческой деятельности. Этим людям по условиям образования и воспитания были чужды» службистские интересы мирного времени (Лапин 1991: 66). Кроме всего прочего, в мирных условиях такое число кадровых офицеров было трудно занять — поэтому плац-парадная служба оказалась вдвойне тягостна для них. Период послевоенных отпусков в начале 20-х годов сменяется полосой отставок — «Семеновская история» стала тем рубежом, за которым последовало осознание «кризиса невостребованности». Отток наиболее активной части русского дворянства в отставку — в провинцию, где возможности местного самоуправления были также сведены на нет, лишь увеличивал ареал напряженности в стране — и был не для всех возможен (хотя бы с материальной точки зрения).
Была еще одна черта армейской жизни 20-х годов: продвижение по служебной лестнице тех, кто гвардейскими прапорщиками встретил нашествие Наполеона, спустя 10 лет давало этому поколению возможность перейти в армию полковыми командирами. Таким образом, состав петербургской гвардии постепенно обновлялся, на смену «людям 1812 года» приходило новое поколение (первое поколение, которое вместо дядьки и гувернера видело кадетский корпус в детстве, а в 1812 году лишь играло в войну) — их жизненный опыт и мироощущение были несопоставимы. Старые члены тайного общества «задыхались» в обстоятельствах петербургской жизни — к осени 1825 г. в столице не осталось ни одного. А в армии — на окраинах — росло число оппозиционно настроенных штаб-офицеров. «Люди двадцатых годов с их прыгающей походкой» исчезли из Петербурга раньше, чем Сенатская площадь увидела картечь 14 декабря.

В начале марта 1825 года С.П. Трубецкой выехал к месту нового назначения — в Киев.

* * *

0

2

То общее настроение, с которым оставляли Петербург «северные революционеры», отчетливо отражено в строках одного из писем М.И. Муравьева-Апостола — чудом сохранившегося в следственных материалах. 3 ноября 1824 года, вернувшись из Петербурга, где он прожил больше года, в полтавское имение Хомутец, М.И. Муравьев-Апостол писал брату Сергею: «Не удивляйтесь перемене, происшедшей во мне», «я глубочайшим образом убежден, что в данный момент нельзя предпринять абсолютно ничего... Я был на маневрах гвардии; полки, которые подвергли таким изменениям, не подают больших надежд. Даже солдаты не так недовольны, как мы там думали. История нашего (Семеновского. — Н.П.) полка совершенно забыта». «Мне пишут из Петербурга, что царь в восторге от приема, оказанного ему в тех губерниях, которые он недавно посетил. На большой дороге народ бросался под колеса его коляски, ему приходилось останавливаться, чтобы помешать таким проявлениям восторга. Будущие республиканцы всюду выражали свою любовь». «Правительство теперь постоянно настороже, и если оно действует не так, как следовало бы ожидать, то у него на то есть свои причины» (Муравьев-Апостол 1950: 210-211).

С.П. Трубецкого с Муравьевыми-Апостолами связывала еще фронтовая дружба, их семьи были близки; во время пребывания Матвея в Петербурге Трубецкой виделся с ним почти каждый день, и если они не всегда сходились во мнениях (Муравьева наведывавшиеся в столицу «южане» считали более твердым и уверенным человеком), то, без сомнения, были похожи в восприятии реальности. Более того, еще недавно — весной 1824 года — М.И. Муравьев-Апостол пытался совершить переворот в столице, так что его слова не пустой звук1. Отъезд С.П.Трубецкого и это письмо М.И. Муравьева-Апостола были реакцией на одно и то же событие: осенью 1824 года членам тайного общества стало известно заявление С.И. Муравьева-Апостола, что через год он начнет восстание по «сценарию» Испанской революции.

Об этом замысле мы знаем ничтожно мало, особенно с точки зрения причинно-следственных связей2: заговорщики намеревались во время лет­него смотра убить Александра I, поднять корпус и, заняв Киев, идти на Москву, увлекая войска, встречающиеся на пути (Муравьев-Апостол 1927: 275, 279, 354; Пестель 1927: 103-104; Бестужев-Рюмин 1950: 47, 60, 90, 112). 25 февраля 1825 г. С.И. Муравьев-Апостол в письме В.К. Тизенгаузену доказывал, что «железная воля» нескольких «энергичных вождей» может «сама по себе привести к возрождению народ разобщенный, темный и униженный более чем тремя веками рабства»: только энергия привела недавно Греческую революцию «к триумфу, так как они даже не имели плана действия и только год спустя после, начала восстания им удалось образовать правительство и получить возможность создавать планы» (Тизенгаузен 1954: 246).

Можно предположить, что в плане С.И. Муравьева-Апостола также детально было разработано только «первое действие» революции — цареубийство — со всеми атрибутами эпохи дворцовых переворотов, вплоть до переодевания заговорщиков в мундиры часовых и т.п. Тридцатилетний подполковник, командир батальона, был уверен, что поднять корпус и увлечь за собой армии — ему по плечу. Наполеоновский синдром le parvenu — выскочки — вскружил головы целому поколению. По свидетельству А.В. Поджио, даже Пестель в это время полагал «достаточным к склонению полков 1-й бригады» «присутствие» нескольких решительных офицеров — ее командующего генерал-майора Волконского, штабс-капитана И.Ф.Фохта и самого Поджио, «а что за ней последуют и другие» (Поджио 1954: 59). Правда, в конце 1824 года он все же считал нужным «принимать всех благонадежных и офицеров» (не только переведенных из гвардии), а также настаивал на необходимости синхронного выступления других тайных обществ — Польского и Петербургского: как известно, поляки должны были «все меры употребить... дабы Великий Князь Константин Павлович не мог возвратиться в Россию», и «идти против Литовского корпуса, буде он объявит себя против», а Петербургское — нейтрализовать других членов императорской семьи и содействовать установлению новой власти (Бестужев-Рюмин 1950: 90, 64; Медведская 1954:285-298; ср.: Порох 1954:130-135). «По правде говоря, все это меня злит, — раздраженно писал М.И. Муравьев-Апостол, — и если бы я не знал, что одиночество способствует экзальтации... то я считал бы всех вас сумасшедшими» (Муравьев-Апостол 1950: 210). В это время С.П.Трубецкой и М.И. Муравьев-Апостол регулярно писали друг другу (Муравьев-Апостол 1950: 212, 261) — новость о «сумасшествии» Сергея не могла в конце концов остаться ему неизвестной.
Отъезд С.П. Трубецкого был все же акцией индивидуального порядка: Н.М. Муравьев, Е.П. Оболенский или хотя бы К.Ф. Рылеев — никто из бывших тогда в Петербурге более или менее осведомленных членов тайного общества, прошедших следствие, не связывает его с каким-либо поручением организации. В литературе получила широкое распространение версия Н.Ф.Лаврова, развитая М.В. Нечкиной, что целью его поездки была «работа над общей программой и общим планом выступления», «активная деятельность по объединению Северного общества с Южным через голову Пестеля» (Лавров 1926: 186; Нечкина 1982: 97-98; Нечкина 1977: 519; Порох 1954: 148; Лебедев 1954: 368-369; Павлова 1983: 26-28). М.В. Нечкина полагала, что отъезду С.П. Трубецкого не предшествовали никакие экстренные известия с юга, кроме результатов совещания с Пестелем весной 1824 г., когда якобы было решено готовиться к объединительному съезду в 1826 году; результаты пребывания Трубецкого в Киеве она ошибочно приняла за причину отъезда.

