Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Волконский Сергей Григорьевич


Волконский Сергей Григорьевич

Сообщений 11 страница 20 из 89

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/6441/199368979.ca/0_21a566_cdbb93e2_XL.jpg

Князь Григорий Семёнович Волконский (25.01.1742-17.06.1824), отец декабриста.
Художник Ф.С. Рокотов. 1780-1786 гг.
Государственный Русский музей, СПб.

Волконские, писал Л.Н. Толстой, одна «из тех русских фамилий, которую всякий знает и всякий произносит с некоторым удовольствием».

По сохранившимся летописям и преданиям, род Волконских ведётся от Святого князя Михаила Всеволодовича Черниговского (потомка Рюриков, умер в 1246 году), внук которого Иван Юрьевич, по прозвищу Толстая голова, был пожалован уделом на реке Волокне. Известно, что два сына его сложили головы в Куликовской битве в 1380 году.

Волконские служили воеводами, стольниками, послами, окольничьими при царском дворе, князь Фёдор Фёдорович в 1650 году получил боярство. В XVIII–XIX веках многие из этого рода достигли видных государственных должностей.

Дед Г.С. Волконского, князь Фёдор Михайлович, был, как и прадед, окольничьим, ходил на Азов с Петром I. Отец, князь Семён Фёдорович (1703–1768), участвовал в Семилетней войне с Пруссией, дослужился до чина генерал-аншефа. Мать, Софья Семёновна (1707–1777) — урождённая Мещерская, княжна.

Григорий Семенович Волконский родился 25 января 1742 года. В возрасте четырнадцати лет поступил на военную службу в чине поручика, а в двадцать один год уже был полковником Ряжского карабинерного полка.

В 1767–1768 годах Волконский участвовал в военных действиях против польских конфедератов. В 1768 году получил назначение командиром Сибирского карабинерного полка и вместе с ним воевал против турок в русско-турецкой войне 1769–1774 годов [1].

За победу при Кагуле (приток Дуная в Бессарабии) 21 июля 1770 года, «пожаловали Мы, — писала Екатерина II командующему 1-й армией генералу П.А. Румянцеву, — полковников Енгепарда, Панина, кн. Прозоровского и кн. Волконского — кавалерами 4 класса ордена Св. Георгия».

В 1774–1776 годах Г.С. Волконский, уже в чине генерал-майора, принял участие в усмирении крымских татар, в 1787–1791 годах, во время второй русско-турецкой войны командовал 1-й дивизией в составе Украинской армии генерал-фельдмаршала графа П.А. Румянцева, затем состоял при светлейшем князе Г.А. Потёмкине, объединившем командование, и, наконец был зачислен в корпус генерал-фельдмаршала князя Н.В. Репнина.

Главным сражением в военной судьбе Волконского стало сражение у дунайского города Мачин 28 июня 1791 года. Григорий Семёнович командовал корпусом в армии Репнина, на который пришлась основная тяжесть боя (кстати, соседним корпусом командовал М.И. Кутузов). В ходе шестичасовой битвы Волконский находился в передовой линии войск и был ранен в голову саблей (это ранение ещё даст знать о себе). Турки здесь потеряли четыре тысячи человек, русские — в шесть раз меньше.

«Во уважении на усердную службу и мужественные подвиги, коими он отличался в сражении при Мачине», генерал-поручик князь Волконский был награждён орденом Св. Георгия II степени (этим же орденом был отмечен генерал-поручик М.И. Кутузов).

В 1795–1796 годах Г.С. Волконский (генерал-аншеф с 1794 года) командовал 2-й дивизией в армии Александра Васильевича Суворова и глубоко усвоил его «науку побеждать». Но и великий полководец был доволен своим учеником — «неутомимым Волконским», как называл он Григория Семёновича за его энергичность.

Щит разделён на две части: в правой герб великого княжества Киевского: в лазоревом поле стоящий ангел в сребротканой одежде, держащий в правой руке серебряный меч, а в левой золотой щит; в левой части герб княжества Черниговского: в золотом поле чёрный одноглавый коронованный орёл с распростёртыми крыльями, держащий в левой лапе большой золотой крест, вправо наклонённый. Щит покрыт княжеской мантией и увенчан российско-княжеской шапкой.

Четырнадцатого июля 1803 года Александр I назначил героя екатерининских войн генерала от кавалерии князя Волконского оренбургским военным губернатором. При этом Волконский становился инспектором Оренбургской инспекции, кроме того, в обязанность ему вменялось и управление гражданской частью Оренбургской губернии.

Второго августа 1803 года в Петербурге Г.С. Волконский представлялся Александру I и благодарил за назначение «в Оренбургскую губернию Военным губернатором», 15 и 20 сентября обедал за императорским столом и около 10 октября, то есть через три месяца после назначения, выехал из Петербурга. По дороге князь на несколько дней заехал в Москву, 16 ноября был в Уфе и только в конце ноября — начале декабря 1803 года прибыл, наконец, в Оренбург.

Перед отъездом из столицы новоиспечённому губернатору была вручена высочайше утверждённая инструкция, которой предписывалось: «1) обратить внимание на весьма усилившиеся хищничества киргиз-кайсаков на линии и на неоднократные разграбления… караванов, проходящих по степи; 2) тщательно расследовать причины недовольства киргиз и строгими, но справедливыми мерами устранить усиление злобы и вражды; 3) исследовать, соответствует ли положение и устройство кантонов своей цели, надлежащим ли порядком отправляется служба в кантонах и нет ли каких злоупотреблений; 4) изыскать меры для усиления поселений на линии, чтобы лучше обеспечить границу, не привлекая излишнего числа регулярных войск, требующих больших издержек на продовольствие и другие служебные надобности; 5) обратить внимание на внутреннее положение губернии и пресечь злоупотребление земской полиции, не допуская недоразумений между гражданским и военным начальством; 6) возможно чаще доставлять соответственным министрам полные и обстоятельные сведения о всём заслуживающем внимания…»

Десятого января 1804 года Волконский присутствует на открытии канцелярии Оренбургского казачьего войска, а неделю спустя, прослужи в два только месяца в новой для себя должности, удостаивается «особенной признательности» Александра I — «за то, что при самом вступлении в управление вверенного… края, деятельностью и благоразумными распоряжениями… заготовление провианта для магазинов Оренбургской линии и по уезду Уфимскому произведено с ощутимыми для казны выгодами».

Шестнадцатого июня князь отправляется в ознакомительную поездку по губернии. Возвратившись из неё через шесть недель, устраивает инспекторскую проверку частям оренбургского гарнизона. Вероятно, весьма неудовлетворённый результатом, Г.С. Волконский добивается и очень скоро (19 августа) получает позволение составить для охраны оренбургской пограничной линии четыре гарнизонных батальона из неспособных к полевой службе и надлежащих отставке нижних чинов Оренбурга и других инспекций. Чуть позже (28 ноября) эти гарнизонные батальоны слились в один и стали именоваться Оренбургским линейным батальоном.

В отношении киргизов новый губернатор начал своё правление с того, что упразднил расправы и исходатайствовал разрешение посылать в Орду, по собственному усмотрению, отряды из иррегулярного войска численностью 500–1000 человек, с присоединением к ним в случае надобности лёгкой артиллерии, под начальством благонадёжных чиновников. Следует отметить, что Г.С. Волконский быстро и вполне рационально разрешил проблему перехода киргизов на правую строну Урала, установив за перепуск их скота через линию (в сущности, границу) следующую таксу: «С лошади по 1 коп., с коровы и быка по деньге, а с барана по 1 полушке в месяц». Киргизам, кроме того, разрешено было наниматься в работники, за что взималась билетная плата.

По-новому была образована система управления и среди башкир, что впоследствии принесло хорошие плоды.

А вот указ о том, чтобы уральским казакам «служить не по найму, а по очереди», и введение по всему войску единообразного обмундирования вызвали между уральцами такое неудовольствие и ропот, что в 1804 году губернатор вынужден был лично отправиться в Уральск для их вразумления…

При Волконском произошло заселение внешней оренбургской линии от Оренбурга до Западной Сибири, при этом исетские казаки, узнав, что их вывозят на линию, заявили, что все они «повергаются священной Монаршей воле и готовы где бы его Императорское Величество благоугодно назначить им место».

Растроганный этим князь велел председательствующему Оренбургской войсковой канцелярии капитану Ханжину объявить исетским казакам, что, первое, их готовность к переселению на линию «показывает особливые их усердия к службе и преданность к Отечеству, как истинных сынов Отечества», о чём он в своё время представит монаршему воззрению, а так как количество их превышает надобность в заселении линии, и правительству неугодно, чтобы они оставляли прежние свои места, то

«предъявить им по приложенным спискам назначить людей к переселению. Остающиеся, равно и переселяющиеся, всегда иметь будут свободу беспрепятственно по желаниям их видеться между собою и друг другу давать помощь, о чём и последует в своё время войсковой Оренбургской канцелярии повеление».

Помимо благодарственных слов, Волконский распорядился снабдить переселенцев лошадьми (по две на семью), семенами и всем необходимым «для обзаведения нового хозяйства».

Забота о переселенцах потребовала немалых расходов: 1300 лошадей и двадцать тысяч пудов хлеба (помимо прочего). И Волконский предложил пополнить казну за счёт разработки илецкой соли. Восемнадцатого апреля 1805 года было образовано управление Илецкого соляного промысла, а 31 августа того же года — экспедиция для управления Илецкого соляного промысла. Разрешили «вольную продажу» соли («до 11/2 миллионов пудов, вместо ныне добываемых 500 тысяч пудов»), почти вдвое увеличили число ссыльных работников (до трёхсот вместо 173), повысили плату за работы «по выломке и по перевозке соли», улучшили условия труда.

В мае 1805 года князь сам побывал в Илецкой Защите и сделал, что мог для облегчения участи ссыльных рабочих.

Для лучшего устройства промыслов правительство разрешило отмежевать из «пустопорожних земель киргизской степи» шесть тысяч десятин наилучшей пахотной земли и сенокосных лугов возможно ближе к Илецкой Защите, и «две тысячи десятин лесу и кустарника, могущего вырасти в строевой лес». Четыре с половиной тысячи десятин земли предназначалось для трехсот человек ссыльных, по пятнадцать десятин каждому, тысяча десятин — для свободных поселенцев, издавна проживающих здесь, и пятьсот десятин — «для хозяйственного распоряжения в пользу Илецкой Защиты».

О положении на линии и вблизи Илецкой Защиты свидетельствует такой факт: год спустя, по приказу Волконского, из казаков, служащих на форпостах по Илецкому соляному тракту и в самой Илецкой Защите, были сформированы команды для охраны от киргизов межевщиков при отмежевании земель и леса, и для разъездов и осмотра лесов, когда они будут отмежеваны…

В 1805 году военный губернатор отправился второй раз инспектировать Оренбургскую губернию и вверенные ему войска. Побывал в Уральске, Симбирске, Казани, Уфе, в других городах обширного края.

Двадцать третьего июня князь пишет из Уфы своей дочери Софье:

«…Доезжаю 3000 вёрст — осматриваю войска, обозреваю уезды, благосостояние народу и справедливость в городах генерального всех судей; жалоб довольно, и много закоренелых и гнусного интереса вижу; браню, страшаю, иных переменяю, только б с Божескою милостью удовлетворить бедных терпящих. Не исключаю повсюду осмотреть остроги и их жилища. Я очень доволен, что в сие лето и происшедшим все 12 уездов лично обозрел и тех уездов города, присутственные главные места и нижние здесь каждое видел и подтвердил чиновникам прилежание попечительнее быть каждому вверенному их смотрению…»

Возвратившись в Оренбург и отдыхая у «добродетельного Н.И. Тимашева», Волконский снова пишет письмо дочери и как бы подводит в нём итоги своей поездки:

«…Довольно хлопот с частью моей Азии: Лечебник (то есть рецепт. — Авт.) один — самому за всем смотреть и быть строгу: таковы здесь в Губернии люди, особенно в Уфе, нравственности и совести мало».

В другом письме к ней же Волконский не без гордости признаётся:

«Наш «Меновой двор» людней Петербургской биржи. Слава Богу, что в моё начальство начался цветущий торг, и хищный и необразованный народ сознал, что их берегу и обоюдной пользе в торговле помогаю».

Увиденное в поездке и при инспекции войск, вероятно, и на этот раз не слишком удовлетворило Г.С. Волконского. По крайней мере, именно после возвращения из неё он решает открыть в Оренбурге военное училище, чтобы обеспечить губернию подготовленными кадрами. По мысли Г.С. Волконского, училище должно было содержаться за счёт пожертвований и средств самого населения [2] и носить имя высоко ценимого всеми первого оренбургского губернатора И.И. Неплюева.

С этой идеей Григорий Семёнович в 1806 году обратился к родственникам и потомкам Неплюева, а также общественности. Идея была принята с благосклонностью, и на строительство училища поступила 21 тысяча рублей. Однако в Петербурге проект Волконского отклонили, и только в 1824 году преемнику Григория Семёновича, Эссену, удалось выхлопотать разрешение на учреждение в Оренбурге военного училища.

Между тем в Европе уже во всю полыхали «революционные» войны. Третьего декабря 1806 года Александр I издаёт манифест о поражении союзных государств Австрии и Пруссии от Наполеона и образовании в связи с этим временных ополчений и земских милиций. Во исполнение манифеста Волконский приказывает командиру Оренбургского казачьего полка полковнику Углицкому «быть при двух казачьих полках, выкомандированных из войска, к Москве».

Но до Европы от Оренбурга далеко, и, оценивая свою трехлетнюю службу на посту военного губернатора, Григорий Семёнович пишет:

«Дел у меня почти нет, и на границе спокойно, решения о войске буйных уральцев другой год ожидаю. Четыре новых батальона в новых готовы. Хана выбрал. С Божеской милостью, от Оренбурга до самой Сибири, на пространство тысячу вёрст желающие войны, оренбургские казаки других названий, с их семействами, на линии водворяются. К сему заведению их хозяйств и домов не употребил ни рубля одного казны. Лес приготовлен, строение <вместо> ветхих зданиев каменных. Гостиный двор, Меновой двор. Государем утвержденную сумму уторговал 50000 р. Слава Богу, всё успешно по милосердию Божескому. Киргизцы смирны — в губернии смирны. Усмирить бы подлежало и 20000 россиян, предложенных в экспедициею на Хиву».

В июне 1806 года, побывав в Уральске и погостив в Ташле у Тимашевых, Волконский выехал в Петербург, посетив по дороге Миасский завод, Челябинск и Пермь. В столице князь пробыл около двух месяцев, и 18 ноября «за состояние в порядке» Оренбургской губернии был награждён высшим орденом России — Св. Андрея Первозванного.

Поэт Евреинов на награждение Волконского (как и на отъезд его при назначении в Оренбург) отозвался стихотворным посланием, в котором есть такие строки:

Иной бы, получа такую благодать,

В театр бы поскакал, чтоб там себя казать,

А ты, достойный муж, в храм Божеский спешишь;

Всевышний зрит с небес, как ты его высоко чтишь.

Наш Первый Александр благословит к тебе.

Известен он уже подробно о тебе,

то ты сколь справедлив, сколь чист своей душою,

Все рады за тебя итти крутой горою.

Ты прямо человек, ты прямо христианин,

Волконский князь! Так ты прямой у нас Болярин.

О расположении Александра I к Г.С. Волконскому свидетельствует не только это награждение, но и тот факт, что за время своего двухмесячного пребывания в столице князь пятнадцать раз приглашался к обеду в Зимний дворец.

В Оренбург губернатор вернулся в январе 1807 года…

Год 1807 отмечен был в губернии частыми и сильными пожарами. В Самаре выгорело 155 казачьих домов, в Сорочинской крепости — сорок. Особенно сильный пожар случился в Уральске: 11 июля, при сильном и порывистом ветре, здесь выгорело 2120 домов (из 3584) и два храма. В августе князь сам отправляется в Уральск, чтобы лично содействовать устранению страшных последствий этого несчастья, и, возвратившись, отдаёт распоряжение завести пожарные инструменты всем жителям Форштадта: по две заливные трубы, пристойное число багров, вил, больших крючьев и несколько бочек для воды.

В январе 1808 года в Оренбург к Г.С. Волконскому приезжали сыновья: Николай и Сергей (будущий декабрист). В феврале Оренбургскую инспекцию наименовали дивизией и расписали на бригады. Осенью 1807 и весной 1808 годов у князя разыгрались приступы лихорадки, но помогли кумыс, «благорастворённый» воздух и «прилежная ходьба»…

Двадцать пятого июня 1808 года губернатор отправляется в третью инспекционную поездку по губернии. Он проехал через Таналыцкую и Верхнеуральскую крепости, побывал в Шадринске (Пермская губерния), в Челябинске, Златоусте, Уфе, сделал остановку в Оренбурге (в начале августа) и далее через Уральск добрался до берегов Каспийского моря. За два месяца им было проделано около четырёх тысяч вёрст.

Чрезвычайный интерес представляет «Эскиз из замечаний во время вояжа», написанный Волконским во время остановки его в Златоусте 18–20 июля 1808 года:

«Проехав более тысячи семисот вёрст Оренбургской линии и перед дверием (дверью. — Авт.) края Сибирского я возвратился в границы порученной управлению моему Оренбургской губернии. Находясь ещё за 600 вёрст от моего непременного местопребывания, неизлишним щитаю сказать: Оренбургская линия, за четыре года обнажённая и от хищных соседеф-киргисцов ежечастно посещаемая, ныне заселена четырмя линейными внутренними неподвижными баталионами и тремя тысячами казаков. Непрерывная цепь на пространстве более тысячи вёрст составлена из самих водворённых, тем надёжнейшая, что они, защищая свою собственность, защищают и границы. Устройство крепостей средняго разряда, рядутов-домов, изобилие в скотоводстве, успех в земледелии, радость сияющая на лицах новых защитников линейной черты, их рвение и всегдашняя готовность к отражению хищников-ордынцов — всё доказывает довольство собственным их состоянием. Признатся можно откровенно, что сии успехи моих предложений и мне приятны, тем более, что последствия сего заселения будут сопряжены с ощутительными выгодами для казны по предмету продовольствия всех линейных здешних войск. Опыты в земледелии там, где прежде были пространствия дикия степи, ручательствуют в абильныхъ и плодах на будущее время; казна, получая провиант из рук поселенцов для продчих войск, збережёт ежегодно многия тысячи.

Проехав до самой Сибири, осмотрев за Тоболом рекою войски, я в границы возвратился в округ Челябинской, принадлежащий к Оренбургской губернии. Повсеместное обилие в продовольствии по всем отношениям, чистота нравов жителей, прекрасныя местоположения, подобно садам английским, приводили меня в восхищение. Можно сказать безошибочно, что этот уголок есть лучший уголок в России, сохранивший непорочность нравов и откровенность души праотцов русских.

Из города Челябинска продолжал я путь самою срединою гор Уральских, известных в древности под именем Рифейских. Сто вёрст сими прелестными местами уже проехал, остаётся ещё вояжировать горами триста вёрст в прямую линию. Судя по описаниям об Альпийских горах, нельзя подумать, чтобы здешния горы с прекрасными долинами, покрытыми многочисленными стадами, не могли сравнятся с оными: и здесь есть седые Алпы, покрытые вечным снегом, и здесь бьют касскады, и здесь есть утёсы, устрашающие путешественников, но не страшные оттого, что уж несколько веков грозят разрушится над головами безпрерывных вояжиров и никогда ещё не упадали. Взбиратся на гору восемь вёрст и спускатся с неё 16 вёрст значит поставить в паралель Уральские горы с Альпийскими; но я ето сам делал, проезжая сквозь густые туманы. Преимущество здесь ещё то, что богатые рудники, редкие заводские заведения обогащают и казну и заводосодержателей миллионами. Теперь я в заводе Златоустовском. Пушечный гром, освящение завода были моею встречею: фейерверк, громкое ура, веселие народа были моим препровождением. Пушечный гром дотоле раздавался, пока я расстался с добрыми здешними жителями, при всех трудах благоденствующими».

Между тем, «добрые здешние жители» выходили на работы партиями и не иначе, как вооружённые, и не проходило дня без донесений с линии «о злонамеренных действиях киргиз».

В июне 1806 года в ста верстах от линии был разграблен купеческий караван в триста верблюдов, следовавший из Хивы в Оренбург. Отбить караван не удалось. Вернулся ни с чем и генерал-майор Герценберг с отрядом.

С августа 1807 года во главе крепостей были поставлены коменданты, «главнейшие обязанности» которых состояли «в соблюдении граничного спокойствия, отвращении всего того, что вред жителям причинить может». С.Г. Волконский, заботясь о безопасности торговли с Бухарой, составляет положение о вооружённом караване и через газеты «Московские ведомости» и «Санкт-Петербургские ведомости» дважды обращается к русскому купечеству с приглашением принять в нём участие.

Однако набеги и грабежи продолжались, и охотников участвовать в караване не находилось…

История последних волнений в степи такова. В 1805 году хан Малой орды Айчувак Абулхаиров, ссылаясь на старость и болезни, попросился в отставку. Просьба была удовлетворена, и Айчувак вышел в отставку, получив содержание в тысячу рублей в год. Но, оставляя пост, Айчувак повёл дело таким образом, что Волконский в качестве единственного приемлемого кандидата в ханы Малой орды представил государю старшего сына Айчувака султана Джантюрю.

Такой выбор не сулил ничего доброго, поскольку большая часть Орды первым кандидатом на ханское достоинство полагала султана Каратая, сына хана Нурали. Но при Айчуваке, приходившемся Каратаю дядей, претендент свой протест выражал глухо, теперь же, когда стало известно, что ханом будет его двоюродный брат Джантюрю, начал протестовать открыто.

Опасаясь больших беспорядков при церемонии избрания хана, Волконский назначил выборы на 3 сентября 1805 года около Оренбурга, собрав тайно живших в его окрестностях почти одних байгушей (бедняков), которые и подтвердили выбор Джантюрю. Но, как ни скрывали место и время выбора хана, Каратай узнал об этом и немедленно приехал в Оренбург.

Григорий Семёнович, очевидно, желая поправить дело, пригласил Каратая и Джантюрю к себе обедать, и здесь, объявив о состоявшемся избрании хана, предложил Каратаю поздравить Джантюрю и выпить за здоровье государя и нового хана. Каратай в самых «энергических» выражениях объявил своё несогласие с выбором и прибавил, что пьёт за здоровье государя, но не за здоровье нового хана.

Не расположен был к Джантюрю и председатель ханского совета султан Урман Нуралиев, брат Каратая, который жаловался на производимые Джантюрю поборы.

Александр I утвердил Джантюрю ханом Малой орды 15 сентября 1805 года, а 31 мая 1806 года последовало и одобрение состава ханского совета. После этого набеги на линию и нападения на караваны стали беспрестанными. Более того, вскоре Каратай уже не стесняясь именовал себя ханом и утверждал свою власть силой: непокорных избивали, лишали имущества. Мятежные шайки действовали по всей линии — от Гурьева городка до сибирских слободок.

Второго ноября 1809 года султан Каратай во главе двухсот шехтинцев и при поддержке многих султанов напал на ханский аул и убил хана Джантюрю Айчувакова.

После гибели хана правление Малой ордой Волконский возложил на ханский совет, но на самом деле в Орде не стало никакого правления, и самозванный хан делал всё, что хотел: грабил прилинейные селения, уводил людей в плен. Особенно страдали башкиры 6-го и 9-го кантонов.

