Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Волконский Сергей Григорьевич


Волконский Сергей Григорьевич

Сообщений 31 страница 40 из 88

31


5. Гражданская позиция

Молодые генералы своих судеб
(Марина Цветаева)

Если бы кому-нибудь довелось перечислить основные качества характера князя Сергея Волконского, его боевые друзья отметили бы верность и бесстрашие, его супруга Мария Николаевна в своих Записках называет его "благороднейшим, достойнейшим и великодушнейшим". Одним из самых очевидных качеств характера Сергея Григорьевича, которое отмечали все без исключения - и друзья и недоброжелатели, были его бесконечная доброта и отзывчивость. Со своей стороны, мне бы хотелось добавить словосочетание, которое в нашем сознании срослось навечно с обликом и доблестью русского офицера, но было сформулировано столетием позже - "честь имею!"

Не раз во время почти десятилетнего периода своих ратных подвигов, аристократ и по рождению и по духу, князь Сергей Волконский не только чувствовал, но и осознавал, что сердце его бьется в унисон с простыми солдатами и крестьянами-партизанами, а не с "полировщиками дворцовых паркетов". Именно это чувство единения с порабощенным сословием, героически выигравшим великую войну, и создало тот вопиющий внутренний дискомфорт, то негодование рабовладельчеством, чем, по сути, и было крепостное право, которое и привело его в конце концов в Петропавловскую крепость и в Нерчинские рудники. Это же единение с народом помогло ему быстро и безболезненно адаптироваться в Сибири, стать своим среди крестьян, уважаемым и любимым "нашим князем" (см. очерк "Ученик аббата").

Еще в самом начале наполеоновских кампаний князь Сергей Волконский как никто почувствовал зияющую пропасть между патриотическими чувствами, охватившими армию и народ, и поведением, а нередко и упадническими настроениями дворянства, особенно проявившимися  во время отступления русской армии.   

С пораженческими настроениями в самой образованной дворянской среде 17-летний Серж Волконский столкнулся в самом начале своего ратного пути, квартируя перед отправкой на фронт у зятя, генерал-адъютанта императора светлейшего князя Петра Михайловича Волконского. Там же остановился и троюродный брат Сержа князь Дмитрий Михайлович Волконский, "человек не без достоинств, но мнительный в жизни и видевший все в черном оттенке", - как характеризует его князь Сергей. Ему приходилось делить с троюродным братом ночлег, и тот донимал его доказательствами неизбежного и полного поражения русской армии. Молодому Сержу Волконскому, "полному надежды на славу отечественную" и горящему желанием отличиться, это было так "не по нутру", что он заявил Петру Михайловичу, что больше не в силах выслушивать пораженческие речи родственника каждую ночь, и переехал на другую квартиру.

Однако серьезные поводы для такого образа мыслей у князя Дмитрия несомненно были. В армии процветали воровство и хищения. В своих Записках Сергей Григорьевич, в качестве очевидца, упоминает безобразное состояние снабжения русской армии в начале наполеоновской кампании: затруднения с продовольствием, незаконные денежные обороты "шефов полков с провиантской и комиссариатской комиссий". "К стыду русской чести", - наблюдал князь Сергей, полковые шефы брали себе в карман выделенные комиссиями деньги, а сами заставляли местное население снабжать армию провиантом. Чем не большевистская продразверстка? Присланные из столицы ревизоры (Мемельская комиссия) ничего фактически не предприняли, а лишь разжаловали военных интендантов в гражданские.

Эта же история повторилась и в Крымскую кампанию 1806-1811 гг., когда на неправедно нажитые средства "к стыду русского имени" полковые командиры приобретали имения и вкладывали капиталы "безыменными билетами в кредитные установления", - вспоминал Сергей Григорьевич.

Как не восстать было против этого безобразия, противного молодому и пламенному сердцу, "любящему свое отечество человеку"? В своих Записках Сергей Григорьевич беспощаден: "пока этих изменников-воров не будут вешать, то все эти грабежи и безпорядки будут опять возобновляться!"

Такое жесткое отношение Волконского к казнокрадам довольно показательно. Человеком он был наидобрейшим и всячески проявлял гуманность и снисхождение к противникам, и на войне и в жизни. Во время турецкой кампании, будучи адъютантом командующего графа Каменского, к которому, как мы уже знаем из очерка "Боевые награды", князь Сергей особого уважения не испытывал, он был свидетелем ужасных событий, врезавшихся в память на всю жизнь.

Русские войска заняли бывшую позицию противника и обнаружили полуистлевшие трупы трех русских пленников, посаженных на кол. Командующий Николай Михайлович Каменский был так разъярен, что повелел сделать то же самое с турецкими пленниками,  которых как раз в это время и привели. С содроганием сердца в своих Записках князь Сергей описывает мучения несчастных, посаженных на кол, когда под тяжестью тела он вонзается все глубже и глубже, продлевая страдание. Казалось бы, наказание pro per quo можно считать справедливым, но Сергей Волконский не мог согласиться с необходимостью мести, и посчитал жестокость Каменского неоправданной, в первую очередь потому, что "нареченные жертвы не были деятелями первого злодеяния".

Бессердечие и жестокость графа Каменского в глазах князя Сергея могли быть сравнимы лишь с его же малодушием (см. очерк "Боевые награды"). Еще большее негодование молодого адъютанта вызвал допрос с пыткой, которой подвергли одного из пленных турок по прямому указанию главнокомандующего. Пленный отказывался раскрывать местонахождение турецкого гарнизона, и в самое пекло (а было южное лето), нагой и намазанный с ног до головы медом, был оставлен на съедение насекомым. Однако добиться от пленного показаний, тем не менее, не удалось. Князь Сергей в своих Записках по достоинству оценил стойкость турка, а поведение своего же главнокомандующего назвал зверством.

Полной противоположностью графа Каменского был Яков Петрович Кульнев, которого князь Сергей характеризует как "истинного гражданина, справедливого начальника и верного друга".

Талантливый полководец генерал-майор Кульнев был смертельно ранен под Шумлей и, умирая на руках адъютанта Новосильцева, приказал тому сорвать с него все знаки отличия, чтобы противник не знал, что Кульнев убит. Вот такие герои, по мнению князя Сергея, должны  были стоять во главе армии.

Не менее восторженно отзывался князь Сергей и о генерале от инфантерии князе Петре Ивановиче Багратионе, о его особом даровании привязывать к себе сослуживцев: "Радушное обхождение князя с подчиненными, дружное их между собою обхождение, стройность, чистота бивачных шалашей, свежий, довольный вид нижних чинов - доказывали попечительность князя к ним, и во всем был залог общего доверия к нему.

Князь был не высокообразованный, но рожденный чисто для военного дела человек. Ученик Суворова, он никогда не изменял своему наставнику и до конца жизни был красой русского войска". "Ученик Суворова" было наивысшей похвалой в устах князя Сергея Волконского: его отец генерал-аншеф князь Григорий Семенович Волконский был одним из самых близких сподвижников великого полководца, "неутомимым Волконским" называл его Суворов.

Нам уже известно, какого высокого мнения был Сергей Григорьевич о полководческих талантах и человеческих качествах графа Остермана-Толстого и своего любимого военачальника генерала Винценгероде. Очень высоко ставил Сергей Григорьевич и будущего тестя генерала Николая Николаевича Раевского. Не случайно все эти благородные люди и выдающиеся военачальники были далеки от придворных льстецов.

Немудрено, что вскоре Сергей Волконский оказался в эпицентре недовольства действиями графа Каменского, и это не осталось незамеченным. Первый опыт "фрондерства" молодого штаб-ротмистра, основанный на свойственном ему глубочайшем чувстве справедливости, вызвал недовольство и непосредственного начальства, и августейшей особы. Граф Каменский потребовал высылки Сергея Волконского и его друзей из действующей армии. В числе впавших в немилость были и два генерала, считавшиеся зачинщиками и предводителями ропщущих и недовольных - граф Павел Александрович Строганов и князь Василий Сергеевич Трубецкой, а среди младших чинов - князь Сергей и его близкий приятель Валуев. Всем им было предписано покинуть расположение войска графа Каменского. Конечно же, у большинства были прекрасные связи при дворе, кроме того, графу Каменскому не хотелось делать врагов из представителей высшей знати, которые не остановились бы перед оглаской его некомпетентности, жестокости и малодушия. Для отставки каждого был составлен благовидный предлог, и 22-летнего князя Сергея в сентябре 1811 года отправили в Петербург гонцом с трофейным оружием.

Несмотря на тот урон, который "выживание" из армии могло оказать на его последующую карьеру, Сергей Волконский был рад отъезду из армии Каменского, так "нетерпим" был созданный в ней главнокомандующим дух. Необходимо отметить, что после скорой отставки Каменского князь Сергей тотчас вернулся в армию и доблестно сражался под руководством выдающегося полководца Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова. Однако слава "вольнодумца", прежде уже заслуженная им в кавалергардском полку (см. очерк "Золотая молодежь"), в глазах императора Александра Павловича только усилилась.

Тем не менее, князь Сергей Волконский никогда в жизни не руководствовался собственной выгодой или желанием добиться наград и чинов. Он полностью заслужил эту характеристику своим собственным последующим "хождением по мукам", и она доказательств не требует. Однако все-таки мне хотелось бы продемонстрировать, как рано проявилось в молодом Серже Волконском благородство души, и как глубоко оно пустило корни. Князь Сергей ненавидел несправедливость и всегда руководствовался своим внутренним камертоном порядочности, который его никогда не подводил.

Вслед за первой наполеоновской кампанией 1806-1807 года Россия в 1808-1809 гг. вступила в войну со Швецией, отказавшейся присоединиться к континентальной блокаде Великобритании, что и привело к разрыву шведско-русских отношений. 19-летнему князю Сергею, уже заслужившему репутацию храброго воина, несмотря на юность, и увенчанного наградами (см. очерк "Боевые награды"), было предложено стать адъютантом главнокомандующего русскими войсками Федора Федоровича Буксгевдена, что сулило молодому кавалергарду скорую славу и быстрое продвижение по служебной лестнице. Согласиться на эту должность ему советовал и зять Петр Михайлович Волконский. Однако, по мнению князя Сергея, война эта была несправедливой, от предложенного почета он отказался и "потерял в выгодах в служебном отношении".

Сергей Григорьевич "страдал" обостренным чувством справедливости. Служа под началом генерала Винценгероде, молодой Серж Волконский стал свидетелем постыдной с его точки зрения сцены, когда уважаемый им полководец ударил по лицу офицера за то, что тот притеснял немцев, на территории которых шли бои с Наполеоном. Пылкий и впечатлительный Серж заперся во внутренней комнате штаба и "плакал навзрыд" от бессильной ярости, что не ускользнуло от внимания Фердинанда Федоровича.

Винценгероде любил Волконского как сына и расспросил его о причинах такого расстройства чувств. Князь указал генералу на его проступок. "Но это не офицер, а простой рядовой!" - уверял генерал. "Да и в этом случае было бы ваше действие предосудительно, - горячился Волконский, - а вы нанесли такую обиду офицеру". "Неужели?" И благородный генерал публично извинился перед "оскорбленным" им офицером и даже предложил ему сатисфакцию. Почему я поставила слово "оскорбленным" в кавычки? Из-за последовавшей позорной сцены, описанной в Записках Сергея Григорьевича: "Но, к сожалению, этот офицер не понял благородного поступка начальника и, к стыду моему, ответил: "Генерал! Не этого я от вас прошу, но чтоб, при случае, не забыли меня представлением". Тут уже я покраснел за соотечественника", - с горечью заключает Волконский.

Обостренное чувство чести заставляло князя Сергея краснеть за своих соотечественников и в Дрездене, куда без боя в октябре 1813 года вошли победоносные союзники. Навстречу победителям выехал  престарелый саксонский король Фридрих-Август, до конца оставшийся верным Наполеону.

"...В древних своих летах и при горестных государственных обстоятельствах саксонский король был унижен своими собратьями", сокрушался Сергей Григорьевич мелочности этой мести и  прилюдного унижения престарелого короля. Князь Сергей откровенно и справедливо отмечает отсутствие великодушия у победителей, несмотря на то, что после ареста саксонского короля, именно его горячо любимый и уважаемый старший брат князь Николай Григорьевич Репнин был назначен генерал-губернатором саксонского королевства.

В очерке "Золотая молодежь" я упоминала, как молодой Серж Волконский вызвал на дуэль своего более удачливого соперника в борьбе за руку и сердце прекрасной графини Лобановой-Ростовской. Однако для такого "шалуна" и "проказника", коим в юности слыл князь Сергей, он не так уж и часто участвовал в дуэлях. Задумаемся, по каким причинам аристократы-офицеры в то галантное время могли вызвать на дуэль? В защиту чести и достоинства, конечно же, - воскликнет читатель! Чьей же? Своей собственной, дамы сердца, невесты, супруги, сестры. А много ли известно случаев, когда на дуэль вызывали, чтобы защитить честь и жизнь подчиненного или низшего армейского чина во имя справедливости? Должна признаться, что мне не было известно ни одного такого случая, до того, как я заинтересовалась линией жизни князя Сергея Волконского.

0

32

Но давайте все по порядку.

В 1815 году 26-летний князь Сергей Григорьевич Волконский, будучи уже генерал-майором и командиром корпуса, в качестве флигель-адъютанта его императорского величества организовывал проезд императора Александра через Житомир на польский сейм, и оказался в городе высшей военной властью. Внезапно под ноги его коня бросается человек и молит о помощи. Им оказался мелкий житомирский чиновник Орлов. Его жена только что родила и болела, а квартиру, что занимали Орловы, по приказу гражданского губернатора Житомира Гажицкого приказали освободить для свиты императора. После отказа Орлова подчиниться бессердечному приказу, по личному распоряжению гражданского губернатора, в его квартире выставили рамы, чтобы холод вынудил Орлова с больной женой и младенцем покинуть помещение.

Губернатора Житомира Гажицкого Волконский знал лично, поехал прямо к нему и, прервав званый обед, потребовал оставить Орлова на прежней квартире. Гажицкий приказ отменить отказался, высокомерно заявив, что не русскому князю ему указывать. Вспыхнула ссора. Князь Сергей встал между губернатором и дверью и заявил, что не выпустит Гажицкого к гостям, пока тот не отменит несправедливого приказа. "Ежели господину Гажицкому угодно считать себя оскорбленным, он, естественно, вправе потребовать сатисфакции", - заявил Сергей Волконский. Идти в  рукопашную с молодым высоким бригадным генералом Гажицкий не решился и несправедливый приказ свой отменил, но после проезда императора через Житомир в Варшаву послал к князю секундантов.

Волконский вызов принял, но иллюзий насчет исхода поединка не питал. Гажицкий ничем не рисковал - он был отличным стрелком, мог одним-единственным выстрелом сбить листок с верхушки дерева, князь Сергей же по завершении войны в стрельбе не упражнялся. Не сомневаясь в плачевном для себя исходе дуэли, молодой генерал-майор написал два письма - прощальное письмо матери Александре Николаевне и разъяснительное - императору Александру Павловичу, что  "вызов принял не ради приличия светского, но был вынужден как гражданин".

Весть о дуэли польского дворянина и русского князя облетела Житомир и вмиг разделила многочисленных зрителей на два лагеря. Стрелялись с 15 шагов. Князь Сергей, сняв жилет, стрелялся в одной рубашке с расстегнутым воротом, чтобы было видно, что он "не носит брони".

Шансов у князя Сергея было мало, но, очевидно, судьба хранила его для других славных дел - дуэлянты выстрелили почти одновременно и оба промахнулись! Оскорбленная сторона - губернатор Гажицкий в присутствии свидетелей продолжать поединок не стал, и оба впредь сохранили уважительное отношение друг к другу.

Надо отдать должное обоим дуэлянтам. Чтобы не накалять обстановку и подчеркнуть не этнический, а гражданский характер поединка, и Волконский и Гажицкий выбрали по одному русскому и одному польскому секунданту. Однако житомирское общество было все-таки поляризовано, и весть об этом дошла до императора Александра, вызвав у него недовольство и раздражение неуправляемым "мсье Сержем", уже в который раз. Осталось неизвестным, сумел ли Александр Павлович по достоинству оценить, что, по обстоятельствам дуэли, князь Сергей Волконский совершил настоящий подвиг во имя человеколюбия, защиты слабого перед лицом вопиющей несправедливости.