Вне зависимости от того, был ли С.П. Трубецкой «решительным антагонистом Пестеля», — идеи Пестеля стали ему известны в начале 1824 г., в Киев же он уехал через год — узнав о «безумных» замыслах С.И. Муравьева-Апостола. Служебное назначение С.П. Трубецкого, исключавшее частые поездки в Петербург, противоречило задачам сообщения и координации двух тайных обществ. Место дежурного штаб-офицера 4-го пехотного корпуса больше года было вакантно3, — согласившись на него, С.П.Трубецкой надолго прощался с Петербургом. Более того, показания всех заинтересованных членов тайного общества свидетельствуют: он даже не писал в столицу (только после его возвращения в ноябре 1825 г. в Петербурге узнали о положении Южного общества).

«Члены Северного общества, переселившиеся на юг, поступают в ведение Южного общества», — показывал Н.М.Муравьев (Муравьев 1925: 304). Не считая Н.И. Лорера, С.П.Трубецкой, пожалуй, был единственным «северянином», оказавшимся на юге, — вероятно, именно его в данном случае имел в виду Н.М.Муравьев, а он лучше всех в Петербурге в это время мог быть осведомлен о планах Трубецкого4. Иными словами, С.П.Трубецкой уезжал на юг, где вот-вот могла вспыхнуть военная революция, чтобы содействовать Южному обществу. Из Петербурга, где деятельность тайного общества казалась на рубеже 1824-25 гг. невозможной, он ехал в Киев, чтобы своими глазами увидеть армейских офицеров, решившихся начать революцию в России. С.И. Муравьев-Апостол, радовавшийся этому приезду, писал В.К. Тизенгаузену о Трубецком: «Он Вам понравится своим характером и мыслями» (Тизенгаузен 1954: 246).

«У великих князей в руках дивизии, и им хватило ума, чтобы создать себе креатур. Я уж и не говорю о их брате, у которого больше сторонников, чем это обыкновенно думают. Эти господа дарят земельные владения, деньги, чины, а мы что делаем? Мы сулим отвлеченности, раздаем этикетки государственных мужей людям, которые и вести-то себя не умеют. А между тем плохая действительность в данном случае предпочтительнее блестящей неизвестности. Допустим даже, что легко будет пустить в дело секиру революции; но поручитесь ли вы в том, что сумеете ее остановить?..» (Муравьев-Апостол 1950: 211) — примерно так мог размышлять С.П.Трубецкой на пути в Киев. Во всяком случае, на юге с удивлением отметили, что Трубецким овладела все та же петербургская бесстрастность (apathie) и осторожность (prudence) (цит. по: Порох 1954: 148), его вялость (nonchalance) может даже многих разочаровать (Вадковский 1954: 193, 198) — подобно М.Муравьеву-Апостолу, он, казалось, «изменил самому себе» (Муравьев-Апостол 1950: 264).

Трудно объяснить, но юг менял настроения декабристов. Видимо, вне контекста среды общения (социальной среды) невозможно понять те радикальные и (как показало восстание Черниговского полка) оказавшиеся все же идеалистическими планы5, которые захватывали заговорщиков в армии. Петербургская жизнь оставляла гораздо меньше самостоятельности, чем армия, и больше регламентировала действия даже на уровне командиров полков — они в столице ощущали более жесткий контроль властей над собой, чем какой-нибудь гвардейский прапорщик. В жизни тех, кто сумел удержаться на командных должностях в Петербурге, места для тайного общества не оставалось: братья Шиповы, А.Ф. Моллер, П.П.Лопухин — активные прежде, теперь отходят от тайного общества. Недаром к 1825 году начинается перерождение петербургской организации, которое принято связывать с деятельностью К.Ф.Рылеева: в общество вступают отставные, не служившие люди, Рылеев даже предлагает начать принимать купцов (Рылеев 1925: 179). В Петербурге меняется характер оппозиции, эти новые круги несут иную идею, чем «люди 1812 года». Но еще до этого — в конце 1824 года в Северном тайном обществе не остается члена с чином выше ротного командира (от прапорщика до капитана гвардии). На юге же С.П.Трубецкой оказался окружен заговорщиками от командира батальона до бригадного генерала — это безусловно создавало иллюзорное ощущение силы; правда, многие (в том числе П.И.Пестель, С.Г.Волконский) осознавали эту иллюзорность: солдатская масса армии и экс-гвардейские офицеры (в основном недавно вступившие в командование) обладали несводимым жизненным опытом и интересами. Можно предположить, что настойчивая позиция П.И.Пестеля начать восстание в Петербурге связана в определенной степени с ностальгией большинства офицеров 1812 года по своим гвардейским солдатам. Влияние Лещинского лагеря на настроение революционеров заключалось в том, что впервые появилась надежда найти общий язык с подчиненными армейскими солдатами: С.И. Муравьев-Апостол встретил здесь раскассированных семеновцев — характерен его восторг при свидании со «своими» (Муравьев-Апостол 1927: 276, 325, 358; Пестель 1927: 169; Бестужев-Рюмин 1950: 97-99; Подокно 1954: 49). Немалую роль сыграла, видимо, и «тайна обаятельного действия» личности С.Муравьева-Апостола на окружающих (Киянская 1995: 21). Во всяком случае, осенью 1825 г. возможность поднять армию не казалась такой уж сумасшедшей.

0

3

Всего полгода назад М.И. Муравьев-Апостол полагал: «Мы еще весьма далеки от того момента, когда благоразумно рисковать... не следует творить ребячества, не следует принимать армейских офицеров, в данный момент ни к чему не годных» (Муравьев-Апостол 1950: 211) — и вот в мае 1825 г. ему за 3 недели удалось убедить С.П.Трубецкого «вербовать членов в 4-м корпусе» (Муравьев-Апостол 1950: 189-190, 201-202, 235). Н.И. Лорер, видевший письмо М.И.Муравьева к Пестелю об этом, даже решил, что Трубецкой обещал принять князя Щербатова (Лорер 1969: 47)6.

Интересно, что, только приехав в Киев, С.П.Трубецкой, видимо, полагал, что затея «революции наподобие Испанской» исходит от М.Ф.Орлова — недаром с самого начала он интересовался у С.Г.Волконского (первого, кого он встретил в Киеве) именно о настроениях бывшего командующего 16-й дивизией — «которого образ мыслей был столь гласен прежде» (Трубецкой 1925: 15-16, 41). От Волконского ему стало известно о переговорах с Польским обществом и о существовании тайной организации в Грузинском корпусе: некий Якубович уверял недавно генерал-майора Волконского, что, «когда придет пора приступить к явному взрыву, мы тогда соединимся... на Кавказе и более сил, и человек даровитый, известный всей России» (Волконский 1953: 118, 120; Корнилович 1969: 331, 333). Весь юг страны скоро мог охватить «пожар» революции.