Весной 1811 года Каратай уехал в Хиву, и беспорядки в степи на некоторое время прекратились.

Забегая вперёд, скажем, что лишь в последние годы своего правления Г.С. Волконскому удалось склонить непокорного султана к сотрудничеству: губернатор внушил Каратаю, что русское правительство оставит его в покое, если он сам не навлечёт на себя строгости законов хищническими предприятиями. С этого времени поведение Каратая совершенно изменилось: он оберегал караваны, выдавал беглых, и местное начальство поручало ему выручать пленников. В 1815 году Волконский даже предложил ему (после смерти хана Пирали) звание хана туркменского, но Каратай отверг предложение и ходатайствовал о возведении в ханское достоинство одного из сыновей умершего брата.

Но вернёмся к хронике наиболее заметных событий…

В конце 1808 года один из оренбургских приятелей князя Волконского купец Ф.К. Шапошников пожертвовал десять тысяч рублей на предмет постройки в городе богадельни — «с тем, чтобы на проценты с этой суммы содержалось 25 человек», сам выстроил для неё каменный дом и обеспечивал это заведение всецело на свой счёт в течение пяти лет.

Двадцать седьмого апреля 1809 года за содействие научным изысканиям в Оренбургской губернии её главный начальник Г.С. Волконский был избран Почётным членом Императорского общества испытателей природы, Президентом которого состоял граф Алексей Кириллович Разумовский.

Одиннадцатого октября 1809 года был образован инженерный департамент и введено разделение всех крепостей на десять округов. В Оренбургском округе в семи штатных крепостях назначены инженерные команды.

Десятого мая 1810 года князь Волконский, уважив просьбы казаков, переменил расписание наряда летней службы, и теперь казаки могли служить при своих крепостях.

В июле 1810 года Г.С. Волконский вновь выехал в Петербург. В столице он остановился в собственном доме на Мойке (в том самом, в котором впоследствии жил и умер А.С. Пушкин). Подсчитано, что за семь месяцев пребывания в Петербурге, Г.С. Волконский сорок четыре раза встречался с императором. А 18 февраля 1811 года, перед самым выездом в обратный путь, ему были присланы перстни от государя и государыни.

В начале 1812 года ханом Малой орды, вместо убитого Каратаем в 1809 году Джантюрю Айчувакова, был утверждён его брат Ширгазы Айчуваков. Однако, опасаясь грозившего расправиться и с ним мятежного султана, он редко показывался в степи.

В связи с такой щекотливой ситуацией, чреватой усилением беспорядков в Орде, Волконский разослал комендантам линейных крепостей циркуляр, в котором предостерегал от киргизских нападений на линию:

«…Не дремать, вверенную вам дистанцию охранять всеми возможными данными вам средствами, я требую от вас, чтобы вся линейная стража была налицо и в действии, никакие отговорки не спасут вас от должного взыскания по законам».

В июле 1812 года, по получении высочайшего манифеста о нашествии Наполеона, Г.С. Волконский призвал

«всех верноподданных» на защиту Отечества и предложил, чтобы «во всех местах, где есть храмы, объявлены были копии оного манифеста священникам, а магометанского закона — ахунам и другим духовным лицам, дабы не оставили они, соединённо с прихожанами Всемогущему Господу Богу, принесть тёплые моления о ниспослании Святой благодати Его на преодоление возставшего врага и на поражение укреплённых противу России сил его, а потом чиновникам и казакам, всем без изъятия служащим и неслужащим, как только могут действовать оружием, повергнуть, чтоб тотчас приготовились они на оборону своего Отечества…»

Губернатор приказал войсковой канцелярии сформировать три пятисотенных полка из Оренбургского казачьего войска и один пятисотенный полк из казаков Илецкой и Сакмарской станиц Уральского казачьего войска.

Всего из Оренбургской губернии в 1812 году поступило в состав армии двадцать четыре полка Оренбургского и Уральского казачьих, башкирских и мещеряцких войск. Все эти полки участвовали в сражениях и были в заграничном походе русской армии.

Восемнадцатого мая 1814 года мир с Францией был заключён. Однако через год от управляющего Министерством полиции и главнокомандующего в Петербурге генерала от инфантерии С.К. Вязмитинова поступило секретное сообщение о принятии мер против разосланных Наполеоном эмиссаров (шпионов), «через коих без сомнения, возмутитель спокойствия всей Европы, в теперешнем его положении, по своим вероломным правилам прибегнет к заслуженному средству, т.е. будет рассеивать повсеместно ложь, подстрекать на дерзкие поползновения и разглашения буйства и безначалия, действовать на дух людей. Подобные примеры уже были в 1812 году…» Ввиду сего князь Волконский предписал «усугубить старание к открытию подобных зловредных людей, донесению о них и задержке таковых».

После войны 1812 года в крае было немало казаков и солдат, отмеченных наградами за геройские подвиги. Но встречались и фальшивые «герои». Сохранился любопытный документ: предписание князя Волконского в войсковую канцелярию от 30 мая 1816 года, сделанное по поводу обращения к нему юртового есаула Фехтуллы Махмутова. Махмутов просил Волконского дозволить носить ему снятую им по бытности в армии с убитого офицера золотую медаль, объясняя при этом, что он, по примеру прочих башкирских чиновников, имеющих на себе знаки отличия, снятые с убитых же, носил медаль до самого прибытия в Оренбург, здесь же, без особенного на то дозволения, носить не осмеливается…

Князь Волконский усмотрел из этого, что «проситель и многие другие не по заслугам получили знаки отличия» и немедленно требовал отобрать и медали, и знаки отличия, снятые с убитых.

В 1815 году в Российской Империи была «учинена» новая ревизия, седьмая по счету. И, как всегда, возникли немалые затруднения: от казаков требовали сведений по форме о податных, а казаки податным сословием не были, специальных же форм (бланков) для них не прислали; в башкирских и мещеряцких кантонах требовалось дать сведения о прибыли и убыли против прежней, шестой ревизии, но шестая ревизия в башкирских кантонах не проводилась, кроме того, писарей, знающих русский язык, было всего по одному на кантон. Не хватило, за расходом в оренбургском казачестве, и просто печатных бланков, списки составлялись «вольно», на обычной бумаге.

Списки через войсковую канцелярию от всех комендантов поступали в оренбургскую казённую палату. За непредставление списков губернатор Волконский назначил пеню (штраф) по пять копеек с души. Со всех почти станиц были взяты по этой причине немалые деньги. С одного только казачьего 4-го кантона собрали 198 рублей и 4 копейки. Некоторые списки, сданные в казённую палату, не были даже подписаны и неизвестно какой станицы, а потому возвращались.

Вскоре Волконский отдал распоряжение не взыскивать пеню с казаков, так как запоздание произошло не по их вине.

Двадцать шестого декабря 1817 года Г.С. Волконский был вызван в Петербург и назначен членом Государственного Совета. На этом посту он и умер 17 июня 1824 года, прослужив государю и Отечеству 66 лет.

Князь Волконский был женат на дочери своего командира княжне Александре Николаевне Репниной (1757–1834), бывшей обергофмейстериной Высочайшего двора и статс-дамой. У них было три сына и дочь.

Старший из детей, Николай Григорьевич (с 1801 года князь Репнин — он принял фамилию матери, чтобы сохранить угасающий род князей Репниных), генерал от кавалерии, участвовал во всех походах против Наполеона. Раненый и взятый в плен под Аустерлицем, отказался отличного предложения Наполеона освободить его из плена, если он даст честное слово два года не воевать против него. В 1813–1814 годах был наместником Саксонского королевства.

Второй сын, Никита Григорьевич (1781–1841) — генерал-майор, участвовал во всех войнах начала XIX века. Был женат на княжне Зинаиде Александровне Белосельской-Белозерской (1792–1864), известной своими талантами и образованностью.

Третьим ребенком в семье была Софья Григорьевна (1785 или 1786–1868). Вышла замуж за своего дальнего родственника князя Петра Михайловича Волконского, генерал-фельдмаршала, неразлучного спутника Александра I, Министра Двора в 1826–1852 годах.

О Сергее Григорьевиче Волконском, младшем сыне, многие знают как об участнике Отечественной войны 1812 года и декабристе. Был женат на М. Н. Раевской, которая, как известно, I последовала за мужем в Сибирь.

Интересен и тот факт, что оренбургский губернатор Г.С. Волконский доводился двоюродным дедом Л.Н. Толстому.

Похоронен князь Григорий Семёнович Волконский, кавалер всех российских орденов (исключая орден Св. Георгия I степени), в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге.

Из-за контузии в голову Григорий Семёнович отличался некоторыми странностями в поведении. Историк Ф. И. Лобысевич в статье «Главные начальники Оренбургского края» рассказывает, что князь «был большой чудак, постоянно ходил в халате с надетыми на него орденами и в таком костюме даже прогуливался по улицам, сопровождаемый толпами мальчишек. Когда князь выходил из дому посидеть на крыльцо, то любимым его занятием было останавливать женщин и любезничать с ними. Получив из С.-Петербурга бумаги, князь Волконский прежде всего распечатывал царские указы, благоговейно крестился, целовал подпись, но не читая, клал их за образ в своём кабинете. Когда же являлся правитель канцелярии, который собственно управлял краем, то, отдавая ему указы, приговаривал: «дать надлежащий ход».

Бумаги князь подписывал, не читая, и только спрашивал правителя канцелярии: «Ты читал, что здесь написано?» — «Читал, ваше сиятельство». — «Побожись». Правитель божился, что читал, и тогда его сиятельство изволил подписывать всё, что ему ни подавали».

По воспоминаниям генерал-майора И.В. Чернова, князь Волконский, проходя по улицам, иногда бросал медные деньги в народ, особенно в большие праздники.

Такой странный и причудливый образ жизни, конечно, был известен в Петербурге, и говорили, что князя не раз вызывали в столицу, но тот прямо отвечал, что не поедет, потому что тотчас же по приезде умрёт в тамошнем климате.

Вместе с тем И.В. Чернов опровергает утверждение Лобысевича о том, что Волконский плохо управлял краем. В своих «Записках» он пишет, что Г.С. Волконский был хорошим администратором, но в последние годы своего правления занимался исключительно важными делами. Кроме того, без его ведома невозможно было делать никаких указаний.

Характеризуя время правления в крае Волконского, Чернов приводит воспоминания современников оренбургского военного губернатора:

«Князь Волконский устраивал вечера для танцев, на которые приглашал жён и дочерей казачьих офицеров в их казачьих нарядах: девицы в жемчужных лентах или повязках, а замужние в кокошниках. Он был последний губернатор, к которому на вечера приглашались казаки. Военный губернатор Волконский давал народные увеселения для всего населения, особенно в исключительных случаях. Вечера отличались своею затейливою программою: фейерверки, ракеты, разноцветные огни в виде каскадов. Особенно блистательные праздники были во время приезда к нему жены с семьёй из Петербурга».

В оренбургском доме Волконского было много клеток с птицами, подаренными ему: канарейками, соловьями и др.

Б.Л. Модзалевский писал о Григории Семёновиче:

«Старик был характера мягкого, добродушного, поэт в душе, страстный меломан… и знакомил оренбургских обывателей с творениями Марчелло, Палестрины, Перголеза, Страделла и др., а также с польской Козловского, русской Бортнянского. Волконскому всякая практика жизни была чужда. Он, кроме того, был со странностями, и здесь сказывалось влияние раны в голову, полученной при взятии Мачина. В семье было предание, что однажды он своего старшего сына Николая ударил по щеке. Сын ушёл и заперся в своей комнате. Через несколько минут раскаявшийся отец стучится в дверь, но сын не отворяет. Тогда слышится голос: «Отопри, я стал на колени». Сын отворяет дверь, — и оба, отец и сын, стоят на пороге друг перед другом коленопреклонённые».

С годами странности увеличились. В книге княгини Е.Г. Волконской «Род князей Волконских» упоминается о том, как Григорий Семёнович в Петербурге в карете цугом выезжал на базар и сам закупал провизию; сзади кареты, по бокам от ливрейных лакеев, висели гуси и окорока, которые он раздавал бедным. Будучи чрезвычайно богомольным (на портрете В.Л. Боровиковского он изображён с руками, положенными на Библию), он иногда останавливал свою карету, выходил и, посреди улицы становясь на колени, творил молитву. Непомерно употреблял одеколон…

Ещё одна причина чудачеств Волконского — это подражание А.В. Суворову, память к которому он благоговейно хранил всю жизнь. Как и Суворов, считавший прусскую военную форму уродливой, он не хотел носить косы и букли («букли — не пушки, косы не штыки»), чем навлек на себя гнев императора Павла I.

Барон М.А. Корф в своих «Записках» называет князя Волконского «человеком известным в своём роде; ездя по Петербургским улицам без мундира или сюртука, в одном комзоле и с непокрытою головою, он заходил на пути в каждую церковь, прикладывался к иконам и вообще старался подделываться во внешних приёмах под все причуды и странности Суворова».

Как и Суворов, оренбургский губернатор любил холод. Так, А.И. Второв писал, что Волконский «зимой и летом ежедневно обливался холодной водой, ходил часто по улицам без верхнего платья и говорил «Суворов не умер. Он во мне!».
Примечания:

Из указа Военной коллегии (от 21 октября 1769 года):

«…С наименьшим удовольствием видит коллегия и весьма благоразумные распоряжении господина генерал-майора Черторижского, усердие его к службе и военное искусство, так <же> как и отменная храбрость, расторопность и хорошая резолюция господина бригадира Суворова, господ полковников князя Волконского и Рене достойны по всей справедливости отменного примечания и уважения, сего ради и имеете вы не только им, но и во всём нашем корпусе, о особливом Военной коллегии сами их столь похвальными поступками удовольствии объявить, а притом и обнадёжить, что оные впредь конечно послужат им к приобретению монаршей милости и благоволения…»

Исключение Оренбурга из списка городов, в которых надлежало официально открыть военные училища, произошло из-за изменения статуса города, с 1802 года числящегося уездным.
Литература:
Л.И. Футорянский. «Люди и судьбы Оренбургского края».
В.Г. Семенов, В.П. Семенова. «Губернаторы Оренбургского края». Оренбургское книжное издательство, 1999 г. 400 с. Стр 155–177.
Труды Оренбургской ученой архивной комиссии. Выпуск XVIII.

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/931298/199368979.99/0_213d5b_ecf55196_XXL.jpg

Княгиня Александра Николаевна Волконская (1757-1834), статс-дама, дочь Н.В. Репнина и Н.А. Куракиной, была замужем за Г.С. Волконским; мать декабриста.
Портрет работы неизвестного художника. 1820-е гг.

0

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/962950/199368979.ad/0_215e4f_12dee4e8_XL.jpg

В.Л. Боровиковский. Портрет Григория Семёновича Волконского (отца декабриста). 1806 г.
Киевский национальный музей русского искусства.

Князь Г.С.Волконский – кавалер всех российских орденов – член МОИП

Членом  Московского общества испытателей природы был уникальный и оригинальный человек – князь Григорий Семенович Волконский. Боевой сподвижник П.А.Румянцева, Г.А.Потемкина, Н.В.Репнина, А.В.Суворова, воевал бок обок с М.И.Кутузовым.  Великий полководец –  Александр Васильевич Суворов был доволен своим учеником, называл Волконского «неутомимым Волконским» за его энергичность.

Г.С.Волконский является  двоюродным  дедом Льва Николаевича Толстого. Образ его двоюродного брата Николая Сергеевича Волконского стал прототипом князя Николая Андреевича Болконского в романе «Война и мир».

Род князей Волконских ведёт начало от потомка Рюрика, Святого князя Михаила Всеволодовича Черниговского (1179-1246). Князь Михаил Всеволодович был замучен в Орде в 1246 году, и позднее причислен к лику Святых мучеников на Соборе 1547 года.

Внуку Святого князя – Ивану Юрьевичу (13-е поколение от Рюрика), по прозвищу «Толстая голова», был пожалован удел на реке Волкони, отсюда и пошла фамилия «Волконские». Два его сына сложили головы в Куликовской битве в 1380 году. От старшего сына Ивана Юрьевича, князя Федора Ивановича, погибшего на Куликовом поле, пошли три основные ветви рода князей Волконских.

Отец, князь Семён Фёдорович Волконский (1703-1768), участвовал в Семилетней войне (1756-1763) и дослужился до чина генерал-аншефа. Мать – княжна Софья Семеновна Мещерская.

Григорий Семенович Волконский родился 5(18) января 1742 года. В возрасте четырнадцати лет, в 1756 году поступил на военную службу в чине поручика и дослужился до генерала от кавалерии. Умер он в 1824 г. на 83-м году жизни, прослужив Государям и Отечеству 66 лет.

Г.С.Волконский принимал участие во всех войнах российской империи, получил ранение саблей в голову, был сподвижником выдающихся полководцев – П.А.Румянцева, Г.А.Потемкина, Н.В.Репнина, А.В.Суворова, М.И.Кутузова и мог соперничать с ними  по количеству боевых наград.

В 1803 году Император Александр I назначил Г.С.Волконского Оренбургским Военным губернатором.

В 1813 году Московское общество испытателей природы при поддержке Г.С.Волконского снарядило научную экспедицию по изучению природных ресурсов Киргизской (Тургайской) степи. Проводилось изучение животного и растительного мира, геологические и минералогические изыскания, географическое описание края. В Киргизских степях была найдена руда серебристого свинца. Это огромная территория – степной район между Уралом и Аральским морем. Оренбургский губернатор оказывал членам экспедиции всемерную помощь, в том числе материальную и военную.

Вот за это оренбургский губернатор князь Г.С.Волконский был принят в почетные члены МОИП.

Необходимо отметить, Московскому обществу испытателей природы на проведение научных экспедиций выделялись небольшие суммы, однако, несмотря на это, члены Общества побывали почти во всех российских губерниях для сбора коллекций и проведения наблюдений. Исследования проводились вплоть до Камчатки. Члены экспедиций уезжали в экспедиции, можно сказать, без средств, надеясь на местах получить поддержку, что на самом деле так и происходило. Проводились ботанические и зоологические исследования, геологические, минералогические и палеонтологические сборы, географическое описание территории, астрономические наблюдения. Коллекции, собранные членами экспедиций, в дальнейшем обрабатывались и передавались в соответствующие кабинеты Московского университета, московские музеи и во вновь организованные научные учреждения.

***

Из-за контузии в голову Г.С.Волконский отличался некоторыми странностями в поведении. Ещё одна причина чудачеств князя Волконского – это подражание А.В.Суворову, память к которому он благоговейно хранил всю жизнь. Как и Суворов, оренбургский губернатор любил холод. Зимой и летом он ежедневно обливался холодной водой, ходил по улицам без верхнего платья и говорил «Суворов не умер. Он во мне!».

Князь Григорий Семёнович Волконский, кавалер всех российских Императорских орденов, за исключением ордена Святого Георгия I-го степени. Он был награжден высшим орденом России – Святого апостола Андрея Первозванного, девиз которого был «За веру и верность».

А.П.Садчиков, профессор МГУ, вице-президент МОИП

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/896349/199368979.ac/0_215e49_66e4e746_XXL.jpg

В.Л. Боровиковский. Портрет Григория Семёновича Волконского. 1806 г.
Псковский художественный музей.

По сохранившимся летописям и преданиям, род Волконских ведётся от Святого князя Михаила Всеволодовича Черниговского (потомка Рюриков, замученного в Орде в 1246 году), внук которого Иван Юрьевич, по прозвищу Толстая голова, был пожалован уделом на реке Волокне. Известно, что два сына его сложили головы в Куликовской битве в 1380 году.

Волконские служили воеводами, стольниками, послами, окольничьими при царском дворе, князь Фёдор Фёдорович в 1650 году получил боярство. В XVIII-XIX веках многие из этого рода достигли видных государственных должностей.

Дед Г. С. Волконского, князь Фёдор Михайлович, был, как и прадед, окольничьим, ходил на Азов с Петром I. Отец, князь Семён Фёдорович (1703-1768), участвовал в  Семилетней войне (1756-1763 гг.), дослужился до чина генерал-аншефа.

Григорий Семенович Волконский родился 25 января 1742 года. В возрасте четырнадцати лет (1756 г.) поступил на военную службу в чине поручика, а в двадцать один год (1763 г.) уже был полковником Ряжского карабинерного полка.

В 1767-1768 годах Волконский участвовал в военных действиях против польских конфедератов. В 1768 году получил назначение командиром  Сибирского карабинерного полка (по др данным  - командиром  Санкт-петербургского карабинерного полка) и вместе с ним воевал против турок в русско-турецкой войне 1769-1774 годов.

За победу в сражении при Кагуле (главная победа П.А. Румянцева, в этой войне) 21 июля 1770 года, “пожаловали Мы, - писала Екатерина II командующему 1-й армией генералу  П. А. Румянцеву, - полковников Енгепарда, Панина, кн. Прозоровского и кн. Волконского - кавалерами 4 класса ордена Св. Георгия”.

В  1774-1776 годах Г. С. Волконский, уже в чине генерал-майора, принял участие в усмирении крымских татар, в  1787-1791 годах, во время  второй русско-турецкой войны командовал 1-й дивизией в составе Украинской армии генерал-фельдмаршала графа  П. А. Румянцева, затем состоял при светлейшем князе Г. А. Потёмкине, объединившем командование, и, наконец был зачислен в корпус  князя Н. В. Репнина.

18 августа  1789 г. Волконский участвовал в бою при Малой Сальчи, где лично вел в атаку  Киевский карабинерный полк и опрокинул 5-тыс турецкий отряд.

Главным сражением в военной судьбе Волконского стало сражение у дунайского города  Мачин 28 июня 1791 года. Григорий Семёнович командовал корпусом в армии  Репнина, на который пришлась основная тяжесть боя (соседним корпусом командовал  М. И. Кутузов). В ходе шестичасовой битвы Волконский находился в передовой линии войск и был ранен в голову саблей (это ранение в дальнейшем даст знать о себе). Турки здесь потеряли четыре тысячи человек, русские - в шесть раз меньше.

“Во уважении на усердную службу и мужественные подвиги, коими он отличался в  сражении при Мачине”, генерал-поручик князь Волконский был награждён орденом Св. Георгия II степени (этим же орденом был отмечен  генерал-поручик М. И. Кутузов).

В  1795-1796 годах Г. С. Волконский (произведен в генерал-аншефы в 1794 году) командовал 2-й дивизией в армии А. В. Суворова. Великий полководец был доволен своим учеником - “неутомимым Волконским”, как называл он Григория Семёновича за его энергичность.

В  1797  г. Волконский переименован в действительные статские советники.

Четырнадцатого июля  1803 года Александр I назначил героя екатерининских войн генерала от кавалерии князя Волконского оренбургским военным губернатором. При этом Волконский становился инспектором Оренбургской инспекции, кроме того, в обязанность ему вменялось и управление гражданской частью Оренбургской губернии.

Второго августа  1803 года в Петербурге Г. С. Волконский представлялся Александру I и благодарил за назначение “в Оренбургскую губернию Военным губернатором”, 15 и 20 сентября обедал за императорским столом и около 10 октября, то есть через три месяца после назначения, выехал из Петербурга. По дороге князь на несколько дней заехал в Москву, 16 ноября был в Уфе и только в конце ноября - начале декабря 1803 года прибыл, наконец, в Оренбург...