В этом замечательном эпизоде есть еще одно важное обстоятельство, на которое редко обращают внимание: в мирное время Сергей Волконский не любил тренироваться в стрельбе или охотиться. Уже будучи в Сибири, он считал нежелательным для сына Мишеля участие в охоте, которую так любил тезка сына и бывший однокашник Волконского Михаил Сергеевич Лунин. Убийство было противно его душе. Да, он бесстрашно сражался на войне во славу Отечества, но уничтожение себе подобных было ему отвратительно.

Как нам уже известно из очерка "Боевые награды", более всего князь Сергей гордился своим участием в битве при Прейсиш-Эйлау 27 января 1807 года. Ему тогда только исполнилось 18 лет.  Это было одно из самых упорных и кровопролитных сражений в истории наполеоновских войн.

Князь Сергей тогда получил тяжелое пулевое ранение, мучившее его всю жизнь, и был награжден одной из самых ценимых им наград. Вот его собственное описание сражения с неожиданным, на первый взгляд, заключением:

"Бой продолжался от раннего утра до наступления ночи. Сражение было принято войсками и начальниками с радостью и с желанием быть достойными русского имени, и это они доказали. День был снежный, морозный и с вьюгой, веющей насупротив французской армии. <:> Кладбище города, стоящее между им (неприятелем) и нашей позицией, было поприщем отчаянной защиты; это место <:> в несколько часов было покрыто кучами тел. Первые расставались с жизнью по определению природы, - последние - как выразить причину их смерти? По общему мнению - честь! долг! Но я скажу, частью и предрассудки; странно, больно для человечества, что человек наносит смерть человеку".

Это ли не самый суровый вердикт насилию из уст героя войны?

Героизм и самоотверженность победоносного русского войска и талантливых военачальников резко контрастировали с поведением  придворных льстецов. К ним у князя Сергея отношение было брезгливым, и он этого не скрывал. Однажды генерал Фердинанд Федорович Винценгероде, который очень доверял Волконскому, направил его с личным конфиденциальным посланием к императору. "Сборы мои не были долги: сел на тройку и помчался в Питер", - пишет Сергей Григорьевич в своих воспоминаниях. Состоявшийся у него разговор с государем заслуживает того, чтобы его привести полностью. На первый вопрос: "Каков дух армии?", Волконский отвечал: "От главнокомандующего до всякого солдата все готовы положить свою жизнь к защите отечества и вашего императорского величества". "А дух народный?", - вопрошает Александр. "Государь! Вы должны гордиться им; каждый крестьянин - герой, преданный отечеству и вам", следует ответ. Наконец, последний вопрос "А дворянство?", на что Сергей Волконский с обычной прямотой отвечает: "Государь! Стыжусь, что принадлежу к нему: было много слов, а на деле ничего". Александр Павлович тогда взял его за руку и сказал: "Рад, что вижу в тебе эти чувства, спасибо". Сдается, что в то время Александр Павлович по достоинству оценил честность и прямоту своего "неуправляемого" флигель-адъютанта.

Эти качества князя Сергея соперничали лишь с его благородством и бесстрашием. Поражает откровенность, с которой написаны его  знаменитые Записки, в них нет ни тени рисовки или самолюбования. Вот один из многочисленных примеров. "Накануне Лаонского дела, - пишет Сергей Григорьевич, - я получил пакет на собственное мое имя, по содержанию которого я вызывался в главную квартиру. Тут был я в недоумении накануне ожидаемого сражения как мне удалиться, и я решился объявить о полученном мною вызове по окончании сражения, ... два дня кряду сражение продолжалось, и мне приходилось быть в довольно сильном огне, и хотя я без хвастовства скажу, что я не из трусливого десятка, но внутренне я себе говорил ну не дурак ли я, вчера мог бы выехать, объявив о вызове, мною полученном, а теперь того и смотри, что убьют или, что еще хуже, попаду в калеки на всю жизнь". Почему же по прошествии стольких лет в своих воспоминаниях князь Волконский без прикрас и самолюбования приводит совсем не героические мысли, предназначенные исключительно самому себе? Ради обостренного чувства правды и справедливости, которые составляют основу человеческого достоинства и благородства, и которые не могли не отвратить сердце молодого генерала от такого безобразного явления, коим было крепостное рабство.

Сергей Волконский отличался исключительной порядочностью, и в армии ему нередко давали поручения, требовавшие особой честности и щепетильности. Во время турецкой кампании молодому ротмистру часто доверяли сбор трофейного турецкого оружия. Некоторые экземпляры, инкрустированные драгоценными камнями и золотом, были баснословно дорогими. Князь Сергей вспоминает в своих Записках один такой случай, когда под его надзор сдавали целые охапки сабель, ятаганов и кинжалов, предназначавшихся для перевооружения сербских повстанцев, скинувших с себя "иго турецкое". И хотя это сделать было очень легко и соблазн был велик, князь Сергей не позволил ни себе, ни окружающим присвоить богатое трофейное оружие.

Так же бескорыстно в 1814 году, после возвращения из-за границы, князь Сергей Волконский передал своему двоюродному брату Оленину, в пользу которого он в свое время отказался от  наследства своей тетушки (см. очерк "Семья"), собранные им во время заграничного похода монеты и медали, положившие начало нумизматической коллекции Публичной библиотеки. К великому сожалению, дальнейшая судьба этой коллекции неизвестна.

В бытность свою в Вене Серж Волконский заказал "книгопродавцу Арторию" уникальную и бесценную коллекцию всех портретов  Наполеона "от осады Тулона до отречения в Фонтенбло". Весть об этом дошла от встревоженной австрийской полиции до Меттерниха, а затем и до императора Александра Павловича, в который раз устроившего младшенькому сыну уважаемой княгини, гофмейстерины двора, Александры Николаевны головомойку, хотя и явно незаслуженную. Переплетенная коллекция, после ареста, была князем Сергеем "поручена на хранение" дальнему родственнику и известному коллекционеру "командору" князю  Александру Яковлевичу Лобанову-Ростовскому, с которым они вместе учились в пансионе аббата Николя. Однако "он, вероятно, мысля, что я не возвращусь из Сибири, почел ее своей собственной, и, наверное, продал", - с грустью вспоминал Сергей Григорьевич.

Но главное не в этом! По прошествии десятилетий судьба вновь свела возвратившегося из ссылки бывшего опального князя и  "командора" Лобанова. И князь Сергей, в силу своей исключительной щепетильности и великодушия, ни словом не обмолвился о судьбе коллекции, чтобы не ставить бывшего друга в неловкое положение. Как говорится, комментарии излишни.

В глазах князя Сергея самым ужасным было то, что  кровавая победоносная война, выигранная простым народом и талантливыми военачальниками, ничего не изменила в обществе и в социальном раскладе России: "Те же выходы - дворцовые, те же льстецы идолопоклонники. Малое число работающих дельными занятиями, та же масса тунеядцев", - вот его безжалостный вердикт своему собственному сословию!

Молодой Серж Волконский все чаще задумывался о жизни. То неприятие патриархально-рабовладельческого строя, казнокрадства, разгильдяйства, чиноугодничества, которое он наблюдал в России, "воспламенили" его сердце к желанию что-то изменить, по его собственным словам "поставить Россию в гражданственности на уровень с Европой". После героических походов 1812 года бесцветный общественный быт, "вахт-парадная" жизнь и "даже частная жизнь, тягостная, скучная, стали невыносимыми. Зародыш сознания обязанностей гражданина сильно уже начал выказываться в моих мыслях и чувствах, причиной чего были народные события 1814 и 1815 годов, которых я был свидетелем, вселившие в меня, вместо слепого повиновения и отсутствия всякой самостоятельности, мысль, что гражданину свойственны обязанности отечественные".

В своих показаниях на следствии князь Сергей Волконский утверждал, что первые либеральные идеи зародились у него в 1813 г., когда он проходил в составе русской армии по Германии и общался "с разными частными лицами тех мест, где находился". После посещения Англии, где, как я уже упоминала (см. очерк "Ученик аббата"), он восхищался английским парламентаризмом, князь Сергей мечтал о посещении Соединенных Штатов, дабы лучше ознакомиться с тамошним политическим устройством.

Я решила привести почти полностью одно из писем князя Сергея генералу Киселеву от 2 января 1815 г. из Парижа в Вену по нескольким причинам. Во-первых, его язвительно-иронический тон хорошо свидетельствует о настроении молодых офицеров того времени. Во-вторых, это письмо наглядно демонстрирует разнообразие интересов князя Сергея, его широкую образованность, вопреки скептицизму некоторых современных то ли историков, то ли литераторов (а, скорее всего, ни тех и ни других), которым хотелось бы выставить князя Сергея недалеким солдафоном (перевод с французского с купюрами).

"...Вы сообщаете мне, что в Вене картины заступили место балов. Браво! Это, по меньшей мере, утешительно. Кто-то сказал, что конгресс танцует, но не подвигается вперед, а теперь, когда стали заниматься перспективой, надо думать, что конгресс отодвинется назад... (речь идет о Венском конгрессе - Н.П.).

Я часто хожу по спектаклям, в особенности по французским; там нечто замечательное в игре Тальмы и м-ль Марс, так как каждый из них является украшением своего жанра; их можно рассматривать как чудеса этого века. Салонов я не посещаю слишком часто; мнения, которые там можно встретить, так различны, что весьма затрудняешься, с чего начинать свой разговор.

Ханжество сменило безверие, скука сменила страх, а сколько болтовни, сколько сплетен! Можно подумать, что находишься в нашей очаровательной столице. Вчера я был на балу у герцога Беррийского; если бы я вам сказал, что я там веселился, я бы вам солгал...

Я составляю здесь коллекцию из всех сочинений, которые уже созданы и которые создаются против нас и в защиту нас. Невообразимы все те басни, которые рассказывают о нас и в особенности о кампании 1812 года. Г-н Ла-Бом, работу которого, я думаю, вы знаете, сочиняет тоже сильно по некоторым пунктам. Что касается литературных произведений, то ничего интересного не появлялось.

Театр Варьетэ создал несколько новинок, которые хотя и очень глупы, но заставляют смеяться благодаря игре и каламбурам Потье и Брюне; я люблю в особенности первого. Господа англичане (которые, мимоходом говоря, наводнили собою Париж) являются предметом всех этих фарсов.

Наши старые товарищи Дюма, Сен-При, Растиньяк, Рошешур довольно часто навещают меня. Ла-Гард тоже здесь, но он не оставлял нашей службы, и я скажу ему в похвалу, что он единственный, который носит русскую медаль 1812 года. Знак отличия, приобретенный с полным правом всяким участником русской армии в 1812 г., не может и не должен быть более пренебрегаем никем из тех, кто его получил...".

И вот парадокс - идеи Наполеона, бывшего злейшего врага и "чудовища", по окончании победоносной войны оказались для "Золотой молодежи" довольно привлекательными и заразительными! Одно дело бороться с Наполеоном-захватчиком Родины, и совсем другое дело - объективно анализировать и оценивать его видение внутригосударственного устройства.

0

33

Во время "ста дней" Наполеона любознательного и увлекающегося князя Сергея потянуло в Париж. Я уже упоминала в очерке "Ученик аббата" о популярной в настоящее время версии, что Сергей Волконский выполнял в Париже задания русской внешней разведки, что вполне вероятно, хотя и не доказано. Тем не менее, хорошо зная характер младшего отпрыска князя Григория Семеновича, император Александр не преминул его строго предупредить, что если "со своей увлекающейся головой" он ввяжется в какую-нибудь политическую интригу, или, еще чего хуже, вздумает посредничать между Наполеоном и российским императором, то - "прямо в Петропавловскую крепость!", - вспоминает в своих Записках Сергей Григорьевич.

Многие исследователи обращают внимание именно на эту угрозу Александра Павловича - слова "Петропавловская крепость" пророчески произнесены. Но мне в этой связи хотелось бы расставить акценты по-другому. Александр Павлович, что делает ему честь, дал абсолютно точную характеристику Сергею Волконскому - он был горяч и легко увлекался. Увлекался идеями справедливого государственного устройства с той же горячностью, с которой прежде защищал невинно наказанного офицера или принимал смертельный вызов в защиту чести мелкого чиновника. Князь Сергей был помыслами и сердцем чист, и император это знал и ценил, как бы его не выводили из себя выходки молодого генерала. Итак, мы - в Париже, во время "ста дней" Наполеона.

В Записках  князю Сергею и по прошествии многих лет трудно удержаться от восторженного тона повествования, когда он описывает свои походы к Тюильрийскому дворцу, перед которым ежедневно толпился народ в надежде увидеть императора Наполеона, выходившего на балкон, чтобы приветствовать восторженные толпы. Волконский сообщает: "Вообще все приверженцы Наполеона надевали тогда букет фиалок в бутоньерках, что сделал также и я ..." Было ли это вынужденным "камуфляжем" (князь Сергей уверял, что по отсутствию фиалок определяли чужестранца), или же он поддался всеобщему восторгу, сказать трудно. Тем не менее, совершенно очевидно, что Серж Волконский был полностью согласен с полковником Лабедуайером, который перешел с возглавляемым им полком на сторону Наполеона в Гренобле: "При встрече с нами он сказал: "Что скажете вы, господа, о современных обстоятельствах, народном энтузиазме к императору? Я тоже участвовал немного в этом возвращении, но я могу вас уверить, что, если император вздумает сделаться опять тираном Франции, я первый убью его". За этим следует характерное заключение Сергея Григорьевича по поводу слов отважного полковника: "Это я сообщаю, как доказательство чистоты чувств этого лица, вскоре падшего жертвою за то, что с ним разделяла вся Франция". Чистота чувств и помыслов во славу Отечества - вот что было главным для Сергея Волконского.

Идеи и мысли молодого генерала, его несколько восторженное отношение к "парижской весне" не остались незамеченными в среде "гусей", как неуважительно окрестил консервативную часть русского общества в Париже сам князь Сергей. Это заметно из писем нашего героя к Павлу Дмитриевичу Киселеву, сверстнику и другу, тому самому, которого Сергею Волконскому позже удалось спасти из цепких рук следственной комиссии по делу "декабристов" (см. очерк "Золотая молодежь"): "Я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания" и "за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже".

31 марта 1815 года, описывая наполеоновские "сто дней", князь Сергей отмечает в письме к Павлу Дмитриевичу: "Доктрина, которую проповедует Бонапарт, это - доктрина учредительного собрания; пусть только он сдержит то, что он обещает, и он утвержден навеки на своем троне".

Подобным либеральным идеям сочувствовало большинство молодых русских офицеров, в том числе и адресат этих писем генерал Киселев, который в 1816 году написал императору Александру записку "О постепенном уничтожении рабства в России" об освобождении крестьян от крепостной зависимости.

И тут мы подступаем к самому важному. Каким образом и какими средствами, окрыленный "парижской весной", чаял и надеялся князь Сергей  перенести ее свободолюбивые мотивы на родную почву? Некоторые современные "исследователи" договариваются до того, что это мировое масонство собиралось сокрушить российскую империю. Какая чушь! Либеральные надежды и чаяния нашего героя и его друзей основывались на умонастроении самого императора Александра Павловича: "Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека", - заключает князь Сергей в своем письме к Павлу Киселеву. Именно к нему устремляли взоры надежды представители прогрессивной русской аристократии.

Действительно, всеми своими выступлениями, в том числе и в Польском сейме в 1818 году, и в частных беседах, император Александр подавал четкие сигналы "золотой молодежи" о грядущих кардинальных переменах, вплоть до реформы государственного строя и  отмены крепостного права.

В особенности глубокое впечатление на молодых реформаторов произвела речь Александра Павловича на заседании польского сейма в марте 1818 года. Вот его слова на закрытии сейма: "Образование, существовавшее в вашем краю, дозволяло мне ввести немедленно то, которое я вам даровал, руководствуясь правилами законносвободных учреждений, бывших непрестанно предметом моих помышлений : Вы мне подарили средство явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приуготовляю и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости. Вы призваны дать великий пример Европе, устремляющей на вас свои взоры".

Золотая молодежь, для которой император Александр Павлович стал символом свободы, откликнулась восторженными словами Сергея Волконского "...слова о намерении его распространить и в России вводимый им конституционный порядок управления сильное произвели впечатление в моём сердце...".