Приближался летний смотр. Настал июнь — бурный и насыщенный событиями. В это время в городе держал караул 1-й батальон Полтавского пехотного полка, которым командовал В.К. Тизенгаузен и в котором служил М.П. Бестужев-Рюмин. Кн. А.Г.Щербатов вспоминал: «В Киеве было довольно скучно до июня месяца, когда... собралось блестящее общество местных жителей и проезжающих, по воскресеньям бывали балы» (Щербатов 1847: 65 об.) С.П.Трубецкого посетили в это время А.С.Грибоедов, А.З.Муравьев, И.С. Повало-Швейковский, часто встречался он с С.И. Муравьевым-Апостолом, М.Ф.Орловым. В.К. Тизенгаузен описывает горячий спор в гостиной Трубецкого между Муравьевыми-Апостолами и М.Ф.Орловым о возможности ввести в России конституцию. О позиции Трубецкого в этих дискуссиях практически ничего не известно: документы, синхронные по времени создания исследуемым событиям, не сохранились, мы ограничены лишь следственными материалами; но еще до начала допросов «южан» было известно (из слухов и газет), что главное обвинение выдвигается против С.П.Трубецкого — «затеявшего» восстание в столице (что подтвердилось результатами обыска: именно у него нашли политическую программу 14 декабря — Манифест к русскому народу): любые контакты с ним компрометировали подследственных. М.Ф.Орлов, опровергавший свою близость с заговорщиками, утверждал: «Трубецкой был очень осторожен со мною, я был даже удивлен» (Орлов 1925: 162), Тизенгаузен заметил лишь, что Трубецкой «человек добрый, честный, кроткий», но он «все время молчал» (Тизенгаузен 1954: 257).

«После месяца своего пребывания, — писал С.И. Муравьев-Апостол брату 4 июля 1825 года, — Бестужев так хорошо взялся за него, что не только сам Сергей (Трубецкой. — Н.П.) искренне присоединился к Югу, но и обещает присоединить к нему весь Север, — дело, которое он действительно исполнит и на которое можно рассчитывать, если он обещает, потому что он человек, заслуживающий доверия. Я полагаю, дорогой Матвей, что это было не легкой вещью и услуга значительна для нашего дела» (цит. по: Порох 1954: 148). Впоследствии С.И. Муравьев-Апостол показывал: «Трубецкой за несколько месяцев своего пребывания в Киеве сблизил два тайных общества больше, чем когда-либо» (Муравьев-Апостол 1927: 284), — видимо, это определяет не столько взаимоотношения и настроения двух тайных обществ, сколько самого Трубецкого и его южных товарищей: на следствии С.Муравьев-Апостол уже исходил из факта происшествия 14 декабря, связывавшегося с инициативой Трубецкого. На языке следственных показаний это означало: через несколько месяцев, проведенных в Киеве, Трубецкой сделал, казалось, невозможное — поднял восстание в Петербурге.

В августе 1825 года Трубецкой, С.Муравьев-Апостол и П.Пестель уже обменивались «идеями» (в письмах и через Бестужева-Рюмина): «Скоро настанет время, когда нужно не говорить, а действовать», — убеждал в это время П.И.Пестель Майбороду (Пестель 1927: 20). В.Л.Давыдов тогда же слышал отзывы о Трубецком как о человеке «отличного ума и способностей» (Давыдов 1953: 202).

Лещинский лагерь стал переломным моментом в истории подготовки армейского заговора. С.И. Муравьев-Апостол сумел «подать» настроение семеновских солдат своим товарищам по тайному обществу так, что сомнений в возможности поднять 60-70 тысяч вооруженных солдат (Оболенский 1925: 270; Корнилович 1969: 327) не оставалось. На С.П.Трубецкого это должно было произвести особое впечатление: прапорщиком он бок о бок прошел с семеновцами все тяготы войны. Решено было осуществить переворот во время ближайшего смотра. С.П.Трубецкой считал, что это удобно сделать весной 1826 года — ему как дежурному штаб-офицеру 4-го пехотного корпуса и знакомому А.Г. Щербатова стали известны планы Александра I провести приблизительно в это время смотр трех южных корпусов (Щербатов 1847: Л., 66).

Тогда же внезапно дало о себе знать петербургское общество — К.Ф.Рылеев (плохо знавший С.П.Трубецкого) просил старого члена тайного общества А.Ф. Бригена передать ему важные новости: в Петербург приехал знаменитый Якубович, он «признался», что целью его было совершить цареубийство; от имени тайного общества Рылеев уговорил его «отложить», но не отказаться от замысла. Иными словами, на юге стало известно, что Кавказское общество, о котором практически ничего не знали, казалось, собиралось начать действия. Между тем — как вспоминал на следствии Бриген — к моменту его отъезда в июне 1825 г. в Петербурге от тайного общества осталось «5-6 человек, живущих вместе в доме Американской компании»7. Рылеев уверял через Бригена, что «общество можно усилить за счет морских офицеров, среди которых есть много либералов», а может быть, даже существует целая организация с центром в Калифорнии — «Les chevaliers de la reunion» (ее устав Рылеев переслал Трубецкому) (Бриген 1976:431,434,441; Рылеев 1925: 176,191)8. Но все же было очевидно, что в Петербурге нет ни сил, ни средств (Рылеев интересовался «суммой» прежнего общества).

С.П.Трубецкой, и без того собиравшийся в отпуск, обещал переговорить с Рылеевым. Через несколько дней, вслед за А.Ф.Бригеном, у Трубецкого побывал проездом из Москвы М.М.Нарышкин — к ним Трубецкой тоже обещал заехать — и тут же объявил о намерении южан начать действия (Нарышкин 1976: 406, 413, 415). М.П. Бестужев-Рюмин, присутствовавший при этом разговоре, показывал: «Нарышкин говорил, что Северное общество малочисленно и не в состоянии восприятъ действия. Я ему возразил, что восприятъ действия можем мы, что это даже у нас положено, от Северного же общества ожидаем только того, чтоб... подало бы нам руку, когда мы двинемся из лагеря» (Нарышкин 1976: 416). С конца сентября по начало ноября 1825 года Трубецкой, Пестель и С.Муравьев-Апостол через Бестужева-Рюмина, оценивая результаты Лещина и новости из обеих столиц, вновь обсуждали и пересматривали (в письмах и на словах) старый план военной революции. На следствии первым (и подробнее всех) его сформулировал П.И.Пестель: «Предположение было следующее: Начать Революцию во время ожиданного Высочайшего смотра Войск... в 1826 г. Первое действие долженствовало состоять в насильственной смерти Государя... Потом — издание двух прокламаций: одну войску, другую народу. Затем следование 3-го корпуса на Киев и Москву, с надеждою, что к нему присоединятся прочие на пути его расположенные войска без предварительных даже с ними сношений, полагаясь на общий дух неудовольствия. В Москве требовать от Сената преобразования государства. Между всеми сими действиями 3-го корпуса надлежало всем остальным членам Союза содействовать Революции. Остальной части Южного округа занять Киев и в оном оставаться. Северному округу поднять гвардию и флот... и тоже сделать требование Сенату, как и 3-му корпусу. Потом ожидать от обстоятельств, что окажется нужным» (Пестель 1927: 103-104). М.И. Муравьев-Апостол на следствии пояснял: «Южное общество предполагало, что надобно времянное правление для введения нового порядка вещей и что сему правлению нужна сила, чтобы успешно действовать, вот что подало... мысль о основании трех лагерей» (Муравьев-Апостол 1950: 235). «Пред отъездом... Трубецкого в Петербург было положено в случае успеха в действиях вверить временное правление Северному обществу», — показывал С.Муравьев (Муравьев- Апостол 1927: 284; Бестужев-Рюмин 1950: 77; Пестель 1927: 169)9.