... Десятого января 1804 года Волконский присутствует на открытии канцелярии Оренбургского казачьего войска, а неделю спустя, прослужи в два только месяца в новой для себя должности, удостаивается “особенной признательности” Александра I - “за то, что при самом вступлении в управление вверенного… края, деятельностью и благоразумными распоряжениями… заготовление провианта для магазинов Оренбургской линии и по уезду Уфимскому произведено с ощутимыми для казны выгодами”.

Шестнадцатого июня князь отправляется в ознакомительную поездку по губернии. Возвратившись из неё через шесть недель, устраивает инспекторскую проверку частям оренбургского гарнизона. Вероятно, весьма неудовлетворённый результатом, Г. С. Волконский добивается и очень скоро (19 августа) получает позволение составить для охраны оренбургской пограничной линии четыре гарнизонных батальона из неспособных к полевой службе и надлежащих отставке нижних чинов Оренбурга и других инспекций. Чуть позже (28 ноября) эти гарнизонные батальоны слились в один и стали именоваться Оренбургским линейным батальоном.

В отношении киргизов новый губернатор начал своё правление с того, что упразднил расправы и исходатайствовал разрешение посылать в Орду, по собственному усмотрению, отряды из иррегулярного войска численностью 500-1000 человек, с присоединением к ним в случае надобности лёгкой артиллерии, под начальством благонадёжных чиновников. Следует отметить, что Г. С. Волконский быстро и вполне рационально разрешил проблему перехода киргизов на правую строну Урала, установив за перепуск их скота через линию (в сущности, границу) следующую таксу: “С лошади по 1 коп., с коровы и быка по деньге, а с барана по 1 полушке в месяц”. Киргизам, кроме того, разрешено было наниматься в работники, за что взималась билетная плата.

А вот указ о том, чтобы уральским казакам “служить не по найму, а по очереди”, и введение по всему войску единообразного обмундирования вызвали между уральцами такое неудовольствие и ропот, что в 1804 году губернатор вынужден был лично отправиться в Уральск для их вразумления…

...В 1805 году военный губернатор отправился второй раз инспектировать Оренбургскую губернию и вверенные ему войска. Побывал в Уральске, Симбирске, Казани, Уфе, в других городах обширного края.

Увиденное в поездке и при инспекции войск, вероятно, и на этот раз не слишком удовлетворило Г. С. Волконского. По крайней мере, именно после возвращения из неё он решает открыть в Оренбурге военное училище, чтобы обеспечить губернию подготовленными кадрами.

... Между тем в Европе уже во всю полыхали войны. Третьего декабря 1806 года Александр I издаёт манифест о поражении союзных государств Австрии и Пруссии и образовании в связи с этим временных ополчений и земских милиций. Во исполнение манифеста Волконский приказывает командиру Оренбургского казачьего полка полковнику Углицкому “быть при двух казачьих полках, выкомандированных из войска, к Москве”.

Но до Европы от Оренбурга далеко, и, оценивая свою трехлетнюю службу на посту военного губернатора, Григорий Семёнович пишет:

“Дел у меня почти нет, и на границе спокойно, решения о войске буйных уральцев другой год ожидаю. Четыре новых батальона в новых готовы. Хана выбрал. С Божеской милостью, от Оренбурга до самой Сибири, на пространство тысячу вёрст желающие войны, оренбургские казаки других названий, с их семействами, на линии водворяются. К сему заведению их хозяйств и домов не употребил ни рубля одного казны. Лес приготовлен, строение <вместо> ветхих зданиев каменных. Гостиный двор, Меновой двор. Государем утвержденную сумму уторговал 50000 р. Слава Богу, всё успешно по милосердию Божескому. Киргизцы смирны - в губернии смирны. Усмирить бы подлежало и 20000 россиян, предложенных в экспедициею на Хиву”.

...

Двадцать пятого июня 1808 года губернатор отправляется в третью инспекционную поездку по губернии. Он проехал через Таналыцкую и Верхнеуральскую крепости, побывал в Шадринске (Пермская губерния), в Челябинске, Златоусте, Уфе, сделал остановку в Оренбурге (в начале августа) и далее через Уральск добрался до берегов Каспийского моря. За два месяца им было проделано около четырёх тысяч вёрст.

Его “Эскиз из замечаний во время вояжа”, написанный Волконским во время остановки его в Златоусте 18-20 июля 1808 года:

“Проехав более тысячи семисот вёрст Оренбургской линии и перед дверием (дверью. - Авт.) края Сибирского я возвратился в границы порученной управлению моему Оренбургской губернии. Находясь ещё за 600 вёрст от моего непременного местопребывания, неизлишним щитаю сказать: Оренбургская линия, за четыре года обнажённая и от хищных соседеф-киргисцов ежечастно посещаемая, ныне заселена четырмя линейными внутренними неподвижными баталионами и тремя тысячами казаков. Непрерывная цепь на пространстве более тысячи вёрст составлена из самих водворённых, тем надёжнейшая, что они, защищая свою собственность, защищают и границы. Устройство крепостей средняго разряда, рядутов-домов, изобилие в скотоводстве, успех в земледелии, радость сияющая на лицах новых защитников линейной черты, их рвение и всегдашняя готовность к отражению хищников-ордынцов - всё доказывает довольство собственным их состоянием. Признатся можно откровенно, что сии успехи моих предложений и мне приятны, тем более, что последствия сего заселения будут сопряжены с ощутительными выгодами для казны по предмету продовольствия всех линейных здешних войск. Опыты в земледелии там, где прежде были пространствия дикия степи, ручательствуют в абильныхъ и плодах на будущее время; казна, получая провиант из рук поселенцов для продчих войск, збережёт ежегодно многия тысячи.

Проехав до самой Сибири, осмотрев за Тоболом рекою войски, я в границы возвратился в округ Челябинской, принадлежащий к Оренбургской губернии. Повсеместное обилие в продовольствии по всем отношениям, чистота нравов жителей, прекрасныя местоположения, подобно садам английским, приводили меня в восхищение. Можно сказать безошибочно, что этот уголок есть лучший уголок в России, сохранивший непорочность нравов и откровенность души праотцов русских.

Из города Челябинска продолжал я путь самою срединою гор Уральских, известных в древности под именем Рифейских. Сто вёрст сими прелестными местами уже проехал, остаётся ещё вояжировать горами триста вёрст в прямую линию. Судя по описаниям об Альпийских горах, нельзя подумать, чтобы здешния горы с прекрасными долинами, покрытыми многочисленными стадами, не могли сравнятся с оными: и здесь есть седые Алпы, покрытые вечным снегом, и здесь бьют касскады, и здесь есть утёсы, устрашающие путешественников, но не страшные оттого, что уж несколько веков грозят разрушится над головами безпрерывных вояжиров и никогда ещё не упадали. Взбиратся на гору восемь вёрст и спускатся с неё 16 вёрст значит поставить в паралель Уральские горы с Альпийскими; но я ето сам делал, проезжая сквозь густые туманы. Преимущество здесь ещё то, что богатые рудники, редкие заводские заведения обогащают и казну и заводосодержателей миллионами. Теперь я в заводе Златоустовском. Пушечный гром, освящение завода были моею встречею: фейерверк, громкое ура, веселие народа были моим препровождением. Пушечный гром дотоле раздавался, пока я расстался с добрыми здешними жителями, при всех трудах благоденствующими”...

Двадцать шестого декабря 1817 года Г. С. Волконский был вызван в Петербург и назначен членом Государственного Совета. На этом посту он и умер 17 июня 1824 года, прослужив государю и Отечеству 66 лет.

Князь Волконский был женат на дочери своего командира княжне Александре Николаевне Репниной (1757-1834), бывшей обергофмейстериной Высочайшего двора и статс-дамой. Жена его, по словам внука, князя С.М. Волконского “была характера сухого; для неё формы жизни играли существенную роль. Придворная до мозга костей, она заменила чувства и побуждения соображениями долга и дисциплины”. У них было три сына и дочь.

Старший из детей, Николай Григорьевич (с 1801 года князь Репнин - он принял фамилию матери, чтобы сохранить угасающий род князей Репниных), генерал от кавалерии, участвовал во всех походах против Наполеона. Раненый и взятый в плен под Аустерлицем, отказался предложения Наполеона освободить его из плена, если он даст честное слово два года не воевать против него. В 1813-1814 годах был наместником Саксонского королевства.

Второй сын, Никита Григорьевич (1781-1841) - генерал-майор, участвовал во всех войнах начала XIX века. Был женат на княжне Зинаиде Александровне Белосельской-Белозерской (1792-1864), известной своими талантами и образованностью.

Третьим ребенком в семье была Софья Григорьевна (1785 или 1786-1868). Вышла замуж за своего дальнего родственника князя Петра Михайловича Волконского, генерал-фельдмаршала, неразлучного спутника Александра I, Министра Двора в 1826-1852 годах.

О Сергее Григорьевиче Волконском, младшем сыне, многие знают как об участнике Отечественной войны 1812 года и декабристе.

Г. С. Волконский доводился двоюродным дедом Л. Н. Толстому.

Похоронен князь Григорий Семёнович Волконский, кавалер всех российских орденов (исключая орден Св. Георгия I степени), в Духовской церкви Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге. Надгробный памятник в виде пристенной доски выполнен скульптором Ф.И.Ковшенковым по проекту архитектора О.Монферрана. В 1930-х годах надгробие перенесено в Благовещенскую усыпальницу.

Из-за контузии в голову Григорий Семёнович отличался некоторыми странностями в поведении. Историк Ф. И. Лобысевич в статье “Главные начальники Оренбургского края” рассказывает, что князь “был большой чудак, постоянно ходил в халате с надетыми на него орденами и в таком костюме даже прогуливался по улицам, сопровождаемый толпами мальчишек. Когда князь выходил из дому посидеть на крыльцо, то любимым его занятием было останавливать женщин и любезничать с ними. Получив из С.-Петербурга бумаги, князь Волконский прежде всего распечатывал царские указы, благоговейно крестился, целовал подпись, но не читая, клал их за образ в своём кабинете. Когда же являлся правитель канцелярии, который собственно управлял краем, то, отдавая ему указы, приговаривал: “дать надлежащий ход.

Бумаги князь подписывал, не читая, и только спрашивал правителя канцелярии: “Ты читал, что здесь написано?” - “Читал, ваше сиятельство”. - “Побожись”. Правитель божился, что читал, и тогда его сиятельство изволил подписывать всё, что ему ни подавали”.

По воспоминаниям генерал-майора И. В. Чернова, князь Волконский, проходя по улицам, иногда бросал медные деньги в народ, особенно в большие праздники.

Такой странный и причудливый образ жизни, конечно, был известен в Петербурге, и говорили, что князя не раз вызывали в столицу, но тот прямо отвечал, что не поедет, потому что тотчас же по приезде умрёт в тамошнем климате.

Вместе с тем И. В. Чернов опровергает утверждение Лобысевича о том, что Волконский плохо управлял краем. В своих “Записках” он пишет, что Г. С. Волконский был хорошим администратором, но в последние годы своего правления занимался исключительно важными делами. Кроме того, без его ведома невозможно было делать никаких указаний.

Характеризуя время правления в крае Волконского, Чернов приводит воспоминания современников оренбургского военного губернатора:

“Князь Волконский устраивал вечера для танцев, на которые приглашал жён и дочерей казачьих офицеров в их казачьих нарядах: девицы в жемчужных лентах или повязках, а замужние в кокошниках. Он был последний губернатор, к которому на вечера приглашались казаки. Военный губернатор Волконский давал народные увеселения для всего населения, особенно в исключительных случаях. Вечера отличались своею затейливою программою: фейерверки, ракеты, разноцветные огни в виде каскадов. Особенно блистательные праздники были во время приезда к нему жены с семьёй из Петербурга”.

В оренбургском доме Волконского было много клеток с птицами, подаренными ему: канарейками, соловьями и др.

Б. Л. Модзалевский писал о Григории Семёновиче:

“Старик был характера мягкого, добродушного, поэт в душе, страстный меломан… и знакомил оренбургских обывателей с творениями Марчелло, Палестрины, Перголеза, Страделла и др., а также с польской Козловского, русской Бортнянского. Волконскому всякая практика жизни была чужда. Он, кроме того, был со странностями, и здесь сказывалось влияние раны в голову, полученной при взятии  Мачина. В семье было предание, что однажды он своего старшего сына Николая ударил по щеке. Сын ушёл и заперся в своей комнате. Через несколько минут раскаявшийся отец стучится в дверь, но сын не отворяет. Тогда слышится голос: “Отопри, я стал на колени”. Сын отворяет дверь, - и оба, отец и сын, стоят на пороге друг перед другом коленопреклонённые”.

С годами странности увеличились. В книге княгини Е. Г. Волконской “Род князей Волконских” упоминается о том, как Григорий Семёнович в Петербурге в карете цугом выезжал на базар и сам закупал провизию; сзади кареты, по бокам от ливрейных лакеев, висели гуси и окорока, которые он раздавал бедным. Будучи чрезвычайно богомольным (на портрете В.Л. Боровиковского он изображён с руками, положенными на Библию), он иногда останавливал свою карету, выходил и, посреди улицы становясь на колени, творил молитву. Непомерно употреблял одеколон…

Ещё одна причина чудачеств Волконского - это подражание А. В. Суворову, память к которому он благоговейно хранил всю жизнь. Как и Суворов, считавший прусскую военную форму уродливой, он не хотел носить косы и букли, чем навлек на себя гнев императора Павла I.

Барон М.А. Корф в своих “Записках” называет князя Волконского “человеком известным в своём роде; ездя по Петербургским улицам без мундира или сюртука, в одном комзоле и с непокрытою головою, он заходил на пути в каждую церковь, прикладывался к иконам и вообще старался подделываться во внешних приёмах под все причуды и странности Суворова”.

Как и Суворов, оренбургский губернатор любил холод. Так, А. И. Второв писал, что Волконский “зимой и летом ежедневно обливался холодной водой, ходил часто по улицам без верхнего платья и говорил “Суворов не умер. Он во мне!”.

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/876984/199368979.99/0_213d6c_7006c6ce_XXL.jpg

Портрет Сергея Григорьевича Волконского.
С миниатюры Ж.-Б. Изабэ. 1814 г.

0

16

Сергей Григорьевич Волконский родился в 1788 г. По возрасту он был одним из самых старших среди деятелей тайных обществ, по происхождению - одним из самых знатных.

В формулярном списке "о службе и достоинстве" Сергея Волконского, в графе о происхождении, записано лаконично: "Из Черниговских князей". Предки декабриста - знаменитые в русской истории Ольговичи, как называли их летописи, - правили в Чернигове и были инициаторами и участниками множества междоусобных войн в Древней Руси. Сам декабрист принадлежал к XXVI колену рода Рюриковичей.

По материнской линии Волконский из рода кн. Репниных. Его прапрадедом был фельдмаршал А.И. Репнин, а дедом - Н.В. Репнин, тоже фельдмаршал, дипломат и военный, подписавший в 1774 г. Кючук-Кайнарджийский мирный договор с Турцией. Бабушка по материнской линии, урожденная княжна Куракина, вела свой род от вел. кн. Литовского Гедемина. (1 - 10)

Первые этапы жизни кн. Сергея Волконского, младшего ребенка в семье, очень похожи на биографии его отца и старших братьев.

В 1796 г., в возрасте 8 лет, он был записан сержантом в армию, однако считался в отпуску "до окончания курса наук" и реально начал служить с 1805 г. Его первый чин на действительной службе - поручик в Кавалергардском полку, самом привилегированном полку русской гвардии. Сергей Волконский принял участие в войне с Францией 1806-1807 гг.; его боевым крещением оказалось сражение под Пултуском.

"С первого дня приобык к запаху неприятельского пороха, к свисту ядер, картечи и пуль, к блеску атакующих штыков и лезвий белого оружия, приобык ко всему тому, что встречается в боевой жизни, так что впоследствии ни опасности, ни труды меня не тяготили", - вспоминал он позже.

За участие в этом сражении он получил свой первый орден - Св. Владимира 4-й степени с бантом. Его послужной список пополнился сражениями при Янкове и Гоффе, при Ланцберге и Прейсиш-Эйлау, под Вельзбергом и Фридландом. Участвовал в русско-турецкой войне 1806-1812 гг.; штурмовал Шумлу и Рущук, осаждал Силистрию. Некоторое время состоял адъютантом у М.И. Кутузова, главнокомандующего Молдавской армией. С сентября 1811 г. Волконский - флигель-адъютант императора.

С начала Отечественной войны 1812 г. он - активный участник и один из организаторов партизанского движения. Первый период войны он прошел в составе "летучего корпуса" генерал лейтенанта Ф.Ф. Винценгероде - первого партизанского отряда в России.

Этот отряд был впоследствии незаслуженно забыт. В общественном мнении и историографии генерал Винценгероде должен был уступить лавры создателя первого партизанского отряда Д.В. Давыдову. Однако в 1997 г. был опубликован датированный июлем 1812 г. и адресованный Винценгероде приказ военного министра М.Б. Барклая де Толли о создании "летучего корпуса". Он создавался для "истребления" "всех неприятельских партий", чтобы "брать пленных и узнавать, кто именно и в каком числе неприятель идет, открывая об нем сколько можно". Отряд должен был "действовать в тылу французской армии на коммуникационную его линию". При Винценгероде ротмистр Волконский исполнял должность дежурного офицера.

Несколько месяцев спустя, уже после оставления французами Москвы, Сергей Волконский был назначен командиром самостоятельного партизанского соединения, с которым "открыл ... коммуникацию между главною армиею и корпусом генерала от кавалерии Витгенштейна". Войска генерала П.Х. Витгенштейна прикрывали направление неприятельской армии на Петербург, но после оставления французами Москвы исчезла и угроза занятия столицы империи. Действия Витгенштейна надо было теперь скоординировать с действиями основных сил - и Волконский успешно справился с этой задачей. Кроме того, за несколько недель отдельных действий отряд Волконского захватил в плен "одного генерала,... 17 штаб- и обер-офицеров и около 700 или 800 нижних чинов".

Во время заграничных походов отряд Волконского вновь соединился с корпусом Винценгероде и стал действовать вместе с главными силами русской армии. Волконский отличился в боях под Калишем и Люценом, при переправе через Эльбу, в "битве народов" под Лейпцигом, в штурме Касселя и Суассона. Начав войну ротмистром, он закончил ее генерал-майором и кавалером четырех русских и пяти иностранных орденов, владельцем наградного золотого оружия и двух медалей в память Отечественной войны 1812 г.

Современники вспоминали: вернувшись с войны в столицу, Сергей Волконский не снимал в публичных местах плаща. При этом он "скромно" говорил: "Солнце прячет в облака лучи свои"  - грудь его горела орденами. "Приехав одним из первых воротившихся из армии при блистательной карьере служебной, ибо из чина ротмистра гвардейского немного свыше двух лет я был уже генералом с лентой и весь увешанный крестами, и могу без хвастовства сказать. с явными заслугами, в высшем обществе я был принят радушно, скажу даже отлично", - писал он в мемуарах. Петербургский свет восхищался им, родители гордились. Отец уважительно называл его в письмах "герой наш князь Сергей Григорьевич". Перед молодым генералом открывались головокружительные карьерные возможности.

Но служебная карьера Сергея Волконского не ограничивалась только участием в боевых действиях. В военной биографии Волконского есть немало странностей. Незадолго до окончания войны он, генерал-майор русской службы, самовольно покидает армию и отправляется в Петербург. После возвращения из армии в столицу он - опять-таки самовольно, не беря отпуска и не выходя в отставку, отправляется за границу, как он сам пишет, "туристом". Он становится свидетелем открытия Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Однако вряд ли он мог, находясь на действительной службе, так свободно перемещаться по Европе. Видимо, при этом он выполнял некие секретные задания русского командования. О том, какого рода были эти задания, тоже сохранились сведения.

Самый странный эпизод его заграничного путешествия относится к марту 1815 г. - времени знаменитых наполеоновских "Ста дней".

Известие о возвращении Наполеона во Францию застает Волконского в Лондоне. Согласно его мемуарам, узнав о том, что "чертова кукла" "высадилась во Франции", он тут же просил русского посла в Лондоне графа Ливена выдать ему паспорт для проезда во Францию. Посол отказал, заявив, что генералу русской службы нечего делать в занятой неприятелем стране, и доложил об этой странной просьбе императору Александру I. Император же приказал Ливену выпустить Волконского в Париж.

В занятом Наполеоном Париже Волконский провел всего несколько дней - 18 марта 1815 г. он туда приехал, а 31 марта уже вернулся в Лондон. Эти даты устанавливаются из его письма к П.Д. Киселеву, отправленного из Лондона 31 марта.

О том, чем занимался Волконский в Париже во время "Ста дней", известно немного. Сам он очень осторожно упоминает о своих записках о том, что во второй раз в Париже он был уже не как "турист", а как "служебное лицо", и что он был в своей поездке снабжен деньгами, полученными от его шурина, кн. П.М. Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии. Известно также, что его пребывание во вражеской столице не прошло незамеченным для русского общества; стали даже раздаваться голоса о том, что он перешел на сторону Наполеона. В письме к своему другу Киселеву он вынужден был оправдываться: "Я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания", "за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже".

В конце 1819 г. жизнь Сергея Волконского круто переменилась: он вступил в Союз благоденствия. Обидевшись на императора за собственные служебные неудачи, он не стал принимать должность "состоящего" при дивизионном начальнике и уехал в бессрочный отпуск, намереваясь еще раз побывать за границей.

Случайно оказавшись в Киеве на ежегодной зимней контрактовой ярмарке, он встретил там своего старого приятеля Михаила Федоровича Орлова. Орлов, генерал-майор и начальник штаба 4-го пехотного корпуса, уже давно состоял в тайном обществе, и его киевская квартира была местом встреч людей либеральных убеждений и просто недовольных существующим положением вещей.

То, что Волконский увидел и услышал на квартире Орлова, поразило воображение "гвардейского шалуна". Оказалось, что существует "иная колея действий и убеждений", нежели та, по которой он до этого времени шел:

"Я понял, что преданность отечеству должна меня вывести из душного и бесцветного быта ревнителя шагистики и угоднического царедворничества", "с этого времени началась для меня новая жизнь, я вступил в нее с гордым чувством убеждения и долга уже не верноподданного, а гражданина и с твердым намерением исполнить во что бы то ни стало мой долг исключительно по любви к отечеству".

Через несколько месяцев после посещения квартиры Орлова Волконский попал в Тульчин, в штаб 2-й армии. Там произошло его знакомство с Павлом Пестелем. "Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вредили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество", - писал Волконский в мемуарах.

Формально же Волконского принял в тайное общество генерал-майор Михаил Фонвизин. В своих показаниях на следствии Сергей Волконский утверждал, что первые либеральные идеи зародились у него в 1813 г., когда он проходил в составе русской армии по Германии и общался "с разными частными лицами тех мест, где находился". Потом эти мысли укрепились в нем в 1814 и 1815 гг., когда он побывал в Лондоне и Париже.