Мне представляется, что в своей запальчивости Сергей Волконский и  его прогрессивно мыслящие друзья пропустили ключевые слова своего венценосного кумира из речи, приведенной выше: "...когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости". А вот представления о том, когда же наступит эта пресловутая "зрелость", сильно варьировали. Молодые генералы, разгоряченные победоносной войной, под впечатлением  наполеоновских проектов требовали немедленных перемен в судьбе закрепощенного отечества!

Но в среде гражданских реформаторов раздавались более трезвые голоса. Граф Михаил Михайлович Сперанский неожиданно выразил осторожную позицию: "Опасность не в существе дела : но опасность состоит именно в сем страхе, который везде разливается : помещики, класс людей без сомнения просвещеннейший, ничего более в сей речи не видят как свободу крестьян:". Правда, Сперанский уже был в это время в почетной опале.

Интересно, что, будучи дежурным флигель-адъютантом императора Александра, Сергей Волконский в 1812 году оказался свидетелем роковой встречи Александра Павловича с графом Сперанским, за которой последовали его отставка и ссылка, и занимательно описал это событие в своих Записках. Сперанского придворные клеветники и интриганы пытались обвинить чуть ли не в государственной измене и в тайных сношениях с Бонапартом. Однако, по свидетельству Волконского, деловые бумаги, могущие инкриминировать Сперанского, в соответствии с желанием императора были изъяты, опечатаны и не были преданы огласке. Михаила Михайловича постигло не такое уж и суровое наказание - недолгая ссылка и почетные должности вдали от столиц. Вряд ли Николай Павлович проявил бы такое же великодушие, на которое был способен его старший брат.

Следственная комиссия по делу "декабристов" живо интересовалась возможными связями Сперанского с заговорщиками, но установить их наличие ей не удалось.

Со скептицизмом и плохо скрытой язвительностью по отношению к молодым реформаторам отозвался о намерениях императора такой интеллигентный (это слово в русском словарном запасе появилось намного позже, но данный факт сути не меняет) человек, как Николай Михайлович Карамзин: "Варшавские речи сильно отозвались в молодых сердцах. Спят и видят Конституцию". И уж полностью убийственная оценка новым проектам была дана генералом Алексеем Петровичем Ермоловым: "Я думаю, судьба не доведёт нас до унижения иметь поляков за образец, и всё останется при одних обещаниях всеобъемлющей перемены".

То, что Александр I намечал серьезные реформы и полностью осознавал их необходимость, очевидно: польская конституция, отмена крепостного права в Прибалтике. Однако для проведения крупномасштабных реформ ему была необходима поддержка большей части дворянства, а ее, к сожалению, не было. Старший брат Сергея Григорьевича князь Николай Григорьевич Репнин также, безусловно, относился к тем деятелям, которым можно и нужно было доверить судьбу государства. Сторонник либеральных преобразований и противник крепостного права, он мог стать, вместе с другими либеральными генералами - Семеном Михайловичем Воронцовым, Михаилом Ивановичем Орловым, Сергеем Григорьевичем Волконским,  опорой императора-реформатора. Однако тому не суждено было случиться. Опереться лишь на  очень узкий круг высших сановников и прогрессивную молодежь император не решился, опасаясь дворцового переворота, свидетелем, и по некоторым данным, молчаливым соучастником которого он стал еще в юности. К этому добавилась и неблагоприятная международная обстановка, приведшая к революциям в Италии и Испании. Могу только предположить, что, не запоздай российское государство с государственными реформами и отменой крепостного права, не было бы питательной почвы и для октябрьского переворота 1917 года.

К сожалению, император Александр Павлович предпочел удалить Сперанского, хоть и с большими полномочиями, в Сибирь, а вместо него приблизил графа Алексея Андреевича Аракчеева.

Здесь не место и не время расследовать феномен "аракчеевщины" и его воздействие на Российское государство. Однако не могу не отметить довольно странный характер взаимоотношений императора со своим генералом. Безусловно, император Аракчееву очень доверял, однако из воспоминаний Сергея Волконского следует, что порой чуть ли не опасался! Так, отправляя секретное личное донесение генералу Винценгероде в гущу военных действий через князя Сергея, Александр Павлович ему строго-настрого наказывает не говорить об этом Аракчееву и скрыть от него наличие переписки. В чем же причина такой секретности? Дело в том, что князь Сергей вез от императора ответ на письмо Фердинанда Федоровича, в котором содержались жалобы на интендантские превышения полномочий и воровство в войсках. Предоставим слово самому Сергею Григорьевичу: "...вопль чиновников, которым препятствовал Винценгероде делать закупы по французским ценам, и таковой же вопль господ помещиков, которые, как тогда, так и теперь, и всегда будут это делать, кричать об их патриотизме, но из того, что может поступить в их кошелёк, не дадут ни алтына, - этот вопль нашёл приют в Питере, и на эти жалобы, хотя в выражениях весьма учтивых, от графа Аракчеева был прислан Винценгероде запрос: Имея рыцарские чувства, Винценгероде, получив это, вспылил, не отвечал графу, но написал письмо прямо Государю ...".

Что именно ответил император генералу Винценгероде, было князю Сергею, конечно же, неизвестно, но очевидно, что знать об этом Аракчееву не полагалось. "Передай Винценгероде, что мы с ним друг друга понимаем", - поручил император Сергею Волконскому втайне от Аракчеева. Странные взаимоотношения, согласитесь! И равноценная ли это была замена - Сперанского на Аракчеева?

По моему глубокому убеждению, Александр Павлович был человеком страдающим. Через всю жизнь пронес он груз молчаливого согласия на смерть отца, повлиявшего на его восприятие действительности, на его все возрастающую нерешительность. Он привлек Сперанского, воодушевил прогрессивную молодежь, наобещал кардинальных реформ и отмены крепостного права, а вместо этого сдался на милость Аракчеева с его ужасными военными поселениями. Немудрено, что молодые генералы подались в тайные общества. Император Александр и в этом видел свою вину, знал, что по собственной слабости обманул их надежды, погубил их судьбы и карьеры, и - не трогал, считал, что не имел на это морального права. Вот слова его тонко чувствовавшей, умной и любящей супруги Елизаветы Алексеевны: "государя мучило более всего то, что он принужден будет наказывать тех людей, мысли и стремления которых он совершенно разделял в своей молодости!" - и он предпочел уйти сам. Все еще молодой и здоровый, император сдался странному недугу, словно утратил волю к жизни.

Не было бы никакого восстания "декабристов", если бы не внезапная смерть императора Александра. Он и его молодые офицеры-заговорщики были повязаны кровью, пролитой на полях отечественной войны. Князь Сергей Волконский категорически отказал директории Южного общества не только организовать нападение на императора  Александра во время смотра 19-й пехотной дивизии в октябре 1823 года, но и попытаться арестовать его, как того от него требовали. А ведь гарцевал рядом с императором на коне на расстоянии протянутой руки перед лицом верных князю проходивших парадом войск. Не поднялась рука. И, можно сказать, ответный благородный жест императора - там же на смотре предупредившего князя Сергея об опасности избранного им пути.

Чувство справедливости и порядочности продолжало ввергать генерал-майора Сергея Волконского в постоянные конфликты с как бы мы сейчас назвали - истеблишментом.  После второго отречения Наполеона во Франции, как это всегда бывает, началась "охота на ведьм". В Записках Сергея Григорьевича появляются возмущенные строки по поводу смертного приговора маршалу Мишелю Нею, герцогу Эльхингенскому.

"...Приговорили к смертной казни того, которого Франция и армия величала названием "храбрейший из храбрых"... Невольно выскажу, что непонятно мне, как нашлись французские солдаты, которые могли согласиться стрелять в того, который столь часто водил их к победам? <:> При этом еще скажу, что хотя и взвалили на Нея, что он будто обещал привезти Наполеона в клетке, но это ложный вымысел; он принял командование войском, посланным против Наполеона, при заверении, что Наполеон не имеет общей поддержки в народе, в армии, чему противное оказалось. Ему оставалось или оставить врученное ему поручение, или примкнуть к общему желанию. Он выбрал долг гражданина...". Вот, что было главным для князя Сергея - долг гражданина - ключевое слово!

В смертельной опасности оказался и полковник Лабедуайер, которого я упомянула выше. Молодые русские офицеры посещали заседания военного трибунала в Париже и открыто выражали свое сочувствие бывшему врагу на полях брани, аплодируя его гражданской позиции. Сергей Волконский присутствовал при вынесении приговора и слышал, как полковник, с хладнокровием заявил: "Нет, я не изменник! Я мог ошибаться в своих воззрениях на счет счастья моей родины, но измены я не совершил!" Наверное, не раз потом вспоминал эти слова полковника Лабедуайера заключенный в Алексеевском равелине князь Сергей Волконский, примеряя их к себе.

А тогда князь Сергей со всей свойственной ему горячностью и восторженностью бросился спасать невинно осужденного. Жаль, что не нашлось такого же смельчака, когда годами позже это понадобилось ему самому... Князь Сергей попросил о содействии свою сестру Софью Григорьевну, супругу начальника штаба русских войск светлейшего князя Петра Михайловича Волконского, а также невестку Зинаиду Александровну Волконскую, супругу брата Никиты, которую связывали с императором Александром доверительные и дружеские отношения. Однако все его хлопоты не только получили осечку, но и вызвали раздражение и гнев императора. Александр Павлович потребовал передать князю Сергею "не мешаться в дела страны, ему чуждой, а ежели ему некуда девать силы, обернуться лучше к нашей России!"

Судя по всему, князь Сергей Григорьевич Волконский этому совету императора решил последовать.   

В процессе некоторых современных дебатов по поводу жизненного кредо князя Сергея мне приходилось слышать упрек, почему же Сергей Григорьевич, такой горячий противник крепостного права, пожертвовавший ради этой идеи своим благополучием, счастьем семьи, и едва не лишившийся жизни, не подал личного примера и не освободил своих крепостных крестьян. Я не могу претендовать на знание экономических и политико-социальных последствий отмены крепостного права, однако мне представляется совершенно невозможным проведение такой "реформы" в пределах одного взятого или даже нескольких имений, это совершенный абсурд. Для независимых крестьянских хозяйств в России тогда не было никаких экономических рычагов. Нужна была государственная хорошо продуманная реформа.

Конечно же, князь Сергей Волконский не мог провести реформу всей экономической основы государства в одиночку, это совершенно наивный взгляд на вещи. Однако, где возможно было, он пытался вводить какие-то новшества. Я уже рассказывала в очерке "Семья" как братья Николай Репнин и Сергей Волконский выкупили из крепостного рабства замечательного русского актера Михаила Семеновича Щепкина. Они же безвозмездно передали свои земли в пользование семьям солдат и офицеров низших чинов, сражавшихся под их командованием, так как считали, что несли определенную ответственность за потерю семьями кормильцев.

В Полтавский театр Щепкина пригласил играть старший брат князя Сергея малороссийский губернатор князь Николай Григорьевич Репнин и, восхищенный его талантом, предложил ходатайствовать о его освобождении. Некая графиня, наследница владельца Щепкина Волькенштейна, запросила за крепостного актера 8 тысяч рублей, огромные в то время деньги.

Чтобы их собрать, 26 июля 1818 года в Полтаве был устроен спектакль, все деньги от которого пошли "в награду таланта Щепкина для основания его участи", была проведена подписка. Младший брат князя Репнина Сергей Волконский в мундире генерал-майора и при всех орденах  объезжал по ярмарке купеческие лавки, собирая деньги. В сборе средств ему помогал писатель Иван Петрович Котляревский, руководитель Полтавского театра.

Вот интересные детали подписного листа этого благотворительного вечера: "К. Репнин 200 р.; Божанов 50 р.; князь Сергей Волконский 500 р.; Матвей Почека 50 р.; Григорий Тарновский 250 р.; Франц Реммерс 50 р.; Георгий Забелла 50 р.; Андрей Петровский 50 р.; Неизвестный 25 р.; Потемкин 700 р.; Лашкевич 100 р.; Галаган 100 р.; Д. Алексеев 100 р.; Прасковья Почекина 100 р.; полковник Альбрехт 100 р.; N N. 50 р.; Вильгельм Реммерс 25 р." и так далее. Всего удалось собрать 5500 рублей. Недостающую сумму князь Репнин добавил сам, и Михаил Семенович Щепкин и вся его семья стали свободными.

Недавно мне попалась в руки справка о хозяйственных интересах князя Сергея в Крыму. Оказалось, что он приобрел там около 10 тысяч десятин земли и предпочел установить экономические отношения с вольными людьми. Землю он сдал в аренду немецкому колонисту. Вернувшись из ссылки (еще до отмены крепостного права), Сергей Волконский писал о не только моральных, но и экономических преимуществах свободного труда: "Господа защитники крепостного права, убедитесь, какая ценность земли при вольном труде...".

Интересные воспоминания о князе Сергее Волконском оставил подчиненный его брата князя Репнина, губернатора Малороссии, г-н Самарский-Быховец. Князь Репнин послал его к младшему брату в Каменку (имение будущего "декабриста" единоутробного брата генерала Раевского Василия Львовича Давыдова, где Волконский часто гостил) с печальным известием о кончине отца, генерал-аншефа и члена Государственного совета князя Григория Семеновича Волконского. Г-н Самарский-Быховец трогательно описывает горе Сергея Григорьевича, оплакивавшего горячо любимого отца, но в дополнение приводит ряд других интересных деталей. Во-первых, Сергей Григорьевич строго-настрого запретил называть себя "ваше сиятельство", что ему полагалось по титулу, со словами: "прошу вас избавить меня от всяких сиятельных титулов". Во-вторых, он уступил младшему чину свою комнату, а сам пошел ночевать в беседку над рекой, чем вверг бедного Самарского-Быховца в смущение.

Но самое главное произошло, когда во время пешей прогулки их встретила большая толпа мужиков и баб - около 80 человек, куда-то направлявшаяся. Князь Сергей поинтересовался "чьи вы люди и куда идете?" Оказалось, что это были казенные крестьяне из разных сел, согнанные на панщину к вице-губернатору.

Выяснив, что за работу им никто не собирается платить, а согнаны они силой урядников, Сергей Волконский так разозлился и разволновался, что произнес перед толпой мужиков и баб пламенную речь: "Не слушайте урядников! Не ходите на работы. Вы не должны ходить. Соберитесь миром и найдите себе грамотного человека, который бы написал вам просьбу в Петербург, к министру финансов. Пускай напишет в просьбе, что урядники по приказанию вице-губернатора гоняют вас насильно на работу несколько верст и тем разоряют. Когда получится просьба в Петербурге, то вице-губернатора выгонят по шеям, а вам прикажут заплатить, сколько придется заработка за все время. Пошлите просьбу непременно, а то вас замучают работами. Этого никто не знает, что вы вольные люди, а работаете на вице-губернатора".

Из этого эпизода, приведенного непредвзятым и случайным свидетелем, очевидно, как близко к сердцу принимал князь Сергей унизительное положение крестьян, их бессилие перед беззаконием, чинимым провинциальными чиновниками. Какова же была реакция его impromptu аудитории? Самарский-Быховец с иронией замечает: "Мужики, как бараны, вытаращили глаза на незнакомого господина и переглядывались между собою, иные произнося: "Бачь, шо каже!".

Уже на поселении в Сибири - в селе Урике, где Сергей Григорьевич успешно занялся хлебопашеством (см. очерк "Ученик аббата"), он сблизился с крестьянами и демонстративно предпочитал их общество провинциальному мещанству и мелкодворянству Иркутска. Помимо сельскохозяйственных работ, князь Сергей помогал своим новоиспеченным друзьям в юридических и финансовых вопросах, выписав для этого целую юридическую библиотеку. В его доме в Урике вечно толпились мужики с грязными сапогами, к вящему неудовольствию супруги Марии Николаевны.

В своей бригаде, а затем и в дивизии, князь Сергей Волконский запретил использование телесных наказаний в отношении солдат и старался искоренить грубость и излишнюю строгость к низшим чинам. 

Единственный из "декабристов" действующий военачальник, представитель славного рода древних черниговских  князей, потомственный Рюрикович, Сергей Григорьевич Волконский был человеком безукоризненной честности, благородства и беспримерной храбрости. Его гражданская позиция, сформировавшаяся под влиянием "великих истин, озаривших нашу эпоху", бескорыстие и человеколюбие и привели его в стан "восставших реформаторов".

0

34

https://img-fotki.yandex.ru/get/900241/199368979.99/0_213d61_553c3d8f_XXXL.jpg

Сергей Григорьевич Волконский.
Акварель Н.А. Бестужева. 1840-е гг. ГЭ.