0

4

Главным обвинением против С.П.Трубецкого с первых дней следствия стали показания К.Ф.Рылеева, утверждавшего, что именно Трубецкой «затеял» восстание в Петербурге, рассчитывая на поддержку общества, которое существует «около Киева в полках» (Рылеев 1925: 152). Таким образом, вопрос о его деятельности в течение 1825 года в Киеве с самого начала следствия был напрямую связан с вопросом о характере восстания 14 декабря, его спонтанности или подготовленности С.П.Трубецкой сделал все, чтобы скрыть свое участие в революционных планах С.И. Муравьева- Апостола: свой отъезд из Петербурга он связал с необходимостью противодействия злому гению Пестеля — образ хитрого честолюбца он, вероятно, почерпнул в показаниях К.Ф.Рылеева от 16 декабря 1825 г. (Рылеев 1925: 154), которые мог прочесть ему во время допроса 17 декабря В.В. Левашев (Трубецкой 1983: 257), тут же узнал он и содержание доноса Майбороды. Зная, что П.И.Пестель будет арестован, С.П.Трубецкой беспокоился, что станет известна их переписка в 1825 г., связанная с обсуждением плана революционных действий (сведения о факте переписки — Трубецкой 1925: 10, 16, 78; Пестель 1927: 168; Бестужев-Рюмин 1950: 66).

Чтобы оправдаться, он создает легенду, в которой вся его жизнь — и создание Северного общества, и вступление в связь с С.Муравьевым-Апостолом — были подчинены одной цели — связать руки Пестелю, злодейство которого в описании С.П.Трубецкого достигает фантасмагорических размеров; его подозрительность и недоверчивость якобы заставляли всех их (С.П.Трубецкого, Северное общество, С.И. Муравьева-Апостола) притворяться — в том числе и в известных письмах (!) (Трубецкой 1925: 10). С.П.Трубецкой достиг своей цели: образ антагониста Пестеля был принят Следственной комиссией (Трубецкой 1925: 140) и утвердился в представлении исследователей; картина подготовки русской революции армейскими офицерами смазана. Но в то же время образ оказался настолько сильным, что в значительной степени по вине С.П.Трубецкого Пестель оказался на виселице. Спустя четверть века С.П.Трубецкой возродит эту легенду: антипестелевский мотив его «Записок» был введен, как представляется, с публицистической композиционной целью — нужен был образ антигероя, дабы подчеркнуть мессианский смысл существования тайного общества; революция также не укладывалась в авторскую концепцию (Сафонов 1993: 107-116).

Между тем действия С.П.Трубецкого по приезде в Петербург станут более понятны, только если иметь в виду роль северной столицы в замыслах армейских революционеров осенью 1825 г. А она была не такой уж важной: оценка возможностей тайного общества убедила, что успех революции целиком зависит от того, смогут ли мятежные южные войска занять Москву. Уже после провозглашения в московском Сенате революционных преобразований (или одновременно, но во всяком случае — после взятия Москвы) можно было рассчитывать и на успех в Петербурге — с этого момента должна была начаться деятельность Северного тайного общества. В Киеве Трубецкой убедился, что военная революция — это не «сумасшествие» младшего брата М.И. Муравьева-Апостола, а серьезный заговор, который готовят полковые командиры, прошедшие войну, и скоро она станет реальностью — «с вами или без вас это произойдет» (эти слова из письма Трубецкого к М.Орлову, известные нам по его показаниям 15-19 февраля, очень подходят для определения его настроения). Трубецкой сделал свой выбор — он не отошел от общества. Он ехал в Петербург, чтобы скоординировать действия. Он обдумывал и оценивал место столицы в грядущей русской революции.

Прибыв в Петербург в начале ноября 1825 г., Трубецкой встретился с К.Ф.Рылеевым и Е.Ф.Оболенским — «Думой» Северного общества10. Оба они отмечали, что Трубецкой был настроен очень решительно — он предлагал Северному обществу то, на что уже перестали надеяться, — содействие военной революции: на юге солдаты двух армий, на которых воздействуют через бывших семеновцев, могут быть подняты в любой момент — вероятнее всего, это произойдет весной 1826 года, — если Северное общество не в состоянии содействовать, это ничего не изменит — на юге ждать не будут (Рылеев 1925: 179-180; Оболенский 1925: 270-271). В мае 1826 г., уличенный показаниями Рылеева, Трубецкой сознался: они говорили о Якубовиче — как можно скоординировать его намерения с действиями тайного общества. Рылеев отвечал, что это решится, когда Якубович вернется из Грузинского корпуса, куда он собирался ехать, и «прибавил, что до того времени он (Рылеев. — Н.П.) еще увидится со мной, ибо приедет нарочно для того» в Киев (Трубецкой 1925: 94-95).

С.П.Трубецкого в это время занимал еще один вопрос: кто может в столице соучаствовать в организации новой власти. Уже на юге он вспомнил о вероятном согласии А.С. Мордвинова и М.М.Сперанского — старые домыслы требовали проверки (Семенова 1982: 45, 94; ср.: Пестель 1927: 168, Муравьев-Апостол 1927: 355). Единственный, с кем смог его познакомить К.Ф.Рылеев, был полковник Г.С. Батеньков, близкий Сперанскому человек и в то же время сотрудник А.А.Аракчеева. Важно, что С.П.Трубецкой откровенно объявил ему то же, что и остальным «северянам», сказав, что на юге готовится революция с республиканскими целями (Трубецкой 1925: 95; Батеньков 1976: 83). Они много времени провели в эти дни вместе, обсуждая правовые вопросы (с точки зрения тактики план казался ясен — ср.: Гордин 1989: 115-118).

Все петербургские собеседники отметили, насколько решителен был С.П.Трубецкой в это время: К.Ф.Рылеев решил, что Трубецкой и на юге играет важную роль (Рылеев 1925: 154), Г.С. Батеньков заметил «самонадеянность и как бы человека со способами что-нибудь сделать», решив, что он принадлежит к «сильной партии недовольных в армии» (Батеньков 1976: 83).

Трубецкой же наблюдал Петербург с точки зрения политических настроений, его контакты не ограничивались одним Северным обществом, силы которого были ясны (после знакомства с Г.С.Батеньковым Рылеев перестал интересовать Трубецкого — в течение 10 дней они встретились всего один раз: проститься — Трубецкой 1925: 88, 95. — Если бы не критическая ситуация в конце междуцарствия, он даже, вероятно, не встретился бы с рядовыми членами тайного общества).