Конечно, князь был прав: в послевоенной Европе либеральные идеи были столь широко распространены, что мало кто из молодых русских офицеров не сочувствовал им. Сочувствие этим идеям сквозит, например, в послевоенных письмах Волконского к П.Д.Киселеву. В письме от 31 марта 1815 г., описывая наполеоновские "Сто дней", он замечает:

"Доктрина, которую проповедует Бонапарт, это - доктрина учредительного собрания; пусть только он сдержит то, что он обещает, и он утвержден навеки на своем троне", "Бонапарт, ставший во главе якобинской партии, гораздо сильнее, чем это предполагают; только после того, как хорошо приготовятся, можно начинать войну, которую против него вести с упорством, потому что - вы увидите, что если война будет, то она должна сделаться народной войной".

Однако от общих рассуждений о Бурбонах, Бонапарте и судьбах мировой истории весьма далеко до революционного образа мыслей и тем более образа действий. Кроме того, как видно из этого же письма, главным "либералом" для будущего декабриста был в 1815 г. император Александр I:

"Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека".

С начала 1820 г. в Волконском происходит разительная перемена. Он перестает быть "шалуном" и "повесой", отказывается от идеи заграничного путешествия, и, получив в 1821 г. под свою команду 1-ю бригаду 19-й пехотной дивизии 2-й армии, безропотно принимает новое назначение. Князь уезжает на место службы - в глухой украинский город Умань. Теперь самолюбие Волконского не задевает даже тот очевидный факт, что назначение командовать пехотной бригадой - явное карьерное понижение. Служба в кавалерии и, соответственно, в уланах была престижней, чем в пехоте. И в 1823-г., согласно мемуарам Волконского, император Александр I уже выражал "удовольствие" по поводу того, что "мсье Серж" "остепенился", "сошел с дурного пути".

В личной жизни Сергея Волконского тоже происходят перемены. Традиционное светское женолюбие уступает место серьезным чувствам. В 1824 г. Волконский делает предложение Марии Николаевне Раевской, дочери прославленного генерала, героя 1812 г. "Ходатайствовать" за него перед родителями невесты Волконский попросил Михаила Орлова, уже женатого к тому времени на старшей дочери Раевского, Екатерине. При этом князь, по его собственным словам, "положительно высказал Орлову, что если известные ему мои сношения и участие в тайном обществе помеха к получению руки той, у которой я просил согласия на это, то, хотя скрепясь сердцем, я лучше откажусь от этого счастья, нежели изменю политическим моим убеждениям и долгу к пользе отечества".

Генерал Раевский несколько месяцев думал, но в конце концов согласился на брак.

Мария Николаевна Раевская родилась 22 июля 1804 года. По материнской линии Мария была правнучкой русского ученого Михаила Ломоносова.

Свадьба состоялась 11 января 1825 г. в Киеве; посаженным отцом жениха был его брат Николай Репнин, шафером - Павел Пестель. Впоследствии Репнин будет утверждать: за час до венчания Волконский внезапно уехал - и "был в отлучке не более четверти часа".

"Я спросил его, - писал Репнин, - куда?
- Он: надобно съездить к Пестелю.
- Я: что за вздор, я пошлю за ним, ведь шафер у посаженного отца адъютант в день свадьбы.
- Он: нет, братец, непременно должно съездить. Сейчас буду назад".

Репнин был уверен: в день свадьбы его брат, под нажимом Пестеля, "учинил подписку" в верности идеям "шайки Южного союза".

Впрочем, современные исследователи не склонны верить в существование подобной подписки: Пестелю, конечно, вполне хватило бы и честного слова друга. Не заслуживает доверия и легенда, согласно которой Раевский добился от своего зятя прямо противоположной подписки - о том, что тот выйдет из тайного общества. Видимо, для Волконского действительно легче было бы отказаться от личного счастья, чем пожертвовать с таким трудом обретенной собственной самостью.

До свадьбы Мария почти не знала Сергея Волконского, да и в первый год после замужества до восстания декабристов, Мария и Сергей провели вместе не более трех месяцев: вскоре после свадьбы Мария заболела и уехала лечиться в Одессу, муж не смог её сопровождать. Мария не знала, что муж участвует в тайном обществе по подготовке восстания. Как вспоминала потом сама Волконская, Сергей Волконский "не мог иметь ко мне доверия в столь важном деле".

У Волконского в тайном обществе был круг обязанностей, в выполнении которых он оказался довольно удачливым. На эту его деятельность Следственная комиссия особого внимания не обратила, но именно она в основном и определяла роль князя в заговоре декабристов.

В тайном обществе у Волконского был достаточно четко определенный круг обязанностей. Он был при Пестеле чем-то вроде начальника тайной полиции, обеспечивающим прежде всего внутреннюю безопасность заговора.

В 1826 г. участь Волконского намного осложнил тот факт, что, как сказано в приговоре, он "употреблял поддельную печать полевого аудиториата". С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям. "Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью вскрытия правительственных бумаг", - писала в мемуарах княгиня М.Н. Волконская. Марию Волконскую можно понять: все же заговор - дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора - своеобразным образом понятое благо России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий казенные печати, - это в сознании современников никак не вязалось с образом благородного заговорщика.

Однако в 1824 г. Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских должностных лиц. "Сия печать ... председателя Полевого аудиториата сделана была мною в 1824 году", - показывал князь на следствии. Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2-й армии генерала Волкова к Киселеву, тогда генерал-майору и начальнику армейского штаба. В письме он хотел найти сведения, касающиеся М.Ф. Орлова, только что снятого с должности командира 16-й пехотной дивизии, и его подчиненного, майора В.Ф. Раевского. "Дело" Орлова и Раевского, участников заговора, занимавшихся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат, могло привести к раскрытию всего тайного общества.

Согласно мемуарам князя, в 1823 г., во время Высочайшего смотра 2-й армии, он получил от императора Александра I "предостерегательный намек" - о том, что "многое в тайном обществе было известно". Довольный состоянием бригады Волконского, Александр похвалил князя за "труды". При этом монарх добавил, что "мсье Сержу" будет "гораздо выгоднее" продолжать заниматься своей бригадой, чем "управлением" Российской империи".

Летом 1825 г., когда появились первые доносы на южных заговорщиков и над тайным обществом нависла угроза раскрытия, подобное "предостережение" Волконский получил и от одного из своих ближайших друзей - начальника армейского штаба П.Д. Киселева. Киселев сказал тогда Волконскому: "Напрасно ты запутался в худое дело, советую тебе вынуть булавку из игры".

В ноябре 1825 г. Волконский узнал о тяжелой болезни и последовавшей затем смерти Александра I на несколько дней раньше, чем высшие чины во 2-й армии и столицах. Уже 13 ноября 1825 г., за 6 дней до смерти императора, он знал, что положение Александра I почти безнадежно; сообщили же ему об этом проезжавшие через Умань в Петербург курьеры из Таганрога. Следует заметить, что курьеры, конечно, не имели права разглашать эту информацию. Однако шурин Сергея Волконского, П.М. Волконский, к тому времени уже снятый с поста начальника Главного штаба, но не потерявший доверия императора, был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнее путешествие, присутствовал при его болезни и смерти. Видимо, именно этим и следует объяснить странную "разговорчивость" секретных курьеров.

15 ноября Волконский рассказал об этом П.Д. Киселеву - и впоследствии по этому поводу было даже устроено специальное расследование. Когда же царь умер, Волконский сообщил Киселеву, что послал "чиновника, при дивизи[онном] штабе находящегося, молодого человека расторопного и скромного, под видом осмотра учебных команд в 37-м полку объехать всю дистанцию между Торговицею и Богополем и, буде что узнает замечательного, о том мне приехать с извещением". Фрагмент письма Волконского красноречиво свидетельствует: в армии у князя была и собственная секретная агентура.

Естественно, что этой информацией Волконский делился с Пестелем - своим непосредственным начальником по тайному обществу. Еще летом 1825 г. Пестель приходит к выводу о необходимости скорейшего начала революции. Во второй половине ноября председатель Директории начинает подготовку к решительным действиям: пытается договориться о совместном выступлении с С.И. Муравьевым-Апостолом, отдает приказ до времени спрятать "Русскую Правду". В эти же тревожные дни для переписки с Пестелем Волконский составляет особый шифр. Точно не известно, был ли этот шифр использован.

29 ноября 1825 г. Пестель вместе с Волконским составляет хорошо известный в историографии план "1 генваря" о немедленном революционном выступлении Южного общества. Согласно ему, восстание начинал Вятский полк, которым командовал Пестель. Придя 1 января 1826 г. в армейский штаб в Тульчине, вятцам следовало прежде всего арестовать армейское начальство. Затем предстояло отдать приказ по армии о немедленном выступлении и движении на Петербург. Естественно, что в этом плане Волконскому отводилась одна из центральных ролей. 19-я пехотная дивизия становилась ударной силой будущего похода. Не лишено оснований и предположение С.Н. Чернова, что Волконскому вообще могло быть предложено общее командование мятежной армией.

Однако план этот осуществлен не был: за две недели до предполагаемого выступления Пестеля арестовали. К самостоятельным же действиям в заговоре Волконский готов не был - и поэтому отказался от возможности поднять на восстание собственную дивизию и силой освободить из-под ареста председателя южной Директории.

7 января 1826 г. Сергей Волконский был арестован.

Сергей Волконский едва успел увезти жену рожать первенца в деревню. 2 января 1926 года Мария родила сына Николая и после родов у неё началось воспаление мозга, которое продержало её в постели 2 месяца.

Родные в это время скрывали от нее, что её муж под следствием. Когда она приходила в себя и спрашивала о муже, ей отвечали, что он в Молдавии. Когда Волконская поправилась и узнала правду о муже, то немедленно уехала в Петербург и добилась свидания с мужем. Волконская так вспоминала об этом: "Это свидание при посторонних было очень тягостно. Мы старались обнадежить друг друга, но делали это без убеждения. Я не смела его расспрашивать - все взоры были обращены на нас". Вскоре стал известен приговор Сергею Волконскому: его лишили титула, состояния и гражданских прав и приговорили к двадцатилетним каторжным работам и к пожизненной ссылке. Мария Волконская написала письмо царю, прося дать ей возможность ехать к мужу в Сибирь. Николай I ответил ей: "Я получил, Княгиня, ваше письмо от 15 числа сего месяца; я прочел в нем с удовольствием выражение чувств благодарности ко мне за то участие, которое я в вас принимаю; но во имя этого участия к вам и я считаю себя обязанным еще раз повторить здесь предостережения, мною уже вам высказ анные относительно того, что вас ожидает, лишь только вы проедете далее Иркутска. Впрочем, предоставляю вполне вашему усмотрению избрать тот образ действий, который покажется вам наиболее соответствующим вашему настоящему положению".

Итак... Всего в сибирскую ссылку было отправлено 124 участника декабристских организаций, 96 из них - в каторжную работу, остальные - на бессрочное поселение. 113 из числа сосланных в Сибирь принадлежали к дворянскому сословию и только 11  к податным сословиям. В июле 1826 г. С.Г. Волконский, лишенный чинов, орденов и дворянства, был осужден на 20 лет каторжных работ (в августе того же года каторжный срок был сокращен до 15, затем - до 10 лет) с последующим поселением в Сибири. Ни мать, придворная дама, ни многочисленные влиятельные родственники ничего не смогли сделать для облегчения его участи. Практически до самого конца следствия они не знали, сохранит ли император Сергею жизнь.

Согласно дневнику Алины Волконской, племянницы декабриста и дочери его сестры Софьи, 13 июля, в день объявления приговора, мать Сергея Волконского "много плакала... почти не спала". Она даже собиралась поехать в Сибирь вслед за сыном. Но, по словам внука декабриста С.М. Волконского,
"Съездить навестить сына в крепости, было много легче, нежели ехать в Сибирь; и старая княгиня от этого воздержалась. Она писала сыну, что боится за свои силы, да и его не хочет подвергать такому потрясению". К тому же, согласно дневнику Алины, вдовствующая императрица Мария Федоровна "упрашивала" мать декабриста "беречь себя". Конечно, родные были потрясены жестоким приговором Сергею Волконскому. Сам Сергей Волконский воспринял приговор спокойно. По словам его будущего товарища по сибирскому изгнанию А.Е. Розена, в момент совершения обряда гражданской казни князь был "особенно бодр и разговорчив" Видимо, бывший генерал тогда плохо себе представлял, что его ждет. Через 10 дней после оглашения приговора он уже был отправлен к месту отбытия наказания. Полностью он осознал все произошедшее, только прибыв на каторгу: сначала в Николаевский солеваренный завод, а потом - в Благодатский рудник, входивший в состав Нерчинского горного округа. Условия, в которых оказался Волконский на каторге, были поистине тяжелейшими. Причем для декабристов - молодых, здоровых мужчин, бывших офицеров - тяжелы были не сами работы в руднике. Просто быт осужденных был организован таким образом, чтобы полностью уничтожить их человеческое достоинство. Согласно документам, попавшие в Благодатский рудник государственные преступники находились под постоянным надзором; им было запрещено общаться не только друг с другом, но и вообще с кем бы то ни было, кроме тюремных надзирателей. У них отобрали почти все вещи, деньги и книги, привезенные из Петербурга, - не разрешали иметь при себе даже Библию. Осужденных "употребляли в работы" наравне с другими каторжниками, и при этом строго смотрели, "чтобы они вели себя скромно, были послушны поставленным над ним надзирателям и не отклонялись бы от работ под предлогом болезни". Каторжная жизнь сразу же подорвала здоровье и психику государственного преступника: у Волконского началась глубокая депрессия. Бодрость и разговорчивость его быстро прошли, не возникало и желания выделиться из общей массы каторжников. "При производстве работ был послушен, характер показывал тихий, ничего противного не говорил, часто бывает задумчив и печален", - так характеризовало каторжника тюремное начальство.

"Со времени моего прибытия в сие место я без изъятия подвержен работам, определенным в рудниках, провожу дни в тягостных упражнениях, а часы отдохновения проходят в тесном жилище, и всегда нахожусь под крепчайшим надзором, меры которого строже, нежели во время моего заточения в крепости, и по сему ты можешь представить себе, какие сношу нужды и в каком стесненном во всех отношениях нахожусь положении"; "физические труды не могут привести меня в уныние, но сердечные скорби, конечно, скоро разрушат бренное мое тело" - писал Волконский жене из Благодатского рудника.

"Машенька, посети меня прежде, чем я опущусь в могилу, дай взглянуть на тебя еще хоть один раз, дай излить в сердце твое все чувства души моей".

Эти строки из его письма красноречиво свидетельствуют: именно надежда на скорый приезд жены в Сибирь дала возможность Волконскому выжить в первые страшные месяцы каторги.

Первой в Сибирь за мужем приехала Екатерина Трубецкая, жена Сергея Петровича Трубецкого. Причем выехала из Петербурга она уже на следующий день, после того, как Сергея Петровича отправили в Сибирь. Надо отметить, что из всех декабристов, всего 24 были женаты. И теперь, благодаря подвигу Екатерины, ставшей первой декабристкой, каждый из них, так или иначе, надеялся, что к нему тоже приедет любимая жена. Николай I и императрица Александра Федоровна не могли и предположить, что вслед за Екатериной в Сибирь отправятся многие жены и невесты декабристов. По свидетельству приближенных, когда императору докладывали, что очередная «декабристка» просит аудиенции для разрешения на выезд в Сибирь, его лицо кривилось как от зубной боли. Что же его так волновало? Совершенно точно не сострадание к женщинам. Собрав в одном месте более 70 преступников, Николай 1 стремился, в первую очередь, обеспечить строгий надзор и полную их изоляцию. Прибытие в Сибирь жен и невест декабристов разрушило изоляцию декабристов, так как в отличие от своих мужей они сохраняли право переписки с родными и друзьями и стали добровольными секретарями узников. Гражданский подвиг этих женщин - одна из славных страниц нашей истории.

Их было одиннадцать - женщин, разделивших сибирское изгнание мужей-декабристов. Среди них - незнатные, как Александра Васильевна Ентальцева и Александра Ивановна Давыдова, или жестоко бедствовавшая в детстве Полина Гебль, невеста декабриста Анненкова. Но большая часть - княгини Мария Николаевна Волконская и Екатерина Ивановна Трубецкая. Александра Григорьевна Муравьева - дочь графа Чернышева. Елизавета Петровна Нарышкина, урожденная графиня Коновницына. баронесса Анна Васильевна Розен, генеральские жены Наталья Дмитриевна Фонвизина и Мария Казимировна Юшневская - принадлежали к знати. Николай I предоставил каждой право вступить в новый брак. Однако женщины пошли против воли и мнения большинства, открыто поддержав опальных. Они отрешились от роскоши, оставили детей, родных и близких и пошли за мужьями, которых любили. Добровольное изгнание в Сибирь получило громкое общественное звучание.

Мария Волконская поехала в Сибирь второй. Больная, едва оправившаяся от тяжелых первых родов, Волконская сразу, без колебаний, не только стала на сторону мужа и его товарищей, но и поняла, чего требует от нее голос долга.

Николай I, тотчас после казни пяти декабристов, писал: "Этих женщин я больше всего боюсь", а много лет спустя сказал: "Они проявили преданность, достойную уважения, тем более, что столь часто являлись примеры поведения противоположного". Но в разгар преследования декабристов император был крайне недоволен этой преданностью. Вопреки закону, разрешавшему женам ссыльнокаторжных ехать вслед за мужьями, каждая из них должна была добиваться отдельного позволения, причем, безусловно, запрещалось брать с собой детей. Волконская обратилась с письмом прямо к государю и получила от него собственноручную записку.

Мария Николаевна очень гордилась тем, что преодолела весь путь от Москвы до Иркутска всего за три недели, вот что она пишет об этом путешествии: «Я ехала день и ночь, не останавливаясь и не обедая нигде. Я просто пила чай там, где находила поставленный самовар.  Мне подавали в кибитку кусок хлеба, или что попало, или же стакан молока, и этим все ограничивалось». Уже в Иркутске Марию догнала ехавшая следом к мужу Никите Александрина Муравьева. Кстати, Мария выехала всего несколькими часами ранее нее, при этом обогнала на 8 дней! От Иркутска до Нерчинска Мария добиралась на перекладных, стоял жуткий холод, к тому же ей пришлось голодать, «меня не предупредили, что я ничего не найду на станциях, они содержались бурятами, питавшимися только сырой, сушеной или соленой говядиной и пили чай с топленым жиром».

Так или иначе женщины в Благодатском руднике, где их мужья добывают руду. Десять часов каторжного труда под землей. Потом тюрьма, грязный, тесный деревянный дом из двух комнат. В одной - беглые каторжники-уголовники, в другой - восемь декабристов. Комната делится на каморки - два аршина в длину и два в ширину, где ютятся несколько заключенных (полтора на полтора метра). Низкий потолок, спину распрямить нельзя, бледный свет свечи, звон кандалов, насекомые, скудное питание, цинга и никаких вестей извне... И вдруг - любимые женщины!

Мария Волконская так описывает их первую встречу в Сибири: "Сергей бросился ко мне; бряцание его цепей поразило меня: я не знала, что он был в кандалах. Суровость этого заточения дала мне понятие о степени его страдания. Вид его кандалов так воспламенил и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени, поцеловала его кандалы, а потом — его самого".

Она поселилась рядом с ним, вместе со своей подругой, княгиней Екатериной Трубецкой, в маленькой избушке.

Теперь для Марии Николаевны наступила совсем иная жизнь: ей самой пришлось готовить еду, вести домашнее хозяйство, экономить деньги. Потом, много позже, готовясь к поселенческой жизни, многие декабристы овладевали ремеслами: прекрасными портными оказались князь Оболенский и Бобрищев-Пушкин, столярами - тот же Бобрищев- Пушкин, Кюхельбекер, Загорецкий. Но самым талантливым мастером был Бестужев, в тюрьме сумевший сделать весьма точный хронометр. Портретная галерея декабристов, созданная им, сохранила для потомков облик «первенцев русской свободы».

Однажды Марию Николаевну отчитали за то, что она приобрела холст и заказала белье для каторжан. «Я не привыкла видеть полуголых людей на улице», – отвечала она. Смутившийся комендант резко изменил тон, и ее просьба была выполнена.
Природа щедро одарила Волконскую, дав ей своеобразную красоту, ум и характер, отшлифованный хорошим воспитанием и чтением книг (она владела, как родным, английским и французским языками), замечательный голос и музыкальные способности. Но не это было главным в дочери генерала Раевского. Зинаида Волконская писала когда-то, что жизнь Марии Николаевны «запечатлена долгом и жертвою». Действительно, когда читаешь первые сибирские письма Марии Николаевны, предельно ясно, что молодая женщина, романтически-страстная и горячая, твердо убеждена в правильности своего поступка, в прочности чувства к Сергею Волконскому. «...Чем несчастнее мой муж, тем более он может рассчитывать на мою привязанность и стойкость» (письмо свекрови 12.02.1827). В этих письмах, в которых Волконская беспрерывно пишет о муже («я совершенно счастлива, находясь подле Сергея», «Я довольна своей судьбой, у меня нет других печалей, кроме тех, которые касаются Сергея»), чувствуется ее жертвенность, безраздельное самоотречение во имя любви. Но, как метко подмечал ее внук, С.М. Волконский, "куда, собственно, ехала княгиня, на что себя обрекала, этого не знал никто, меньше всего она сама. И тем не менее ехала с каким-то восторгом...»

Самыми тяжелыми для супругов Волконских были семь месяцев в Благодатском руднике, затем – три года в Читинском остроге.

К концу 1827 г. декабристов перевели в Читу, где вместо работы в рудниках их заставляли чистить конюшни, молоть зерно на ручных жерновах. Режим содержания заключенных здесь был гораздо более гуманным. Тюремное же начальство оказалось добрее: узникам были дозволены даже ежедневные встречи с женами. Здоровье Сергея Григорьевича быстро восстановилось, а вместе с ним восстановились прежние привычки и черты характера. "На здоровье его я не могу жаловаться..., что же касается его настроения, то трудно, можно сказать - почти невозможно встретить в ком-либо такую ясность духа, как у него", - писала М.Н. Волконская его родне. Во дворе острога был небольшой огород - и Волконский впервые увлекся "огородничеством".

В 1830 г. их перевели на Петровский завод. «Петровский завод был в яме, кругом горы, фабрика, где плавят железо, — совершенный ад. Тут ни днем ни ночью нет покоя, монотонный, постоянный стук молотка никогда не прекращается, кругом черная пыль от железа» - так описывает место заключения декабристов Полина Анненкова. Каторги как таковой там вообще не было: преступников не заставляли ходить на работы, те из них, у кого были семьи, могли жить в остроге вместе с женами. Зато камеры были тесные и темные, без окон; их прорубили после долгих хлопот, по особому Высочайшему разрешению. Но Волконская была рада, что может жить там с мужем, в их каморке, которую она украсила, чем могла; по вечерам собирались, читали, спорили, слушали музыку. Здесь Волконский по-прежнему занимался сельским хозяйством. И еще до того, как истек его каторжный срок, по Сибири стала распространяться слава о необыкновенных овощах и фруктах, которые он выращивал в своих парниках

После того как женатые стали жить в отдельных домах вместе с женами (а о их строительстве женщины озаботились еще в Чите), в Петровском заводе образовалась целая улица, названная Дамской и запечатленная на акварельной рисунке Николая Бестужева.

За эти три года семью постигло три утраты: умер двухлетний Николенька Волконский, оставленный на попечение родственников; в сентябре 1829-го – отец, генерал Раевский, простивший Марию Николаевну перед смертью; в августе 1830-го – дочь Софья, рожденная в Сибири и не прожившая и дня.