0

35

"КТО СБЕРЕГ СВОИ НЕРВЫ, ТОТ НЕ СПАС СВОЮ ЧЕСТЬ".

8 декабря исполнилось 226 лет со дня рождения героя 1812 года, декабриста, князя Сергея Григорьевича Волконского. Знают об этом человеке немного, в основном, что женат он был на дочери генерала Раевского Марии, последовавшей за мужем в Сибирь, и что, вроде бы, ему было поручено принять в тайное общество Пушкина, но Волконский не решился подвергать жизнь поэта опасности. Теперь у нас склонны идеализировать все, что было "до 1917 года", а о декабристах стараются вспоминать пореже, а то и вовсе выставляют их закомплексованными неудачниками и авантюристами. Волконский в эту схему не вписывается. Знатный красавец (Рюрикович и по материнской и по отцовской линии), в 26 лет произведенный в генеральский чин, отличившийся в целом ряде сражений, он имел все. Что же толкнуло князя в тайное общество, был ли он "далек от народа" и так ли все было благостно в тогдашней России?

Сергей Григорьевич смолоду реагировал весьма бурно на некоторые вещи, воспринимаемые современниками, как должное. Однажды генерал Венценгероде ударил кулаком в лицо офицера, приняв его за солдата. Осознав ошибку, генерал готов был дать офицеру сатисфакцию, но тот предпочел просить, чтоб его "не забыли производством". Гвардейский полковник Волконский двадцати трех лет, известный своей храбростью и выдержкой в бою и оказавшийся свидетелем безобразной сцены, заперся во внутренней комнате дома и, по собственному признанию, "плакал навзрыд" от бессильной ярости. Еще один "урок нравов" князь Сергей получил в Дрездене, куда без боя вошли победоносные союзники. Навстречу выехал престарелый саксонский король, до конца остававшийся верным Наполеону. Волконский на всю жизнь запомнил, как "в древних своих летах и при горестных государственных обстоятельствах саксонский король был унижен своими собратьями". Месть выглядела мелкой и недостойной (вспомним торжество победителей в 1991 и 1993 годах, нельзя сказать, что нравы изменились к лучшему), к тому же, прилюдное унижение короля подрывало уважение к любой монархии. Огорчали Сергея Григорьевича и справедливые упреки пленных французов (наши нижние чины все больше молчали) в адрес российского провиантского ведомства, демонстрирующего свои традиционные качества. Молодой генерал все больше задумывался о жизни.

...Это случилось, когда Волконский служил в Житомире. Ожидали проезда государя на польский сейм, и князь оказался в городе высшей военной властью. Тогда и бросился к нему на улице с просьбой о помощи мелкий чиновник по фамилии Орлов. Оказалось, его жена только что родила и еще болела, а квартиру, что занимали Орловы, по приказу гражданского губернатора предписано было освободить - она могла понадобиться кому-то из местных помещиков, приехавших ради проезда императора. Орлов отказался, и полицмейстер, ссылаясь на личное распоряжение губернатора, велел выставить из всех окошек рамы, чтобы холод вынудил семью покинуть помещение.

Гражданского губернатора Житомира Гажицкого Волконский знал лично и, изменив свой маршрут, поехал прямо к нему. Князя радушно пригласили к столу, но Сергей Григорьевич предпочел немедля прояснить вопрос о выставленных рамах и выгоняемой семье. Все подтвердилось. Гажицкий приказ отменять не собирался, дав понять, что не русскому князю ему указывать. Ситуация обострилась, но Волконский не отступал. Он встал между губернатором и дверью, заявив, что не выпустит Гажицкого, пока тот не прикажет оставить Орловых в покое. "Ежели господину Гажицкому угодно считать себя оскорбленным, он, естественно, вправе потребовать сатисфакции". На рукопашную схватку с бригадным генералом Гажицкий не решился, приказ свой отменил, но после отбытия царя в Варшаву послал к Волконскому секунданта. Волконский вызов принял.

Преимущество было на стороне губернатора, регулярно упражнявшегося в стрельбе и славившегося своей меткостью. Князь же не тренировался довольно долго, так что иллюзий на благоприятный для себя исход не строил. Волконский написал два письма. Одно - императору с объяснением всех обстоятельств, другое - матери. Пояснил, что "вызов принял не ради приличия светского, но был вынужден как гражданин".

Весть о дуэли давно облетела город, и на поединок собралось немало зрителей. Стрелялись с 15 шагов. Сергей Григорьевич, несмотря на холод, стрелялся в одной рубашке с расстегнутым воротом, что бы все видели, что "не носит брони". Выстрелили почти одновременно (Гажицкий чуть раньше). Обе пули пролетели мимо. Решать продолжать дуэль или нет должна была оскорбленная сторона, то есть губернатор. Гажицкий в присутствии свидетелей продолжать поединок не стал.

Чего ж удивляться, что князь Волконский решил изменить то, что был не в силах перенести. И не нам его за это осуждать.

0

36

https://img-fotki.yandex.ru/get/516998/199368979.ac/0_215e41_f8b2ddd1_XXXL.jpg

Сергей Григорьевич Волконский.
Портрет работы М.С. Знаменского. 1854 г.

0

37

https://img-fotki.yandex.ru/get/247911/199368979.55/0_1fe75c_4dd0e485_XXL.jpg

Неизвестный художник (Олешкевич ?). Портрет Марии Николаевны Раевской. 1824 г.

Волконская (Раевская) Мария Николаевна.

Жена декабриста князя Сергея Григорьевича Волконского, добровольно разделившая с ним ссылку.

0

38

https://img-fotki.yandex.ru/get/9171/199368979.99/0_213d5e_4d537f68_XXXL.jpg

Сергей Григорьевич Волконский.
Дагерротип А. Давиньона. Иркутск, 1845 г.

0

39

Письма С.Г. Волконского к П.Д. Киселеву. 1814-1815 гг.

В 1814 г. князю Сергею Григорьевичу Волконскому было 26 лет. Как раз к этому времени относится знакомый всем по многочисленным воспроизведениям его портрет, написанный известным художником той эпохи Изабе. С портрета на нас глядит жизнерадостный красавец военный; несмотря на молодость, на плечах у него генеральские эполеты, в петлице георгиевский крест и медаль 1812 года — два знака отличия, которыми он так дорожил.

Проделав заграничные кампании 1813 и 1814 гг., Волконский возвратился в Петербург, куда его влекла любовь; но здесь его постигла неудача: ему не удалось получить руки той, которую он любил. Тогда Болконский решил поехать опять в Западную Европу, чтобы познакомиться с нею поближе, a «не с казачьего седла или этапного маршрута», как выражается он в своих «Записках» (с 327) 1. Особенно хотелось ему посмотреть Париж, в котором ему не удалось побывать во время похода и о котором он так много слышал от бывших там товарищей. В Средствах Волконский не стеснялся, имея личный - доход в 20.000 рублей (правда, ассигнациями) в год. Пробыв некоторое время в Вене, где тогда заседал Венский конгресс и где собрались все государи Европы, Волконский отправился в Париж.

Об этом своем путешествии он рассказал нам в 38—41 главах своих «Записок». Составляя эти «Записки» через полстолетие после интересующих нас событий, Волконский старался описать из виденного им все то, что считал имеющим общественное значение, а своей личной жизни он уделяет очень мало внимания. В письмах же его из Парижа и Лондона к П. Д. Киселеву, бывшему в это время в Вене флигель-адъютантом имп. Александра I, Волконский в 1814—15 гг. встает перед нами гораздо живее,— в плоть и кровь облекается его образ. Перед нами уже вполне сложившийся будущий «декабрист». Прежде всего это — молодой богатый русский барин, путешествующий для своего удовольствия за границей. Он вращается только в высшем обществе и, пребывая среди наехавших в Париж русских бар, относится к ним очень разборчиво. Его возмущает приезд в Париж «толстой» графини Шуваловой в сопровождении «скучной» Фохт, и он прерывает свою французскую болтовню русским восклицанием: «Зачем такую дрянь из Питера выпускают: она нас будет здесь страмить». Но его аристократическое окружение отнюдь не влечет его к «старому порядку» и дореволюционной реставрации. Наоборот, воспитавшись на энциклопедистах, он считает «слишком очевидными» истины, заключающиеся в сочинениях Мабли и Кондильяка. Верхом политической мудрости для него являются принципы учредительного собрания 1789 г.,— и он предрекает, что Наполеон, верн>ташийся с Эльбы во время 100 дней, будет «утвержден навеки на своем троне», если только сдержит провозглашенные им «доктрины учредительного собрания». К развернувшимся после учредительного собрания событиям Великой французской революции Волконский относится отрицательно и характеризует их, как «ужасы господства террора», а далее как «анархию управления Директории и еще более ее безумную амбицию». Он несомненно может быть причислен к нарождающейся либеральной партии.

Интересуясь политической жизнью Парижа и Лондона, он совсем не останавливается в обоих письмах на социальном вопросе. Крепостное право в России никогда ке приходит ему на мысль при описании свободной Франции. Правда, Волконский не мог говорить совершенно откровенно в письмах, так как всегда ждал, что его письма «может быть, вскроют» и лишь в редких случаях ему удается воспользоваться оказией, например, поездкой русского дипломатического курьера, через которого он передает свое письмо, когда он может «говорить свободно». К сожалению писем, дошедших до нас, всего восемь. Совершенно несомненно, что нехватает первого письма из Парижа, так как в самом раннем из имеющихся у нас Волконский говорит: «Пишу тебе, дорогой друг, второе письмо». Очевидная ещё недостача письма, на которое Волконский ссылается при упоминании герцогини Сент-Ле; но возможно, что были и еще не дошедшие до нас письма.

Попав в Париж в декабре 1814 года, Волконский жадно знакомится с парижским бытом. Он делит парижан на 4 группы: ярые роялисты, которые «хотели бы вернуть все к феодализму», конституционалисты, болтающие о конституционной хартии, но «сами же первые не умеющие пользоваться правами, которые она им дает»; партия «республиканцев», которая очень сильна (Волконский, видимо, не сочувствует ей, так как говорит, что они «хотят снова потоков крови») и, наконец, военная партия — бонапартисты, мечтающие о войнах и победах, причем Волконский отмечает, что партия Наполеона «еще очень велика».

Он дает насмешливую характеристику роялистическим салонам, где «говорят только о реставрации, о священном праве избранных, о слабости прав, -приобретенных заслугами», где читают только реакционно-романтические произведения Шатобриаеа и «ему подобных», где придают величайшее значение титулам и где можно приобрести расположение хозяйки салона, беспрестанно называя ее «ваша светлость». С большим сочувствием он отзывается о бонапартистском салоне герцогини Сент-Ле, бывшей королевы Гортензии.

Волконский бывает также в салоне известной мадам Сталь, но, несмотря на ее либерализм, не очарован ею и называет ее даже «старой мегерой». Как особую социальную группу, Волконский отмечает парижских «негоциантов-банкиров», ведущих очень широкий образ жизни.

В годовщину казни Людовика XVI 21 января 1815 года служится торжественная заупокойная месса. Волконский присутствует на ней, но уходит разочарованный этим зрелищем: он «ожидал торжественности гораздо большей», а присутствовавшие королевские батальоны поражают его своей малочисленностью. «Это — не армии Наполеона!» — восклицает Волконский.

Крайний интерес и сочувствие возбуждает у него инцидент, разыгравшийся на похоронах артистки Рокур, когда толпа выломала двери храма и заставила первого попавшегося священника отслужить по артистке заупокойную службу, что отказался сделать настоятель храма, ссылаясь на старые церковные правила, запрещающие хоронить актеров по обрядам церкви. Через 50 лет в своих «Записках» Волконский подробно описал тот же инцидент (с. 342 — 344). Это событие важно для него, как показатель настроения народа, которое «совсем не так спокойно, как предполагают». Но не только политика занимает Волконского. Он интересуется всей новой литературой, хотя находит, что ничего выдающегося в этой области нет; он собирает все, что во Франции пишут о русских, в частности, о 1812 годе и поражается теми нелсгостями, которые там распространяются. Он ходит по всем парижским театрам, не пропуская ни одной новинки. Он в восторге от игры знаменитых артистов Тальмы и м-ль Марс, этих «чудес века»; он «лопается от смеха» в театре Варьетэ, когда выдающиеся комики Потье и Брюне изображают англичанок; вообще в Париже англичане являются «посмешищем всего общества».

Волконский посещает также «горные дома и отдает дань парижским демимонденкам, которые, видимо, хорошо были знакомы и Киселеву. Из Парижа Волконский едет в Лондон. Здесь, как и в Париже, он вращается в высшем обществе, посещает обеды, рауты, при чем последнее слово очевидно еще не вошло в тогдашний русский лексикон, так как Волконский прибавляет к нему пояснение. По его наблюдениям, все англичане находятся всегда под хмельком. Как раз при нем в Лондон возвратился с Венского конгресса лорд Кестльри, бывший там представителем Англии. Волконского живо интересует, как он будет отвечать в палате общин, так как либеральная партия готовится к бою с ним. Большой интерес возбуждает (предстоящее в палатах обсуждение «хлебного билля»; народ требует установления свободного ввоза хлеба в Англию, и Волконский читает на стенах появляющиеся каждую ночь памфлеты и грозные надписи: «хлеба или крови», «долой голову избраннику», «долой министерство» и проч.

О посещении лондонских театров Волконский ничего не говорит, да это и понятно, так как он совершенно не знает английского языка и объясняется больше жестами. Но вот до Лондона докатывается известие о высадке Наполеона на берегах Франции и о его победоносном шествии к Парижу. Волконский немедленно едет туда, чтобы самому присутствовать при таких интересных событиях. В Париже он застает еще последний день Бурбонов, которым он не скупится на суровое осуждение, а затем присутствует при въезде Наполеона. Волконский всегда был поклонником гения Бонапарта. Еще когда он был в Вене, то поручал книгопродавцу Арторию собрать для него коллекцию всех портретов Наполеона, из-за чего ему даже была неприятность от Александра I (Записки, стр. 332). Теперь же он восклицает: «Слава и честь гению и таланту Бонапарта!» Он находит, что во всемирной истории нет ничего подобного последнему захвату Франции Наполеоном, и считает, что «несомненно самое прекрасное завоевание Наполеона — это завоевание Франции в 1815 г. Пробыв несколько дней в Париже, Волконский снова возвращается в Лондон и нетерпеливо ждет распоряжений от своего зятя князя П. М. Волконского, исполнявшего обязанности начальника главного штаба при Александре I, чтобы знать, в какой отряд, выступающий против Франции, направиться ему служить. Он уже охвачен воинственным пылом: «Да здравствует война, потому что она (возбуждает честолюбие», — восклицает он.

Мы не имеем к сожалению писем позднее 9 апреля 1815 года. Все наши письма пересыпаны, с одной стороны, изъявлениями дружбы к Киселеву, а с другой, намеками на неудачную любовь Волконского к «Вариньке». Подписаны письма различно: Сергей, Сергей Волконский, князь Сергей Волконский, но чаще всего какою-то товарищеской кличкой — «Бюхно». Письма написаны по-французски, и лишь изредка вкрапляются русские фразы. Лексикон Волконского богатый, но построение речи нелегкое; орфография не всегда правильная и не всегда устойчивая, например, фамилия Бонапарт в одном и том же письме приводится им в самых разнообразных начертаниях; надстрочных знаков он почти не признает, кроме accent aigu в конце слов, да accent circonflexe над словом même; встречаются слова, написанные просто неправильно, напр.: quardeurs вместо quart d'heure. Волконский любит каламбурить, хотя его каламбуры тяжеловаты, напр.: «Се que je dis du Comte, n'est pas un conte, vous allez croire, cher ami, que je vous enconte, mais d'honneurs c'est un fait bien plus vrai que la plupart des comptes"; или «Е11е devait etre pour les lys ne pouvant se debarasser de ses fleurs blanches».

Так как это письма дружеские, то он не прочь употребить и непристойные выражения: в одном письме он три раза пользуется грубейшим французским словом foutu; русская пословица, приводимая им, не может быть напечатана полностью.

По-русски Волконский пишет тоже недостаточно правильно,—- «вить» вместо «ведь», «ежели он увидеть» «вместо — «увидит»; «объ о мне» вместо «обо мне». Знаки препинания почти отсутствуют, что подчас затрудняет понимание фраз.