Впоследствии, анализируя ситуацию, С.П.Трубецкой писал: «Может быть, удалившись из столицы, Трубецкой сделал ошибку. Он оставил управление общества членам, которые имели менее опытности, будучи моложе... и которых действие не могло производиться в том кругу, в котором мог действовать Трубецкой. Сверх того, тесная связь с некоторыми из членов отсутствием его прервалась» (Трубецкой 1983: 228). В данном случае, говоря о К.Ф.Рылееве и Е.П.Оболенском, которым он «оставил» управление тайным обществом, С.П.Трубецкой, вероятно, имел в виду не возраст (у них была разница примерно в 5 лет), а служебное положение — оно определяло характер опыта, окружение и восприятие действительности11. В данном случае С.П.Трубецкой, намеренно или нет, преувеличивает собственное влияние на судьбу тайного общества, но определенные изменения в его составе, как было показано выше, произошли.

С.П.Трубецкой встречается с теми, кто по положению и прежним убеждениям мог быть соотнесен с армейскими заговорщиками: это генерал-майоры С.П.Шипов, П.П.Лопухин, действительный статский советник С.Г.Краснокутский12, полковники А.А. Кавелин и Н.П. Годеин. Правда, мы ничего не знаем о характере этих встреч — Трубецкой лишь вскользь упоминает о них на следствии. Но насколько неслучайны и значимы оказываются эти контакты, показывает следующий пример: упоминание о посещении дома Опочининых проскользнуло в ответах Трубецкого лишь однажды (Трубецкой 1925: 61), между тем в «Записках» он утверждал: «Приехав в первых числах ноября на короткое время в Петербург, я с ними виделся почти ежедневно» — получая важную информацию о настроениях при дворе (Трубецкой 1983: 294). Светский круг общения С.П.Трубецкого был обширен — он приехал в Петербург с женой. От него не могла укрыться та напряженность в отношении к власти, которая прорвалась в ситуации междуцарствия, породив политический кризис.

0

5

Одним из главных информаторов С.П.Трубецкого стал его старый знакомый И.М. Бибиков, директор Канцелярии начальника Главного штаба, зять С. и М.Муравьевых-Апостолов. Помимо получения сведений о происходящем в стране, он использовал служебное положение и для того, чтобы регулярно писать на юг — Муравьевым-Апостолам (Тизенгаузен 1954: 248) — это было особенно важно для Трубецкого: в дни междуцарствия он ежедневно встречался с Бибиковым, а днем 14 декабря несколько часов безуспешно пытался его увидеть. 22 ноября И.М. Бибиков одним из первых узнал о болезни Александра I (в дневнике Николая читаем: «Принимал Лопухина и Бибикова, об Ангеле... он болен» — Николай 1926: 65); характер ее в это время еще не казался опасным. Лишь два дня спустя было получено письмо И.И.Дибича от 14 ноября об обострении (Дибич 1882: 153). В этот вечер, 24 ноября, у княгини Е.И.Трубецкой были именины: «у меня было вечером довольно гостей», — вспоминал С.П.Трубецкой, в том числе и И.М. Бибиков: его жена была подругой Екатерины Ивановны. Едва ли Трубецкой узнал о болезни раньше. «25 (ноября. — Н.П.) я должен был выехать из Петербурга и остался единственно для того, чтобы знать, чем разрешится» дело (Трубецкой 1983: 296). В это время в Петербурге пошли «тревожные слухи о тяжелой болезни, постигшей императора Александра I в Таганроге» (Фелькнер 1870: 231). Нужно обратить внимание, что, оставшись в столице, С.П.Трубецкой не пытался встретиться с членами тайного общества. В это время его интересовали представители иного круга. 26 ноября в городе стало известно: император умирает (Дибич 1882: 157). В Мраморном дворце у Ф.П.Опочинина13 Трубецкой узнал, что политическое напряжение достигло критической точки: вечером прошлого дня на одном из закрытых совещаний военный генерал-губернатор М.А.Милорадович не позволил великому князю Николаю Павловичу объявить себя наследником престола. Милорадович явно превышал свои полномочия, вот-вот мог разразиться политический кризис. С.П.Трубецкой узнал, что военного генерал-губернатора поддерживает председатель Государственного совета П.В.Лопухин. А.Б.Куракин, через которого это стало известно, своим визитом к Опочинину (впервые за три года) также дал понять, что готов вмешаться — против Николая Павловича (Трубецкой 1983: 233, 294-295, 313-314). Воспоминания А.Н.Оленина, который утром 26 ноября был введен П.В.Лопухиным в курс дела, подтверждают: председатель Государственного совета отдавал себе отчет, что подобное вмешательство в дела престолонаследия грозит Сибирью (Оленин 1877: 500).

Сын председателя Государственного совета, генерал-майор П.П.Лопухин, вероятно, хорошо знал обстоятельства (слишком уж акцентирует внимание А.Н.Оленин в своей записке-воспоминаниях на том, что, встретив его этим утром, ничего не сказал ему, несмотря на расспросы), так же как и сын самого Оленина, Петр Алексеевич. Оба они были близкими друзьями С.П.Трубецкого, а П.П.Лопухин — активным членом тайного общества. Сын А.Б.Куракина был женат на двоюродной сестре С.П.Трубецкого Е.Б.Голицыной. Одним словом, у Трубецкого были все возможности для хорошего осведомления о настроениях оппозиции в верхах.

Вопрос об отношении С.П.Трубецкого к оппозиции в верхах в данное время не может быть решен: реальные цели, которые преследовали представители высшего эшелона государственных служащих, отстраняя от престола находившегося в Петербурге наследника, пока в достаточной степени не выявлены. По своей сути кризис носил не только династический (Сафонов 1995: 166)
характер: от претендентов на престол в этой борьбе мало что зависело — они были лишены инициативы, «права первого хода» и чуть было не стали марионетками или шахматными фигурами в руках окружения. Политические симпатии основных действующих лиц междуцарствия еще предстоит прояснить. Для нас важно выявить преломление этой политической борьбы в восприятии Трубецкого.

Много лет спустя он вычеркнет из оригинала рукописи своих «Записок» слова: «Лица, принадлежавшие к сословию государственных сановников, смотрели на вещи с высшей точки, но должно сказать, что мало было таких, которые бы искренно были озабочены мыслью об истинной пользе государства» (Трубецкой 1983: 237) — это проскользнувшее признание, что о таких государственных сановниках С.П.Трубецкой все же знал, важно для нас.

Характерно отношение Трубецкого к петербургскому тайному обществу: вечером 26 ноября к нему впервые за много дней зашел К.Ф.Рылеев — проститься (ранее Трубецкой собирался уезжать). Трубецкой согласился, что, учитывая внезапное изменение обстоятельств, нужно снова встретиться с «северянами» (Рылеев 1925: 183; Трубецкой 1925: 96). К.Ф.Рылеев ждал инициативы от Трубецкого: с зашедшими к нему в этот вечер Е.П.Оболенским, А.А.Бестужевым, а на следующее утро — В.И. Штейнгейлем он лишь «потолковал» о смертельном характере болезни Александра I, «не совсем этому доверяя» (Оболенский 1925: 245; Бестужев 1925: 435; Штейнгель 1976: 151).