В 1832 году родился сын Волконских, названный Михаилом, в 1834 году у Марии Николаевны родилась дочь Нелли. В 1834 г. умерла мать Волконского. После смерти в ее бумагах нашли письмо с предсмертной просьбой к императору - простить сына. Последовал царский указ об освобождении Волконского от каторжных работ; еще 2 года он жил в Петровском Заводе на положении ссыльнопоселенца. (25)

С 1837 года Волконские жили в восемнадцати верстах от Иркутска, в селе Урик. Первоначально, вернувшимся с каторги декабристам не разрешалось проживать в городах, и они имели возможность селиться лишь в расположенных неподалеку от него селах.

Вот так вспоминает об этом Волконская: "Господь был милостив к нам, и дозволил, чтобы нас поселили в окрестностях Иркутска, столицы Восточной Сибири, в Урике, селе довольно унылом, но со сносным климатом. Наша свобода на поселении ограничивалась, для мужчин — правом гулять и охотиться в окрестностях, а дамы могли ездить в город для своих покупок. Наши средства были еще более стеснены, чем в каземате. В Петровске я получала десять тысяч рублей ассигнациями, тогда как в Урике мне выдавали всего две тысячи. Наши родные, чтобы восполнить это уменьшение, присылали нам сахар, чай, кофе и всякого рода провизию, как равно и одежду".

В Урике кроме Волконских проживали семьи Никиты и Александра Муравьевых, Михаила Лунин, Николая Панова и доктора Вольфа. В Сибири декабристы оказались тесно связанными с крестьянством. Каждый поселенец наделялся 15-ю десятинами земли, «дабы трудами своими снискивать себе пропитание», но братья Муравьевы и Сергей Волконский взяли в аренду дополнительные наделы, на которых устроили хозяйство с использованием наемной рабочей силы. Новыми были и приемы хозяйствования, и новые для этого региона сорта сельскохозяйственных культур - гималайское просо, огурцы, арбузы и дыни. Семена выписывались из России, а некоторые были привезены из Петровского Завода, где декабристы занимались огородничеством, и «собранные с тюремных кустов» семена дали прекрасные всходы.

По воспоминаниям людей, знавших Волконских в 40-е – 50-е годы, «Волконский был седой высокий старик, некрасивой наружности, сильно картавил, а княгиня была молода и красива даже. Зимой проживала княгиня в Урике в верхнем этаже дома. Князь (так его звали в Урике) реже ходил в церковь Муравьевых, а княгиня часто». Красота Марии Николаевны не тускнела: Одоевский воспевал ее в стихах, Лунин – в прозе. Вот отрывок из письма последнего:

“Дорогая сестра! Я прогуливался по берегу Ангары с изгнанницей, чье имя уже внесено в отечественные летописи. Сын ее (красоты рафаэлевской) резвился пред нами и, срывая цветы, спешил отдавать их матери ... Но величественное зрелище природы было только обстановкой для той, с кем я прогуливался. Она осуществляла мысль апостола и своей личной грацией, и нравственной красотой своего характера”.

Дом Волконских в Урике был построен всего за несколько месяцев, состоял из двух этаже и был довольно просторен, однако, княгиня жила в нем только зимой, все лето она проводила со своими детьми на даче, в Усть-Куде, в 10-ти верстах от Урика, на правом берегу р. Ангары, в урочище, называемом «Камчатник». Дачный дом был небольшой, на 4 и 6 саж., и при оном службы, прислуга и пара небольших, но бежких лошадей, на которых княгиня и выезжала. Князь редко летом посещал «Камчатник».

Постоянными гостями княгини были два брата Поджио, тоже декабристы, у коих был дом также в Усть-Куде.

Близость города как-то оживила Марию Николаевну, вселила в нее надежду, желание вопреки всему вернуть детям максимально возможное из того, что потеряла сама. Одним из самых тревожных событий жизни в Урике был слух, что у декабристов будут забирать детей. Женщины всполошились. Слух оказался ненапрасным: чтобы искоренить  даже память о государственных преступниках, был придуман ход: каждая семья могла отдать детей на обучение в императорские училища и пансионы, но с условием, что они получат новую фамилию – по отчеству, например, дети Волконских станут Сергеевыми. И хотя отцы и матери , конечно же, хотели лучшей участи своим детям, они не согласились на такую бесчеловечность, государева «милость» вызвала у них только протест. Ведь это унижало подвиг благородных женщин, делая детей буквально незаконно рожденными.

Однако, Михаил и Нелли подрастали. Нужно было давать им образование. Мария Николаевна получила разрешение поселиться в Иркутске в 1845г, Волконский остался в Урике. Ему позволили посещать семью два раза в неделю.

С очень большими усилиями Мария определила сына Мишу в Иркутскую гимназию. Потом и вся семья перебралась в город. Волконские приобрели участок земли против Спасо-Преображенской церкви, однако дом решили не строить заново, а перенести из Урика. Буквально по бревнышку был перевезен особняк и перестроен заново. Сергей Григорьевич сам руководил возведением дома и приусадебных построек. У Волконских была прислуга, не более десяти человек, которая жила в избушке на территории усадьбы. Также был хлев, конюшня и каретник, Волконские держали лошадей. С восточной стороны дома был разбит небольшой сад.

В то время Мария Николаевна была, по воспоминанием современников, "женщиной высокой, стройной, худощавой, с небольшой относительно головой и красивыми, постоянно щурившимися глазами". Здоровье ее было сильно расшатано. С первых же недель своего пребывания в Сибири она жалуется на страшное влияние холода; она говорит, что у нее иногда в груди такая боль, как будто ее режут острые лезвия ножей. К болям в груди прибавились сердечные припадки, особенно усилившиеся с возрастом. Декабрист И.И. Пущин, в 1849 г. гостивший у Волконских, с грустью сообщал друзьям в Ялуторовск: "Марья Николаевна: бедная, все хворает: физические боли действуют на душевное расположение, а душевные тревоги усиливают болезнь, в свою очередь. Изменилась она мало, но гораздо слабее прежнего". Но не смотря на болезни, княгиня держала "себя с большим достоинством", была душой литературных, музыкальных и театральных вечеров.

Иркутск недаром стал столицей Восточной Сибири, многие иркутские купцы и чиновники высоко ценили хорошее образование, сильны были традиции меценатства. Именно поэтому декабристы и их жены были сразу же должным образом оценены и приобрели в Иркутске всеобщую любовь и уважение. И нет сомнения, что посещая салон Марии Николаевны, испытывая непосредственно обаяние культуры, иркутяне чувствовали более сильную потребность в духовных наслаждениях жизни.

В 1847 г. генерал-губернатором Восточной Сибири становится граф Н.Н. Муравьев, "честнейший и одареннейший человек", как считала Мария Николаевна, столь много сделавший для Сибирского края.

С первых дней своего вступления в должность он проявил себя заступником, покровителем, другом декабристов; он сразу поставил их в то положение в обществе, которое им принадлежало в силу высоких качеств образования, воспитания и морали. Когда николаевская реакция усиливала давление на культурную и общественную жизнь России и прежняя высококультурная форма литературно-музыкальных салонов была в столицах утеряна, салон княгини Марии Николаевны стал сердцем духовной жизни Иркутска. Вращение в доме Волконских вело к "сближению общества и зарождению в нем более смягченных и культурных нравов и вкусов".

Салон Марии Николаевны объединял и воспитывал местных музыкантов. В городе устраиваются любительские благотворительные концерты, оркестр пытается исполнять сложные симфонические произведения, создается камерный ансамбль музыкантов - профессионалов из числа ссыльных. Во второй половине XIX века Иркутск становится самым музыкальным из всех сибирских городов. В Девичьем институте Восточной Сибири, открывшемся в 1845 г., в числе выпускных экзаменов были и испытания по музыке, а на торжественном выпускном акте был большой открытый концерт. Мария Николаевна заботилась о нотах для хора институток. Княгиня рекомендовала иркутским барышням и молодым людям для развития музыкального вкуса и способностей произведения лучших русских и зарубежных композиторов: А. Варламова, М. Глинки, А. Алябьева, Моцарта, Баха, Доницетти, Бетховена: Конечно, М.Н. Волконская в своем салоне не ограничивалась музыкальными программами, были и литературные чтения, и спектакли для детей Волконских и их друзей.

Образ жизни Сергея Волконского на поселении совершенно не соответствовал образу жизни его жены. Современник, Н. А. Белоголовый вспоминает:

"Попав в Сибирь, он как-то резко порвал связь со своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практического хозяина и именно опростился, как это принято называть нынче. С товарищами своими он хотя и был дружен, но в их кругу бывал редко, а больше водил дружбу с крестьянами; летом пропадал целыми днями на работах в поле, а зимой его любимым времяпрепровождением в городе было посещение базара, где он встречал много приятелей среди подгородных крестьян и любил с ними потолковать по душе о их нуждах и ходе хозяйства".

В окружавшем Волконскую светском обществе ее муж очень быстро приобрел репутацию "чудака" и "оригинала": "Знавшие его горожане немало шокировались, когда, проходя в воскресенье от обедни по базару, видели, как князь, примостившись на облучке мужицкой телеги с наваленными хлебными мешками, ведет живой разговор с обступившими его мужиками, завтракая тут же вместе с ним краюхой серой пшеничной булки. "В салоне жены Волконский нередко появлялся запачканный дегтем или с клочками сена на платье и в своей окладистой бороде, надушенной ароматами скотного двора или тому подобными несалонными запахами", "вообще в обществе он представлял оригинальное явление, хотя был очень образован". А ему просто доставляло великое удовольствие разговаривать с мужиками об урожае и доходах, о том, какие будут погоды. Когда декабристы, обросшие седыми бородами, вернулись в Москву после помилования, Лев Толстой писал, что восхищен этими людьми. Их сверстники истаскались по балам, поседели, шаркая ногами о вощеные паркеты. А декабристы, среди которых был и Сергей Волконский, сумели сохранить человеческое достоинство и на каторге.

Что касается детей Волконских, Миша, благодаря симпатии Волконским генерал-губернатора, окончив в 1849 г. иркутскую гимназию (кстати, с отличием и золотой медалью!), без особого труда стал чиновником особых поручений при генерал-губернаторе, а это было уже немало. В 1856 Михаил прибыл из Монголии в Петербург в качестве курьера. А 26 августа того же года, в день коронации императора Александра II, был послан в Сибирь с Высочайшим манифестом о прощении декабристов. Согласно именному указу Александра II от того же числа Михаилу Волконскому был возвращён княжеский титул, принадлежавший его отцу до осуждения по делу декабристов. Потом, некоторое время Михаил служил чиновником на Кавказе, но вновь вернулся в Петербург. Михаил Сергеевич дослужился до заместителя министра просвещения России, затем до сенатора, а впоследствии занял должность члена Государственного совета.

Судьба дочери Волконских сложилась по совершенно иному сценарию.

Мария Николаевны на свой лад и устроила судьбу красавицы Нелли: едва той исполнилось пятнадцать, выдала ее замуж за преуспевающего чиновника Молчанова, который слыл, в том числе и в декабристском обществе, дурным человеком. Уже после свадьбы он был отдан под суд, по подозрению во взяточничестве, после чего тяжело заболел и, разбитый параличом, сошел с ума и умер. Но справедливости ради стоит отметить, что после смерти Дмитрий Васильевич был оправдан. Второй муж младшей Волконской рано скончался от чахотки. Только третий брак Нелли, дважды вдовы, оказался удачным.

Огромное внимание детям уделяли не только родители, но и друзья декабристы: Лунин, Поджио. Была составлена специальная программа, для домашнего обучения. Михаил Лунин, к примеру, был твердо убежден, что блестящее образование можно получить и в Сибири, главное иметь хорошие книги и надлежащего учителя.

Остались сотни писем Лунина к Марии Николаевне, Мише, Нелли - на итальянском, английском, французском, латыни - с подробными планами занятий, списками книг и даже нотными знаками - обрывки музыкальных пьес и арий опер, которые должен был прослушать Михаил. Тезка - ученик с блеском выполнял все задания строгого наставника, отвечая ему длинными письмами на разных языках, давая полный отчет о том, какой гербарий собрал, какую книгу прочел, и каким путем нашел сложное математическое решение для присланной Луниным задачи.

У семьи Волконских в Иркутске гостили многие проезжающие через Сибирь гастролеры: художники, музыканты. Гончаров, возвращаясь из своего кругосветного путешествия, бывал в их доме. Из Петербурга приезжали родственники. В 1850 г., вернувшаяся  к тому времени из Италии сестра Марии Софья Николаевна Раевская, а в 1854 г. семью навестила сестра Сергея - Софья Григорьевна.
Волконским повезло, они всё-таки дожили до освобождения из ссылки. Из Сибири Мария Николаевна вернулась в 1855 году.

Перед смертью она написала знаменитые «Записки», полагая своими читателями детей и внуков. Но молва о существовании воспоминаний распространилась быстро. Первым пожелал ознакомиться с записками Н. Некрасов, задумавший поэму о подвиге русских женщин. Он обратился к сыну Волконской, однако Михаил Сергеевич, не желая предавать огласке воспоминания матери, с трудом согласился прочитать поэту часть текста. Только в 1904 году «Записки» были опубликованы и поразили читателей глубокой порядочностью и скромностью автора.

3а тридцать лет сибирской ссылки декабристы сроднились со своей новой родиной. Покидая ее, многие из них, как Наталья Дмитриевна Фонвизина, кланялись Сибири «в благодарность за ее хлеб-соль и гостеприимство». Пришедшее, наконец, «прощение» вызывало у декабристов двойственное чувство: хотелось вернуться в родные места, увидеть оставшихся еще близких, познакомиться с молодым поколением и жаль было расставаться с пусть скромным, но налаженным бытом, сложившимся кругом друзей.

Медленно тянулись в изгнании годы. Волконская вспоминала: «Первое время нашего изгнания я думала, что оно, наверное, кончится через пять лет, затем я себе говорила, что это будет через десять, потом через пятнадцать лет, но после 25 лет я перестала ждать, я просила у бога только одного: чтоб он вывел из Сибири моих детей».

Декабристы оставили в Иркутске не только добрую память о себе, они способствовали формированию традиций интеллигентности и терпимости, позволивших нашему городу стать столицей Восточной Сибири как в административном и экономическом, так и в культурном и духовном отношении. В том числе и благодаря им, здесь стало модно выписывать книги и журналы из Москвы и Петербурга, стал активнее развиваться городской театр.

«Их деликатное обращение со всеми и порядочность, стремление пробудить в других сознание человеческого достоинства оказали полезное в нравственном отношении влияние, можно сказать на весь город» - так отзывается о декабристах рядовой иркутский чиновник Падерин.

До сих пор сохранились в Иркутске дома некоторых декабристов. Какие-то постройки не выдержали испытания временем, например, совсем недавно сгорел дом декабриста Муханова. Но дом Волконских время как будто обходит стороной. Сейчас там располагается Областной Историко-мемориальный музей декабристов, дом и усадьба были капитально отреставрированы в конце двадцатого века и дом сейчас имеет практически такое же убранство как и во времена Волконских. В верхнем этаже разместились библиотека, спальни и будуары матери и дочери, на первом этаже рядом с приемной, столовой и парадной гостиной кабинеты самого князя и его сына.

Буквально напротив, через улицу стоит дом, построенный когда-то князем Сергеем Петровичем Трубецким.

Экспозиции двух домов рассказывают об истории декабризма - от событий 14 декабря 1825 г. до амнистии, дарованной императором Александром II в 1856 г., и возвращения декабристов из ссылки, а также о судьбах их первых хозяев и их потомков. Здесь хранятся подлинные предметы, принадлежавшие декабристам.

Литература:

Белоголовый Н.А. Из воспоминаний сибиряка о декабристах // Декабристы в воспоминаниях современников. М., 1988. - С. 367-368.

Волконская М.Н. Записки /  Издание Князя М. С. Волконского, 1904.

Волконский С. Г. Записки. - Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1991. – 508 с. - (Поляр. звезда).

Волконский С.М. Воспоминания / Князь Сергей Волконский. - М.: Искусство, 1994. – 286 с.

Гершензон М.О. Письма М.Н. Волконской из Сибири // Русские пропилеи. Т. 1. М., 1915

Иркутск и декабристы / О.А. Акулич, Е. А. Добрынина, И. А. Горбунова// Время странствий. – 2006 - №№7-8 (36-37)- стр. 52

Модзалевский Б.Л. Декабрист Волконский в каторжной работе на Благодатском руднике / Б.Л. Модзалевский // Бунт декабристов: юбилейный сборник, 1825-1925 / ред. Ю.Г. Оксман, П.Е. Щеголев. – Л.: Былое, 1926 .

Павлюченко Э. А. Женщины в русском освободительном движении от Марии Волконской до Веры Фигнер / Э. А. Павлюченко. - М., Мысль, 1988. - С. 1-272.

Письма Е.И. Якушкина к жене из Сибири. 1855 г. // Декабристы на поселении. Из архива Якушкиных. М., 1926. - С. 51-52.

Розен А. Е. Записки декабриста. - Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1984.

Семашко И. И. 100 великих женщин / И. И. Семашко. - М.: Вече, 1999 г.

Харкеевич И.Ю. Ссыльные декабристы и музыкальная культура Иркутска // Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. - февр. 1917г.) - Иркутск, 1982. - Вып. 7. - С. 3-20.

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/894414/199368979.99/0_213d63_c2e19185_XXL.jpg

Сергей Григорьевич Волконский (8.12.1788 – 28.11.1865).
Портрет. 1814 г. Автор: Алоиз Петрак (1811 – ),
Кость, акв., гуашь, 2-я пол. XIX в.

0

18

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский - историческая фигура, знакомая каждому гражданину бывшего СССР из школьной программы. Это понятно. С точки зрения советской идеологии, которая внушалась детям нескольких поколений, декабрист Волконский - революционер,  далекий предшественник большевиков, и  хотя и дворянин, но потенциальный цареубийца, Это прекрасно вписывалось в эту де "идеологию".  Этот Волконский был "наш". А что касается других заслуг героя - в том числе и военных - это не так уж важно.

Прошло 20 лет с тех пор, как Советский Союз перестал существовать, и подобные взгляды исчезли вместе с ним. Это позволяет нам пополнить некоторые пробелы в образе  князя Сергея Григорьевича Волконского. Подобно реставратору старинных картин попробуем снять с поверхности идеологическую лакировку, исправить мазки художников более поздних времен, и воссоздать портрет Сергея Григорьевича Волконского поближе к оригиналу - к тому, каким он на самом деле был. При этом ничуть не умаляется его жизненный подвиг - как военный, так и гражданский,

В Париже в 1921 году  были опубликованы документы, основанные на семейных воспоминаниях, князя Сергея Михайловича Волконского, внука декабриста. Сама история этих документов интересна. В прологе к ним кн. Сергей Волконский писал:
"Этот небольшой труд был задуман и начат, как дань сыновнего уважения к священной памяти о тех, кто, пройдя юдоль земных печалей, отошли в лучший мир, оставив по себе высокий образ страдания, терпения и смирения. Это дань духовной кpacoте.

Он продолжался и закончен, как дань презрения к тем, ктo, осквернив землю чудовищными преступлениями насилия и зверства, имеют наглость выставлять себя продолжателями тех, кто были движимы не ненавистью, а любовью, не корыстью, а жертвой. Он выпускается в свет, как ответ тем, ктo, в недомыслии своем приравнивают первых кo вторым. Эта книга - требование справедливости".
Париж. 10 Октября 1921 г.

"Весной 1915 г., разбирая вещи в старом шкапу на тогдашней моей квартире в Петербурге (Сергиевская 7), я неожиданно напал на груду бумаг. Часть их лежала вповалку, но большинство было уложено пакетами, завернутыми в толстую серую бумагу; на пакетах этих, запечатанных сургучем и перевязанных тесемками, были надписи: от такого-то к такому-то, от такого-то до такого-то года, от такого-то до такого-то номера; иногда оговорка о пропуске в номерах. В надписях я сейчас же признал почерк моего деда, декабриста Сергее Григорьевича Волконского. Тут же было несколько переплетенных тетрадок. Раскрыв их, я увидел в одной письма матери декабриста, княгини Александры Николаевны Волконской, в других - письма к жене декабриста, княгине Марии Николаевне Волконской, урожденной Раевской, от разных членов ее семьи, родителей, братьев, сестер. Еще было несколько больших переплетенных тетрадок, - это был журнал исходящих писем. Наконец были кипы писем самих декабристов, - Сергее Григорьевича и Марии Николаевны, очевидно, возвращенных моему отцу после смерти адресатов".

"Среди всего этого письменного материала множество рисунков: портреты акварельные, карандашные, виды Сибири, сцены острожной жизни, в числе их портреты работы декабриста Бестужева, карандашные портреты известного шведского художника Мазера, в 50-х годах посетившего Сибирь и зарисовавшего многих декабристов. Одним словом, - с полок старого шкапа глядело на меня 30 лет Сибири (1827-1856), да не одна Сибирь: письма начинались много раньше, с 1803 года, и кончались 1866, годом смерти декабриста Волконского".

И какова была дальнейшая судьба этих архивов?
"Каждую часть издания я предполагал снабдить предисловием. Первое предисловие вышло в свет с первым томом. В силу обстоятельств, этот первый том будет и последним... Ко второй части ("Заточение") предисловие уже было мною написано. Это был рассказ о первых десяти годах сибирского житья; рассказ, составленный исключительно по письмам княгини Марии Николаевны и вместе с тем дававший духовный ее портрет, как он из этих писем вырисовывается. Но эта работа, - как и все мои бумаги, заметки, письма, примечания и прочий рукописный материал, - была отобрана у меня уездными властями в то время, когда все мое имущество было объявлено народной собственностью. Когда в 1919 г. был послан туда делегат от Охраны Памятников, с тем, чтобы вывезти мои работы, он уже ничего не нашел: "бумаги, отобранные в бывшем доме Волконского, были израсходованы в уборной уездной Чрезвычайной Комиссии" (Из официального донесения)".
Вот так.

У князя Сергея Григорьевича Волконского были две жизни, две эпохи - одна гражданская, другая военная, и более яркого контраста между ними трудно себе представить - князя и каторжника. С одной стороны  - сибирская жизнь осужденного революционера на дне человеческого существования, с другой стороны -   прославленного героя наполеоновских войн, принявшего участие  в 58-и сражениях; рекорд достойны книги рекордов Гинесса.

В семье у Сергея Григорьевича было два брата, оба старше его - Николай (Репнин-Волконский - известный тем, что одно время был вице-королем Саксонии) и Никита (тоже генерал и муж знаменитой Зинаиды, урожденной Белосельской-Белозерской). Их сестра - Софья была замужем за светлейшим князем Петром Михайловичем из другой линии Волконских, начальником генерального штаба, умершим в чине генерал-фельдмаршала. Это был тесно-связанный семейный клан.

Князь Сергей Григорьевич родился в 1788 г. Отец его был видным военачальником генерал от кавалерии Григорий Семенович Волконский (1742-1824). "Если мои последующие действия в гражданской жизни, - писал его сын Сергей Григорьевич, - были не на уровне гражданственных убеждений предков моих, тому причиной великие истины, озарившие современную эпоху".

Князь Григорий Волконский участвовал во всех войнах конца XVIII века. Но история его помнить в не меньшей мере за его служение в 1803-1816 гг. губернатором Оренбургской губернии. Он известен как энергичный и абсолютно неподкупный губернатор, который славился своей набожностью, благотворительностью и некоторой "эксцентричностью", особенно в преклонном возрасте.