На этом мы кончаем наше коротенькое введение к письмам С.Г.Волконского к П. Д. Киселеву, извлеченным нами, благодаря исключительно любезному содействию Н. Г. Богдановой, из архива Киселева, хранившегося в Рукописном отделении библиотеки Академии наук.

Г. К о т л я р о в.

[Курсивом выделен текст, написанный по-русски]

* * *

№ 1

Париж, 30/18 декабря 1814.

Пишу тебе, любезный друг, второе письмо; не знаю, будешь ли ты исправен в ответах мне, но мне доставляет, слишком большое удовольствие беседовать с тобою, чтобы мне жаловаться даже в том случае, если ты окажешься неаккуратным. Я нахожусь в Париже десять дней2, я уже много нагулялся по улицам, я был в некоторых салонах, я оказал честь по очереди всем спектаклям.3 Время я провожу хорошо, как ты видишь, но я бы солгал, дорогой друг, если бы оказал тебе, что я не вздыхаю о возвращении в сага patria** [дорогое отечество]. Ты тоже будешь издыхать о твоем возвращении в Петербург и с гораздо большим основанием, чем я; пусть судьба устроит так, чтобы 1815-й год был для тебя годом счастья; это искреннее пожелание твоего друга.

Лев Нарышкин 4 приехал несколько дней тому назад из Лондона, он собирается ждать здесь свою мать. Тысячу и тысячу приветствий "от меня Панкратьеву. 5 Другой раз я вам напишу более подробно.

Весь ваш
Сергей Волконский


№ 2

Париж, 2/14 января 1815

Ваше любезное письмо, дорогой Киселев, приводит меня в смущение, так как я не умею владеть пером с таким изяществом, как то делаете вы; мне стыдно за те разглагольствования, которые я вам пишу, и только надежда на вашу благосклонную дружбу дает мне смелость обратиться к вам с этим письмом; как вы говорите, любезный друг, в вашем последнем письме, в моих интересах доказать вам мою дружбу; это поддержит ту дружбу, которою вы меня дарите; а так редко на этом свете можно пользоваться взаимностью. Вы это делаете уже тем, что предлагаете мне ваши услуги даже до пожертвования одной маленькой местью; я принимаю ваши предложения, но не медлите с возвращением для этого в Петербург, мои интересы вас туда зовут.

Мои интересы, говорю я, а ваши собственные — разве они не зовут вас также туда? Бойтесь быть в отсутствии, так говорить меня побуждает опыт! И мое самое искреннее пожелание, чтобы вы никогда не сделали такого восклицания. Вы бросаете, любезный друг, камешки в мой огород, нападая с такою горячностью на чувство; вы называете его смешным; но всем известно, что вы были всегда счастливы с женщинами, что же касается меня, то я называю чувства утешением, так как я испытал только несчастья.6 Новость, которую вы мне сообщаете о Павле Гагарине 7, меня чрезвычайно изумила; можно ли верить после этого в счастливые браки? Как, эти нежные голубки, которые миловались на виду у всех проходящих и живущих на Крестовском, разошлись? Нужно воскликнуть: это чудо!

Вы сообщаете мне, что в Вене картины заступили место балов. Браво! Это по меньшей мере утешительно. Кто-то сказал, что конгресс танцует, но не подвигается вперед8, а теперь когда стали заниматься перспективой, надо думать, что конгресс отодвигается назад...

Я часто хожу по спектаклям и особенности по французским9; там нечто замечательное в игре Тальмы 10 и м-ль Марс 11 так как каждый из них является украшением своего жанра; их можно рассматривать как чудеса этого века. Салонов я не посещаю слишком часто; мнения, которые там. можно встретить, так различны, что всегда затрудняешься, с чего начинать свой разговор. Ханжество сменило безверие, скука сменила страх; а сколько болтовни, сколько сплетен! Можно подумать, что находишься в нашей очаровательной столице. Вчера я был на балу у герцога Беррийского 12, если бы я вам сказал, что я там веселился, я бы вам солгал; было слишком много народу по тому помещению, в котором принимали; но зато я видел собрание большого количества красивых женщин — и наслаждение зрительное на момент заменило мне наслаждение душевное.

Я составляю здесь коллекцию из всех сочинений, которые уже созданы и которые создаются против нас и в защиту вас; невообразимы все те басни, которые рассказывают о нас и в особенности о кампании 1812 года. Г-н Ла-Бом13, работу которого, я думаю, вы знаете, сочиняет тоже сильно по некоторым пунктам. Что касается литературных произведений, то ничего интересного не появлялось.

Театр Варьетэ14 создал несколько новинок, которые хотя и очень глупы, но заставляют смеяться благодаря игре и каламбурам Потье15 и Брюне16, я люблю в особенности первого. Господа англичане (которые, мимоходом говоря, наводнили собою Париж) являются предметом всех этих фарсов и в (пьесе] "Смешные англичанки" 17 как только оба героя Варьетэ показываются, весь партер глазами ищет по зале англичан, чтобы сделать сравнение; представьте, себе, что в последней из этих пьес Потье и Брюне одеты английскими дамами; когда аиидишь эту пьесу в первый раз, то можно лопнуть от смеха. В общем вы не можете себе представить, до какой степени англичане являются посмешищем всего общества, причем надо признаться, что иногда они бывают большими оригиналами.

«Я тебе, любезный друг, ничего не говорю про здешних Г у с е й 18 а только скажу как покойник Титон У м о р а19 что за старые, что за глупцы. Далеко до Соловья разбойника20 и его хватов. С первой верной оказией напишу тебе обстоятельно.

Поклон Сипягину21 надеюсь, что он меня не забывает. Равно и Закревскому22 В этом городе находится много русских: два графа Палена23, которые приехали ив Америки, старый дурак Дризен24, который играет здесь очень большую роль, Демидов25, Лев Нарышкин, граф Головкин26, Сверчков27, Боголюбов28, несколько человек из посольства, госпожа Жеребцова29 которая является ангелом хранителем русских и которою мы можем гордиться, и, наконец, к нашему, великому сожалению, недавно, т. е. позавчера, появилась менаду нами толстая графиня Шувалова30, прибывшая из Петербурга со своею скучною дамою Фохт. Зачем такую дрянь из Питера выпускают, она нас будет здесь страмить . Кстати, я забыл упомянуть среди русских самого себя; прошу верить, что я представляю тоже очень значительную фигуру Наши старые товарищи Дюма, Сен-При, Растиньяк, Рошешур31 довольно часто навещают меня; Ла-Гард 32 тоже здесь, но он не оставлял нашей службы, и я скажу ему в похвалу, что он единственный, который носит русскую медаль 1812 года. Знак отличия, приобретенный с полным правом всяким участником русской армии 1812 г., не может и не должен быть более пренебрегаем никем из тех, кто его получил. — Вы завидуете, а мне кажется, что* и я .заодно с вами завидую путешествию Трубецкого 33 и Сухтелена34 и главное основание зависти, которое мы можем привести, — это, что х о р о ш о   т о л ь к о   о к о л о   т е х,   к о г о   л ю б и ш ь. Удача и счастье - вот пожелание, которое я делаю вам. Совершенно справедливо, что можно гордиться, тронув сердце Пердуньи35 (говорю без злобы); это действительно феникс петербургского общества; oнa была бы лучшим украшением всякого общества/ где бы ее ни увидели.

Передайте тысячу приветствий ют меня Алексею Орлову36, когда его увидите; вы можете ему сказать, что я великодушен и не желаю ему того же, чем он повредил мне, по отношению к известной особе, называемой Варинька 37. Отсутствующие неправы, это мнение- всех времен. Поклон Панкратьеву 38. Извините, любезный друг, что я наводил так долго на вас скуку своей болтовней: я хотел большим количеством слов засвидетельствовать вам о том удовольствии, которое мне доставляет ваше письмо. Чем богат, тем и рад.

Бюхно.

P. S. Если вы найдете когда-нибудь случай, напомните обо мне «Пердунье». (Приписка сверху).

В апреле месяце я еду в Рим, где хочу найти мою сестру Софью 38 с которою я вернусь в Россию в июне месяце. Не забудьте, любезный Киселев, уведомить меня по вашем возвращении в Петербург, по прежнему ли намерена Варинька ехать пользоваться водами Карлсбада и в какое время. Если есть какие-либо новости в приказах, сообщите их мне.

№ 3

Пишу вам, мой дорогой Киселев, еще несколько строк, потому что, пользуясь русским курьером, я могу с вами говорить свободно. Недавно произошла здесь народная сцена, при которой я присутствовал и которая показала, что дух народный совсем не так спокоен, как предполагают. Вот что произошло. Когда умерла mademoiselle Рокур 39 ее приходский священник, настоятель церкви св. Рока, отказался отдать ей последний долг. Собрался народ; священик должен был бежать, чтобы не сделаться жертвою народной ярости; выломали церковные двери; гроб с торжеством внесен в ограду; поймали первого попавшегося священника и наперекор правилам, которые пытался привести священник церкви св. Рока, отдали последний долг. Один бог знает все разговоры, которые я слышал; немного сопротивления, и поток разросся бы до опасных размеров.

Вчера, 21-го, было заупокойное служение, посвященное памяти Людовика XVI; я ожидал торжественности гораздо большей; войска были под ружьем, представьте себе, что батальоны состояли не более как из 360—400 человек. Это — не армии Наполеона! Партия последнего еще очень велика; дело Эксельманса 40 заставило военных людей сильно кричать.

Сообщите мне новости о том, что делается у вас. Тысячу приветсвий Черныш[ев]у 41. Прощайте, обнимаю вас. Весь ваш

Бюхно.
Воскресенье 22 [января 1815 г.] Париж.
Нарышкин горлан (le brillaeur) 42 вас приветствует, Леон также.


№4

Я получил, любезный друг, два ваших письма: от 2 января и от 13-го числа того же месяца, и я как нельзя более виноват, что откладывал так долго вам отвечать и сверх того сообщить вам некоторые мелочи, которые я сообщу вам сегодня про Париж. Могу с полным основанием сказать про самого себя, говоря о поручении, которое мне было дано: кой чорт занес тебя на эту галлеру?[Мольер.—«Проделки Скалена», д II, явл. XI.] Я получил паскудное [foutue] поручение, мог достигнуть только паскудных результатов и ничего не сделал, кроме паскудных споров.

Здорово накричавшись и набесновавшись благодаря ложным сведениям Бутягина 43 и теперь благодаря малой действительности этих попыток, я не знаю, что пошлю и кого отошлю; это напоминает мне басню Лафонтена о горе, которая родила мышь. Посылаю вам два жилета, фрак и панталоны, а также накладную.

Вы мне говорите о венских шалостях, но я вам уже делал маленький намек 44 на ту шалость, которую устроил Бюхно также в Париже, но если бы я захотел рассказывать вам о ней в том же роде, как вы мне пишете, и в особенности о господах из высшего класса, то я бы никогда не кончил. Честное слово, кажется, что испытание не послужило хорошим уроком для избранных — один другого лучше, вот что говорят господа французы; можно лопнуть от смеха ото всего, что говорят по поводу них недовольные ими; нет двух трупп, которые были бы похожи друг на друга: одни — ярые роялисты — хотели бы вернуть все к феодализму, другие — конституционалисты — толкуют только о Хартии и сами же первые не умеют пользоваться правами, которые она им дает; республиканцы (а их партия — сильна) хотят снова потоков крови, а военные хотят Бонапарта, потому что им нужны войны и победы, а только через него они могут этого достигнуть. Вы знаете, как я люблю новоявленную партию [parti be l'apparition], таким образом вы не сомневаетесь в выборе мною общества. Прощайте. Если буду в лучшем настроении, напишу вам сегодня же другое письмо. Я послал несколько сочинений князю Петру 45 рекомендую вам в особенности сочинение под заглавием Цензор46/

Весь ваш
Бюхно


№5

5 февраля 1815 г.

Любезный Киселев, вы будете, совершенно поражены, когда узнаете, что я еду в Лондон. Надо все повидать, потому что я решил не выезжать больше из отечества после возвращения в наши края. Будьте моим ходатаем. Вы скоро вновь увидите благословенные стены прекрасного города. Я куплю для dас в Лондоне несколько модных вещей, потому что вы можете быть уверены, что мой любезный Киселев всегда у меня в памяти. Что вы скажете о Цензоре?

Тысячу приветствий от меня Панкратьеву и Марченко 47 я люблю своих друзей, но не нужно забывать и должностных лиц.

Это называется быть [Phipicus]48 вы видите, что секта распространяется.

До свидания, любезный друг, я сажусь в коляску, и весь ваш

Сергей. 12 февраля\31 января 1815 года


№6

Лондон, 28 февраля 1815 г.

Вы будете совершенно поражены, любезный друг, получив от меня вести с родины «Плум-Пудинга» и «Goddam»-a49. Прихоть внезапно увлекла меня посетить Альбион, и теперь я уже очень сержусь, что отнял пятнадцать дней, которые здесь пробуду, от пленительного пребывания в Париже. Зная так же английский язык, как бессмертный Фигаро, я не моту сказать вместе с ним, что с «Goddam» в Англии добиваются всего, и когда мы с вами свидимся, вы заметите, любезный друг, успехи, которые я сделал в искусстве пантомимы. Это единственное средство, которое у меня здесь есть, чтобы заставить понимать меня.

Я вам писал из Парижа только записочки, сто раз прошу прощения, но, честное слово (и вы сами, я думаю, это знаете так же хорошо, как и я), в этом прекрасном городе нет времени что-нибудь делать, хотя люди никогда не знают, что [собственно] они делают; я нахожу, что, только покинув Париж, чувствуешь всю цену этой столицы цивилизованного мира; и если в первый момент в нем не очень нравится, это потому, что в первый момент надо охватить слишком много вещей, чтобы быть в состоянии достигнуть этого.

Я еще очень плохо знаю Лондон, но насколько можно судить после 8 дней, которые я в нем уже провел, пребывание в этом городе не очень привлекательно. Я был на вечерах в нескольких английских домах, т. е., по здешнему выражению, я бывал на р а у т а х, у графа Ливена50 который отлично принимает своих соотечественников, я познакомился с несколькими великосветскими ловеласами. Жители здешних стран довольно гостеприимны, но они убийственно скучны своими манерами и разговорами; в те часы, когда их приходится видеть, всегда кажется, что о них сидит остаток старого хмеля, и это еще при благожелательном к ним отношении, потому что чаще всего это не остаток хмеля, а просто полностью это состояние. Как переменились времена: я смеюсь над людьми, увлекающимися вином! Вы сообщаете мне так подробно о всех новостях венских, а отчасти и петербургских, что нужно и мне вам отплатить тем же и описать, худо ли, хорошо ли, парижское общество. Картина, которую я вам представлю, не будет так жива, как те описания, которые вы мне делали, но, в качестве извинения, я вам приведу одну русскую поговорку, которая гласит: вить ни... ем же петь, как голосу нет. Переходя к делу, вот вам название домов, наиболее посещаемых в Париже. Герцогиня К у р л я н д с к а я 51 принимает два раза в неделю; этот дом очень посещаем, в особенности людьми степенными и учеными женщинами, т. е. старыми дурами, и женщинами, которые пользовались любовью в молодости; политика в этом доме - в порядке дня, говорят только о реставрации, о восстановлении [старого], о священном праве избранных, о слабости прав, приобретенных заслугами; и так как сочинения Кондильяка52 и аббата Мабли 53 более не в моде, потому что в них находятся истины слишком бесспорные, то [тут] читают постоянно последние сочинения Шатобриана54 и других ему подобных приверженцев лицемерия и лести. Подлые льстецы, которые всегда говорят только под влиянием обстоятельств и никогда не осмеливаются быть выше их. Еще одна очень необходимая вещь, чтобы быть на хорошем счету в доме герцогини, — это отпускать время от времени, обращаясь к ней,титул «ваша светлость». Другие дома, подобные этому, которые хочу вам описать, следующие: дом графа Блака55, очень влиятельного при дворе; вы представляете себе, насколько этот дом посещаем; говорят, что он делает в Тюильри и дождь, и хорошую погоду, и что своими шутками он как-нибудь доведет [дело] до бури. Дом г-на Дюра 56, которого его влияние делает пустым, надменным и иногда даже грубым, — три порока, которые встречают очень часто в домах вельмож, т. е. тогда, когда они находятся в фаворе, потому что в противном случае эти господа обыкновенно низки и пресмыкаются;

Дом герцогини де Муши 57 которая объединила все белые кокарды в день 31 марта 1814 г. 58 она должна была быть за [белые] лилии 59, потому что она сама не может освободиться от своих белей; и наконец, (так как, если бы я захотел называть вам все салоны этого рода, я бы никогда не кончил), и вот, говорю я, наконец дом графа или скорее графини Ла-Лубари Лаваль 60, так как именно в такой форме ему дан [графский] диплом. То, что я вам говорю о графе, не сказка; вы могли бы подумать, любезный друг, что я вам сочиняю, но, честное слово, это факт гораздо более верный, чем большинство [всяких] счетов.