27 ноября критический момент наступил. Во время утреннего молебна о здравии Александра I в Зимнем дворце были получены письма из Таганрога, извещавшие о кончине императора. Великого князя Николая Павловича вызвали из Большой церкви Зимнего дворца, М.А.Милорадович сообщил ему о полученном известии (Гордин 1989: 34). Устраняемый наследник пытался сопротивляться — он «потребовал, чтобы ему представлено было подлинное извещение» (Вилламов 1899: 95), но в конце концов в окружении генералов — М.А.Милорадовича, А.Н.Потапова, А.И.Татищева, П.В. Голенищева-Кутузова, В.С.Трубецкого
— в Малой церкви Зимнего дворца спешно принес присягу Константину. В Большой церкви началась присяга статских служащих и придворных чинов
— здесь присяжный лист подписали в числе прочих члены Государственного совета А.И. Морков и Д.И. Лобанов-Ростовский. Было около 12 утра. Граф Милорадович в комнате между церковью и внутренним пехотным караулом тихо отдавал приказ коменданту П.Я. Башуцкому разослать немедленно плац-адъютантов по караулам для приведения их к присяге. — Эти слова случайно услышал С.П.Трубецкой, только что приехавший в Зимний дворец и поднявшийся по Комендантской лестнице. По собственным словам, Трубецкой был очень удивлен: следовательно, исходя из полученной от Ф.П.Опочинина информации, скорой присяги он не ожидал. От давних знакомых по Союзу Благоденствия А.А. Кавелина и Н.П. Годеина Трубецкой узнает, что произошло. На глазах у него начинается присяга караула — но солдаты неожиданно подняли ропот, головной одной из рот 1-го батальона Преображенского полка заявил, что они не верят, что Александр мог умереть; Башуцкий и Потапов «делали напрасные усилия уговорить их» — это удалось только Николаю Павловичу, объявившему, что он сам только что присягнул (Трубецкой 1983: 235, 296, 314). Затем на дворе присягнули кавалергарды. Видевший это А.Н.Оленин, тоже только что приехавший во дворец, был удивлен не менее Трубецкого; отыскав первым делом Милорадовича, он изумленно спросил: «Кажется, все кончено?» — он также не ожидал присяги, хотя и был осведомлен о замыслах оппозиции (Оленин 1877: 502).

Не дожидаясь окончания, Трубецкой поехал к К.Ф.Рылееву, где рассказал, «с какой готовностью присягнули все... цесаревичу, что, впрочем, это не беда, что надобно приготовиться, сколько возможно, дабы содействовать Южному обществу, если они подымутся, — что очень может быть, ибо они готовы воспользоваться каждым случаем, что теперь обстоятельства чрезвычайные и для видов наших решительные» (Рылеев 1925: 183). Присяга Константину I, как бы она ни была неожиданна (очевидно, Трубецкой ждал большего от оппозиции в верхах), казалось, не могла повлиять на ход военной революции. Все теперь зависело от инициативы Южного и Польского обществ.

Затем С.П.Трубецкой отправился к Ф.П.Опочинину, но не застал его — жена сказала, что он вызван во дворец. Трубецкой остался — и несколько часов ждал его возвращения. Трудно сказать, от Опочинина или от кого другого узнал он о заседании Государственного совета, но своими глазами он это, вопреки воспоминаниям, не видел (Трубецкой 1983: 235, 296, 314). Трубецкой знал о напряженном молчании большинства, о позиции А.Н.Голицына, который возглавлял небольшую «партию великого князя Николая Павловича» — видевшую в наследнике, по мысли современников, будущую марионетку (Дивов 1897: 462-463). Опочинин ждал писем императрицы Марии Федоровны, чтобы отправиться в Варшаву (Павлова 1983:386).

Из Мраморного дворца Трубецкой поехал в Сенат, но тот уже опустел, «сенаторы все разъехались... оберпрокуроры А.В.Кочубей и С.Г. Краснокутский... с негодованием мне рассказывали, —вспоминал С.П.Трубецкой, — что сенаторы присягнули по словесному приказанию министра юстиции», завещание же министр приказал прислать к нему на дом (Трубецкой 1983: 298, 316).

Вывод, сделанный С.П.Трубецким из наблюдений дня, может быть сведен к следующим словам его воспоминаний: в Государственном совете «скорее можно было ожидать как-то людей, способных взвесить всю важность настоящих обстоятельств... не должно было ожидать никакого начинания от высших государственных мест или лиц» (Трубецкой 1983: 240-241).

В эти дни было решено: «стараться приготовить новых членов в общество, поспешить принятием тех, которые были уже у нас на виду, и вообще сообразовать действия наши с обстоятельствами» (Оболенский 1925: 245) — чтобы, как только С.Муравьев-Апостол выступит, заставить здешние высшие государственные учреждения поддержать революцию: инертность, за редким исключением, государственных сановников 27 ноября — в «день, каковых едва ли во сто лет бывает один», ничего не сделавших, чтобы «Россия присягнула бы государю и законам» (Штейнгель 1976: 70; Бестужев 1926: 75), а также очевидная растерянность генералов и даже великого князя Николая перед сопротивлением солдат караула — показали: начать должны были гвардейские войска, на которые внезапно появилась надежда. Вечером 27 ноября у Рылеева собрались члены тайного общества: Н. и А. Бестужевы, В.И. Штейнгель, Г.С. Батеньков, А.П.Арбузов. Рылеев, по собственному признанию, «предложил распустить слух, что в Сенате хранится духовное завещание покойного государя, где срок службы солдатам сокращен на 10 лет», и уговаривать солдат идти на Сенатскую площадь требовать завещание (Рылеев 1925: 185). Между тем никто из них (за исключением А.П.Арбузова) не служил вместе с солдатами, не знал их настроений, не знал, как на солдат повлиять. Е.П.Оболенский буквально на следующий день, 28 ноября, встретился с корнетом-кавалергардом А.М.Муравьевым, братом Никиты, и поручил ему передать офицерам своего полка, принадлежавшим к тайному обществу, что через 3-4 дня нужно будет поднять восстание (как предлагал К.Ф.Рылеев), а также хорошо бы, чтобы имевший подорожную корнет П.Н.Свистунов обо всем уведомил С.И. Муравьева-Апостола (Муравьев 1976: 390). В тот же день П.Г.Каховский привез К.Ф.Рылеева на квартиру поручика А.Н. Сутгофа, где они встретились с офицерами Гренадерского полка — те ручались за своих солдат (Каховский 1925: 375).

29 ноября С.П.Трубецкой, навестив Опочинина, узнал, что кто-то из противников Константина вернул его с дороги — «двор старается удалить цесаревича» (Батеньков 1976: 102), может быть, будет вторая присяга. Опочинин, уезжая в ночь с новыми письмами — теперь уже от Николая Павловича, — сказал Трубецкому, что употребит все усилия, чтобы уговорить Константина приехать в Петербург (Трубецкой 1983: 299, 318). Сомнения в том, что Константин примет престол, появились сразу: вспоминали, что он был внешне похож на Павла I и боялся судьбы отца (Штейнгейль 1985: 150), «в городе стали говорить, что если сам Константин Павлович не приедет, то трудно будет уговорить солдат в отречении, что это дело у нас небывалое и народ не в состоянии сего понять» (Трубецкой 1925: 18).