Отличительную черту многих близких родственников Сергея Волконского можно определить одним словом - "странность" отмечает в своей обширной статье о Сергее Волконском, опубликованной в Интернете в 2009 году, доктор исторических наук, профессор РГГУ Оксана Ивановна Киянская. Некоторые странности в  поведении его отца Сергея Григорьевича объяснялись контузией в голову от удара саблей, который князь Григорий получил в одном из сражений Турецкой войны.

В вышедшей в 1898 г. книге М.И. Пыляева "Замечательные чудаки и оригиналы" князь Григорий Волконский описан как один из самых ярких русских "чудаков". Он был известен, например, тем что "выезжал к войскам во всех орденах и, по окончании ученья, в одной рубашке ложился где-нибудь под кустом и кричал проходившим солдатам: "Молодцы, ребята, молодцы!"" Он "любил ходить в худой одежде, сердился, когда его не узнавали, выезжал в город, лежа на телеге или на дровнях". Одно из чудачеств Волконского - это подражание А. В. Суворову. Как и Суворов, оренбургский губернатор любил холод: "зимой и летом ежедневно обливался холодной водой, ходил часто по улицам без верхнего платья и говорил "Суворов не умер. Он во мне!".

Эта черта "причудливости" князя Григория потом до некоторой степени скажется и на его младшем сыне Сергее. Впрочем, феномен эксцентричности нередко встречается, и по сей день, среди европейских аристократов и в элитных академических кругах; особенно он заметен почему-то среди англичан. Но, в старой России их тоже было полно. Читайте "Мертвые душы" Н. Гоголя. Там - несколько ярких примеров). М.И. Пыляев отмечал, что "в простом сословии, близком к природе, редко встречаются чудаки". "Причуды" начинаются "с образованием" - "и чем оно выше у народа, тем чаще и разнообразнее являются чудаки".

Образование Сергей Григорьевич получил домашнее и по своему собственному признанию;
"...должен сознаться, было весьма неудовлетворительно. Я четырнадцати лет возраста моего поступил в общественное частного лица заведение - в институт аббата Николя - заведение, славившееся тогда как лучшее. Но по совести должен опять высказать, хоть и уважаю память моего наставника, что преподаваемая нам учебная система была весьма поверхностна и вовсе не энциклопедическая".

В армии Сергей Волконский начал служить с 1806 г. в чине поручика в лейб-гвардии кавалергардского Конного полка, (самого "престижного" русской армии как сказали бы сегодня). Он принимает участие в войне 1806-1807 гг.  Четвертой коалиции - Пруссии, Саксонии и России - с Францией. 26 декабря 1806 в Польше в сражение под Пултуском он получает боевое крещение. Эта битва, состоялась шесть недель после сражения при Йене - одной из крупнейших наполеоновских побед. В одном источнике о Йене пишется:
"Поистине, 14 октября 1806 года стал черным днем Пруссии. Ее армия, на которую возлагалось столько надежд, и которая должна была "шапками закидать французов", перестала существовать в один день. Разгром был полный и совершенный".

Под Пултском русские войска под командованием графа Беннигсена дали бой французским. Несмотря на то, что французы потеряли 7000 человек, а русские 5000, Беннигсен был вынужден отступить. Битва кончилась "вничью".

"С первого дня приобык к запаху неприятельского пороха, к свисту ядер, картечи и пуль, к блеску атакующих штыков и лезвий белого оружия, приобык ко всему тому, что встречается в боевой жизни, так что впоследствии ни опасности, ни труды меня не тяготили", - вспоминал Сергей Григорьевич позже.

За участие в этом своем первом сражении 18-летний поручик Волконский получил свой первый орден - Св. Владимира 4-й степени с бантом.

Затем в ходе изнурительной Восточно-прусской кампании следует один бой за другим: при Янкове и Гоффе, при Ланцберге и Прейсиш-Эйлау. За Прейсиш-Эйлау он получает золотой знак и золотую шпагу "За храбрость". Об этой самой кровавой битве в русско-прусско-французской войне стоит сказать несколько слов.

Наполеон хотел захватить древнюю столицу Пруссии  Кенигсберг, где помимо всего остального находились главные склады противника. Поперек пути стояла  русская и сильно потрепанная после Йены прусская армия. В самой битве под Прейсиш-Эйлау из 78-тысячной союзной армии около 8 тыс. составляли пруссаки. Практически при почти равных силах это был поединок между Наполеоном и Беннигсеном. Очевидцы описывают состояние войск обеих сторон перед битвой. Стояла скверная зимняя переменчивая  погода.

О Русских:
"Армия не может перенести больше страданий, чем те, какие испытали мы в последние дни. Без преувеличения могу сказать, что каждая пройденная в последнее время миля стоила армии 1000 человек, которые не видели неприятеля, а что испытал наш арьергард в непрерывных боях! Неслыханно и непростительно, как идут дела. Наши генералы, по-видимому, стараются друг перед другом методически вести нашу армию к уничтожению. Беспорядок и неустройство превосходят всякое человеческое понятие.
Бедный солдат ползёт, как привидение, и, опираясь на своего соседа, спит на ходу... всё это отступление представлялось мне скорее сном, чем действительностью. В нашем полку, перешедшем границу в полном составе и не видевшем ещё французов, состав рот уменьшился до 20-30 человек... Можно верить мнению всех офицеров, что Беннигсен имел охоту отступать ещё далее, если бы состояние армии предоставляло к тому возможность. Но так как она настолько ослаблена и обессилена... то он решился... драться".

О французах:
"Никогда французская армия не была в столь печальном положении. Солдаты каждый день на марше, каждый день на биваке. Они совершают переходы по колено в грязи, без унции хлеба, без глотка воды, не имея возможности высушить одежду, они падают от истощения и усталости... Огонь и дым биваков сделал их лица жёлтыми, исхудалыми, неузнаваемыми, у них красные глаза, их мундиры грязные и прокопчённые".
Французские войска расположились у городка Эйлау. Наполеон вместе с гвардией занял центральную позицию на городском кладбище, обнесенном невысокой каменной стеной, которая сыграла потом немаловажную роль и ходе сражения, и там он разместил свою ставку.
Бой начался ранним утром 8 февраля сильной канонадой обеих сторон. Наполеон расположил свою артиллерию так, что она имела возможность обстреливать крупные массы русских, стоящие почти без прикрытия на открытом пространстве. Денис Давыдов писал: "Черт знает, какие тучи ядер пролетали, гудели, сыпались, прыгали вокруг меня, рыли по всем направлениям сомкнутые громады войск наших и какие тучи гранат лопались над головою моею и под ногами моими!"
В разгаре сражения внезапно налетела сильная снежная буря. Вихри ветра поднимали тучи снега, ослепляя солдат.
В результате, атакующие в тот момент французские войска сбились с пути. Корпус маршала Ожеро неожиданно оказался менее чем в 300 шагах прямо напротив большой центральной батареи русских из 72 орудий. Артиллерия стала косить плотные массы вражеской пехоты. За несколько минут корпус  потерял 5200 солдат убитыми и ранеными и сам Ожеро был ранен. Русская пехота перешла в контрнаступление. Разгорелся кровопролитный штыковой бой. Одно время русская кавалерия почти прорвалась к ставке Наполеона на кладбище Эйлау. Увидев эту атаку, Наполеон произнес: "Quel Courage!" "Какая отвага!". В последний момент положение французского императора спасла конница маршала Мюрата, которая на всем скаку налетела и врезалась в  ряды русских войск.

Ожесточенные бои продолжались с переменным успехом и после наступления темноты. Лишь к 9 часам вечера закончилась канонада с обеих сторон. Обе стороны понесли тяжелые потери. С французской стороны - 22 000 убито и ранено, 5 знамен потеряно. С Русской стороны - 23 000 убито и ранено.

Один из очевидцев отметил: "Никогда прежде такое множество трупов не усевало такое малое пространство. Всё было залито кровью. Выпавший и продолжавший падать снег скрывал тела от удручённого взгляда людей". А маршал Ней, глядя на поле засеянное трупами, воскликнул: "Что за бойня, и без всякой пользы!"

"Никогда прежде..." можно сказать и о другом; сражение кончилось вничью, но это было первой битвой под его руководством за всю свою карьеру, в которой великий французский полководец не смог одержать победу.

После битвы под Прейсиш-Эйлау,  поручик князь Сергей Волконский сражается в рядах кавалергардского полка  под Гейлсбергом и Фридландом. (В отчаянной атаке этого же полка, под Аустерлицем во главе 4-го эскадрона полутора года до того сражался и был серьезно ранен его старший брат кн. Николай Репнин-Волконский).

После Прусской кампании поручик Сергей Волконский  переводится на другой фронт; участвует в русско-турецкой войне 1806-1812 гг.; штурмует Шумлу и Рущук, осаждает Силистрию.

Затем некоторое время С.Г. Волконский служил адъютантом у М.И. Кутузова, главнокомандующего Молдавской армией. С сентября 1811 г. Волконский - флигель-адъютант императора.  В 1812 году, при нападении Наполеона на Россию, находился в Свите Александра I  но почти с самого начала Отечественной войны он -  участник и один из организаторов партизанского движения. Он командирован в состав "летучего корпуса" генерал лейтенанта Ф.Ф. Винценгероде - первого партизанского отряда в России.

Еще в июле 1812 г.  Винценгероде получил приказ военного министра М.Б. Барклая де Толли о создании "летучего корпуса". Он создавался для "истребления" "всех неприятельских партий", чтобы "брать пленных и узнавать, кто именно и в каком числе неприятель идет, открывая об нем сколько можно". Отряд должен был "действовать в тылу французской армии на коммуникационную его линию". При Винценгероде  Волконский служил в чине ротмистра и исполнял должность дежурного офицера. Отряд Волконского был первым русским партизанским отрядом. (Приказ о создании летучего партизанского отряда Дениса Давыдова, задачи и функции которого, были такими же, как у корпуса Волконского, был отдан Багратионом лишь накануне Бородинского сражения в сентябре).

Уже после оставления французами Москвы, Сергей Волконский был назначен командиром самостоятельного партизанского соединения, с которым "открыл ... коммуникацию между главною армиею и корпусом генерала от кавалерии Витгенштейна"  Войска генерала П.Х. Витгенштейна прикрывали направление неприятельской армии на Петербург, но после того как французы начали свое отступление от Москвы угроза занятия противником северной столицы империи отпала. Главной задачей отряда Волконского теперь заключалась в том, чтобы помочь скоординировать действия Витгенштейна  с действиями основных русских сил - и с этой задачей он успешно справился. За несколько недель отдельных действий отряд Волконского захватил в плен "одного генерала,... 17 штаб- и обер-офицеров и около 700 или 800 нижних чинов".

Сергей Волконский  участвовал почти во всех крупных сражениях осени 1812 года.

За отличие в защите переправ через р. Москву у с. Орехово 20 октября получил чин полковника, а за бои на Березине награждён орденом Святого Владимира 3-й степени.

Во время заграничных походов отряд Волконского вновь соединился с корпусом Винценгероде и стал действовать вместе с главными силами русской армии. В 1813 году за храбрость под Калишем удостоен ордена Св. Георгия 4-го класса, а за отличия в сражениях при Гросс-Беерене и Денневице пожалован 15 сентября в генерал-майоры. Он также отличился в боях под Люценом, при переправе через Эльбу и в той же "Битве народов" под Лейпцигом за что был награждён орденом Святой Анны 1-й степени. Сражался во Франции в 1814 году и за отличие при Лаоне удостоен прусского ордена Красного орла, участвовал в штурме Касселя и Суассона. Начав Отечественную войну ротмистром, он закончил ее генерал-майором и кавалером четырех русских и пяти иностранных орденов, владельцем золотой шпаги "за храбрость", и двух медалей в память Отечественной войны.

Современники рассказывали:
"... многие вспомнили другой разговор, который состоялся в этом же зале. Это было вскоре после войны 1812 года. В ложу перед представлением вошел Сергей Волконский в шинели. Когда дамы спросили его, почему он не оставил шинель внизу, он отвечал: "Солнце из скромности прячет в облака лучи свои". Он распахнул шинель - вся грудь его горела золотыми орденами. 

"Приехав одним из первых воротившихся из армии при блистательной карьере служебной, ибо из чина ротмистра гвардейского немного свыше двух лет я был уже генералом с лентой и весь увешанный крестами, и могу без хвастовства сказать. с явными заслугами, в высшем обществе я был принят радушно, скажу даже отлично"  писал он в мемуарах.

Во время наполеоновских войн Сергей Григорьевич, как его брат Николай Репнин Волконский и дальний родственник, муж родной сестры Софии - Петр Михайлович Волконский уезжает за границу и выполняет особые миссии в 1814 и 1815 годах, связанные с разведкой в Лондоне и Париже.

Как в частности отмечает в своей статье О. И. Киянская:
"Но служебная карьера Сергея Волконского не ограничивалась только участием в боевых действиях. В военной биографии Волконского есть немало странностей. Незадолго до окончания войны он, генерал-майор русской службы, самовольно покидает армию и отправляется в Петербург. После возвращения из армии в столицу он - опять-таки самовольно, не беря отпуска и не выходя в отставку, отправляется за границу, как он сам пишет, "туристом". Он становится свидетелем открытия Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Однако вряд ли он мог, находясь на действительной службе, так свободно перемещаться по Европе. Видимо, при этом он выполнял некие секретные задания русского командования. О том, какого рода были эти задания, тоже сохранились сведения.

Самый странный эпизод его заграничного путешествия относится к марту 1815 г. - времени знаменитых наполеоновских "Ста дней" <...>
В занятом Наполеоном Париже Волконский провел всего несколько дней - 18 марта 1815 г. он туда приехал, а 31 марта уже вернулся в Лондон.

О том, чем занимался Волконский в Париже во время "Ста дней", известно немного. Сам он очень осторожно упоминает о своих записках о том, что во второй раз в Париже он был уже не как "турист", а как "служебное лицо", и что он был в своей поездке снабжен деньгами, полученными от его шурина, кн. П.М. Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии.

В источниках имеются сведения о том, что главным заданием, которое Волконский выполнял в Париже, была эвакуация русских офицеров, не успевших выехать на родину и оставшихся как бы в плену у Наполеона. <...> Следует заметить, что эти люди вряд ли случайно задержались в Париже - иначе русское командование не стало бы посылать в занятый неприятелем город русского генерал-майора, близкого родственника начальника Главного штаба. Скорее всего, они тоже выполняли во французской столице специальные задания - и в случае разоблачения им грозили большие неприятности".

О.И. Киянская заключает:
"Иными словами, после окончания войны генерал Волконский приобрел опыт выполнения "секретных поручений" "тайными методами". И этот опыт оказался впоследствии бесценным для декабриста Волконского".

Помимо военного подвига его ждал и гражданский.

В характере Сергея Волконского слились две отличительные черты; одна из них - то, что можно назвать "гусарством", вторая - врожденное чувство справедливости. Из своих собственных записей чувствуется, что он не любил когда сильные мира сего обижали слабых.

В статье, опубликованной в 1999 году в рамках проекта "Библиотека Интернета - 1812 год"  Вера Камша приводит такой случай из биографии Сергея Волконского:
"...Это случилось, когда Волконский служил в Житомире. Ожидали проезда государя на польский сейм, и князь оказался в городе высшей военной властью. Тогда и бросился к нему на улице с просьбой о помощи мелкий чиновник по фамилии Орлов. Оказалось, его жена только что родила и еще болела, а квартиру, что занимали Орловы, по приказу гражданского губернатора предписано было освободить - она могла понадобиться кому-то из местных помещиков, приехавших ради проезда императора. Орлов отказался, и полицмейстер, ссылаясь на личное распоряжение губернатора, велел выставить из всех окошек рамы, чтобы холод вынудил семью покинуть помещение.

Гражданского губернатора Житомира Гажицкого Волконский знал лично и, изменив свой маршрут, поехал прямо к нему. Князя радушно пригласили к столу, но Сергей Григорьевич предпочел немедля прояснить вопрос о выставленных рамах и выгоняемой семье. Все подтвердилось. Гажицкий приказ отменять не собирался, дав понять, что не русскому князю ему указывать. Ситуация обострилась, но Волконский не отступал. Он встал между губернатором и дверью, заявив, что не выпустит Гажицкого, пока тот не прикажет оставить Орловых в покое. "Ежели господину Гажицкому угодно считать себя оскорбленным, он, естественно, вправе потребовать сатисфакции". На рукопашную схватку с бригадным генералом Гажицкий не решился, приказ свой отменил, но после отбытия царя в Варшаву послал к Волконскому секунданта. Волконский вызов принял.

Преимущество было на стороне губернатора, регулярно упражнявшегося в стрельбе и славившегося своей меткостью. Князь же не тренировался довольно долго, так что иллюзий на благоприятный для себя исход не строил. Волконский написал два письма. Одно - императору с объяснением всех обстоятельств, другое - матери. Пояснил, что "вызов принял не ради приличия светского, но был вынужден как гражданин".

Весть о дуэли давно облетела город, и на поединок собралось немало зрителей. Стрелялись с 15 шагов. Сергей Григорьевич, несмотря на холод, стрелялся в одной рубашке с расстегнутым воротом, что бы все видели, что "не носит брони". Выстрелили почти одновременно (Гажицкий чуть раньше). Обе пули пролетели мимо. Решать продолжать дуэль или нет должна была оскорбленная сторона, то есть губернатор. Гажицкий в присутствии свидетелей продолжать поединок не стал".

Сергей Григорьевич был готов заступиться за какого-то маленького человека, с которым познакомился на улице, обиженного чиновничьим произволом, и даже рисковать за него своей жизнью, просто так - принципиально. Сколько найдется таких людей сегодня на Руси?
Теперь о другой черте его характера.

Волконский был представителем определенного типа поведения, одного социального феномена, который среди современников назывался "гусарским".

Тот же Пыляев пишет:
"Отличительную черту характера, дух и тон кавалерийских офицеров - все равно, была ли это молодежь или старики - составляли удальство и молодечество. Девизом и руководством в жизни были три стародавние поговорки: "двум смертям не бывать, одной не миновать", "последняя копейка ребром", "жизнь копейка - голова ничего!" Эти люди и в войне, и в мире искали опасностей, чтоб отличиться бесстрашием и удальством"

"Гусарство" было особенно в моде в Кавалергардском полку.

Потом Сергей Волконский вспоминал, что для него самого и того социального круга, к которому он принадлежал, была характерна "общая склонность к пьянству, к разгульной жизни, к молодечеству". В своих записях он описывает бесшабашную жизнь молодого кавалергарда в Петербурге:

"Ежедневные манежные учения, частые эскадронные, изредка полковые смотры, вахтпарады, маленький отдых бессемейной жизни; гулянье по набережной или по бульвару от 3-х до 4-х часов; общей ватагой обед в трактире, всегда орошенный через край вином ... ватагой в театр".

Такую жизнь также описывает Лев Толстой в  "Войне и мире". Типичными участниками такой разгульной жизни были персонажи его романа - Долохов и Курагин

"- Стойте, он не пьян. Дай бутылку, - сказал  Анатоль  и, взяв со стола стакан, подошел к Пьеру.
- Прежде всего пей.
Пьер стал пить стакан за стаканом, исподлобья оглядывая пьяных гостей, которые опять столпились у окна, и прислушиваясь к их говору. Анатоль наливал ему вино и рассказывал, что Долохов держит пари с англичанином Стивенсом, моряком, бывшим тут, в том, что он, Долохов, выпьет бутылку рому, сидя на окне третьего этажа с опущенными наружу ногами.
- Ну, пей же всю! - сказал Анатоль, подавая последний стакан Пьеру, - а то не пущу!
- Нет, не хочу, - сказал Пьер, отталкивая Анатоля, и подошел к окну.
Долохов держал за руку англичанина и ясно, отчетливо выговаривал  условия пари, обращаясь преимущественно к Анатолю и Пьеру <...>
Долохов был небогатый человек, без всяких связей. И несмотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что Анатоль и все знавшие их уважали Долохова больше, чем Анатоля.
Долохов играл во все игры и почти всегда выигрывал. Сколько бы он ни пил, он никогда не терял ясности головы. И Курагин, и Долохов в то время были знаменитостями в мире повес и кутил Петербурга".

По окончания войны в 1816 году Сергей Волконский назначен командиром бригады 2-й уланской дивизии. Перед князем  -  28 лет от роду он был генералом свиты Его Величества - открывались неограниченные возможности сделать "головокружительную карьеру".

Во  время его бытности флигель-адъютанта он дружит с графом Бенкендорфом. В своих мемуарах, он вспоминает:
"В числе сотоварищей моих по флигель-адъютантству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие услуги оказывает жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и Отечеству; приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, вступить в эту когорту, как он называл добромыслящих, и меня в их числе. Проект был представлен, но не утвержден. Эту мысль Александр Христофорович осуществил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, в том я уверен, что действия оной будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений. Чистая его душа, светлый его ум имели это в виду, и потом, как изгнанник, я должен сказать, что во все время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследований".

Но Волконский "головокружительную карьеру" не сделал. Его продвижение по карьерной лестнице вдруг затормозилось.

В августе 1818 г. его бригада была расформирована, а новую бригаду он не получил. Вместо этого он был "назначен состоять при дивизионном начальнике оной же дивизии", что было фактически понижением в чину. В ноябре того же года его шурин, начальник главного штаба и ближайший друг Императора - Петр Михайлович Волконский, просил  государя назначить его "шефом Кирасирского полка", но получил "решительный отказ".

До самого своего ареста в 1826 г. Сергей Волконский, не получив ни одного повышения по чину. В чем причина?

Сергей Волконский, будучи флигель-адъютантом императора, был у него всегда на виду и после окончания войны. Александр I интересовался не только его военной службой, но и его общим поведением. Наверное, император надеялся, что после войны молодой генерал-майор остепенится, избавится от своих дурных гусарских привычек и повзрослеет. Но этого не произошло. Как вспоминает Сергей Волконский, царь называл его "мсье Серж" - "в отличие от других членов" семьи Волконских, с которыми ему приходилось иметь дело.

"Гусарство" "мсье Сержа" и его друзей стали немало раздражать императора. Волконский вспоминает, как после одной из очередных "проказ" государь не хотел здороваться с ним и его однополчанами-кавалергардами.  Еще в 1810 году государь "был весьма сух" с ним после его высылки из Молдавской армии. По всей вероятности Александр I терпел до поры до времени проказы "мьсе Сержа" и решил, что, несмотря на все заслуги и неоспоримую личную отвагу Волконского, такие офицеры в высших эшелонах военного начальства ему не нужны.

В конце 1819 года в жизни и в мировоззрения Сергея Волконского произошел крутой поворот: сделав первый шаг на пути революционера, он вступил в Союз благоденствия.  Он терпел должность "состоящего" при дивизионном начальнике, но обидевшись на императора,  уехал в бессрочный отпуск, намереваясь съездить еще раз за границу.

В Киеве он случайно встретил своего старого приятеля, генерал-майора Михаила Федоровича Орлова. Орлов уже давно состоял в тайном обществе, и на его киевской квартире встречался кружок "вольнодумцев" и людей либеральных убеждений. Там он убедился в том, что существует "иная колея действий и убеждений", нежели та, к которой он привык. "Я понял, что преданность отечеству должна меня вывести из душного и бесцветного быта ревнителя шагистики и угоднического царедворничества", "с этого времени началась для меня новая жизнь, я вступил в нее с гордым чувством убеждения и долга уже не верноподданного, а гражданина и с твердым намерением исполнить во что бы то ни стало мой долг исключительно по любви к отечеству".