Я вам говорил о тех, которых называют старинными и которых я называю современными, и думаю, с полным правом, если в числе старинных фигурирует Лаваль; теперь я постараюсь вам описать общество, где можно понравиться, не имея тоски жизни, где для того, чтобы понравиться, не нужно быть ни ханжею, ни неудавшимся ученым, ни иезуитом, ни святошей и где осмеливаются провозглашать мнение, что печально не иметь другой заслуги, кроме своих предков, и что, не живши в веке Людовика XIV, люди достойны быть принятыми [в обществе].

Я вам, кажется, уже говорил в одном письме о герцогине Сент-ле, бывшей королеве Гортензии61 я вам не буду больше говорить о ней, потому что вы подумаете., что я пристрастен, так как могу только вновь повторять ей похвалы. Очень приятен дом герцогини Рагузской 62 помещение - прелестно, общество приятное, герцогиня чрезвычайно оригинальна; это центр оппозиционной партии. К счастью всех тех, у кого есть честь, она живет совершенно одна со своим мужем или вернее не живет с ним, или, выражаясь по-адвокатски, у них раздельность тел. Предатель всегда предатель, и поведение Мармона не может, не должно и не будет никем одобрено; он ненавистен всем беспристрастным людям. Дом мадемуазель Мармон собрание всех красивых женщин Парижа; мадам Козани, герцогиня Кастильская, т. е. Ожеро, мадам Перриго, мадам Жюст Ноайль, наша посланница, мадам Ней, мадам Бонано — самое прекрасное украшение общества. У мадам Сталь 63 тоже очень посещаемый салюн — это собрание иностранцев: у нее можно увидать людей из всех частей света. Разговор ее дочери очень интересен, а личико ее дочери — еще более интересно; она выходит вамуж за герцога, Брольи 64 политические разговоры здесь очень в моде; в этом трибунале все обсуждается и разбирается, и горе принцам, у которых нет либеральных идей: они делаются жертвою старой мегеры.

Я бы никогда не кончил, если бы захотел перечислять все салоны, не менее приятные. Множество негоциантов — банковских дельцов ведут широкий образ жизни. Я оказал негоциантов — банковских дельцов, чтобы вы не смешали с банковскими дельцами — банкометами по руж и ноар в Пале-Рояле. Вы часто бывали в салоне иностранцев [бывшем] под покровительством барона Боэля; в наше время был еще дом маркиза де-Ливри; последнее время открылся новый игорный дом под управлением мадам Дюннон 65 у нее соединяют всяческие удовольствия: первые актрисы сцены и приюта наслаждения приходят туда проигрывать то, что они приобрели своим распутством, а что касается нас, развратников, то мы, ухаживая за ними, утешаемся в проигрышах, которые делаем.

Принявши на себя обязательство сообщать вам новости обо всем, невозможно, чтобы я пропустил сообщить вам сведения о мадам Люперриер, Кэши, Жермани, Огюст и Ретиф66. Они занимаются своим ремеслом с прежним жаром; утром [от них огромное] количество пригласительных записок, и вот вечером есть куда поехать.

Увы! В день моего отъезда в Лондон мне захотелось оставить нежное воспоминание прелестям мадам Ретиф и одна из прелестей, совсем не упрямая [Непереводимая игра слов: un tendre souvenir aux beautes de M-me R e t i f f et une des beaute pas du tout r e t i v e...] , мне оставила печальное воспоминание: я чувствую страшное колотье, и бутылка с серебром меня не покидает. Повадился кувшин по воду ходить...

Я провожу очень часто время у мадам Шзббо во дворце; у нее прекрасные глаза, но они неумолимы. Посылаю вам дорогой и любезный Поль, несколько карикатур лондонского образца67/ Кестльри68 наконец приехал, мы узнаем наконец постановления конгресса. Оппозиционная партия готовит ему здесь оживленные нападения, завтра в понедельник он займет свое место в палате общин. Если хлебный билль, т. е. закон о ввозе хлеба, пройдет в парламенте, тогда в стране можно будеть иметь полубелый хлеб. Землевладельцы против ввоза, а к несчастью для простого народа обе палаты состоят только из землевладельцев и [представителей] их земель; но простой народ громко высказался за ввоз. Каждую ночь на стенах появляются новые памфлеты и ужасные угрозы: хлеба или крови, долой голову избраннику, долой министерство и проч. и проч. Тысячу приветствий всем тем, кто меня помнит.

С приветом и дружбой

Бюхно.

№7

Лондон, 31 марта 1815 г.

Довольно необычайно, что как раз год спустя после вступления в Париж союзников я вам пишу письмо, в котором собираюсь говорить о вступлении в Париж Бонапарта69; я не буду кричать вместе с недостойными или скорее поистине подлым французским народом: Да здравствует император Наполеон!, но всякий человек, который мыслит и который не руководится только духом партии, не может воздержаться от того, чтобы не крикнуть: Слава и честь гению и таланту Бонапарта! И это позволительно особенно жителю этик холодных стран, которые наверное не будут страдать более от всех тех ошибок, которые еще мог бы наделать человек, заплативший за них таким жестоким испытанием. Что можно назвать в истории подобного тем событиям, которые произошли с 1 марта этого года до 20 числа того же месяца?

Уехав из Лондона 15 марта вслед за получением известия о занятии Лиона, я прибыл в Париж 18-го вечером, т. е. в субботу, а и воскресенье ночью король и все принцы, покинули столицу. Итак, я увидел только последний день царствования этой поистине выродившейся династии, которая, не подписавши акта о своем отречении, фактически совершила его странным смешением ложных мер строгости и беспрерывным рядом актов слабости, которую она не переставала проявлять в течение одиннадцати месяцев, которые она царствовала, в течение этого якобы славного времени их мнимых 19-го и 20-го годов царствования. Зато я присутствовал также при первых семи днях действительной реставрации французской монархии: я видел, как вступил Бонапарт в понедельник вечерам, т. е. 20 марта, а уехал я только в воскресенье 26-го. Одиннадцать сотеи людей высаживаются в заливе Жуан, против них направляют сорок тысяч человек; первые предписывают законы, и в двадцать дней сорок миллионов жителей подчинены, покорены сорока тысячами людей, которые должны были за них же сражаться. Несомненно, самое прекрасное завоевание Наполеона, это завоевание Франции в 1815 г.

Резолюция 1789 г. дала толчок народам Европы; человек начал сознавать свои права взамен тех, которые могли иметь на него, и истинная философия утверждала быстрым шагом свое учение во всех государствах, когда, к счастью избранных, ужасы господства террора, анархия управления Директории и еще более ее безумная амбиция и дальше жестокая тиранния Наполеона объединили снова народы около трона и придали правительству силу, которая ускользала из его рук. Оскорбленное самолюбие часто занимало место патриотизма; народы думали, что они сражаются за свои интересы, но увы! они отлично поняли изо всего того, что произошло, что они сражались только за интересы нескольких фамилий. Я не буду называть вам государя, которого исключаю из общего моего суждения; те, кто, может быть, вскроют это письмо, могли бы меня обвинить в боязни или в лести; вы знаете мои чувства и вы знаете того, кого я называю70. Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека. Пусть они страшатся того опыта, который проделали, в особенности тех событий, которые только что произошли. «Монитор» от 22-го и от 23-го 71 является вторым предостережением для народов. Доктрина, которую проповедует Бонапарт, это доктрина учредительного собрания; пусть только он сдержит то, что он обещает, и он утвержден навеки на своем троне; пусть только он сохранит обоими советниками Карно и Фуше 72: это такие союзники, которые смогут сражаться против целого сонмища коалиций, которые создадут, и в особенности против всех тех, которые создадут в пользу Бурбонов. Я видел все смотры, которые были до дня моего отъезда, войско горит величайшим энтузиазмом. Утверждают, что в Париже уже находится двадцать восемь тысяч офицеров бывших на половинном жалованье73, которые собрались в Париж и которые все теперь расквартированы в Париже у Бонапарта в его распоряжении. Бонапарт, ставший во главе якобинской партии, гораздо сильнее, чем это предполагают; только после того, как хорошо приготовятся, можно начинать войну, которую должны против него вести с упорством, потому что вы увидите, что если война будет, то она должна сделаться народной войной. Нападение через Фландрию будет плохо рассчитано; Бурбоны сделали все, чтобы привести это место в состояние хорошей обороны; все границы укреплены и снабжены провиантом, а национальный дух бельгийцев и севера Франции увлечен новым положением вещей. Пусть остерегаются господа агличане; если они будут опираться только на самих себя - и если только Бонапарт будет действовать твердо и и не церемонясь более держать [в своих руках] нового короля Нидерландов, весьма может случиться, что англичане сыграют роль короля Иоанна Безземельного.

По известиям, которые здесь распространяют, мы скоро отправимся, любезный друг, чтобы соединиться на поле чести. Да здравствует война, потому что она возбуждает честолюбие! Буду очень счастлив, если смогу ее проделать в каком-либо отряде и быть вашим товарищем по оружию. Буду ждать в Лондоне уведомления, которое мне пришлет мой ментор князь Петр , и который здорово отчитал бы меня, если бы прочел то, что я вам только что написал. Я уверен, что вы сделаете то же самое, но я приведу русскую пословицу:Каков в колыбеле, таков и в могиле. Единственная вещь, которая могла бы заставить меня молчать, это мог бы быть страх скомпрометировать вас; но так как вы не можете отвечать за мнения тех, с кем вы знакомы, то я этого не думаю; к если я говорю что-нибудь достойное порицания, пусть обращаются лично ко мне, потому что я подписываюсь полным именем.

Князь Сергей Волконский

P. S. Тысячу приветствий Панкратьеву

№8

Лондон, 9 апреля 1815 г.

Я получил в одно и то же время, любезный друг, ваши письма от 3 февраля и от 21 того же месяца, дошедшие до меня только так поздно благодаря всем путешествиям, которые я делаю с одного берега Ла-Манша на другой. Так как вы утверждаете, что уверения в моей дружбе к вам [только] любезности и что этого не должно быть и не может быть в разговоре друга, я буду нем «а этот счет и буду лишь сам своим поверенным во всех своих чувствах, которые к вам питаю. Вы должны были уже получить мои письма, в которых я подтверждал получение через Валленштейна 74 и Березовского 75 тех писем, которые вы мне писали. Ни ваши сарказмы, ни ваши оскорбительные слова не лишат меня удовольствия писать вам, и два длинных, немного слишком переполненных политическими размышлениями письма, которые я вам написал одно до моего отъезда из Лондона, а другое после моего возвращения,— доказывают вам, как я, может быть, злоупотребляю вашей любезностью. Уверения в дружбе Сипягина (если только они истинны, потому что счастье портит людей) мне конечно льстят, и что касается поручения, которое он мне дает, с удовольствием его исполню, если буду в Париже; расход не будет велик и я не сомневаюсь в его аккуратности; так как я нахожусь в Лондоне и сообщения прерваны, то не могу [сейчас] его исполнить, да может быть Сипягин переменит еще свою мысль и не находится ли он уже теперь в Петербурге? Во всяком случае, если нужно давать ход этому поручению, сообщите мне и, если обстоятельства позволят, я куплю во Франции или в противном случае Голландии, где можно купить почти по той же цене. Браво, браво, дорогой Поль, за все, что вы мне говорите о моих любовных делах, и если бы я не знал других ваших чувств этого рода, я бы наверное подумал, что заставлю вас ревновать и что, говоря об украшении петербургского общества, вы хотите меня ослепить, чтобы быть более свободным в своих действиях. Вы, мак мне кажется, переводите меня уже в разряд мужей.

Я с удовольствием исполню поручение относительно Штауба 76 если буду в Париже, но так как я сделал большие заказы платья, которое мне будет прислано сюда, то могу поделиться, если мы скоро увидимся. Во всяком случае пришлите мне вашу мерку; если бы она была здесь, я мог бы исполнить ваше желание с большим успехом, чем это сделал через Березовского. Леон едет завтра на континент; что касается меня, то я жду, что мне посоветует мой высокий покровитель князь Петр, который, я думаю, очень часто осуждает глупости своего воспитанника. Не говорю вам о политике, потому/что, говоря по правде, я вам о ней говорил немножко слишком в предыдущих [письмах]. Последнее письмо я вам написал после обеда, на котором я был у лорда Грея, 77 лидера оппозиции. Вы знаете, что такое английский обед!

Перехожу теперь к вашему письму от 24 февраля. Несмотря на всю мою дружбу, я не буду вашим защитником и думаю, что Штауб прав: 256 франков не уплачены; у меня очень широкий кредит у Штауба, и так как при моем отъезде он мне открыл счет, мы сочтемся потом. Вы меня браните, что я вам прислал француза или вернее убедил его отправиться в Вену; это он вам наврал: я ему говорил наперед обо всех неприятностях, которые ему придется претерпевать, но думаю, что имел основание говорить, что раз человек уже решил проглотить первую пилюлю, то ни на какой другой службе нельзя скорее пробить себе дорогу, как у вас. Наконец примите в мое оправдание то, что я имел дело с женой маршала Моро, ее братом и всем ее обществом, которые меня заставили дать ему рекомендательные письма, которые я ему [и] дал, очень предупреждая его, что они не будут иметь никакого действия. Не моя вина, что я ношу знаменитую фамилию моего зятя, и что здесь усиленно хотят уверить меня, будто я имею большое значение при дворе моего повелители. Что касается истории с офицерами78, то за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже и которые подтвердят, если это когда-нибудь понадобится, что Бутягин один виноват во всем этом. Впрочем, я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания. Принципы стоицизма, которые вы мне проповедуете в конце вашего письма, являются правила мудрости; только в них можно найти счастье и в просвещенный век, в котором мы живем, как вы прекрасно выразились, однообразное зрелище мелких явлений и мелких способов действия слишком утомляет ум, так что нельзя не кончить возмущением против всего того, что бываешь вынужден видеть и слышать.

Когда находишься не на родине, приходится играть более или менее роль космополита. Я видел, как на протяжении восьми дней развернулись великие события; много мыслей приходит мне в голову, но из благоразумия я молчу. Во всяком случае вы будете правы, не отказывая мне в звании пророка.

Я очень стремлюсь к такой же судьбе, как у Долгорукова 79 и никогда не буду в числе тех которые стараются добиться счастья, состоящего из имений и денег. Такое стремление извинительно или скорее даже должно считаться достоинством в глазах людей. Немного запутался, извини. Посылаю тебе чрез графа Бильтени две жилетки и триста патент перьев и черенки для оных от известного здесь Брамы 80 продавца оным

До свидания, пишите мне
Сергей Волконский

Приписка сверху на 2-й стр. по-русски «Кланяюсь Панкратьеву, ежели он увидеть Винценгерода 81 чтоб обо мне напомнил»

0

40

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Записки С. Г. Волконского (декабриста) с послесловием издателя князя М. С. Волконского. Изд. 2-е, СПБ, 1902.

2. В своих „Записках" (стр. 327-345) С. Г. Волконский говорит, что, отправившись путешествовать в 1814 г. по Европе, чтобы „поближе познакомиться с нет", он прибыл из Петербурга через Краков в Вену „в октябре или ноябре месяце". Киселев же в своих записках отмечает пребывание Волконского в Вене уже 15 сентября (А. П. Заблоцкий-Десятовский. „Граф П.Д. Киселев и его время", т. I. СПБ., стр. 13). Из Вены С.Г. Волконский поехал „на почтовых без остановки" прямо в Париж, куда он прибыл, судя по первому печатаемому нами письму, около 8/20 декабря 1814 г.