В это время К.Ф.Рылеев пришел к Трубецкому и сказал, что есть воинские части, за которые можно отвечать, чтобы Трубецкой подумал, как можно осуществить переворот (Трубецкой 1925: 18). После этого Трубецкой встретился с Г.С. Батеньковым, рассказал, что есть несколько частей в Петербурге, на юге же — целые корпуса собирались подняться с целью провозглашения республики, «по обстоятельствам можно бы и ожидать успеха». Трубецкой был совершенно спокоен — он ждал начала военной революции на юге. Батеньков согласился: пример 27 ноября подтверждал, что в России «легко сделать революцию — стоит объявить Сенату и послать печатные указы, то присягнут без затруднения» (Батеньков 1976: 85). В это время С.П.Трубецкой, Г.С. Батеньков, К.Ф.Рылеев и Н.А.Бестужев обсуждали, какого характера преобразования стоит диктовать Сенату.

«Манифест к русскому народу» мог и должен был появиться в это время: «ниспровержение существующего правления» — учитывая петербургскую атмосферу — мыслилось только в контексте военной революции.

С.П.Трубецкой был очень близок к семье Муравьевых-Апостолов. 57-летний сенатор И.М.Муравьев, отец декабристов Сергея и Матвея, знал о «преступных» увлечениях своих сыновей и их товарищей (Муравьев-Апостол 1950: 210). В дни междуцарствия С.П.Трубецкой очень часто бывал у него в доме. «Через несколько дней после (присяги. — Н.П.), — вспоминал С.П.Трубецкой, — разговаривая со мною, сенатор Иван Матвеевич Муравьев-Апостол рассказал мне, что он в этот день, сидя в присутствии возле товарища своего Митусова, начал было говорить об этом конверте (с копией завещания Александра I. — Н.П.), на что Митусов отвечал: «Это Сибирью пахнет»« (Трубецкой 1983: 298). Н.А.Бестужев на первом же допросе так отразил эту информацию: «По слухам, дошедшим до нас, некоторые из сенаторов, между прочим Баранов и Муравьев, подавали надежду, что оный трибунал нас поддержит... Все же уверяли, что действовать не могут, доколе не будут поддержаны силою»; «господа Муравьев и Баранов суть одни из тех, которые примут нашу сторону, но им необходимо нужна подпора силы, без чего никто не осмелится говорить в пользу каких-либо перемену) (Бестужев 1926: 61, 68).

3 декабря Ф.П.Опочинин, выехавший в Нарву навстречу Константину (Павлова 1983: 386), вернулся вместе с великим князем Михаилом Павловичем. От него Трубецкой одним из первых узнал: Константин не присягнул Николаю, узнав о смерти Александра I. Надежда, что будет новая присяга (Николаю), едва появившись, исчезла — в Петербурге вероятность поднять солдат осложнялась. В ночь на 4 декабря Опочинин был в третий раз отправлен в Варшаву с протоколами, написанными под диктовку Николая Павловича (от Константина требовали прислать торжественный акт от лица императора о своем отречении). Опочинин же намеревался уговорить его приехать и даже принять трон: «Константин, конечно, изъявлял прежде, что он отказывается от наследства, и теперь, что он не хочет власти, но все это было, когда власть не была в его руках, а теперь, когда вся обширная империя присягнула ему в верности, можно ли было ручаться, что он останется столь же равнодушен к власти? Он имел бы достаточно извинений для принятия престола, на который был возведен без предварительного своего согласия и в исполнение государственных законов о производстве», — так воспроизводил С.П.Трубецкой логику тех дней (Трубецкой 1983: 238-239). Ф.П.Опочинин, уезжая, знал о настроении войск и народа в Петербурге. Константина ждали к 15-16 декабря — вместе с Опочининым.

Но главное, что резко изменило настроения петербургских заговорщиков: в этот же день, 3 декабря, стало известно, что Москва тихо присягнула императору, завещание там вскрыто не было. Затем стали поступать донесения с юга: армия постепенно приносила присягу — несмотря на явный повод, возмущения не последовало. 5 декабря Г.И.Вилламов записал в своем дневнике: «Чем больше будет тянуться таким образом, тем труднее будет Константину отказаться от престола» (Вилламов 1899: 102). С.П.Трубецкой также не хотел верить жене Опочинина, что Константин испугается судьбы отца (Трубецкой 1983: 318). Военная революция, которую ждал С.П.Трубецкой, так и не вспыхнула, хотя некоторые сомнения еще оставались. Е.П.Оболенский показывал: «В один из близких сему вечеров Трубецкой, я и Рылеев, находясь одни в комнате (сколько я помню) и разговорясь о предмете, столь близком наш, князь Трубецкой утверждал, что император будет из Варшавы непременно и примет престол, и в то время предложил нам в сем последнем случае совершенно разрушить общество, объявить всем членам, что оно уже не существует; а самим, оставшись между собой друзьями, действовать каждому отдельно, сообразно правил наших и чувствований сердца» (Оболенский 1925: 246). Братья Бестужевы, Батеньков, Каховский были извещены об этом (Рылеев 1925: 186; Бестужев 1925: 436; Бестужев 1926: 67; Батеньков 1976: 99). С.П.Трубецкой собирался в свой корпус. Между тем на всякий случай написал С.Муравьеву-Апостолу, что в Петербурге все ждут Константина, он же сам выезжает на юг (недаром 13 декабря там ждали его приезда — Тизенгаузен 1954: 247)

Внезапно это обреченное настроение меняется. 7 декабря от своего троюродного дяди генерал-адъютанта В.С.Трубецкого Сергей Петрович узнал, что Николай лично отдал приказ ехать в Таганрог всем свободным от должности флигель-адъютантам. 8 декабря в доме Т.Б.Потемкиной сенатор П.П. Шулепов говорил тетке Трубецкого А.А.Голицыной, что Николай Павлович получил от Константина письмо с надписью «его императорскому величеству» и что вернулись, наконец, курьеры, посланные к Константину с донесениями о петербургской присяге. То есть стал распространяться слух, что Константин все же присяги не принял. Зять Трубецкого Л. Лебцельтерн уверял, что давно об этом знает (Трубецкой 1925: 60).

Вероятность новой присяги становилась очевидной. «Когда разнеслись слухи об отречении его императорского высочества, — показывал С.П.Трубецкой, — тогда ж вместе с тем стали говорить, что если сам Константин... не приедет, то трудно будет уверить солдат в отречении его от престола, что это дело у нас небывалое... Рассуждая о сих слухах с Рылеевым, он мне говорил, что из сего может выйти что-нибудь важное и что для того, чтобы не было пустых беспорядков, надобно подумать, нельзя ли сим воспользоваться... что такового случая уже не может более быть никогда» (Трубецкой 1925: 18). Уникальность ситуации заставляла искать новые формы переворота. Переприсяга со временем должна была последовать по всей России — в том числе в Москве и на юге в армии, а члены тайного общества, находившиеся там, — столкнуться с той же возможностью или необходимостью (в зависимости от настроения) революционной импровизации. Времени для того, чтобы скоординировать свои действия, не оставалось — письма из Петербурга в Киев в среднем шли около 10 дней. Присяга же могла последовать очень скоро, фактически в любой момент, в обществе говорили, что ждут лишь формального отречения Константина (Пущин 1926: 217). Но, обратившись к революционной инициативе (и в значительной степени импровизации), С.П.Трубецкой ощущал себя зависимым от информации с юга, которой так и не дождался 14 декабря. Тайному обществу не удалось осуществить задачу координации действий заговорщиков в различных регионах. Мечты о военной революции в общероссийском масштабе рассеяла картечь на Сенатской площади.