Через некоторое время Сергей Волконский встретился с полковником Павлом Пестелем с человеком, который произвел на него очень большое впечатление: "Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вредили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество", - писал он в своих Записях.

Перемены в мировоззрении Сергея Волконского произошли, конечно, не за ночь и не из-за личной обиды, как у девицы, на Александра I. Первые либеральные идеи зародились у него, как у многих молодых русских офицеров, в 1813 году во время заграничных походов по Европе, где он общался "с разными частными лицами тех мест, где находился".  Потом  в 1814 и 1815 годах он побывал в Лондоне и Париже. Там он оказался в кругу общения с такими видными либералами тех времен как  писательницей Мадам де Сталь, и ее многолетним гражданским мужем Бенжамен Констан, и встречался с членами английской оппозиции. Однако одно дело мило беседовать и философствовать за чашкой чая с Мадам де Сталь и делиться рассуждениями о Монтескье и Вольтере, другое дело призывать к государственном перевороту даже мирным путем, не говоря уж о революции. От светских салонов Лондона и Парижа до Сенатской площади в Петербурге очень далеко. У Толстого Пьер Безухов был поклонником Руссо, а князь Андрей Болконский был попечителем Монтескье, проповедовавшего идеи всеобщего равенства и перевоспитания человека.
(Впрочем, позвольте личную заметку: автор данной статьи тоже увлекался произведениями Монтескье когда изучал французскую литературу в Оксфордском университете).

До революционного образа мышления у Сергея Волконского, не горя уж о каких либо действия, как и до Сенатской площади, было еще очень далеко. Кроме того, из письма 1815 года явствует, что  главным "либералом" в глазах будущего декабриста был император Александр I:
"Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека".

Семена более радикальных идей о революции, вплоть до цареубийства посеет в нем лишь через несколько лет Павел Пестель.

"Вступление мое в члены тайного общества было принято радушно прочими членами, и я с тех пор стал ревностным членом оного, и скажу по совести, что я в собственных моих глазах понял, что вступил на благородную стезю деятельности гражданской"  - писал Сергей Волконский в мемуарах.

В 1820 году вместо того чтобы совершить еще одно турне по Европе "туристом" Волконском уезжает на место службы - в глухой украинский город Умань. И в 1823-г., император Александр I уже выражал "удовольствие" по поводу того, что "мсье Серж" "остепенился", "сошел с дурного пути"

Но к этому времени будущий декабрист уже шел по другому пути, о чем, впрочем, было известно и государю.

"Во время Высочайшего смотра 2-й армии, он получил от императора Александра I "предостерегательный намек" - о том, что "многое в тайном обществе было известно". Довольный состоянием бригады Волконского, Александр похвалил князя за "труды". При этом монарх добавил, что "мсье Сержу" будет "гораздо выгоднее" продолжать заниматься своей бригадой, чем "управлением" Российской империи"", отмечает в своем эссе профессор О.И. Киянская. Далее, она пишет:

"Вступив в заговор, генерал-майор Сергей Волконский  которому к тому времени уже исполнился 31 год, полностью попал под обаяние и под власть адъютанта главнокомандующего 2-й армией П.Х. Витгенштейна, 26-летнего ротмистра Павла Пестеля. В момент знакомства с Волконским Пестель - руководитель Тульчинской управы Союза благоденствия, а с 1821 г. он - признанный лидер Южного общества, председатель руководившей обществом Директории. Вместе с Пестелем Волконский начинает готовить военную революцию в России".

И, пожалуй, главное:  "Несмотря на личную симпатию к императору Александру I, которая с годами не прошла, Волконский разделял и "намерения при начатии революции - покуситься на жизнь Государя императора и всех особ августейшей фамилии". Между тем, активно участвуя в заговоре, Волконский не имел никаких "личных видов". Если бы революция победила, то сам князь от нее ничего бы не выиграл. Он мог рассчитывать на военную карьеру: стать полным генералом, главнокомандующим, генерал-губернатором или, например, военным министром. Однако всех этих должностей он мог достичь и без всякого заговора и связанного с ним смертельного риска, просто терпеливо "служа в государевой службе"".

В личной жизни Сергея Волконского тоже произошли перемены. Вместо любовных похождений гусарского "плейбоя" у него появляются серьезные намерения и чувства. В 1824 г. Волконский делает предложение Марии Николаевне Раевской, дочери прославленного генерала, героя Бородинского сражения 1812 года. "Ходатайствовать" за него Волконский попросил своего друга Михаила Орлова,  женатого на старшей дочери Раевского, Екатерине. В семье генерала Н. Н. Раевского, было четыре дочери. В 1820 году, когда Александр Пушкин повстречался с ними в Крыму, Екатерина  была уже барышней взрослой, остальные же - Елена, Мария, Софья  - совсем юными. "Все его дочери - прелесть", - писал Пушкин брату.

Генерал Раевский несколько месяцев думал, но, в конце концов, согласился на брак его дочери. Ей было 19 лет от роду, и она была на 19 лет моложе жениха.

Свадьба состоялась 11 января 1825 г. в Киеве; посаженным отцом жениха был его брат Николай Репнин-Волконский, шафером - Павел Пестель.

Год спустя, 7 января 1826 г. Сергей Волконский арестован. За 5 дней до его ареста Мария родила ему сына Николая.  Родные, опасаясь за ее здоровье после трудных родов, долго скрывали от нее правду об аресте мужа.

До свадьбы молодая Мария  Раевская по-настоящему не знала своего жениха, а после свадьбы Волконский  погрузился как в служебные, так и в конспиративные дела тайного общества.

О подвиге Марии Волконской, о ее решении разделить участь с мужем и следовать за ним в Сибирь на каторгу и ссылку известно, наверное, каждому человеку, умеющему читать по-русски. Ограничимся здесь лишь словами ее отца генерала Раевского, который был в самом эпицентре  битвы на Бородинском поле, и чудом остался в живых, защищая "батарею Раевского", которую французы прозвали "редутом смерти": "Я прокляну тебя, если ты не вернешься через год!" - прокричал он, сжав кулаки. Перед смертью старик Раевский, не доживший до возвращения его дочери из Сибири, показывая на портрет дочери Марии, произнес: "Вот самая удивительная женщина, которую я знал!"

"Вид его кандалов, так взволновал и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени и поцеловала сначала его кандалы, а потом и его самого" - приехав после разлуки в Нерчинские рудники, вспоминала Мария Волконская.

Не менее известна и судьба декабриста Сергея Волконского.

Через неделю после ареста Волконского привезли в Петербург. Допрашивал его новый император Николай I. . В течение всего следствия Волконский играл роль "дурака" и солдафона, похоже, что он делал это убедительно. "Сергей Волконский набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь таким же себя показал. Не отвечая ни на что, стоял как одурелый, он собой представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека", - так на ответы и поведение князя отреагировал император.

В частности, Волконский был обвинен в том, что он "участвовал согласием в умысле на цареубийство и истребление всей императорской фамилии; участвовал в управлении Южным Обществом и старался о соединении его с Северным", Он был найден виновным, и приговорен к 20 годам каторги и вечному поселению.

О жизни Волконских, сначала в ужасных каторжных условиях в Благодатском руднике в Нерчинске, затем в ссылочных, но весьма терпимых условиях около Иркутска, об амнистии императора Александра II  - обо всем этом написано множество научных и литературных произведений.  И тут не следует повторять путь уже пройденный более компетентными специалистами и историками чем я. В связи с этим хотел бы обратить внимание читателя на очень познавательную статью, появившейся в Интернете доктора исторических наук, профессора РГГУ Оксаны Ивановны Киянской. Многие факты и соображения, приведенные ею, легли в основу данного небольшого труда.

Ограничусь лишь несколькими заключительными штрихами. Сначала, - о некоторой "причудливости" князя Сергея, которую он унаследовал у своего отца - легендарного оренбургского губернатора Григория Семеновича Волконского и которая его сопровождала, в меньшей или большей степени всю жизнь, но особенно выразилась на склоне лет.

"Старик Волконский - ему уже тогда было около 60 лет - слыл в Иркутске большим оригиналом. Попав в Сибирь, он как-то резко порвал связь с своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практического хозяина и именно опростился, как это принято называть нынче. С товарищами своими он хотя и был дружен, но в их кругу бывал редко, а больше водил дружбу с крестьянами; летом пропадал по целым дням на работах в поле, а зимой любимым его времяпровождением в городе было посещение базара, где он встречал много приятелей среди подгородних крестьян и любил с ними потолковать по душе о их нуждах и ходе хозяйства. Знавшие его горожане немало шокировались, когда, проходя в воскресенье от обедни по базару, видели, как князь, примостившись на облучке мужицкой телеги с наваленными хлебными мешками, ведет живой разговор с обступившими его мужиками, завтракая тут же вместе с ними краюхой серой пшеничной булки. Когда семья переселилась в город и заняла большой двухэтажный дом, в котором впоследствии помещались всегда губернаторы, то старый князь, тяготея больше к деревне, проживал постоянно в Урике и только время от времени наезжал к семейству, но и тут - до того барская роскошь дома не гармонировала с его вкусами и наклонностями - он не останавливался в самом доме, а отвел для себя комнатку где-то на дворе - и   это   его  собственное помещение смахивало скорее на кладовую, потому что в нем в большом беспорядке валялись разная рухлядь и всякие принадлежности сельского хозяйства; особенной чистотой оно тоже похвалиться не могло, потому что в гостях у князя опять-таки чаще всего бывали мужички, и полы постоянно носили следы грязных сапогов. В салоне жены Волконский нередко появлялся запачканный дегтем или с клочками сена на платье и в своей окладистой бороде, надушенный ароматами скотного двора или тому подобными несалонными запахами. Вообще в обществе он представлял оригинальное явление, хотя был очень образован, говорил по-французски, как француз, сильно грассируя, был очень добр и с нами, детьми, всегда мил и ласков; в городе носился слух, что он был очень скуп".
Белоголовый Н.А. Из воспоминаний сибиряка о декабристах. В кн.: Русские мемуары. Избранные страницы. М., 1990.

Не суждено было быть счастливому концу совместной жизни в Сибири Сергея и Марии Волконских. По мере того, как их быт в Иркутске принимал нормальные и цивилизованные формы, отношения между ними становились все более натянутыми.

А в августе 1855 года  в Сибирь доходит известие о смерти Николая I. Как не странно, по свидетельству современников Сергей Волконский "плакал как ребенок". Мария Волконская покидает мужа и уезжает из Иркутска. Совместная жизнь супругов к этому времени стала невозможной. По иронии судьбы через несколько дней после ее отъезда новый император Александр II провозглашает амнистию оставшимся в живых декабристам. Сергей Волконский задерживается в Сибири еще год и в сентябре 1956 года возвращается в Россию, но остается под надзором полиции. По словам И. Аксакова Волконский "возвратился в Москву маститым старцем, умудренным и примиренным, полным горячего, радостного сочувствия к реформам царствования Александра II, преимущественно к крестьянскому делу, полным незыблемой веры в Россию и любви к ней, и высокой внутренней простоты".

Сергей Григорьевич Волконский - каторжник и князь писал свои Записи до самого последнего дня. Свою собственную жизнь он оценил так: "Избранный мною путь довел меня в Верховный уголовный суд, и в каторжную работу, и к ссылочной жизни тридцатилетней, но все это не изменило вновь принятых мною убеждений, и на совести моей не лежит никакого гнета упрека".

Сергей Волконский скончался  28 ноября 1865 г., на 2 года пережив свою жену, оставшись верным своей любимой поговорке "каков в колыбели, таков и в могиле".

Если из всех Волконских - участников наполеоновских войн генерал-фельдмаршал Петр Михайлович был самым заслуженным, генерал-лейтенант Сергей Михайлович самым недооцененным, генерал-лейтенант Николай Репнин-Волконский самым несправедливо обиженным судьбой и властью, то генерал-майор Сергей Григорьевич вошел в историю своей личностью, как самый незаурядный и яркий.

0

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/56796/199368979.56/0_1fe795_ddd5b4a5_XXXL.jpg

Сергей Григорьевич Волконский.
Портрет работы П.Ф. Соколова.
Конец 1816 - начало 1817 гг.

0

20

Мне бы хотелось прокомментировать очерк, посвященную герою отечественной войны 1812 года князю Сергею Григорьевичу Волконскому.  Тем более, что 19 Декабря исполнилось 225 лет со дня рождения этого замечательного человека. Я не смогла найти технической возможности на вашем сайте для комментария, и поэтому обращаюсь к вам по совету Russpro модератора Даши (к сожалению не знаю отчества). В первую очередь хочу принести извинения, если мой язык вам не покажется грамматически выверенным - я не родилась в России и не проживаю в России.

Я также приношу извинения за количество страниц в этом документе, но все же надеюсь, что он вам не наскучит так как беллетризован, в нем, как  я надеюсь содержатся новые факты, и вы прочтете его с интересом.

Очерк о князе Сергее Григорьевиче Волконском, безусловно, интересный и добротный в той части, где цитируются семейные воспоминания, собранные его внуком князем Сергеем Михайловичем Волконским, но в некоторых пунктах он опирается на труды историка г-жи Оксаны Киянской.

Г-жа Киянская, несомненно, человек осведомленный, однако, с моей точки зрения, подчас высказывает тенденциозные постулаты, которые поддерживают ее субъективную точку зрения на исторические явления, иными словами, трактовка тех или иных фактов делается в угоду предложенной ей гипотезе. Негоже исторические явления представлять словами "скорее всего", "по-видимому" и т.д. если нет прямых доказательств, а этим г-жа Киянская грешит. Конечно никто, в том числе и я, в моих комментариях, не может претендовать на абсолютную объективность - мы все имеем устоявшуюся, в силу различных обстоятельств, точку зрения на события, но мне бы хотелось по возможности следовать совету - audiatur et altera pars.

Ниже я  по пунктам предоставляю мои возражения или дополнения, основанные на существующих достоверных письменных свидетельствах. Я не буду перегружать мои комментарии цитатами, однако смогу их предоставить, если необходимо, впрочем, эти цитаты, я уверена, хорошо известны.

1. "декабрист Волконский - революционер, ... и  хотя и дворянин, но потенциальный цареубийца"

На первый взгляд это трудно оспаривать, так как "покушение на цареубийство" было доказано и следственной комиссией, и признано самим князем Сергеем на следствии по делу заговорщиков. Однако здесь есть важный нюанс, который заслуживает упоминания. Существует тому множество свидетельств, что князя Сергея многие современники считали "наидобрейшим" (Самарский-Быховец, Записки) и "великодушнейшим" (Мария Николаевна Волконская, Записки) человеком, который, по свидетельству каторжан, видел в любом человеке своего ближнего, и были поражены его участием в заговоре с целью цареубийства (Самарский-Быховец). Как-то это не вязалось с его обликом и человеческими качествами в представлении тех, кто его знал. Сам князь Сергей позднее объяснял, что члены Южного общества были обязаны подписать документ о согласии на цареубийство как гарантию невыхода из общества, но что этот пункт никто не собирался  выполнять буквально. Насчет "никто" - преувеличение, если вспомнить показания Александра Викторовича Поджио, предложившего себя в качестве цареубийцы после ареста Павла Ивановича Пестеля. Слова князя Сергея, конечно, можно трактовать как попытку запоздалого оправдания. Но сделана она была после осуждения и каторги и никаких дивидендов принести князю не могла. Во всяком случае, с его собственных слов, он в это верил и цареубийцей становиться не собирался. Известно, что после 1822 года он не поддержал ни одного призыва к цареубийству, высказанного на заседании Южного общества.

Вот что говорила его супруга Мария Николаевна в своих Записках, обращаясь к детям: "Ваш отец, великодушнейший из людей, никогда не питал чувства злопамятства к императору Николаю, напротив того, он отдавал должное его хорошим качествам, стойкости его характера и хладнокровию, выказанному им во многих случаях жизни; он прибавлял, что и во всяком другом государстве его постигло бы строгое наказание. На это я ему отвечала, что оно было бы не в той же степени, так как не приговаривают человека к каторжным работам, к одиночному заключению и не оставляют в тридцатилетней ссылке лишь за его политические убеждения и за то, что он был членом Тайного общества; ибо ни в каком восстании ваш отец не принимал участия, а если в их совещаниях и говорилось о политическом перевороте, то все же не следовало относиться к словам, как к фактам. В настоящее время не то еще говорится во всех углах Петербурга и Москвы, а между тем, никого из-за этого не подвергают заключению".

2. "Сергей Волконский, будучи флигель-адъютантом императора, был у него всегда на виду и после окончания войны. Александр I интересовался не только его военной службой, но и его общим поведением. Наверное, император надеялся, что после войны молодой генерал-майор остепенится, избавится от своих дурных гусарских привычек и повзрослеет. Но этого не произошло".

Узнаю один из любимых постулатов г-жи Киянской, который ни на чем не основан, потому что, к сожалению, она лукавит с датами. "Гусарство" и "молодечество" князя Сергея подробно, и даже с любовью, описаны в его Записках (ностальгия по молодым годам - Записки писались, когда князю Сергею было за 70), однако самые поздние свидетельства этих "шалостей" относятся к 1811 году, когда Волконскому, рожденному 19 декабря 1788 года, было всего-навсего 22 года, хоть он был уже и флигель-адъютантом императора Александра и ротмистром. Насколько мне известно, нет абсолютно никаких свидетельств того, что подобное "молодечество" продолжалось в его зрелые годы, но это ни на чем не основанное "предположение" с наклейкой "скорее всего" продолжает свою теперь уже независимую жизнь в интернете.

Другие серьезные историки полагают, что причина карьерных неудач князя заключается в том, что уже тогда он обнаруживал признаки "вольнодумства". Н.Ф. Караш и А.3.Тихантовская видят подоплеку императорского "неудовольствия" в том, что Волконскому "не простили пребывания во Франции во время возвращения Наполеона с о. Эльбы". Также "не простили" Волконскому тот факт, что в Париже - уже после реставрации Бурбонов - он пытался заступиться за полковника Лабедуайера, первым перешедшего со своим полком на сторону Наполеона и приговоренного за это к смертной казни и даже заручился в этом поддержкой своей сестры Софьи и невестки Зинаиды Волконских. Император Александр Павлович был взбешен.

3. Теперь encore une fois о женитьбе князя Сергея на Марии Николаевне Раевской - любимой теме интернета. "Генерал Раевский несколько месяцев думал, но в конце концов согласился на брак его дочери. Ей было 19 лет от роду, и она была на 19 лет моложе жениха".

Неверно, Мария Раевская была на 17 лет младше Сергея Волконского - на момент свадьбы 11 января 1825 года ей только исполнилось 19 лет (зрелый возраст для девицы "на выданье" в то время), а князю Сергею -  36, оба они родились в декабре.

Генерал Николай Николаевич Раевский согласился на брак настолько быстро, насколько его письмо с согласием на сватовство дошло из Болтышки до уехавшего на Кавказ в отпуск князя Сергея - за месяц. Мало того, в архиве Раевских есть письмо генерала Раевского будущему зятю, где он торопит его со свадьбой, цитируя стихи влюбленного Саади...

4. "Все его дочери - прелесть", - писал Пушкин брату.

Нет никаких сомнений, что так оно и было, однако Александр Сергеевич писал эти слова, когда Маше Раевской было не более 14 лет, и поэту нравилась ее старшая сестра Екатерина. Позволю себе несколько критически отнестись к  оценке  изначальных данных этого брака, отличающихся от распространенных интернетовских.

Почему-то принято предполагать, что молоденькую красавицу Машу Раевскую, у которой было много почитателей, чуть ли не насильно выдали замуж за князя Сергея, и что брак был неравным.

Да, по всем показателям, брак был неравный, но именно князь Сергей женился ниже своих возможностей, просто потому что влюбился (его Записки).

Потомок Рюриковичей и по отцовской и по материнской линии, известный красавец (достаточно взглянуть на его портреты, представленные в вашем же очерке) и любимец дам, герой и богатый жених князь Сергей Волконский взял в жены небогатую невесту, без титула, чья мать была правнучкой Ломоносова - то есть из крестьян, хоть и свободных.

Так может быть красавицу? Красота понятие субъективное (beauty is in the eye of the beholder), а Сергей Григорьевич обожал жену всю свою жизнь (его личная переписка, в том числе и  его известное письмо к Александру Сергеевичу Пушкину с уведомлением о помолвке). Однако - вот свидетельства всего лишь двух современников, первое относится к 1824, а второе к 1826 году:

"Мария... дурна собой, но очень привлекательна остротою разговоров и нежностью обращения" (В.И.Туманский, письмо С.Г.Туманской 5 дек 1824г из Одессы) - за месяц до свадьбы.

Из дневника поэта Веневитинова по поводу прощального вечера, устроенного княгиней Зинаидой Волконской своей невестке в Москве: "27 декабря 1826 года. Вчера провел я вечер, незабвенный для меня. Я видел ее во второй раз и еще более узнал несчастную княгиню Марию Волконскую. Она нехороша собой, но глаза ее чрезвычайно много выражают..."

Возможно, тем не менее, у Марии Николаевны было много поклонников, и князь Сергей своим сватовством нарушил некие романтические планы? Так ведь не было! Не считая все того же Александра Сергеевича, возможно, посвятившего одно из своих стихотворений 14-летнему подростку, был всего лишь один серьезный претендент - польский граф Густав Олизар. При этом и маститые историки, и интернетовские источники стыдливо забывают упомянуть, что "гордый польский граф" Олизар на момент сватовства к Маше Раевской был вдовцом с двумя детьми...

Почему все эти тривиальные мелочи, предшествующие этому союзу, так важны в понимании всего спектра взаимоотношений между Марией и Сергеем Волконскими? Потому, что на них основаны в корне искаженные представления о том, что супругов якобы не связывали самые нежные чувства на момент ареста князя Сергея, и все это - вопреки письменным свидетельствам. В свою очередь, эти же неправомерные представления используются многими современными авторами, чтобы излишне драматизировать некоторые серьезные разногласия (а у кого их не бывает в течение 30 лет брака?), возникшие в семье Волконских уже на поселении. Но об этом - позже.

5. "До свадьбы молодая Мария  Раевская по-настоящему не знала своего жениха, а после свадьбы Волконский  погрузился как в служебные, так и в конспиративные дела тайного общества".

Полностью согласимся с данным постулатом, об этом в равной мере свидетельствуют Записки обоих супругов.

Но много ли времени нужно, чтобы влюбиться в достойного и красивого человека? Неделя? Месяц? Один день? Князь Сергей, по его же свидетельству (Записки), был "давно в нее влюбленный".  А что же Мария Николаевна? Вот ее собственные письменные свидетельства, а также невольные свидетельства ее родных.

Первое письмо она писала мужу вдогонку, тоскуя по нему в имении во время одной из многих его отлучек:

"Не могу тебе передать, как мысль о том, что тебя нет здесь со мной, делает меня печальной и несчастной, ибо хоть ты и вселил в меня надежду обещанием вернуться к 11-му, я отлично понимаю, что это было сказано тобой лишь для того, чтобы немного успокоить меня, тебе не разрешат отлучиться. Мой милый, мой обожаемый, мой кумир Серж! Заклинаю тебя всем, что у тебя есть самого дорогого, сделать все, чтобы я могла приехать к тебе если решено, что ты должен оставаться на своем посту".

"Обожаемый", "кумир"? Разве так пишут нелюбимому мужу? Разве по нему так отчаянно скучают?

А вот еще одно письменное свидетельство, избежавшее домашней цензуры Раевских: записка, которую Маша написала Сержу немедленно после того, как запоздавшие сведения о его аресте, скрываемые Раевскими, наконец-то стали ей известны:

"Я узнала о твоем аресте, милый друг. Я не позволяю себе отчаиваться... Какова бы ни была твоя судьба, я ее разделю с тобой, я последую за тобой в Сибирь, на край света, если это понадобится, - не сомневайся в этом ни минуты, мой любимый Серж. Я разделю с тобой и тюрьму, если по приговору ты останешься в ней" (март, 1926).

Через три года, когда Мария Николаевна была уже в Чите, в 1829 году генерал Раевский писал дочери Екатерине: "Маша здорова, влюблена в своего мужа, видит и рассуждает по мнению Волконских и Раевского уже ничего не имеет..." 

Мать Маши Софья Алексеевна в том же 1829 году пишет ей в Читу "Вы говорите в письмах к сестрам, что я как будто умерла для вас. А чья вина? Вашего обожаемого мужа".

В 1832 году, в том самом, когда у Волконских в Петровском заводе родился сын Михаил Сергеевич, брат Марии Николай Николаевич Раевский в своем письме пеняет ей на то, что она пишет о своем муже "с фанатизмом".

Но самые главные слова Мария Николаевна написала мужу Сергею перед самым своим отправлением в Нерчинские рудники:

"Без тебя я как без жизни!"

Как говорят, I rest my case.

6. "О подвиге Марии Волконской, о ее решении разделить участь с мужем и следовать за ним в Сибирь на каторгу и ссылку известно, наверное, каждому человеку, умеющему читать по-русски".

Из всего приведенного мною выше следует, что была настоящая любовь, и никто из жен, последовавших за мужьями в Сибирь (в том числе и Мария Николаевна, хотя нередко ее добровольное изгнание любят представлять как подвиг долга или чего хуже - экзальтированности), подвигом этот поступок не считал, потому что последовали за любимыми, что, конечно же, не означает, что к этому поступку не должны относиться с искренним уважением потомки. Подвигом любви это действительно было.

7. Наконец, подходим к главному, т.н. "опрощению" Сергея Григорьевича и его увлечению хлебопашеством в Сибири. В очерке на вашем сайте приводится большая цитата из воспоминаний  Николая Николаевича Белоголового, воспитанника Александра Викторовича Поджио. Насколько достоверны  воспоминания человека, который был в то время (1845), по его собственным же словам, ребенком (11 лет), и 40-летняя Мария Николаевна ему "казалась старушкой" - из тех же воспоминаний?

Начнем издалека. К 1837 году Волконские - Марии Николаевне 31 год, Сергею Григорьевичу - 48 лет, 5-летний Михаил Сергеевич (Мишель) и 3-летняя Елена Сергеевна (Нелли) - самые последние, из Петровского завода, наконец-то вышли на поселение - годом позже, чем все остальные заводчане, потому что долго боролись за право поселиться рядом с декабристом доктором Вольфом, которому очень доверяли как врачу и не желали рисковать здоровьем малолетних болезненных детей. Кроме того, Мария Николаевна уже страдала сердечными приступами, которые ее измучили позже в Иркутске и вынудили уехать из Сибири на полгода раньше мужа (наравне с другой важной причиной - см. ниже), а Сергей Григорьевич - полученным в партизанских болотах в наполеоновскую компанию ревматизмом, усугубленным каторжными годами, и семье разрешили поехать на местные минеральные воды (в сопровождении фельдъегеря) до поселения в селе Урике - рядом с доктором Вольфом, как они того и добивались.

К этому времени их материальные обстоятельства были очень стесненными (здесь не место обсуждать, что к этому привело - это тема для отдельной заметки, но не в последнюю очередь, ввиду кончины в 1834 г матери Сергея Григорьевича обер-гофмейстерины императорского двора княгини Александры Николаевны Волконской-Репниной, которая до конца жизни поддерживала любимого младшего сына и невестку и материально и морально, постоянно добиваясь у императора поблажек), и Сергею Григорьевичу надо было как-то содержать семью. Государственного пособия и денег, присылаемых с седмицы его имений, которые полагались жене и весьма сомнительными способами управлялись ее братом Александром Николаевичем Раевским, не хватало.

Трубецкие, например, финансовых проблем не испытывали, но многие другие каторжане либо бедствовали, либо жили за счет репетиторства, как оба братья Поджио у детей тех же Волконских  (старший брат Йосиф Викторович был женат на двоюродной сестре Марии Николаевны, и они считались родственниками).

Но Сергей Григорьевич своей семье бедствовать не дал, а предпочел прослыть "оригиналом" (Иван Иванович Пущин, переписка). По закону, ссыльнокаторжный мог заниматься исключительно только земледелием. Возможно, некоторым бывшим аристократам и претило, что самый родовитый из них - как в шутку и в дружбу величал его в письмах Пущин "потомок Рюриковичей" засучил рукава и взял в руки плуг, - но он сделал это ради своей обожаемой семьи, а вовсе не из чудачества, и - честь ему и хвала - достиг большого успеха. Здесь я с огромным удовольствием возьму себе в союзницы г-жу Киянскую, которая показала, что Сергею Григорьевичу удалось сколотить значительное состояние в Сибири хлебопашеством и своими знаменитыми на всю губернию оранжереями (воспоминания Сергея Михайловича Волконского). Кстати, позже и другие ссыльнопоселенцы занялись золотоискательством (Александр Поджио) и даже мыловарением (Горбачевский), но неудачно.

Конечно же, Волконский не сам ходил с сохой, но взял полагающийся ему надел, нанял мужиков, выписал соответствующую литературу и поставил "дело" на научную основу. В его библиотеке в доме-музее в Иркутске хранится огромная коллекция книг по сельскому хозяйству. То, что бывший князь Волконский не чурался работы на земле, свидетельствует не о его чудачестве, а о преданности семье, настоящей интеллигентности, истинном аристократизме и полном пренебрежении к мнению обывателей - а эти его черты были известны с молодости, тому множество очень интересных свидетельств. Князь Сергей Михайлович Волконский в своих семейных воспоминаниях утверждал, что Сергей Григорьевич во многом повлиял на народнические настроения графа Льва Николаевича Толстого, с которым встречался в конце 50-х гг. после ссылки.

Сергей Григорьевич был обучен в юношестве математике и фортификации и сам спроектировал и руководил постройкой большого особняка в Урике, который его супруге так понравился, что она просила Сергея Григорьевича перенести весь дом позже в Иркутск, что он и сделал - бревнышко к бревнышку. Он спроектировал и руководил постройкой для семьи дачи в Усть-Куде на Ангаре, которую называли "Камчатником", и куда часто наезжали другие ссыльнопоселенцы. 

Еще одним из общеизвестных черт характера Сергея Волконского было то, что он легко увлекался - все делал с удовольствием и обстоятельно - отсюда и успех. К тому же - был талантлив - одним увлечением состояния не сколотишь и дома не спроектируешь! Волконские завели конюшню, скот, 20 человек прислуги, у детей были гувернантки и гувернеры. Да, Волконский любил общаться с мужиками, ездить на ярмарки, есть с ними  краюху хлеба. Но так ли уж он "опростился" как пишет малолетний Коля Белоголовый? Я выношу на ваш суд два дагерротипа - оба 1845 года, то есть того самого к которому относятся воспоминания Белоголового. Один - 39-летней Марии Николаевны, другой - 56-летнего Сергея Григорьевича.

Во-первых, сразу бросается в глаза отсутствие 17-летней разницы в возрасте - женщины тогда старели быстро, а во-вторых, Сергей Волконский на этой фотографии - элегантный и даже франтоватый интересный господин среднего возраста. Не в бархатном же пиджаке ему было выходить в поле и ездить на ярмарку с мужиками? Всему свое место и время.

Кстати, приблизительно в это же время (1844) Волконские наняли для Мишеля воспитателя из ссыльных поляков - Юльяна Сабиньского. В своих воспоминаниях г-н Сабиньский ни словом не обмолвился ни об "обмужичивании" князя, ни о его семейных неурядицах - а он бы знал это из первых же рук. Вот обширная цитата:

"Того же дня в ночь в Урике.(20 понедельник, 1844 -  Н.П.)

После почти двухлетнего отсутствия я был принят всем здешним обществом самым сердечным образом. Воистину мило наблюдать доброжелательные чувства к себе в доме, жителем которого я вскоре должен стать; также мило мне верить в искренность дружеских признаний, ибо что же бы заставляло этих уважаемых и добрых людей к двуличному со мной обхождению?

В дороге с Волконским, а здесь с обоими супругами мы много говорили о воспитании. После ужина он долго заполночь задержался в комнате, где я должен был ночевать, обсуждая со мною разные обстоятельства столь важного предмета. Он познакомил меня с главнейшими чертами характера своего сына, особенными склонностями, не умалчивая и о некоторых недостатках. Мы разбирали, какие средства могут быть самыми действенными для развития первых и исправления последних, какое для этого мальчика может быть направление сообразно настоящему положению родителей, их желаниям и месту, какое их сын может занимать в обществе".

Итак, свидетельство взрослого и интеллигентного человека пана Юльяна Сабиньского находится в диссонансе с воспоминанием 11-летнего мальчика Коли Белоголового. Но давайте послушаем и этого мальчика - уже лет через 15:

"Я был тогда уже врачом и проживал в Москве, сдавая свой экзамен на доктора; однажды получаю записку от Волконского с просьбою навестить его. Я нашел его хотя белым, как лунь, но бодрым, оживленным и притом таким нарядным и франтоватым, каким я его никогда не видывал в Иркутске; его длинные серебристые волосы были тщательно причесаны, его такая же серебристая борода подстрижена и заметно выхолена, и все его лицо с тонкими чертами и изрезанное морщинами делали из него такого изящного, картинно красивого старика, что нельзя было пройти мимо него, не залюбовавшись этой библейской красотой. Возвращение же после амнистии в Россию, поездка и житье за границей, встречи с оставшимися в живых родными и с друзьями молодости и тот благоговейный почет, с каким всюду его встречали за вынесенные испытания - все это его как-то преобразило и сделало и духовный закат этой тревожной жизни необыкновенно ясным и привлекательным. Он стал гораздо словоохотливее и тотчас же начал живо рассказывать мне о своих впечатлениях и встречах, особенно за границей; политические вопросы снова его сильно занимали, а свою сельскохозяйственную страсть он как будто покинул в Сибири вместе со всей своей тамошней обстановкой ссыльнопоселенца" (Воспоминания Н. Белоголового).

В моем представлении, эти цитата все проясняет - не было ни чудачества, ни особенной сельскохозяйственной страсти, а была необходимость содержать свою семью в достоинстве и достатке.

8. "Не суждено было быть счастливому концу совместной жизни в Сибири Сергея и Марии Волконских. По мере того, как их быт в Иркутске принимал нормальные и цивилизованные формы, отношения между ними становились все более натянутыми. А в августе 1855 года  в Сибирь доходит известие о смерти Николая I. Как ни странно, по свидетельству современников Сергей Волконский "плакал как ребенок". Мария Волконская покидает мужа и уезжает из Иркутска. Совместная жизнь супругов к этому времени стала невозможной".

Не могу согласиться ни с одним из этих постулатов (вновь узнаю голос г-жи Киянской!), часть информации вообще неверна, что и собираюсь показать ниже.

Вернемся к переселению Волконских в Иркутск из Урика. Оно было продиктовано необходимостью дать формальное образование Михаилу Сергеевичу в местной Иркутской гимназии. Вначале Волконским и Трубецким пришлось преодолеть сопротивление властей, желавших записать детей в образовательные учреждения как Сергеевых, но с помощью графа Александра Христофоровича Бенкендорфа (однополчанина Сергея Волконского и будущего свата) и графа Алексея Орлова (брата мужа Екатерины Раевской) это удалось уладить и детям сохранили фамилии отцов. Кстати, больше всех волновалась Мария Николаевна, она писала брату Александру Раевскому, что никогда в жизни не согласится на лишение ее детей имени их отца. В своих Записках она описывает, как говорила детям: "Нет, вы меня не оставите, вы не отречетесь от имени вашего отца!". Это потрясение жестоко сказалось на здоровье Марии Николаевны.

В архиве Раевских сохранились письма Марии Николаевны графу Алексею Орлову, в которых она буквально борется за право мужа последовать за семьей из Урика в Иркутск, так как вначале разрешение было выдано только ей и детям. В конце концов, Волконскому разрешили посещать семью два раза в неделю, а потом и вообще переехать на постоянное место жительства в Иркутск.

Но как раз этого-то он сделать и не мог - земли, которые он возделывал, добывая средства, на которые учились и воспитывались его дети и содержала светский салон его жена, были близ Урика. Так что да, он вполне мог, как свидетельствует мальчик Николай Белоголовый, нагрянуть в салон жены прямо с поля со всеми его ароматами, так как никогда в жизни не волновался общественным мнением. Если его супругу это раздражало и злило, то она нигде этого не высказывала, ни в письмах, ни в своих записках. Даже Н. Белоголовый не уловил ее недовольства. Таких письменных свидетельств просто нет, не считая письма Федора Вадковского, очень редко приезжавшего в Иркутск и с молодых лет известного своей буйной фантазией.

Так были ли трения? - безусловно были, но - закончившиеся взаимопониманием и миром, вопреки цитате, приведенной в вашем очерке.

Серьезные трения между супругами Волконскими возникли на почве вопроса замужества 15-летней Елены Сергеевны Волконской, всего через 4 года после описываемых событий.

К 1849-50 гг. Михаил Сергеевич Волконский Иркутскую гимназию заканчивает с золотой медалью, но в университетском образовании сыну государственного преступника отказывают, и новый губернатор, интеллигентный и образованный человек, Николай Николаевич Муравьев-Амурский берет 18-летнего Михаила Волконского к себе на службу чиновником особых поручений. Иными словами, перед Михаилом Сергеевичем появились серьезные карьерные перспективы.

Елене Сергеевне же (Неллиньке) в 1849 исполнилось 15 лет, она была отменная красавица, и надо было устраивать и ее судьбу, то есть - замужество. Мария Николаевна была одержима желанием найти Неллиньке столичного жениха, чтобы она смогла уехать из Сибири, этой цели вполне служил и светский салон, который Мария Николаевна устраивает в своем доме. Салон этот, наряду с губернатором Муравьевым-Амурским и его женой француженкой Рашмон, не всегда посещали лица, которые Сергей Григорьевич считал подобающей компанией для своей дочери, и на этой почве у супругов стали возникать серьезные разногласия.

Эти разногласия привели к прямому противостоянию, когда в Иркутск на службу к губернатору прибывает молодой чиновник по особым поручениям из Петербурга Дмитрий Молчанов, дворянин, состоятелен и холост. Он начинает бывать в "салоне" Марии Николаевны и ухаживать за Неллинькой, Мария Николаевна дело ведет к свадьбе.

Взрывается все Иркутское декабристское сообщество - ребенку всего 15 лет, говорят ей. Об этом человеке - его финансовой нечистоплотности и непорядочности ходят нехорошие слухи. Она не желает ничего слышать. От нее отворачиваются самые близкие люди - Екатерина Ивановна Трубецкая выскажет ей всю правду в лицо (позднее Мария Николаевна даже не пойдет на ее похороны в Иркутске, хотя Сергей Григорьевич там будет), Александр Поджио, которого она назовет двуличным, перестанет ее посещать (старший брат Иосиф скончался к тому времени на пороге дома Волконских в 1848 году). Иван Иванович Пущин, крестный отец Мишеля Волконского, в письме к Ф.Ф. Матюшкину в 1853 году писал "Я в бытность мою в 1849-м году в Иркутске говорил Неленькиной маменьке все, что мог, но, видно, проповедовал пустыне".

А с супругом у нее - настоящая война, потому что без согласия отца Нелли брак был бы невозможен. У Молчанова, действительно серьезно влюбленного в Нелли, с Сергеем Григорьевичем доходит до рукоприкладства. Единственный человек, кто ее поддерживает в это время - это сын Мишель, который пишет, что отец так себя ведет, что "Нелли останется старой девой". Но Мишель часто уезжает в экспедиции и Мария Николаевна остается совсем одна. У нее учащаются сердечные приступы так, что доктора запрещают ей выходить из дому. Иван Иванович Пущин, приехавший в Иркутск погостить, пишет в августе 1949 года  М.И. Муравьеву-Апостолу и Е.П. Оболенскому "...Живу у Волконских, не замечая, что я гость. Балуют меня на всем протяжении сибирском. Марья Николаевна почти выздоровела, когда мы свиделись, но это оживление к вечеру исчезло - она, бедная, все хворает: физические боли действуют на душевное расположение, а душевные тревоги усиливают болезнь в свою очередь".

И тут, наблюдая за страданиями горячо любимой жены, Сергей Григорьевич не выдерживает и сдается, лишь бы ее дальше не волновать.

Через несколько месяцев состоялась свадьба Елены Сергеевны Волконской (ей уже исполнилось 16 лет) с Дмитрием Молчановым. Мария Николаевна была счастлива. В 1853 году у Нелли родился сын - Сережа Молчанов. И Елена Сергеевна, и, позже, Михаил Сергеевич Волконские назвали своих первенцев в честь своего отца - Сергеями.

В 1853-54 гг. произошло радостное событие: сестра Сергея Григорьевича Софья Григорьевна, теперь уже вдова фельдмаршала Петра Михайловича Волконского, отправилась к брату в гости в Иркутск и пробыла там около года, с позволения губернатора Муравьева-Амурского брат и сестра вместе объездили чуть ли не всю Сибирь. Она же сообщила, что правление Николая Первого подходит к концу, и что, по достоверным слухам, воспитанник Жуковского будущий император Александр Второй после коронации намерен даровать декабристам прощение. Было ясно, что время изгнания подходит к концу.

И тут - новый удар: мужа Нелли обвинили во взяточничестве, против него началось судебное следствие, ему грозит длительный тюремный срок. Для Марии Николаевны это известие стало страшным ударом. Оправдались предсказания ее супруга и друзей о сомнительной личности зятя! Дальше - хуже: на почве обвинений зятя Молчанова разбил частичный паралич, и Нелли с больным мужем уезжает в Москву для дальнейшего судебного разбирательства. Иван Иванович Пущин пишет Г.С. Батенькову 11 декабря 1854 года: "Молчанов отдан под военный суд при Московском ордонансгаузе. Перед глазами беспрерывно бедная Неленька! ... Жду не дождусь оттуда известия, как она ладит с этим новым, неожиданным положением. Непостижимо, за что ей досталась такая доля?"

Мария Николаевна проводит дни в постели и в слезах, Сергей Григорьевич за ней ухаживает и скрывает еще более тревожные новости, приходящие от дочери теперь уже из Москвы: у Молчанова началось умственное помешательство.  Каким-то образом Марии Николаевне это становится известно. Александр Поджио пишет "старуха все знает, но скрывает и плачет по ночам". Бедная несчастная Нелли теперь мучается с ребенком и с помешанным мужем в тюрьме, и все это - благодаря ей!

Очень характерно для великодушного Сергея Григорьевича, что он  даже встал на сторону обвиненного зятя и пытался, через сестру Софью и племянницу Алину Петровну Дурново как-то ему помочь (письма друзьям и семье).

В этот период, вопреки цитате из вашего очерка, взаимоотношения супругов Волконских - самые сердечные. Сергей Григорьевич фактически переселяется в Иркутск, так как Мария Николаевна оказывается в Иркутском обществе почти в полной изоляции, особенно после того как она не присутствует на похоронах всеми горячо любимой Катюши Трубецкой. Иван Пущин особо отмечает в своих письмах, насколько одинокой осталась Мария Николаевна после истории с замужеством Нелли.

Мария Николаевна пишет сыну и дочери о своем супруге "ваш отец ухаживает за мной хорошо", и всегда просит Мишеля и Елену не забыть черкнуть строчку специально  "для papa". Однако здоровье ее сильно подорвано.

Когда же император Николай Павлович умер и многие каторжане, в том числе и Мария Николаевна, возликовали, Сергей Григорьевич - плакал, и не по свидетельству "современников", а его собственной супруги. Мария Николаевна писала сыну Мишелю "отец твой третий день плачет, не знаю, что с ним делать!"

Все живут в ожидании амнистии.

Здоровье Марии Николаевны, тем не менее, становится критическим, ей теперь могут помочь только в столицах, и Нелли остро нуждается в ее присутствии в Москве. Софья Григорьевна Волконская и Алина Петровна Дурново добиваются от властей разрешения для Марии Николаевны вернуться из Сибири в Россию, как тогда говорили. В письме к брату Н.И. Пущину И.И. Пущин пишет 1 августа 1855 года: "Недавно узнал, что Неленька выхлопотала позволение М.Н. поехать в Москву". 

Но Мария Николаевна соглашается на это при одном условии - что ей разрешат вернуться к мужу Сергею в Сибирь по завершении лечения (архив Раевских). Иван Пущин пишет Оболенскому: "Сергей Григорьевич остался бобылем, но не унывает!". Напротив, он счастлив, что всей его семье теперь удалось вырваться из Сибири.

Вот причины и обстоятельства отъезда Марии Николаевны из Сибири в конце 1855 года, всего за несколько месяцев до Сергея Григорьевича - уже по амнистии в 1856 году, амнистии, которую в Сибирь привез его сын Михаил Сергеевич Волконский.

Детям Волконского вернули княжеский титул, а ему самому - боевые награды. Впереди у Маши и Сержа было еще много хорошего - целых семь лет совместной жизни вплоть до ее смерти в 1863 году в возрасте всего 58 лет - и совместные поездки за границу, и спокойная старость в имении дочери в Вороньках (где Сергей Григорьевич все-таки разбил образцовый огород!!),  и широко отмеченная свадьба в Фалле князя Михаила Сергеевича Волконского и внучки графа Бенкендорфа Елизаветы Григорьевны, и замужество по большой любви овдовевшей Елены Сергеевны с замечательным русским дипломатом Николаем Кочубеем.

Что самое удивительное, в конце жизни после всех заграничных поездок, приемов и настоящих столичных салонов, Мария Николаевна призналась детям, что... скучает по Сибири!

Мне неизвестны и непонятны причины упорных попыток сфальсифицировать и принизить, причем чуть ли не на каждом этапе их совместной жизни, взаимоотношения этой замечательной четы. Ни одна другая пара декабристов не подвергалась таким атакам, а ведь везде есть скелеты в шкафу, да еще какие! Наверное, уж очень блестящим и красивым был генерал-майор князь Сергей Григорьевич Волконский, уж очень нежно и преданно любил он свою юную жену, уж очень многим она пожертвовала  и перенесла, чтобы последовать в Сибирь за своим любимым и создать ему полноценную семью.

Красиво, хочется схватить и разбить вдребезги.

Но ведь "рукописи не горят", и эти слова были написаны Машей своему Сержу...

Без тебя я как без жизни!

Нина Поракишвили
08.01.14

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Волконский Сергей Григорьевич