3. Во время двухмесячного пребывания Волконского в Париже, в конце 1814 и начале 1815 г.г. в официальной французской газете „Монитер" в отделе зрелищ отмечены следующие театры: Королевская музыкальная академия (Academie royale de musique); Французский театр (Theatre hangais); Комическая опера (Opera comique); Одеон (Odeon); Водевиль (Vaudevlile); Варьетэ (Varietes); Театр веселья (Theatre be la gaiete); Комическое амбигю (AmBigu-Comique) и театр у Сен-Мартэнских ворот (Theatre de la Porte Saint-Martin). Из других зрелищ рекламируемых в указанной газете, следует отметить Космораму (Cosmorama), где показывается „город Петербург и главные увеселительные дворцы русского императора"/

4. Лев Александрович Нарышкин (1785—1846 г.), большой приятель С. Г. Волконского, товарищ его петербургской и боевой жизни, впоследствии генерал-адъютант и генерал лейтенант. Его мать Мария Алексеевна Нарышкина, урожденная Сенявина (1769—1822 г.)

5. Никита Петрович Панкратьев (1788—1836 г.)бывший во время Венского конгресса флигель-адъютантом при Александре I и живший в Вене на одной квартире с П.Д. Киселевым, впоследствии варшавский военный губернатор.

6. „В Записках" С. Г. Волконского мало говорится о личной жизни его, но все же он отмечает, как одну из черт своего характера, „влюбчивость" и рассказывает, что в течение 1808—1810 г.г. он трижды был сильно влюблен: сначала в троюродную сестру княжну М. Я. Лобанову-Ростовскую, затем в Софью Петровну Толстую и наконец в "прелестную Е.Ф.Л." Из-за первой он чуть-чуть не дрался на дуэли с ее будущим мужем, а его браки сперва с Толстой, а потом с Е. Ф. Л. расстраивались из-за того, что против них была мать Волконского, не желавшая сыну невесты-бесприданницы. В 1812 г. он опять искал руки какой-то новой избранницы, за получением решительного ответа которой ездил в Петербург в 1814 г., тотчас по окончания военных действий, но ему „не удалось получить руки той, которую искал" („Записки", стр. 62—65 и 326). По видимому именно эту особу Волконский называет в дальнейших письмах „Варинькой". Сведений о любовных делах П.Д. Киселева у нас нет. А. П. Заблоцкий-Десятовский так характеризует Киселева в молодости "молодой, красивый, умевший вселить к себе доверенность и уважение, он с ранних пор привык, чтоб его отличали. При такой обстановке неудивительно, что он имел большой успех у женщин". (А. П. Заблоцкий-Десятовский. „Граф П. Д. Киселев и его время", т. I, стр. 7.)

7. Вероятно Павел Павлович Гагарин (1789-1872 г.), женатый на дочери генерал-лейтенанта Глазенапа Марье Григорьевне, впоследствии председатель Комитета министров, председательствующий в Государственном совете, автор „нищенского" гагарииского надела крестьян в 1861 г. и председатель суда над Каракозовым.

8. В своих „Записках" С. Г. Волконский приписывает это изречение принцу де-Линь („Записки", стр. 332)

9. С. Г. Волконский очевидно имеет в виду спектакли во „Французском театре" (Theatre francais), впоследствии переименованном во „Французскую комедию". С начала пребывания Волконского в Париже до времени написания этого письма репетуар „Французского театра", судя по объявлениям в „Монитере", был следующий: 16/ХII 1814 г.—L'homme a bonnes fortunes (Счастливый волокита) и Lss jeux de I'amour et du hasard (Игры любви и случая); 20/XII — Athalie и Caroline ou le tableau („Атали" и „Каролина или картина"); 21/ХП — Philoctete и Le jaloux sans amour („Филоктет" и „Ревнивец без любви"); 22/ХП —Tancrede и La fausse agnes („Танкред" и „Обманчивая невинность"); 28/X1I—Coriolan ("Кориолан"); 31/ХИ — Iphigenie en Tauride и Minuit (Ифигения в Тавриде и Полночь); 1/1—1815 г. —Artaxerce и Le malade imaginaire (Артаксеркс и Мнимый больной) 2/1—Les amans genereux и Le barbier de Seville (Великодушные любовники и Севильский цирюльник); 3/1 — Le рere de famille и Les rivaux d'eux—meme (Отец семейства и Соперники); 4/1—Phedre и Minult (Федра и Полночь); 6/1-Le joueur и Caroline (Игрок и Каролина); 9/1 Hamlet и La jeunesse de Henri V (Гамлет и Юность Генриха V); 1I/I Iphigenie en Aulide и Minuit (Ифигения в Авлиде и Полночь); 13/1 — Tartuffe и Le secret du menage (Тартюф и Домашний секрет); 14/1—L'obstacle imprevue (Непредвиденное препятствие).

10. Франсуа Жозеф Тальма (Talmas) (1763—1826 г.) знаменитый французский актер, преобразователь французского сценического искусства, освободивший его от ходульности и декламации.

11. Анна—Франсуаза-Ипполита Марс (Mars) (1779—1847), знаменитая французская актриса в театре „Французской комедии".

12. Карл Фердинанд, герцог Беррийский (1778—1820 г.), второй сын Карла д'Артуа, будущего короля Франции Карла X; вождь ультра-роялистов, был убит в 1820 г. Лувелем, надеявшимся таким образом прекратить династию Бурбонов.

13. Ла-Бом (Labaume Eugene) (1783—1849 г.) известен целым рядом литературных трудов; среди них большою популярностью пользовалось сочинение, которое имеет в виду Волконский: „Подробное описание похода в Россию (в 1812 г.)" (Relation circnstancciee de la campagne de Russie(en 1812 an.); оно было издано в 1814 г. и выдержало в течение этого года три издания, а потом было переиздано еще несколько раз. нтерес к нему зависел оттого, что оно появилось раньше других описаний того же похода и составлено его очевидцем, так как Ла-Бом проделал всю кампанию в качестве ординарца при принце Евгении Богарне

14. Театр Варьетэ в Париже открылся в 1807 г. В нем ставились большею частью одноактные пьесы характера шутки, фарса. Каждое представление состояло обыкновенно из четырех пьес. Со времени приезда Волконского в Париж и до письма, в котором он говорит о видимо неоднократном посещении Варьетэ, т. е. с половины декабря 1814 г. и до половины января 1815 г., в репертуаре этого театра были такие пьесы: Один час заключения (Une heune de prison); Бывший молодой человек (Le cidevant jeune—homme); Деревенщина (Rustaut); Господин Крутон (М.Crouton); Господин Кредюль (М. Credule); Жители степей (Les habitants des landes); Два счастья (Les deux bonheurs); Три этажа (Les trois etages); Маленькие пенсионерки (Les petites pensionnaires); Маркитантка (La vivan-diere); Ремонтер (Le remonteur); Стол и квартира, или смешные англичанки (La table et le iogement ou les anglaise pour rirej; Коко Пепин (Coco Pepin); Слуга-чревовещатель (Le valet ventriloque); Маленький блудный сын (Le petit enfant prodigue); Музыкальное семейство (La famille melomanne); Гаргантюа (Garganlua); Королевский пирог (Le gateau des rois); Прерванная свадьба (La noce interrompue); Маленькие браконьеры (Les petits braconnies); Две уродины (Les deux magots); Молодость Генриха IV (La jeunesse de Henri IV); Простофиля в аду (Jocrisse aux enters); Ужин Генриха IV (Le souper de Henri IV); Ненависть к людям (Haine aux hommes); Маркиз де-Монкад (Le merquis de Moncade); Господин Андре и Пуэнсинэ (Maftre Andre et Poinsinet); Страсть к свадьбам (Matrimonlomanie).

15. Потье (Potier Charles); (1775—1838 г.)— известный французский актер.

16. Брюне(Jean—Joseph—Mira Brunei) (1766—1851 г.) знаменитый французский комик.

17. Пьеса „Стол и квартира или смешные англичанки (La table et le logeraent 'ou les anglaise pour rire) шла в театре Варьетэ ежедневно больше месяца с 31/ХII 1814 г. по 3/II 1815 г.

18. Под „гусями" Волконский, по-видимому, подразумевает старую дореволюционную аристократию, так называемых легитимистов, т. е. сторонников „законных" государей Бурбонов, вскоре сплотившихся в партию ультра-роялистов.

19. Какой-то псевдоним, выяснить который не удалось. Возможно, что это товарищеская кличка так же, как кличка самого С. Г. Волконского—Бюхно, ведет начало от офицерской кавалергардской совместной службы в Петербурге С. Г. Волконского и П. Д. Киселева.

20. Под „Соловьем-разбойником" Волконский вероятно разумеет Наполеона I

21. Николай Мартемьянович Сипягин (1785—1828 г.) — военный деятель, участник всех войн против Наполеона; впоследствии тифлисский военный губернатор.

22. Арсений Андреевич Закревский (1783—-1865 г.); Волконский познакомился с ним еще в 1806 г. и относился к нему хорошо до конца своей жизни. Во время войны 1813—14 гг. Закревский состоял при Александре I; с 1815 г. был дежурным генералом Главного штаба; впоследствии граф, московский военный генерал-губернатор и член Государственного совета. Был назначен членом Верховного суда над декабристами, но не присутствовал в заседаниях суда.

23. Один из упоминаемых графов Паленов — камергер граф Федор Петрович фон-дер-Пален (1780—1863 г.), который был в 1814 г. русским чрезвычайным посланником и полномочным министром в Рио-де-Жанейро.

24. Вероятно генерал-лейтенант барон Дризен (1746—1827 г.), бывший курляндским губернатором с 1798 до 1800 г.

25. Николай Никитич Демидов (1773—1828 г.); у него в Париже останавливался С. Г. Волконский.

26. Вероятно граф Федор Гаврилович Головкин (1766—1823 г.), в начале своей карьеры блиставший при дворе Екатерины II, а потом, после ссылки в Пернове, со времени Павла I разъезжавший по Европе; занимался литературой на французском языке.

27. Возможно, что Алексей Васильевич Сверчков (1789—1825 г.), служивший по дипломатической частя; с 1811 г. он был советником посоль ства в Филадельфии, с конца 1813 г.в Бразилии; а с 1815г. был поверенным в делах России в Рио-де-Жанейро после отъезда оттуда Ф. П. Палена. В 1817 г. вернулся в Россию, а с 1818 г.— поверенный в делах России во Флоренции.

28. Вероятно Варфоломей Филиппович Боголюбов (1783 —1842 г.); служил по дипломатической части: в 1804 г. в Неаполитанской миссии, в 1806 г. в Вене, а затем в Петербурге при министерстве иностранных дел. Весьма отрицательную характеристику его см. „Записки моей жизни" Н. И. Греча. М. - Л. 1930 г., стр. 566—572.

29. Ольга Александровна Жеребцова (1766—1849 г.), сестра Платона Зубова. С. Г. Волконский в своих „Записках" говорит, что Жеребцова пользовалась „некоторою знаменитостью и по участью ее в заговоре против императора Павла I и по отношениям ее к тогдашнему принцу Валийскому (наследнику английского престола), с которым она была в связи несколько лет.

30. Возможно, что графиня Екатерина Петровна Шувалова (1743—1816 г.), урожденная Салтыкова, статс-дама императорского двора.

31. Дюма, Сен-При, Растиньяк, Рошешур — представители французской аристократии, эмигрировавшие во время революции и нашедшие себе приют в России, где многие из них поступили на русскую службу. Весьма вероятно, что в фамилии Рошешур Волконский описался и следует читать Решешуар, который до 1814 г. служил в России под именем графа Леонтия Петровича де Рошешуара в чине полковника лейб-гвардии Егерского полка и был флигель-адъютантом.

32. Граф Августин де Ла-гард (Augustin-Marie-Baltazar-Charles-Pelletier comte de Lagarde, p. 1730 г.) — генерал и французский дипломат; во время Великой французской революции эмигрировал из Франции и поступил на русскую службу; вернулся во Францию вместе с Бурбонами в 1814 г.

33. Князь Василий Сергеевич Трубецкой (1776—1864 г.) в 1806 г. был эскадронным командиром кавалергардского полка, в котором служил и С. Г. Волконский. Во время Венского конгресса был генерал-адъютантом при имп. Александре I. С 1812 г. он был женат (после первого неудачного брака в 1805 г.) на Софии Андреевне Вейс; в начале 1815 г. возвращался из Вены в Петербург.

34. Павел Петрович Сухтелен (1788—1833 г.) участник войн с Наполеоном; был на Венском конгрессе; впоследствии оренбургский военный губернатор.

35. Выяснить, кто скрывается под этой кличкой, не удалось.

36. Алексей Федорович Орлов (1787—1862 г.), товарищ С.Г. Волконского „по воспитанию, по жизни петербургской и по службе" („Записки",, стр. 217); впоследствии князь и председатель Государственного совета.

37. О „Вариньке" см. прим. 5-е.

38. София Григорьевна Волконская (ум. в 1868 г.) — сестра С. Г. Волконского и жена князя Петра Михайловича Волконского.

39. Франсуаза-Мария-Антуанета Рокур (Saucerotte-Reaucourt) (1756— 18l5 г.) — знаменитая французская трагическая актриса. Погребение м-ль Рокур происходило 17 января 1815 г, В это время пащшане находились в возбужденном состоянии перед 21 января — днем поминовения казненного во время революции короля Людовика XVI; среди парижан ходили слухи,- что на этот день назначено избиение роялистами активных участников революции, так что некоторые, из последних уезжали даже на это время из Парижа. Об инциденте при похоронах Рокур было запрещено писать в газетах. По официальным данным, священник для совершения богослужения не был приведен толпою, а когда толпа вошла в церковь и осветила ее, как на Пасху, то из ризницы вышел полицейский комиссар и объявил, что он приказал клиру церкви св. Рока совершать богослужение.

40. В декабре 1814 г. был большой шум не только в Париже, но и во всей Франции из-за дела главного инспектора кавалерии Эксельманса. Он написал совершенно невинное письмо к зятю Наполеона I Мюрату, который был в это время неаполитанским королем и с которым Эксельманс был в добрых отношениях по своей прежней службе. Письмо это было перехвачено. Только что назначенный военным министром Сульт решил показать как раз на этом деле пример строгости. Он сделал генералу Эксельмгнсу строгий выговор, отстранил его от должности и велел выселиться из Парижа на место рождения. Эксельманс протестовал против последнего, ссылаясь на то, что он более двадцати лет живет в Париже и имеет в нем даже дом. Тогда дом его был секвестрован, а сам он оказался под домашним арестом. Эксельманс все же скрылся из дому, оставив письмо-протест на имя короля и законодательной палаты. Жалоба его очень бурно обсуждалась в палате, которая постановила предать Эксельманса военному суду по обвинению , его в сношениях с врагом, в шпионаже, в оскорблении короля, в неповиновении и в нарушении присяги, при чем до суда Эксельманс был заключен в крепость Лилль. Но Сульт и правительственная партия ошиблись в своих расчетах, так как военный суд 25 января 1815 г. единогласно оправдал Эксельманса к великому ликованию либералов и бонапартистов, сделавших из Эксельманса героя, протестующего против произвола властей.

41. А. И. Чернышев (1785—1857 г.) — генерал-адъютант на Венском конгрессе при Александре I; впоследствии член Верховной следственной комиссии о декабристах, князь и военный министр. С. Г. Волконский мною раз нелестно упоминает о нем в своих „Записках".

42. Вероятно Александр Львович Нарышкин (1760—1826 г.), отец упоминаемого в этом же письме Льва Александровича Нарышкина; обер-камергер, главный директор театров, известный остряк; А. Г. Булгаков называет его „генералиссимусом каламбуристов" („Русский архив", 1900 г,, № 7, стр. 302).

43. Павел Степанович Бутягнн (род. 1784 г.), во время Венского конгресса был первым секретарем русского посольства во Франции

44. Этот намек очевидно находился в одном из не сохранившихся писем, так как во всех предыдущих письмах, находящихся у нас, о „шалостях" Волконского нет никаких упоминаний.

45. Князь Петр Михайлович Волконский (1776—1852 г.), зять С. Г. Волконского, женатый на его сестре Софье. Во время Венского конгресса он был начальником штаба императора Александра I и исправляющим обязанности обер-гофмаршала двора

46. С. Г. Волконский имеет здесь в виду вероятно очередную книжку главного органа либеральной партии „Цензор" под редакцией Конта и Дюнуайе (Le Censeur, ou Examen des actes et des ouvrages, qui tendent a detiuire ou a consolider la constitution de PEtat par Corate et Dunoyer). Этот орган выходил в виде книжек в 20 листов, так как книги такого объема могли издаваться без предварительной цензуры. В 1815 г. он был закрыт и возобновился в 1817 г. под измененным названием „Европейского цензора" (Le Censeur Europeen).

47. Василий Романович Марченко (1782—1846 г.) во время Венского конгресса был статс-секретарем, докладчиком по делам России при Александре 1; впоследствии государственный секретарь, автор „Автобиографической записки" („Русск. стар.", 1896 г., № 3—5).

48. Что значит „Phipicus" — не ясно. Может быть, это исковерканное немецкое слово „Pflffkus" — хитрец, плут, пройдоха

49. Плум пудинг — специально английское кушанье; „Coddam"—английское вульгарное ругательство, близкое по смыслу к „чорт побери

50. Граф Христофор Андреевич Ливен (1777—1838 г.) — российский посол в Лондоне с 1812 по 1834 г.

51. Герцогиня Курляндская, урожденная графиня Анна— Шарлотта — Доротея Медем (1761 —1821 г.), вдова последнего герцога Курляидского Петра Вирона, отказавшегося за 500.000 р. в пользу России от своего герцогства в 1795 г. и умершего в 1800 г.

52. Этьен Бонно Кондильяк (de Condillac) (1715 —1780 г.) философ-материалист, имевший большое влияние на умы во Франции перед Великой французской революцией.

53. Габриэль — Бонно Мабли (de Mably) (1709—1785 г.)—политик и моралист, сторонник „республиканской монархии" с разделением властей и низведением королевской власти до исполнительной; проповедник аграрного коммунизма

54. Франсуа — Огюст Шатобриан (виконт de Chateaubriand) (1768 — 1848 г.)—знаменитый французский писатель, один из основателей романтического направления; его произведения направлены на поэтическое прославление христианства; он ярый сторонник Бурбонов; к 1815 г. из его наиболее известных произведений вышли в свет „Атала" (1801); „Дух христианства" (1802); „Ренё" (1807); „Мученики" (1809). В 1814 г., еще при Наполеоне, он издал политический памфлет против Наполеона за восстановление .законной" династии Бурбонов.

55. Герцог Блака (Pierre — Jean — Louis Casimir due de Blacas d'Aulps), • (1779— 1839 г.) эмигрировал из Франции при начале Великой французской революции в 1789 г., сопровождал будущего Людовика XVIII за время его эмиграции в Петербург и Лондон и вернулся с ним во Францию в 1814 г., где был назначен государственным секретарем и министром двора; пользовался исключительным влиянием; сопровождал Людовика XVIII в изгнание во время 100 дней; после второй реставрации Бурбонов в 1815 г. вынужден "был оставить активную роль в политике.

56. Герцог Амедей Бретань Мало де-Дюра (de Duras) (1770 —1838 г.)— сторонник Людовика XVIII.

57. Герцогиня де-Муши — жена герцога де-Муши (Cliarles de Naailles due de Mouchy, 1771 — 1834 г.), генерала и политического деятеля; в 1792 г. он эмигрировал из Франции, куда возвратился в 1802 г. при Наполеоне I, но к политической деятельности вернулся только при реставрации Бурбонов;в 1815 г. сделан маршалом; ярый сторонник Бурбонов.

58. 31 марта 1814 г.— день вступления союзников в Париж после низвержения Наполеона

59. Белые лилии — герб Бурбонов

60. Граф Иван Степанович Лаваль (1778 — 1846 г.) французский эмигрант, оставшийся жить в России, где получил звание камергера и церемониймейстера; был женат на миллионерше Александре Григорьевне Козицкой (1772—1850 г.); на их дочери Екатерине Ивановне был женат декабрист С. П. Трубецкой.

61. Евгения Гортензия Богарне(1783— 1837 г.)—падчерица Наполеона I по его первой жене Жозефине Богарне. С 1802 г. она стала женою брата Наполеона I Людовика, короля голландского, и была голландской королевой под именем Гортензии до присоединения этого королевства Наполеоном к Франции. В 1814 г. союзники, изгнав Наполеона, назначили Гортензии пенсию и дали ей земли под названием герцогства Сент-Ле (Saint-Leu), почему она и стала называться горцогиней Сент-Ле. Впоследствии ее сын был императором Франции под именем Наполеона III

62. Герцогиня Рагузская — жена маршала Мармона, получившего от Наполеона звание герцога Рагузского. Огюст-Фредерик-Людовик Мармон (de Marmont, 1774 —1852 г.) подписал вместе с Mopтье договор о сдаче Парижа союзникам; его обвиняли поэтому в измене Наполеону.

63. Анна-Луиза-Жермена баронесса де Сталь (de Stael Holstein), (1766—1817 г.)— дочь Неккера, банкира и министра Людовика XVI, известная французская писательница; считается вместе с Шатобрианом родоначальницей французской романтической школы, но в политическом отношении другого направления, чем Шатобриан: она защитница буржуазной революции, либералка, ярая противница Наполеона и реакции.

64. Герцог де Брольи (Achille — Charles — Leonce Victor due de Broglie) (1785 — 1870 г.)— государственный деятель, сторонник Орлеанской династии, впосчедствии член Французской академии; в 1816 г. женился на дочери г-жа Сталь Альбертине.

65. В путеводителе по Парижу, изданном в 1815 г, под названием „Описательное и философическое путешествие по старому и новому Парижу" („Voyage descriptif et phllosofhique de l'ancleu et du nouveau Paris". Paris 1815, т. II, стр. 102 — 114) есть любопытное описание игорных домов, расположенных в Пале-Рояле. „В первой комнате вы увидите людей, называемых "бульдогами"; их назначение не пускать входить тех, кого им укажут. Рядом с ними находятся люди, которым сдают шляпы и трости; они дают вам номерок, который вы возвращаете им при выходе. Вы входите затем во вторую комнату, где находится овальный стол, за которым сидят или стоят игроки, называемые понтерами. У каждого из пик карта и булавка (epingle), вдобы указывать красное или черное для устройства игры. У каждого конца стола сидит человек, называемый bout de table (конец стола), обязанность которого ничего не говорить, а только класть деньги в банк; вид у них важный, как у бывших президентов гражданских палат. Посредине стола находится тот, кто сдает карты... их называют банкометами... При рулетке банкометом (tallleur,) называется тот, кто уверенной рукой дает движение роковому шарику. Против банкомета, а также справа : и слева от него помещаются люди, называемые „крупье"; их дело платить и забирать деньги". Затем путеводитель перечисляет остальных персонажей игорных домов: инспекторов игры, следящих за правильностью, служителей, раздающих карты и разносящих пиво, хозяев дома, разбирающих все недоразумения, и наконец главного хозяина, заведывающего всею материальной стороною игорного дома. Около каждого игорного дома име-s ются ростовщики, дающие ссуды под заклад. Путеводитель отмечает один игорный дом в Пале-Рояле под № 154, где играю в тридцать одно, игра там идет очень крупная: бывали ставки в 30, 40 и 50 000 франков. „Во время пребывания в Париже союзных армий в этом доме играли в фараон — любимую игру русских и пруссаков". „В этом доме можно встретить старых графинь в сопровождении старых слуг, несущих за госпожами небольшие мешки с серебром". А в помещении другого игорного дома имеются и ресторан, и обитель публичных женщин, И ломбард, и оружейник, и священник, живущий в верхнем этаже „на тот случай, чтобы разорившийся игрок, имеющий кое-какое воспоминание о религии, мог исповедаться перед тем, как лишить себя жизни". А самоубийства там бывают: „один игрок застрелился под аркадой двора фонтанов, другой бросился вниз головой с моста Искусств". Рядом с игорным домом № 9 находилось бальное помещение, где балы начинаются в полночь и продолжаются до 5 или 6 часов утра, т. е. до того времени, до которого действуют и игорные дома. За вход на бал установлена определенная плата. На этих балах, кроме игроков, обычную публику составляют публичные женщины, их сутенеры, жулики, воры, убийцы и т. п. Кабинеты публичных женщин находятся в этом же доме в нижнем этаже. Путеводитель отмечает, что, кроме Пале-Рояля, игорные дома появились и в других местах Парижа.

66. Мадам Люпериер, Кэнси, Жермани, Огюст и Ретиф — парижские кокотки, очевидно известные Киселеву во время его пребывания в Париже в апреле — мае 1814 г.

67. В десятых годах девятнадцатого столетия заканчивал свою деятельность знаменитый английский карикатурист конца XVIII и начала XIX веков Томас Роулендсон (Rowlandson) (1756—1827 г.). Как раз в эти годы выступал со своими первыми политическими карикатурами Георг Крюкшенк (Cruikshank) (1792 —1878 г.), достигший впоследствии исключительной популярности как своими карикатурами, так и иллюстрациями. Известны две его карикатуры, изданные именно в марте 1815 г., т. е. во время пребывания в Англии С. Г. Волконского. Одна из них посвящена хлебному закону. Этот закон вводил пошлины на ввозимый в Англию хлеб с таким расчетом, чтобы он не стал дешевле местного хлеба с полей английских лендлордов, и чтобы уровень цен на хлеб оставался тот же, какой был во время Наполеоновских войн, когда, вследствие установленной Наполеоном континентальной блокады, в Англию нельзя было ввозить хлеб с континента. На карикатуре Крюкшеика, озаглавленной „Благодеяния мира или бедствия от проектируемого хлебного закона", изображен иностранный корабль с дешевым хлебом, который не допускают разгружать стоящее на берегу аристократы и разжиревшие собственники, заявляющие, что они постановили поддерживать цену на хлеб в 80 шиллингов и „если бедняки не могут покупать хлеб по этом цене, ну, что же, пускай они погибают от голода". Другой иностранный купец, у которого также отказываются покупать хлеб по дешевой цене, начинает высыпать его из мешков в море. Но стоящий перед закрытым магазином английский бедняк со своею семьей заявляет: „Нет, господа, я не умру от голода, но я покину мою родину, где бедняки раздавлены теми, кто богатеет их трудом; я отправлюсь в более гостеприимную страну, где козни богачей не смогут помешать законам провидения". Вторая карикатура Крюкшенка, под заглавием „Опрокинутые весы правосудия", изображает богачей, радующихся отмене налога на собственность, и бедняков, раздавленных тяжестью налогов, которые ложатся всецело на них одних.

68. Генри-Робер-Стюэрт маркиз Лондондерри виконт Кестльри (1769 — 1822 г.) — известный политический деятель, сторонник партии тори (консервативной), несколько раз занимал министерские посты, был представителем Англии на Венском конгрессе, после которого поддерживал резко реакционную политику.

69. 31 марта 1814 г. союзники, т. е. коалиция, образовавшаяся для борьбы с Наполеоном, вошли в Париж. 4 апреля Наполеон отрекся от престола. 20 апреля он отправился в изгнание на остров Эльбу, куда прибыл 4 мая. Накануне этого дня Людовик XVIII Бурбон торжественно въехал в Париж, а 4 июня подписал конституционную хартию. Зная о недовольстве французов Бурбонами, Наполеон 26 февраля 1815 г. выехал иа кораблях с острова Эльбы с небольшим отрядом (около 1000 человек). 1 марта Наполеон высадился на юге Франции, в заливе Жуан, и в тот же день двинулся по направлению к Парижу. Народ повсюду встречал Наполеона с энтузиазмом. Войска на пути переходили на его сторону. Высланная против него армия под начальством маршала Нея также передалась Наполеону. 20 марта вечером Наполеон вступил торжественно в Париж, откуда накануне бежал Людовик XVIII.

70. С. Г. Волконский здесь очевидно говорит об императоре Александре I. Интересно привести суждение будущего декабриста С. Г. Волконского накануне 14-го декабря тотчас после известия о смерти Александра I, находящееся в его письме к Киселеву от 4-го декабря 1825 г. из Умани: "Не раз лил слезы — как о царе, так и отечестве. Грусть была истинная... Не буду с тобою,- любезный Киселев, в сем письме распространяться о происшествии, которое столь сильно должно поразить каждого доброго русского, истинно желающего блага своему отечеству" (Рукоп. Отд. библ. Акад. наук, Архив Киселева — 29. 6. 115)

71. С. Г. Волконский несомненно здесь описался, имея в виду номера от 21 и 23 марта 1815 г. официальной французской газеты "Le moniteur universel", а не от 22 и 23 марта, так как в номере от 22 марта нет решительно ничего интересного, кроме известия о назначении Карно министром внутренних дел и декрета о роспуске национальной гвардии, мобилизованной по приказанию Людовика XVIII. Номер от 21 марта начинается так: Париж. 20 марта. Король и принцы уехали ночью. Его величество император вступил сегодня вечером в 8 часов в свой Тюльерийский дворец. Он вошел в Париж во главе тех же войск, которым было велено выйти сегодня утром, чтобы помешать его движению"... Далее идут сообщения о новых назначениях на министерские посты. Затем приведены известные прокламации Наполеона к армии и к французскому народу, подписанные им еще 1 марта в заливе Жуан; обращение от того же числа от императорской старой гвардии, сопровождавшей Наполеона с Эльбы, к „генералам, офицерам и солдатам" французской армии; обращение Наполеона к жителям тех мест, где он проходил и встречал восторженный прием; ряд декретов Наполеона, изданных им еще в Лионе 13 марта, между прочим: 1) о замене белого бурбонского знамени трехцветным и 2) о роспуске палаты пэров и депутатов и созыве в мае экстраординарного собрания для пересмотра конституции „согласно интереса и желания народа" и для присутствования при коронации императрицы и наследника. В этом же номере находится описание пребывания Наполеона в Гренобле и Лионе и обращение маршала Нея от 13 марта к солдатам о поддержке Наполеона. В номере же от 23 марта (№ 82) находится подробное описание движения Наполеона с острова Эльбы с вечера 26 февраля и далее по дням до вечера 20 марта, когда он вступил в Париж, а затем описывается парад войскам 21 марта.

72. Лазарь Карно (Carnot) (1753—1823 г.) и Иосиф Фуше (Fouche) (1763— 1820 г.) — известные французские политические деятели; во время "100 дней" Карно был министром внутренних дел, а Фуше — министром полиции.

73. Людовик XVIII, опасаясь сочувствия к Наполеону бывших офицеров, часть их уволил в отставку, а часть перевел на половинное жалованье и разослал из Парижа по местам их рождения.

74. Вероятно фельдъегерь или дипломатический курьер

75. Березовский — фельдъегерь, не раз упоминаемый А. А. Закревским в его переписке с кн. С. М. Воронцовым (Архив Воронцовых, т. 37, стр. 219, 291, 302 и 303).

76. Портной в Париже

77. Лорд Грей (1764— 1845 г.) — известный английский государственный деятель, лидер партии вигов (либеральной).

78. В своих „Записках" С. Г. Волконский ничего не говорит об истории с офицерами. Он указывает только, что „вывез с собою находящихся по службе в Париже при больных русских чинах военных, еще остававшихся во Франции, которых, по прибытии в Лондон, отправил в Петербург, имея на выезд русских военных чиновников временные деньги от кн. П. М. Волконского (стр. 364 — 365). Бутягин, к которому Волконский обращался1 как к поверенному по русским делам во Франции за помощью о визе на паспорте, отказался, ссылаясь на то, что при перемене правительства его полномочия прекратились.

79 Вероятно князь Николай Андреевич Долгоруков (1794—1847 г.), начавший службу камер-юнкером, а с 1812 г. перешедший на военную службу; в 1815 г. он был назначен флигель-адъютантом; впоследствии харьковский, полтавский и черниговский генерал-губернатор; в первом браке был женат на княжне Марии Дмитриевне Салтыковой, умершей в 1823 г.

80. В 1809 г. Иосиф Брама взял патент на изобретенную им машину для разрезания гусиных перьев. До этого времени писали цельными гусиными перьями. Брама же разрезал ствол пера вдоль на несколько полосок, а затем каждую полоску поперек на три, четыре и даже пять кусков а затем эти специальным образом обрезанные кусочки вкладывались в ручки или, как их называет С. Г. Волконский, .черенки". Введение в употребление ручек или вставочек для перьев было сделано впервые именно Брамой. Вскоре, около 1816 г. в Бирмингеме началось сначала кустарное, а потом и массовое машинное производство стальных перьев по образцу гусиных перьев Брамы. Около 1830 г. стальные перья входят во всеобщее употребление и постепенно вытесняют гусиные.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Волконский Сергей Григорьевич