0

6

БИБЛИОГРАФИЯ

Батеньков 1976 — Дело Г.С. Батенькова // Восстание декабристов. Материалы (далее — ВД). Т. XIV. М., 1976. С. 29-145.

Бестужев 1925 — Дело А.А.Бестужева // ВД. Т. I. M.; Л., 1925.С. 423-473.

Бестужев 1926 — Дело Н.А.Бестужева // ВД. Т. П. М.; Л., 1926. С. 55-98.

в различных регионах. Мечты о военной революции в общероссийском масштабе рассеяла картечь на Сенатской площади.

Бестужев-Рюмин 1950 — Дело М.П. Бестужева-Рюмина // ВД. Т. IX. М.; Л., 1950. С. 25-176.

Бриген 1976 — Дело А.Ф. Бригена // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 423-447.

Вадковский 1954 — Дело Ф.Ф. Вадковского // ВД. Т. XI. М., 1954. С. 187-236.

Вилламов 1899 — Вилламов Г.И. Воцарение императора  Николая I. Из дневника// Русская старина. 1899. Т. 97. № 1. С. 89-108; № 2. С. 315-331; № 3. С. 665-689.

Волконский 1953 — Дело С.Г.Волконского // ВД. Т. X. М., 1953. С. 95-180.

Гордин 1989 — Гордин Я.А. Мятеж реформаторов 14 декабря 1825 г. Л., 1989.

Давыдов 1953 — Дело В.Л.Давыдова // ВД. Т. X. М., 1953. С. 181-249.

Дивов 1897 — Дивов П.Г. Из дневника // Русская старина. 1897. Т. 89. № 3. С. 457-494.

Дибич 1882 — Дибич И.И. Междуцарствие в России с 19 ноября по 14 декабря 1825 г. // Русская старина. 1882. Т. 35. №7. С. 147-216.

Каховский 1925 — Дело П.Г.Каховского // ВД. Т. X. М.; Л., 1925. С. 333-389.

Киянская 1995 — Киянская О.И. К истории восстания Черниговского полка // Отечественная история. 1995. № -6. С. 21-33.

Корнилович 1969 — Дело А.О. Корниловича // ВД. Т. XII. М., 1969. С. 319-342.

Краснокутский 1969 — Дело С.Г. Краснокутского // ВД. Т. XI. М., 1969. С. 55-78.

Лавров 1926 — Лавров Н.Ф. «Диктатор 14 декабря» // Бунт декабристов. Л., 1926. С. 129-222.

Лапин 1991 — Лапин ВВ. Семеновская история. Л., 1991. .

Лебедев 1954 — Лебедев Н.М. «Отрасль» Рылеева в Северном обществе декабристов // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 320-403.

Лорер 1969 — Дело Н.И. Лорера // ВД. Т. XI. М., 1969. С. 23-54.

Медведская 1954 — Медведская Л.А. Южное общество декабристов и Польское патриотическое общество // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 276-319.

Мироненко 1989 — Мироненко СВ. Самодержавие и реформы. М., 1989.

Муравьев 1925 — Дело Н.М.Муравьева // ВД. Т. I. M.; Л., 1925. С. 287-331.

Муравьев 1954 — Дело А.З.Муравьева // ВД. Т. XI. М„ 1954.С. 89-132.

Муравьев 1976 — Дело А.М.Муравьева // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 381-397.

Муравьев-Апостол 1927 — Дело С.И. Муравьева-Апостола // ВД. Т. IV. М.; Л., 1927. С. 227-412.

Муравьев-Апостол 1950 — Дело М.И. Муравьева-Апостола // ВД. Т. IX. М.; Л., 1950. С. 177-284.

Нарышкин 1976 — Дело М.М.Нарышкина // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 399-422.

Нечкина 1977 — Нечкина М.В. Грибоедов и декабристы. М., 1977.

Нечкина 1982 — Нечкина М.В. Декабристы. М., 1982.

Николай 1926 — Из дневников Николая Павловича // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. М.; Л., 1926. С. 63-79.

Оленин 1877 — Оленин А.Н. Записка гос.сек. А.Н.Оленина о заседании Государственного совета // Сб. имп. РИО. Т. 20. СПб., 1877. С. 499-516.

Оболенский 1925 — Дело Е.П.Оболенского // ВД. Т. I. М.; Л. 1925. С. 219-286.

Орлов 1925 — Попов П.С. М.Ф.Орлов и 14 декабря // Красный архив. 1925. Т. 6 (13). С. 148-173.

Павлова 1983 — Павлова В.П. Декабрист С.П.Трубецкой // Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск. 1983. Т.1. С. 3-69.

Пестель 1927 — Дело П.И.Пестеля // ВД. Т. IV. М.; Л., 1927. С. 1-226.

Поджио 1954 — Дело А.В. Поджио // ВД. Т. XI. М., 1954. С 29-87.

Порох 1954 — Порох И.В. Восстание Черниговского полка // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 121-185.

Пущин 1926 — Дело И.И. Пущина // ВД. Т. II. М.; Л., 1926. С. 201-238.

Рылеев 1925 — Дело К.Ф.Рылеева // ВД. Т. I. M.; Л., 1925. С. 147-218.

Сафонов 1993 — Сафонов М.М. Неизвестный Лунин. Иркутск, 1993.

Сафонов 1995 — Сафонов М.М. Междуцарствие // Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 166-181.

Свистунов 1976 — Дело П.Н. Свистунова // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 331-354.

Семенова 1982 — Семенова А.В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982.

Тизенгаузен 1954 — Дело В.К. Тизенгаузена // ВД. Т. XI. М., 1954. С. 237-308.

Трубецкой 1925 — Дело С.П.Трубецкого // ВД. Т. I, М.; Л, 1925. С. 1-145.

Трубецкой 1983 — Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск. 1983. Т.1.

Фелькнер 1870 — Фелькнер В.И. Из записок генерал-лейтенанта В.И. Фелькнера // Русская старина. 1870. Т. 2. № 8. С. 202-230.

Штейнгель 1976 — Дело В.И. Штейнгеля // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 147-193.

Штейнгейль 1985 — Штейнгейль В.И. Записки о восстании // Штейнгейль В.И. Сочинения и письма. Иркутск. 1985. Т.1. С. 143-180.

Щербатов 1847 — Щербатов А.Г. Мои воспоминания // РГАДА. Ф. 1289 (Щербатовых). Оп. 3. Д. 50.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Н.Д.Потапова ПОЗИЦИЯ С.П.ТРУБЕЦКОГО В УСЛОВИЯХ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА М