Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Волконский Сергей Григорьевич


Волконский Сергей Григорьевич

Сообщений 71 страница 80 из 89

71

https://img-fotki.yandex.ru/get/896349/199368979.ad/0_215e51_d85c63fe_XXXL.jpg

С.М. Волконский.
Фотография Фридриха-Людвига Германовича Шрадера.
СПб. 1890-е гг.

Внук декабриста, князь Сергей Михайлович Волконский - писатель и театральный деятель родился в 1860 г. По окончании курса в Санкт-Петербургском университете по филологическому факультету работал в Борисоглебском земстве, Тамбовской губернии. В 1893 г. получил от Министерства народного просвещения командировку на всемирную выставку в Чикаго, где выступал с докладами и лекциями в разных конгрессах, по вопросам образовательным и религиозно-философским. В 1896 г. прочитал в разных городах Северной Америки курс лекций по русской истории и литературе (напечатаны по английски, по русски и по немецки). С 1899 по 1902 гг. состоял директором Императорских театров и покровительствовал "новым исканиям", особенно в балете. Выступал энергичным пропагандистом новоэстетической гимнастики по системе Далькроза. Напечатал несколько статей по вопросам эстетики в "Вестнике Европы" (1893 - 1894) и "Мире Искусства" (1898 и др.), а также повесть "Старый Медальон" ("Вестник Европы") и доклад Религиозно-философскому обществу "О свободе вероисповедания в России" ("Новый Путь", 1903). Отдельно изданы: "Картины русской истории и литературы" (Санкт-Петербург, 1897), "Человек на сцене", "Искусство и жест" (Ж. Удина, перевод с французского); "Разговоры", "Художественные Отклики" (Санкт-Петербург, 1912), "Выразительный Человек" (1912).

0

72

https://img-fotki.yandex.ru/get/914553/199368979.ad/0_215e5c_ceaf56c6_XXXL.jpg

Prince Sergey Volkonsky.
Published by Lamson, Wolfte and Co, Boston, 1897.

Волконский Сергей Михайлович, князь (4.05.1860, имение Фалль, близ Ревеля, Эстляндской губ. – 25.10.1937, г. Ричмонд, шт.Вергиния, США), театральный деятель, художественный критик, прозаик, мемуарист. Внук декабриста С.Г. Волконского, внучатый племянник Н.Н. Раевского. Окончил историко-филологический факультет Петербургского университета (1884). С 1885  жил в своем имении Павловка Борисоглебского уезда Тамбовской губ., работал в уездном земстве, был почетным мировым судьёй, уездным предводителем дворянства Камергер (1896). Директор императорских театров (1899-19010). Автор многих изданных в С.-Петербурге книг, в т.ч.: «Художественное наслаждение и художественное творчество» (1892), «Очерки русской истории и русской литературы» (1896,1897; переведены на англ. и нем. язык), «Разговоры» (1912), «Художественные отклики» (1912) и др. Создал в Павловке Музей декабристов (1915). В 1918 устроил в Борисоглебске выставку, посвященную декабристам. С 1921 в эмиграции.

0

73

https://img-fotki.yandex.ru/get/893240/199368979.ac/0_215e3d_4ccab7_XXXL.jpg

Сергей Григорьевич Волконский.
Фотография С.Л. Левицкого. Париж. 1861 г.

0

74

https://img-fotki.yandex.ru/get/874801/199368979.d8/0_21e9d2_a41f421b_XXXL.jpg

Портрет Елены Сергеевны Кочубей, ур. Волконской, в первом браке Молчановой - дочери М.Н. и С.Г. Волконских. Фотография С.Л. Левицкого. Париж.

0

75

https://img-fotki.yandex.ru/get/880375/199368979.d8/0_21e9d7_15842696_XXXL.jpg

Портрет Николая Аркадьевича Кочубея - зятя М.Н. и С.Г. Волконских. Фотография С.Л. Левицкого. Париж.

0

76

https://img-fotki.yandex.ru/get/893904/199368979.ad/0_215e53_bf13a129_XXL.jpg

Савелий Абрамович Сорин. Портрет князя Сергея Михайловича Волконского. 1915 г. , сына декабриста, 

0

77

Киянская О.И.

С. Г. Волконский и А. X. Бенкендорф

(Из комментариев к «Запискам» С. Г. Волконского)


Декабрист Сергей Григорьевич Волконский — хрестоматийная фигура русской истории. Давно признано, что он для своего времени типичен. По происхождению, образованию и воспитанию это — типичный аристократ, князь, Рюрикович. По сфере профессиональной деятельности — типичный военный Александровской эпохи. Он с 18 лет в строю, герой Отечественной войны и заграничных походов, партизан, в 25 лет стал генералом, его портрет кисти Джорджа Доу находится в Военной галерее Зимнего дворца. Кроме того, он — типичный декабрист, участник Союза благоденствия и Южного общества, близкий друг и последовательный сторонник П. И. Пестеля. Осужденный на 20 лет каторги, и в Сибири он оставался типичным декабристом — отбыл каторгу и поселение, вернулся в Россию, написал мемуары. Иными словами, перед нами — совершенный герой своего времени.
Однако в этой типичности — главная причина того, что личность князя Волконского редко становится предметом внимания историков. О нем почти не существует специальных исследований. Имя его всегда упоминается историками с уважением, однако особого интереса не вызывает.
Цель данной работы — не опровергать мнение о типичности Волконского для своей эпохи, а обратить внимание на такие факты его биографии, которые, будучи по большей части опубликованы, обычно не попадают в поле зрения декабристоведов. Однако факты эти в значительной мере корректируют не только расхожие мнения о Волконском, но и общие представления об александровской эпохе.
В многократно опубликованных «Записках» князя Волконского есть фрагмент, который всегда ставит в тупик комментаторов:
«В числе сотоварищей моих по флигель-адъютантству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии — в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие [услуги] оказывает жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, людей добромыслящих, и меня в их числе. Проект был представлен, но не утвержден. Эту мысль Ал. Хр. осуществил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, в том я уверен, что действия оной будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений. Чистая его душа, светлый его ум имели это в виду, и потом, как изгнанник, я должен сказать, что во все время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследования» (Волконский 1991: 178-179).
События, которые описывает Волконский, предположительно можно отнести к 1811 г. — именно тогда Сергей Волконский стал флигель-адъютантом императора Александра I. Сведений о том, какой именно проект подавал Бенкендорф царю в начале 1810-x гг., не сохранилось. Известен более поздний проект Бенкендорфа о создании тайной полиции — проект, относящийся к 1821 г. Однако вряд ли в данном случае Волконский путает даты: с начала 1821 г. декабрист, назначенный командиром 1-й бригады 19-й пехотной дивизии, служил на юге, в городе Умани, и в этот период не мог лично общаться со служившим в столице Бенкендорфом.
Историки по-разному пытались прокомментировать этот фрагмент мемуаров Волконского. Так, например, М. К. Лемке в книге «Николаевские жандармы и литература» утверждая, что причина столь восторженного отзыва в том, что Бенкендорф оказывал своему другу-каторжнику «мелкие услуги», в то время как мог сделать «крупные неприятности» (Лемке 1909: 26). Современные же комментаторы этого фрагмента делают вывод о том, что Волконский, попав на каторгу, сохранил воспоминания о Бенкендорфе — своем сослуживце по партизанскому отряду, храбром офицере, и не знал, «какие изменения претерпела позиция его боевого товарища» (Волконский 1991: 440). Однако с подобными утверждениями согласиться сложно: почти вся сознательная, в том числе и декабристская, жизнь Сергея Волконского эти утверждения опровергает. Князь Волконский был и остался убежденным сторонником не только тайной полиции вообще, но и методов ее работы в частности.
Этому немало способствовал, с одной стороны, опыт участия в партизанских действиях, которые, конечно, были невозможны без «тайных» методов работы. Способствовали этому и некоторые «секретные поручения» русского командования, которые Волконскому доводилось исполнять.
В официальной и всем известной военной биографии Волконского есть немало странностей. Незадолго до окончания войны он, генерал-майор русской службы, самовольно покидает армию и отправляется в Петербург. После возвращения армии в столицу он, опять-таки самовольно, не беря никакого отпуска и не выходя в отставку, отправляется за границу, как он сам пишет, «туристом» (Волконский 1991: 319). Он становится свидетелем открытия Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Однако вряд ли он мог, находясь на действительной службе, так свободно перемещаться по Европе. Видимо, при этом он выполнял некие секретные задания русского командования. О том, какого рода были эти задания, тоже сохранились сведения.
Самый странный эпизод его заграничного путешествия относится к марту 1815 г., ко времени знаменитых наполеоновских «ста дней». Известие о возвращении Наполеона во Францию застает Волконского в Лондоне. Согласно его мемуарам, узнав о том, что «чертова кукла» «высадилась во Франции», он тут же просил русского посла в Лондоне графа Ливена выдать ему паспорт для проезда во Францию. Посол отказал, заявив, что генералу русской службы нечего делать в занятой неприятелем стране, и доложил об этой странной просьбе императору Александру. Император же приказал Ливену выпустить Волконского в Париж (Волконский 1991: 323).
В Париже, занятом Наполеоном, Волконский провел всего несколько дней — 18 марта1815 г. он туда приехал, а 31 марта уже вернулся в Лондон. Эти даты устанавливаются из его письма к П. Д. Киселеву, отправленного из Лондона 31 марта (Письма 1933: 107).
О том, чем занимался Волконский в Париже во время «Ста дней», мало что известно. Сам он очень осторожно упоминает в своих записках о том, что во второй раз в Париже он был уже не как «турист», а как «служебное лицо», и что он был в своей поездке снабжен деньгами, полученными от его шурина, князя П. М. Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии (Волконский 1991: 332, 333). Известно также, что его пребывание во вражеской столице не прошло незамеченным для русского общества; стали раздаваться голоса даже о том, что он перешел на сторону Наполеона. В письме к своему другу П. Д. Киселеву он вынужден был оправдываться: «Я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания», «за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже» (Письма 1933: 111).
Во многих источниках имеются сведения о том, что главным заданием, которое Волконский выполнял в Париже, была эвакуация русских офицеров, не успевших выехать на родину и оставшихся как бы в плену у Наполеона. В «Записках» Волконский называет четырех человек — трех обер-офицеров и знаменитого впоследствии придворного врача Николая Арендта, оставшегося во Франции при больных и раненых русских военных и не успевшего покинуть город (Волконский 1991: 333).
Следует заметить, что эти люди, вряд ли, случайно задержались в Париже — иначе русское командование не стало бы посылать в занятый неприятелем город русского генерал-майора, близкого родственника начальника Главного штаба. Скорее всего, это были некие русские секретные агенты, которым в случае разоблачения грозили в Париже большие неприятности.
В 1819 г. генерал-майор Сергей Волконский вступает в тайное общество. Этот его шаг был во многом случайным: сам он признается в мемуарах, что обязан этому вступлению встрече в Киеве со старинным другом М. Ф. Орловым, тогда уже заговорщиком со стажем. Яркая личность Орлова, его дар убеждения сильно подействовали на Волконского, привели к тому, что он, по его собственным словам, «вступил в новую колею действий и убеждений» (Волконский 1991: 358). Формально же в Союз благоденствия Волконский был принят в том же году генералом М. А. Фонвизиным (ВД X. 1953: 114-115).
Вступив в тайное общество, Волконский полностью подчинил свою жизнь новому для него «общему делу», стал одним из ближайших соратников П. И. Пестеля. Он оказался одним из самых близких друзей и преданных сторонников председателя Директории Южного общества — несмотря даже на то, что Пестель был намного младше его по возрасту и чину и имел гораздо более скромный военный опыт. Декабрист Н.В. Басаргин утверждал на следствии, что Пестель «завладел» Волконским «по преимуществу своих способностей» (ВД XII. 1969: 298).
В тайном обществе у Волконского был достаточно четко определенный круг обязанностей. Он был при Пестеле чем-то вроде начальника штаба, обеспечивающим, прежде всего, внутреннюю безопасность заговора.
В 1826 г. участь Волконского намного утяжелил тот факт, что, как сказано в приговоре, он «употреблял поддельную печать полевого аудиториата» (ВД X. 1953: 179). С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям. «Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью скрытия правительственных бумаг», — писала в мемуарах княгиня М. Н. Волконская (Волконская 1977: 28). Марию Волконскую можно понять: все же заговор — дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора — своеобразным образом понятое благо России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий государственные печати — это в сознании современников никак не вяза¬лось с образом благородного заговорщика.
Однако следует признать, что в1824 г. Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских должностных лиц. «Сия печать <…> председателя Полевого аудиториата сделана была мною в 1824 году», — показывал Волконский на следствии (ВД X. 1953: 144). Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2-й армии, генерала Волкова, к генерал-майору Киселеву, начальнику штаба армии. В письме он хотел найти сведения, касающиеся только что снятого со своей должности его приятеля, командира 16-й пехотной дивизии М. Ф. Орлова, и его подчиненного, майора В. Ф. Раевского. «Дело» Орлова и Раевского, участников тайного общества, занимавшихся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат и попавших под суд, могло привести к раскрытию всего тайного общества.
Следил Сергей Волконский не только за правительственной перепиской. Как установило следствие, в том же 1824 г. князь вскрыл письмо своих товарищей по заговору, С.И. Муравьева-Апостола и М. П. Бестужева-Рюмина, к членам Польского патриотического общества. Муравьев и Бестужев, по поручению Южного общества, вели переговоры с поляками о совместных действиях в случае начала революции.
В сентябре 1824 г. Муравьев и Бестужев, горевшие жаждой немедленной революционной деятельности, написали полякам письмо с просьбой устранить, в случае начала русской революции, цесаревича Константина Павловича и попытались передать письмо полякам через Волконского. «Сие письмо было мною взято, но с тем, чтобы его не вручать», — показывал Волконский (ВД X. 1953: 132). «Князь Волконский, прочитав сию бумагу и посоветовавшись с Василием Давыдовым, на место того, чтобы отдать сию бумагу <…> представил оную Директории Южного края. Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому», — утверждал на следствии Пестель (ВД IV. 1927: 116).
В целях тайного общества Сергей Волконский использовал и свои родственные и дружеские связи с армейским начальством, с высшими военными и гражданскими деятелями империи. Он имел собственную агентуру в армии: в ноябре 1825 г. Волконский узнал о тяжелой болезни и последовавшей затем смерти императора Александра I на несколько дней раньше, чем высшие чины во 2-й армии и столицах. Уже 13 ноября 1825 г., за 6 дней до смерти императора, он знал, что положение Александра I почти безнадежное; узнал же он об этом от проезжавших через Умань в Петербург курьеров из Таганрога. Следует заметить, что, конечно, курьеры не имели право эту информацию разглашать. Однако шурин Сергея Волконского П. М. Волконский, к тому времени уже снятый с поста начальника Главного штаба, но не потерявший доверия императора, был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнем путешествии, присутствовал при его болезни и смерти. Видимо, именно этим и следует объяснить странную «разговорчивость» секретных курьеров.
15 ноября Волконский сообщил эти сведения начальнику армейского штаба П. Д. Киселеву — и впоследствии по этому поводу было даже устроено специальное расследование (ВД XIX. 2001: 443-448). Когда же царь умер, Волконский сообщил Киселеву, что послал «чиновника, при дивизи[онном] штабе находящегося, молодого человека расторопного и скромного, под видом осмотра учебных команд в 37-м полку объехать всю дистанцию между Торговицею и Богополем и, буде что узнает замечательного, о том мне приехать с извещением» (ВД XIX. 2001: 447).
Естественно, что этими секретными сведениями Волконский делился не только с Киселевым, но и со своим непосредственным начальником по тайному обществу — с П. И. Пестелем (Киянская 2002: 271-272). Учитывая эти обстоятельства, Пестель начинает подготовку к решительным действиям: пытается договориться о совместном выступлении с С.И. Муравьевым-Апостолом, отдает приказ спрятать до времени «Русскую Правду» (Киянская 2002: 272). В эти же тревожные дни Волконский составляет особый шифр для переписки с Пестелем (ВД X. 1953: 134, 142). Точно не известно, был ли этот шифр использован. 29 ноября 1825 г. Пестель вмесите с Волконским составляет хорошо известный в историографии план «1 генваря» — план открытого выступления Южного общества (ВД X. 1953: 143). Согласно этому плану, восстание начинал Вятский пехотный полк, которым командовал Пестель. Придя 1-го января1826 г. в Тульчин, вятцы должны были, прежде всего, арестовать армейское начальство (ВД IV. 1927:171; ВД XI. 1954: 365). Затем должен был быть отдан приказ по армии о немедленном выступлении и движении на Петербург.
Естественно, что в этом плане Волконскому отводилась одна из центральных ролей. С лета1825 г., замещая уехавшего в отпуск своего ди-визионного начальника, князь командовал 19-й пехотной дивизией во 2-й армии. Естественно, что эта дивизия должна была стать ударной силой будущего похода. Не лишено оснований и предположение С. Н. Чернова о том, что Волконскому могло быть предложено и общее командование мятежной армией (Чернов: 60).
Однако план этот, как известно, осуществлен не был. За две недели до предполагаемого выступления был арестован Пестель, 7 января1826 г. арестовали и Сергея Волконского. После семимесячного следствия он был приговорен к 20-ти годам каторжных работ. Одним же из следователей по делу декабристов был, как известно, Александр Бенкендорф — товарищ Волконского по флигель-адъютантской службе, будущий шеф жандармов и начальник III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, тайной политической полиции.
Стоит отметить, что если бы в 1811 г. император Александр I не отверг проект Бенкендорфа, скорее всего, имя декабриста Волконского было бы нам неизвестно. Вполне вероятно, что он был бы известен нам сегодня как заместитель Бенкендорфа по ведомству тайной полиции.
Таким образом, из данной статьи можно сделать несколько выводов. Во-первых, декабристы действительно были людьми своей эпохи. Только эпоха эта не всегда такова, какой мы ее себе представляем. Время правления императора Александра — это, кроме всего прочего, время, когда впервые была осознана необходимость профессиональной армейской разведки и контрразведки. В годы Отечественной войны такая служба была создана. Волконский в ней официально не состоял, но методы ее работы вполне использовал в своей повседневной деятельности.
Во-вторых, в корне неверно отделять декабристов от их современников, говорить об особой декабристской ментальности, культуре, стиле поведения. Анализируя биографии людей александровской эпохи, практически невозможно отделить декабристов от их следователей: тех, кого вешали, от тех, кто их вешал. Членство в тайном обществе или служба в тайной полиции — критерий чисто формальный, никак не характеризующий образ действий, а зачастую и образ мыслей того или иного исторического деятеля тех лет.

Литература:

ВД IV. 1927 — Восстание декабристов. Документы. М.; Л., 1927. Т. IV.
ВД X. 1953 — Восстание декабристов. Документы. М., 1953. Т. X.
ВД XI. 1954 —Восстание декабристов. Документы. М., 1954. Т. XI.
ВД XII. 1969 — Восстание декабристов. Документы. М., 1969. Т. XII.
ВД XIX. 2001 — Восстание декабристов. Документы. М., 2001. Т. XIX.
Волконская 1977 — Волконская М. Н. Записки. М., 1977.
Волконский 1991 — Волконский С. Г. Записки. Иркутск, 1991.
Киянская 2002 — Киянская О. И. Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик. М., 2002.
Лемке 1909 —Лемке М. Николаевские жандармы и литература. СПб., 1909.
Письма 1933 — Письма С. Г. Волконского к П. Д. Киселеву // Каторга и ссылка. 1933. № 2 (99).
Чернов — Чернов С. Н. Декабрист П. Ив. Пестель. Опыт личной характерис-тики // Архив СПбИИ РАН. Ф. 302. Оп. 1. Д. 1.

0

78

https://img-fotki.yandex.ru/get/897810/199368979.d8/0_21e9ce_be85239d_XXXL.jpg

Александра Николаевна Репнина-Волконская, мать декабриста.
Портрет работы неизвестного художника, 1780-е гг..

0

79

Декабрист  С.Г. Волконский  – участник войн 1806-1814 гг.

На вопрос Следственной комиссии, откуда он заимствовал первые революционные мысли, Волконский С.Г. отмечал: «Полагаю… что с 1813 года первоначально заимствовался вольнодумческими и либеральными мыслями, находясь с войсками по разным местам Германии и по сношении моем с разными частными лицами тех мест, где находился. Более же всего получил наклонность к таковому образу мыслей во время моего пребывания в конце 1814 и в начале 1815 в Париже и Лондоне, как господствующее тогда мнение. Как в чужих краях, так и по возвращении в Россию вкоренился сей образ мыслей книгами, к тому клонящимися».

Поражение русских под Аустерлицем сильно уязвило национальное самолюбие. Патриотическому чувству был нанесен тяжелый удар. Характеризуя настроения русского офицерства, Волконский С.Г., будущий декабрист,  вспоминал, что «самая отличительная и похвальная сторона в убеждениях молодежи – это всеобщее желание отомстить Франции за нашу военную неудачу в Аустерлице». Это воспринималось как «гражданственный долг». Но вместе с тем становилось ясно, «что к отечеству любовь не в одной военной славе, а должна бы иметь целью по­ставить Россию в гражданственности на уровень с Европою».

Патриотически настроенные передовые люди, глубоко обеспокоенные судьбами России, начали задумываться над тем, что привело их родину к поражению. Князь Волконский С.Г. начал службу в 17 лет в чине поручика кавалергардского полка.  «При конце 1806 г., – вспоминал он, – опять возгорелась война с Францией, и, кто мог участвовать в оной из петербургской молодежи, спешили быть причисленными к действующей армии. Я был в числе счастливцев и был назначен адъютантом к графу Михаилу Федоровичу Каменскому, а затем к генерал-лейтенанту А.И. Остерману-Толстому».

26 декабря 1806 г. Волконский участвовал в сражении под Пултуском. Много лет спустя он писал: «Пултуское сражение была боевая моя новизна; состоя при Остермане в должности адъютанта – мое боевое крещение было полное, неограниченное. С первого дня я приобвык к за­паху неприятельского пороха, к свисту ядер, картечи и нуль, к блеску атакующих штыков и лезвий белого оружия; приобвык ко всему тому, что встречается в боевой жизни, так что впоследствии ни опасности, ни труды меня не тяготили».

За сражение под Пултуском Волконский был награжден орденом святого Владимира 4-й степени. В приказе говорилось, что он «во все время сражения посылаем был с разными приказаниями под выстрелами неприятельскими, что и исполняемо было им с усердием и расторопностью». В 1807 г. Волконский С. Г., был уже адъютантом при новом главнокомандующем генерале Беннигсене Л.Л. 7 и 8 февраля «был в сражении при г. Прейсиш-Эйлау, где ранен был пулею в бок и удостоен награждением золотого ордена отличия, установленного в том же году».

Сергей Григорьевич Волконский писал в своих воспоминаниях, «что все усилия французской армии сбить нас с позиции Прейсиш-Эйлауского сражения были неудачны …до конца оного наши войска стойко удерживали оную (позицию), отступление наше на другой день не было вынуждено новым натиском неприятеля, но было вследствие соображений главнокомандующего».

После излечения ранения Волконский вернулся в армию, где по-прежнему находился при Беннигсене. 5-6 июня Лопухин (тоже адъютант главнокомандующего) и Волконский участвовали в бою при Гутштадте. Генерал Беннигсен доносил, что они «посылаемы были от меня с разными приказаниями, которые исполняли под ружейными и картечными выстрелами с особенною расторопностью и рвением».

14-15 июня 1807 г. Волконский и Лопухин (будущий декабрист) участвовали в сражении при Фридланде. Они проявили незаурядное мужество и оба были награждены – Лопухин орденом Владимира 4-й степени, Волконский – золотой шпагой с надписью «За храбрость».

7 июля 1807 г. состоялось подписание Тильзитского мира. Волконский С.Г., свидетель этих событий, вспоминал: «Живо еще в моей памяти представляется устройство среди вод Немана: неподвижный плот, на котором воздвигнут был род здания, довольно обширного. Живо в моей памяти воззрение отплыва двух императоров, каждый с того берега, где стояли их войска, и приплыва их к этому парому, на котором решалась судьба многих властителей, многих народов. Я с берега нашего, в числе свиты Беннигсена, смотрел на поезд обоих императоров».

Тильзитский мир был поражением России. Несмотря на то, что она вышла из этой войны без территориальных потерь и даже приобрела Белостокский округ, сумела добиться сохранения самостоятельности Пруссии (хотя и в урезанном виде), Наполеон продиктовал России крайне тяжелые для нее условия, которые явились первым препятствием самостоятельности ее экономического развития (континентальная блокада). Сергей Волконский вспоминал, что весть о заключении Тильзитского мира и приказ о возвращении в Россию войск «не был по сердцу любящим славу России».

Осенью 1807 г. в Петербурге он вошёл в кружок офицеров – патриотов, организованный Орлов М.Ф. в кавалергардском полку.

Штаб-ротмистр Волконский С.Г. с 1810 г. находился на русско-турецком фронте при главнокомандующем Дунайской армией генерале Каменском Н.М. С 4 по 11 июня он участвовал в осаде и взятии Силистрии, атакованной русской армией и Дунайской флотилией. Волконский участвовал в переговорах о её сдаче. «При заключении условий» он «был послан в Силистрию для получения ключей города и знамен войсковых».

В июне был «под г. Шумлою и во многих других делах при сей крепости», сражался в отдельном отряде генерал-лейтенанта Воинова А.Л. Участвовал в экспедициях в Балканские горы, в сражении при Эскистамбуле. В июле он сражался против турецких войск под командованием Кушанец-паши, окопавшихся на правом берегу Янтры, поблизости от Батина. Сражение окончилось полным поражением турецкого корпуса. Затем Волконский вновь находился при осаде крепости Рущук. В 1811 г. за боевые дела он был произведен в ротмистры и удостоен званием флигель-адъютанта.

С назначением генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова М.И. на пост главнокомандующего Дунайской армией Волконский находился при нём. Его посылали в самые опасные боевые дела. 13 октября в составе корпуса генерал-лейтенанта Маркова Волконский участвовал в переправе через Дунай, а 14 октября в сражении у Слободзеи. Турецкие войска были окружены, лагерь визиря взят штурмом, сам визирь бежал.

В первые дни Отечественной войны 1812 г. флигель-адъютант ротмистр Волконский С.Г. получил ряд заданий, которые успешно выполнил. Это были поездки в расположение полков Войска Донского, проверка готовности к обороне крепости Динабург и наиболее ответственное и опасное – поездка с секретным пакетом к главнокомандующему 2-й Западной армией генералу Багратиону. В пакете содержалось высочайшее распоряжение: идти на соединение с 1-й армией.

Волконскому предстояло пробираться через районы и города, которые могли уже быть заняты неприятелем. В середине июля 1812 г, после поездки во 2-ю армию Волконский получил приказ отправиться в летучий отряд генерала Винцингероде Ф.Ф., где его назначили дежурным штаб-офицером Казанского драгунского полка. В задачу входило нападать на тылы неприятеля. «Мы шли параллельно большой Смоленской дороге, – вспоминал Волконский, – и старались тревожить, где могли по слабым силам нашего отряда, хвост французской армии».

В формулярном списке Волконского отмечено: «Был в действительных сражениях во 2-й западной армии при с. Могильно и Дашкове в летучем отряде генерал-лейтенанта барона Винценгероде; 7 августа при г. Витебске».

13 сентября в деревне Фили состоялся военный совет, на котором было принято решение не давать нового сражения и отвести войска за Москву. На восходе солнца 14 сентября первые русские отряды вступили в Москву, чтобы пройти через нее и оставить город. Позже Волконский вспоминал: «Кровь кипела во мне, когда я проходил через Москву… Помню, что билось сердце за Москву, но и билось также надеж­дою, что Россия не в одной Москве и что с ожидаемыми подкреплениями, с твердостью духа армии и простого народа русского отомстим сторицею французам, которых каждый шаг во внутрь России отделял от всех их запасов и подкреплений…»

Кутузов М.И. придавал огромное значение развертыванию народной войны, оказывая серьезную помощь партизанским отрядам. Он отдал приказ об организации специальных легких конных отрядов (летучих отрядов), которые должны были действовать совместно с крестьянскими партизанскими отрядами. В них сражались многие декабристы. Волконский С.Г. вскоре после Бородинской битвы участвовал в выполнении распоряжения главнокомандующего, полученного летучим отрядом под командованием Винцингероде.

Необходимо было как можно быстрее занять Звенигород и препятствовать передвижению войск неприятеля по дороге от Звенигорода к Москве. Отряду надлежало не дать возможности французам занять Москву в обход правого фланга русской армии. С боями отступал отряд к русской столице, «к святой и милой для каждого русского, и в особенности в то время, белокаменной Москве».

Отдельный летучий отряд, в котором служил Волконский, получил задание «держать через отряды летучие сообщения с главной армией, иметь отряды по тракту Ярославскому и Рязанскому и быть… вестником в Петербург о движении неприятеля по Московскому тракту».

Французы теснили летучий отряд к Клину. Здесь Волконский стал свидетелем попытки Наполеона завязать мирные переговоры с русским правительством. В распоряжение отряда попал выбравшийся из Москвы действительный статский советник Яковлев И.А. (отец Герцена А.И.) с письмом французского императора к Александру I с предложением о мире. Волконский вспоминал, что предложение Наполеона вызвало возмущение всех офицеров отряда, не мысливших о мире до тех пор, пока враг находился на русской земле.

Волконский С.Г. со своим отрядом одним из первых вступил в Москву. Он был потрясен видом разрушенного и сожженного города: «Развалины обгорелых домов, поруганные соборы и церкви… Вид погоревшей Москвы, поруганье, сделанное французами в храмах божьих и над стеною Кремля, были горькие впечатления и, как само собою разумеется, утверждали в каждом русском, с тем и во мне, горячее желание изгнать врага из отечества».

В Москве Волконский, к этому времени уже подполковник, был назначен командиром партизанского отряда, состоящего из трех сотен казаков. Он получил приказ действовать параллельно главной дороге в направлении к Духовщине. Целью его было «тревожить неприятеля в принятом им отступательном движении, уничтожать переправы, мосты и продовольственные средства и запасы, забирать пленных, одним словом, причинять ему всевозможный вред…».

На Духовщине отряд Волконского соединился с летучим отрядом Платова. Оба отряда дошли до Смоленска и участвовали во взятии города, а затем Волконский снова перешел к самостоятельным действиям.

Вскоре отряд Волконского С.Г. получил задание «открыть коммуникацию с корпусом графа Витгенштейна, идущим на соединение с армией Чичагова, и этим общим движением препятствовать переправе французов через Березину… ». В формулярном списке Сергея Григорьевича сказано: «…открыл при городе Череге коммуникацию между главной армией и корпусом генерала от кавалерии графа Витгенштейна, равно был в деле на переправе неприятеля через Березину и в преследовании его от Лепеля через Вилейку до г. Вильны, за сие сражение награжден орденом св. Владимира 3-й степени».

Полковник Волконский С.Г. освободительный поход русской армии 1813 г. проделал с корпусом генерала Винцингероде, исполняя должность дежурного по корпусу. Еще в феврале, когда в предместьях Калиша шли упорные бои, Волконский за участие в них был награжден орденом святого Георгия 4-й степени.

Русский корпус под командованием генерала Винцингероде Ф.Ф., входивший в Северную армию, из-под Берлина двигался к Эльбе. Но вдруг было получено предписание как можно быстрее вернуться назад под Берлин. Причиной этого было наступление на него французов. Город прикрывала Северная армия. Наполеон, находясь у Дрездена, решил разбить союзников по частям, обращаясь то против одной, то против другой их армии.

На Северную армию он бросил корпус под командованием маршала Удино, который теснил прусские войска. Русский корпус, получив приказ, повернул назад. Но его передовые отряды, «выдвинутые быстро вперед, подвергались большой опасности», так как ранее «им было дано приказание сильно выдвинуться вперед и тревожить неприятеля». Полковнику Волконскому было приказано довести до сведения этих авангардных отрядов о вновь поступившем распоряжении. Это была непростая задача, так как эти отдельные отряды сложно было разыскать. Волконский проделал огромную работу и с поставленной задачей справился.

Все труды его были вознаграждены. Авангардные отряды вовремя соединились с корпусом без встречи с неприятелем. 23 августа состоялось сражение при Грос-Берене, в 5-6 км от Берлина, французы были разбиты и отброшены за Эльбу. Волконский вспоминал, что на следующий день после сражения было получено известие об одержанной победе под Кульмом. Почти в то же время Силезская армия Блюхера одержала победу при Кацбахе 26 августа.

«Можно сказать, – писал Волконский, – что эти почти современные сражения дали союзной армии тот перевес, который впоследствии ознаменовался под Лейпцигом». Сергей Григорьевич, по-прежнему находясь в авангарде Северной армии, преследовал французов до крепости Торгау. За отличие в сражении за Торгау 6-7 сентября он получил звание генерал-майора и был награжден командующим Северной армией, шведским крон-принцем Карлом-Юханом, Королевским шведским орденом военного меча для ношения в петлице.

В кампании 1814 года на территории Франции корпус под командованием генерала Винцингероде действовал совместно с Силезской армией. Авангард корпуса осадил хорошо укрепленный г. Суассон. Генерал-майор Волконский С.Г. во главе Волынского уланского полка 15 февраля участвовал в штурме этой крепости.

6 марта Волконский сражался при Краоне, 9 и 10 марта он участвовал в своем последнем бою, окончившемся взятием русскими войсками Лаона. Был награжден орденом прусского Красного орла 2-й степени. Волконский покинул корпус и отправился во Франкфурт, в Главную квартиру, где ему стало известно о взятии Парижа и отречении Наполеона.

0

80

https://img-fotki.yandex.ru/get/965297/199368979.ac/0_215e36_a62edd36_XXXL.jpg

Сергей Григорьевич Волконский.


Мифы о декабристе Сергее Григорьевиче Волконском

Максим Волконский

Князь Сергей Григорьевич Волконский один из самых известных представителей рода. Его биография «затуманена» таким мифотворчеством, за которым уже сложно увидеть настоящего декабриста Волконского. Опровергаем основные заблуждения и мифы.

1. «Декабрист Волконский - революционер, и, хотя дворянин, но потенциальный цареубийца»

ОТВЕТ

На первый взгляд это трудно оспаривать, так как «покушение на цареубийство» было доказано и следственной комиссией, и признано самим князем Сергеем на следствии по делу заговорщиков. Однако здесь есть важный нюанс, который заслуживает упоминания. Существует тому множество свидетельств, что князя Сергея многие современники считали «наидобрейшим» (Самарский-Быховец, Записки) и «великодушнейшим» (Мария Николаевна Волконская, «Записки») человеком, который, по свидетельству каторжан, видел в любом человеке своего ближнего, и были поражены его участием в заговоре с целью цареубийства (Самарский-Быховец). Как-то это не вязалось с его обликом и человеческими качествами в представлении тех, кто его знал.
Сам князь Сергей позднее объяснял, что члены Южного общества были обязаны подписать документ о согласии на цареубийство как гарантию невыхода из общества, но что этот пункт никто не собирался выполнять буквально. Насчет «никто» - преувеличение, если вспомнить показания Александра Викторовича Поджио, предложившего себя в качестве цареубийцы после ареста Павла Ивановича Пестеля.
Слова князя Сергея, конечно, можно трактовать как попытку запоздалого оправдания. Но сделана она была после осуждения и каторги и никаких дивидендов принести князю не могла. Во всяком случае, с его собственных слов, он в это верил и цареубийцей становиться не собирался. Известно, что после 1822 года он не поддержал ни одного призыва к цареубийству, высказанного на заседании Южного общества.

Вот что говорила его супруга Мария Николаевна в своих Записках, обращаясь к детям: «Ваш отец, великодушнейший из людей, никогда не питал чувства злопамятства к императору Николаю, напротив того, он отдавал должное его хорошим качествам, стойкости его характера и хладнокровию, выказанному им во многих случаях жизни; он прибавлял, что и во всяком другом государстве его постигло бы строгое наказание. На это я ему отвечала, что оно было бы не в той же степени, так как не приговаривают человека к каторжным работам, к одиночному заключению и не оставляют в тридцатилетней ссылке лишь за его политические убеждения и за то, что он был членом Тайного общества; ибо ни в каком восстании ваш отец не принимал участия, а если в их совещаниях и говорилось о политическом перевороте, то все же не следовало относиться к словам, как к фактам. В настоящее время не то еще говорится во всех углах Петербурга и Москвы, а между тем, никого из-за этого не подвергают заключению».


2. «Сергей Волконский, будучи флигель-адъютантом императора, был у него всегда на виду и после окончания войны. Александр I интересовался не только его военной службой, но и его общим поведением. Наверное, император надеялся, что после войны молодой генерал-майор остепенится, избавится от своих дурных гусарских привычек и повзрослеет. Но этого не произошло».

ОТВЕТ

«Гусарство» и «молодечество» князя Сергея подробно, и даже с любовью, описаны в его «Записках» (ностальгия по молодым годам - Записки писались, когда князю Сергею было за 70 лет), однако самые поздние свидетельства этих «шалостей» относятся к 1811 году, когда Волконскому, рожденному 19 декабря 1788 года, было всего-навсего 22 года, хоть он был уже и флигель-адъютантом императора Александра и ротмистром.
Насколько мне известно, нет абсолютно никаких свидетельств того, что подобное «молодечество» продолжалось в его зрелые годы, но это ни на чем не основанное «предположение» с наклейкой «скорее всего» продолжает свою теперь уже независимую жизнь в интернете.

Некоторые историки полагают, что причина карьерных неудач князя заключается в том, что уже тогда он обнаруживал признаки «вольнодумства».

Н.Ф. Караш и А.3.Тихантовская видят подоплеку императорского «неудовольствия» в том, что Волконскому «не простили пребывания во Франции во время возвращения Наполеона с о. Эльбы». Также «не простили» Волконскому тот факт, что в Париже - уже после реставрации Бурбонов - он пытался заступиться за полковника Лабедуайера, первым перешедшего со своим полком на сторону Наполеона и приговоренного за это к смертной казни и даже заручился в этом поддержкой своей сестры Софьи и невестки Зинаиды Волконских. Император Александр Павлович был взбешен.

3. Теперь encore une fois о женитьбе князя Сергея на Марии Николаевне Раевской - любимой теме интернета: «Генерал Раевский несколько месяцев думал, но в конце концов согласился на брак его дочери. Ей было 19 лет от роду, и она была на 19 лет моложе жениха».

ОТВЕТ

Неверно, Мария Раевская была на 17 лет младше Сергея Волконского - на момент свадьбы 11 января 1825 года ей только исполнилось 19 лет (зрелый возраст для девицы «на выданье» в то время), а князю Сергею - 36, и оба они родились в декабре.

Генерал Николай Николаевич Раевский согласился на брак настолько быстро, насколько его письмо с согласием на сватовство дошло из Болтышки до уехавшего на Кавказ в отпуск князя Сергея - за месяц. Мало того, в архиве Раевских есть письмо генерала Раевского будущему зятю, где он торопит его со свадьбой, цитируя стихи влюбленного Саади...

«Все его дочери – прелесть», - писал Пушкин брату. Нет никаких сомнений, что так оно и было, однако Александр Сергеевич писал эти слова, когда Маше Раевской было не более 14 лет, и поэту нравилась ее старшая сестра Екатерина.

Позволю себе несколько критически отнестись к оценке изначальных данных этого брака, отличающихся от распространенных интернетовских.

Почему-то принято предполагать, что молоденькую красавицу Машу Раевскую, у которой было много почитателей, чуть ли не насильно выдали замуж за князя Сергея, и что брак был неравным.
Да, по всем показателям, брак был неравный, но именно князь Сергей женился ниже своих возможностей, просто потому, что влюбился (смотрите его «Записки»).

Потомок Рюриковичей и по отцовской и по материнской линии, известный красавец и любимец дам, герой и богатый жених, князь Сергей Волконский взял в жены небогатую невесту, без титула, чья мать была правнучкой Ломоносова - то есть из крестьян, хоть и свободных.

Так может быть красавицу? Красота понятие субъективное (beauty is in the eye of the beholder), а Сергей Григорьевич обожал жену всю свою жизнь (его личная переписка, в том числе и его известное письмо к Александру Сергеевичу Пушкину с уведомлением о помолвке).

Однако – вот свидетельства всего лишь двух современников, первое относится к 1824, а второе к 1826 году:
«Мария... дурна собой, но очень привлекательна остротою разговоров и нежностью обращения» (В.И.Туманский, письмо С.Г.Туманской 5 дек 1824 года из Одессы) - за месяц до свадьбы.

Из дневника поэта Веневитинова по поводу прощального вечера, устроенного княгиней Зинаидой Волконской своей невестке в Москве: «27 декабря 1826 года. Вчера провел я вечер, незабвенный для меня. Я видел ее во второй раз и еще более узнал несчастную княгиню Марию Волконскую. Она нехороша собой, но глаза ее чрезвычайно много выражают...».

Возможно, тем не менее, у Марии Николаевны было много поклонников, и князь Сергей своим сватовством нарушил некие романтические планы? Так ведь не было! Не считая все того же Александра Сергеевича, возможно, посвятившего одно из своих стихотворений 14-летнему подростку, был всего лишь один серьезный претендент - польский граф Густав Олизар.
При этом и маститые историки, и интернетовские «специалисты» забывают упомянуть, что «гордый польский граф» Олизар на момент сватовства к Маше Раевской был вдовцом с двумя детьми...

Почему все эти тривиальные мелочи, предшествующие этому союзу, так важны в понимании всего спектра взаимоотношений между Марией и Сергеем Волконскими? Потому, что на них основаны в корне искаженные представления о том, что супругов якобы не связывали самые нежные чувства на момент ареста князя Сергея, и все это - вопреки письменным свидетельствам.

В свою очередь, эти же неправомерные представления используются многими современными авторами, чтобы излишне драматизировать некоторые серьезные разногласия (а у кого их не бывает в течение 30 лет брака?), возникшие в семье Волконских уже на поселении. Но об этом - позже.

4. «До свадьбы молодая Мария Раевская по-настоящему не знала своего жениха, а после свадьбы Волконский погрузился как в служебные, так и в конспиративные дела тайного общества».


ОТВЕТ

Полностью согласимся с данным постулатом, об этом в равной мере свидетельствуют «Записки» обоих супругов.
Но много ли времени нужно, чтобы влюбиться в достойного и красивого человека? Неделя? Месяц? Один день? Князь Сергей, по его же свидетельству («Записки»), был «давно в нее влюбленный». А что же Мария Николаевна? Вот ее собственные письменные свидетельства, а также невольные свидетельства ее родных.
Первое письмо она писала мужу вдогонку, тоскуя по нему в имении во время одной из многих его отлучек:

«Не могу тебе передать, как мысль о том, что тебя нет здесь со мной, делает меня печальной и несчастной, ибо хоть ты и вселил в меня надежду обещанием вернуться к 11-му, я отлично понимаю, что это было сказано тобой лишь для того, чтобы немного успокоить меня, тебе не разрешат отлучиться. Мой милый, мой обожаемый, мой кумир Серж! Заклинаю тебя всем, что у тебя есть самого дорогого, сделать все, чтобы я могла приехать к тебе если решено, что ты должен оставаться на своем посту».

«Обожаемый», «кумир»? Разве так пишут нелюбимому мужу? Разве по нему так отчаянно скучают?
А вот еще одно письменное свидетельство, избежавшее домашней цензуры Раевских, это записка, которую Мария написала Сергею немедленно после того, как запоздавшие сведения о его аресте, скрываемые Раевскими, наконец-то стали ей известны:

«Я узнала о твоем аресте, милый друг. Я не позволяю себе отчаиваться... Какова бы ни была твоя судьба, я ее разделю с тобой, я последую за тобой в Сибирь, на край света, если это понадобится, - не сомневайся в этом ни минуты, мой любимый Серж. Я разделю с тобой и тюрьму, если по приговору ты останешься в ней» (март, 1926 года).


Через три года, когда Мария Николаевна была уже в Чите, в 1829 году генерал Раевский писал дочери Екатерине: «Маша здорова, влюблена в своего мужа, видит и рассуждает по мнению Волконских и Раевского уже ничего не имеет...».

Мать Маши Софья Алексеевна в том же 1829 году пишет ей в Читу: «Вы говорите в письмах к сестрам, что я как будто умерла для вас. А чья вина? Вашего обожаемого мужа».

В 1832 году, в том самом, когда у Волконских в Петровском заводе родился сын Михаил Сергеевич, брат Марии Николай Николаевич Раевский в своем письме пеняет ей на то, что она пишет о своем муже «с фанатизмом».

Но самые главные слова Мария Николаевна написала мужу Сергею перед самым своим отправлением в Нерчинские рудники: «Без тебя я как без жизни!».


5. «О подвиге Марии Волконской, о ее решении разделить участь с мужем и следовать за ним в Сибирь на каторгу и ссылку известно, наверное, каждому человеку, умеющему читать по-русски».

ОТВЕТ

Это была настоящая любовь, и никто из жен, последовавших за мужьями в Сибирь (в том числе и Мария Николаевна, хотя нередко ее добровольное изгнание любят представлять, как подвиг долга или чего хуже - экзальтированности), подвигом этот поступок не считал, потому что последовали за любимыми, что, конечно же, не означает, что к этому поступку не должны относиться с искренним уважением потомки. Подвигом любви это действительно было.


6. Наконец, подходим к главному, т.н. «опрощению» Сергея Григорьевича и его увлечению хлебопашеством в Сибири. Многие «специалисты» ссылаются на большую цитату из воспоминаний Николая Николаевича Белоголового, воспитанника Александра Викторовича Поджио.

ОТВЕТ

Насколько достоверны воспоминания человека, который был в то время (1845 год), по его собственным же словам, ребенком (11 лет), и 40-летняя Мария Николаевна ему «казалась старушкой» - из тех же воспоминаний?

К 1837 году Волконские - Марии Николаевне 31 год, Сергею Григорьевичу - 48 лет, 5-летний Михаил Сергеевич (Мишель) и 3-летняя Елена Сергеевна (Нелли) - самые последние, из Петровского завода, наконец-то вышли на поселение - годом позже, чем все остальные заводчане, потому что долго боролись за право поселиться рядом с декабристом доктором Вольфом, которому очень доверяли как врачу и не желали рисковать здоровьем малолетних болезненных детей. Кроме того, Мария Николаевна уже страдала сердечными приступами, которые ее измучили позже в Иркутске и вынудили уехать из Сибири на полгода раньше мужа (наравне с другой важной причиной - см. ниже), а Сергей Григорьевич - полученным в партизанских болотах в наполеоновскую компанию ревматизмом, усугубленным каторжными годами, и семье разрешили поехать на местные минеральные воды (в сопровождении фельдъегеря) до поселения в селе Урике - рядом с доктором Вольфом, как они того и добивались.

К этому времени их материальные обстоятельства были очень стесненными (здесь не место обсуждать, что к этому привело, но не в последнюю очередь, ввиду кончины в 1834 году матери Сергея Григорьевича обер-гофмейстерины императорского двора княгини Александры Николаевны Волконской-Репниной, которая до конца жизни поддерживала любимого младшего сына и невестку и материально и морально, постоянно добиваясь у императора поблажек), и Сергею Григорьевичу надо было как-то содержать семью.
Государственного пособия и денег, присылаемых с седмицы его имений, которые полагались жене и весьма сомнительными способами управлялись ее братом Александром Николаевичем Раевским, не хватало.

Трубецкие, например, финансовых проблем не испытывали, но многие другие каторжане либо бедствовали, либо жили за счет репетиторства, как оба братья Поджио у детей тех же Волконских (старший брат Йосиф Викторович был женат на двоюродной сестре Марии Николаевны, и они считались родственниками).

Но Сергей Григорьевич своей семье бедствовать не дал, а предпочел прослыть «оригиналом» (переписка Ивана Ивановича Пущина).
По закону, ссыльнокаторжный мог заниматься исключительно только земледелием.
Возможно, некоторым бывшим аристократам и претило, что самый родовитый из них - как в шутку и в дружбу величал его в письмах Пущин «потомок Рюриковичей» засучил рукава и взял в руки плуг, - но он сделал это ради своей обожаемой семьи, а вовсе не из чудачества, и - честь ему и хвала - достиг большого успеха.

Сергею Григорьевичу удалось сколотить значительное состояние в Сибири хлебопашеством и своими знаменитыми на всю губернию оранжереями (воспоминания Сергея Михайловича Волконского). Кстати, позже и другие ссыльнопоселенцы занялись золотоискательством (Александр Поджио) и даже мыловарением (Горбачевский), но неудачно.

Конечно же, Волконский не сам ходил с сохой, но взял полагающийся ему надел, нанял мужиков, выписал соответствующую литературу и поставил «дело» на научную основу.
В его библиотеке в доме-музее в Иркутске хранится огромная коллекция книг по сельскому хозяйству.
То, что бывший князь Волконский не чурался работы на земле, свидетельствует не о его чудачестве, а о преданности семье, настоящей интеллигентности, истинном аристократизме и полном пренебрежении к мнению обывателей - а эти его черты были известны с молодости, тому множество очень интересных свидетельств.

Князь Сергей Михайлович Волконский в своих семейных воспоминаниях утверждал, что Сергей Григорьевич во многом повлиял на народнические настроения графа Льва Николаевича Толстого, с которым встречался в конце 50-х гг. после ссылки.

Сергей Григорьевич был обучен в юношестве математике и фортификации и сам спроектировал и руководил постройкой большого особняка в Урике, который его супруге так понравился, что она просила Сергея Григорьевича перенести весь дом позже в Иркутск, что он и сделал - бревнышко к бревнышку.

Он спроектировал и руководил постройкой для семьи дачи в Усть-Куде на Ангаре, которую называли «Камчатником», и куда часто наезжали другие ссыльнопоселенцы.

Еще одним из общеизвестных черт характера Сергея Волконского было то, что он легко увлекался - все делал с удовольствием и обстоятельно - отсюда и успех. К тому же - был талантлив - одним увлечением состояния не сколотишь и дома не спроектируешь!
Волконские завели конюшню, скот, 20 человек прислуги, у детей были гувернантки и гувернеры.

Да, Волконский любил общаться с мужиками, ездить на ярмарки, есть с ними краюху хлеба.
Но так ли уж он «опростился», как пишет малолетний Коля Белоголовый? Посмотрите в интернете два дагерротипа - оба 1845 года, то есть того самого к которому относятся воспоминания Белоголового.

Один - 39-летней Марии Николаевны, другой - 56-летнего Сергея Григорьевича.
Во-первых, сразу бросается в глаза отсутствие 17-летней разницы в возрасте - женщины тогда старели быстро, а во-вторых, Сергей Волконский на этой фотографии - элегантный и даже франтоватый интересный господин среднего возраста.
Не в бархатном же пиджаке ему было выходить в поле и ездить на ярмарку с мужиками? Всему свое место и время.

Кстати, приблизительно в это же время (1844 год) Волконские наняли для Мишеля воспитателя из ссыльных поляков - Юльяна Сабиньского. В своих воспоминаниях Сабиньский ни словом не обмолвился ни об «обмужичивании» князя, ни о его семейных неурядицах - а он бы знал это из первых же рук.

Вот обширная цитата:

«Того же дня в ночь в Урике. (20 понедельник, 1844 год)
После почти двухлетнего отсутствия я был принят всем здешним обществом самым сердечным образом. Воистину мило наблюдать доброжелательные чувства к себе в доме, жителем которого я вскоре должен стать; также мило мне верить в искренность дружеских признаний, ибо что же бы заставляло этих уважаемых и добрых людей к двуличному со мной обхождению?
В дороге с Волконским, а здесь с обоими супругами мы много говорили о воспитании. После ужина он долго заполночь задержался в комнате, где я должен был ночевать, обсуждая со мною разные обстоятельства столь важного предмета. Он познакомил меня с главнейшими чертами характера своего сына, особенными склонностями, не умалчивая и о некоторых недостатках. Мы разбирали, какие средства могут быть самыми действенными для развития первых и исправления последних, какое для этого мальчика может быть направление сообразно настоящему положению родителей, их желаниям и месту, какое их сын может занимать в обществе».


Итак, свидетельство взрослого и интеллигентного человека пана Юльяна Сабиньского находится в диссонансе с воспоминанием 11-летнего мальчика Коли Белоголового.

Но давайте послушаем и этого мальчика - уже через 15 лет:

«Я был тогда уже врачом и проживал в Москве, сдавая свой экзамен на доктора; однажды получаю записку от Волконского с просьбою навестить его. Я нашел его хотя белым, как лунь, но бодрым, оживленным и притом таким нарядным и франтоватым, каким я его никогда не видывал в Иркутске; его длинные серебристые волосы были тщательно причесаны, его такая же серебристая борода подстрижена и заметно выхолена, и все его лицо с тонкими чертами и изрезанное морщинами делали из него такого изящного, картинно красивого старика, что нельзя было пройти мимо него, не залюбовавшись этой библейской красотой. Возвращение же после амнистии в Россию, поездка и житье за границей, встречи с оставшимися в живых родными и с друзьями молодости и тот благоговейный почет, с каким всюду его встречали за вынесенные испытания - все это его как-то преобразило и сделало и духовный закат этой тревожной жизни необыкновенно ясным и привлекательным. Он стал гораздо словоохотливее и тотчас же начал живо рассказывать мне о своих впечатлениях и встречах, особенно за границей; политические вопросы снова его сильно занимали, а свою сельскохозяйственную страсть он как будто покинул в Сибири вместе со всей своей тамошней обстановкой ссыльнопоселенца» (Воспоминания Н. Белоголового).


Эта цитата все проясняет - не было ни чудачества, ни особенной сельскохозяйственной страсти, а была необходимость содержать свою семью в достоинстве и достатке.

7. «Не суждено было быть счастливому концу совместной жизни в Сибири Сергея и Марии Волконских.
По мере того, как их быт в Иркутске принимал нормальные и цивилизованные формы, отношения между ними становились все более натянутыми.
А в августе 1855 года в Сибирь доходит известие о смерти Николая I. Как ни странно, по свидетельству современников Сергей Волконский «плакал как ребенок».
Мария Волконская покидает мужа и уезжает из Иркутска.
Совместная жизнь супругов к этому времени стала невозможной».

ОТВЕТ

Вернемся к переселению Волконских в Иркутск из Урика.
Оно было продиктовано необходимостью дать формальное образование Михаилу Сергеевичу в местной Иркутской гимназии.

Вначале Волконским и Трубецким пришлось преодолеть сопротивление властей, желавших записать детей в образовательные учреждения как Сергеевых, но с помощью графа Александра Христофоровича Бенкендорфа (однополчанина Сергея Волконского и будущего свата) и графа Алексея Орлова (брата мужа Екатерины Раевской) это удалось уладить и детям сохранили фамилии отцов.
Кстати, больше всех волновалась Мария Николаевна, она писала брату Александру Раевскому, что никогда в жизни не согласится на лишение ее детей имени их отца.
В своих Записках она описывает, как говорила детям: «Нет, вы меня не оставите, вы не отречетесь от имени вашего отца!». Это потрясение жестоко сказалось на здоровье Марии Николаевны.

В архиве Раевских сохранились письма Марии Николаевны графу Алексею Орлову, в которых она буквально борется за право мужа последовать за семьей из Урика в Иркутск, так как вначале разрешение было выдано только ей и детям.
В конце концов, Волконскому разрешили посещать семью два раза в неделю, а потом и вообще переехать на постоянное место жительства в Иркутск.

Но как раз этого-то он сделать и не мог - земли, которые он возделывал, добывая средства, на которые учились и воспитывались его дети и содержала светский салон его жена, были близ Урика.
Так что да, он вполне мог, как свидетельствует мальчик Николай Белоголовый, нагрянуть в салон жены прямо с поля со всеми его ароматами, так как никогда в жизни не волновался общественным мнением. Если его супругу это раздражало и злило, то она нигде этого не высказывала, ни в письмах, ни в своих записках.
Даже Н. Белоголовый не уловил ее недовольства. Таких письменных свидетельств просто нет, не считая письма Федора Вадковского, очень редко приезжавшего в Иркутск и с молодых лет известного своей буйной фантазией.

Так были ли трения? - безусловно были, но - закончившиеся взаимопониманием и миром, вопреки цитате, приведенной в вашем очерке.

Серьезные трения между супругами Волконскими возникли на почве вопроса замужества 15-летней Елены Сергеевны Волконской, всего через 4 года после описываемых событий.

К 1849-50 гг. Михаил Сергеевич Волконский Иркутскую гимназию заканчивает с золотой медалью, но в университетском образовании сыну государственного преступника отказывают, и новый губернатор, интеллигентный и образованный человек, Николай Николаевич Муравьев-Амурский берет 18-летнего Михаила Волконского к себе на службу чиновником особых поручений. Иными словами, перед Михаилом Сергеевичем появились серьезные карьерные перспективы.

Елене Сергеевне же (Неллиньке) в 1849 исполнилось 15 лет, она была отменная красавица, и надо было устраивать и ее судьбу, то есть - замужество.
Мария Николаевна была одержима желанием найти Неллиньке столичного жениха, чтобы она смогла уехать из Сибири, этой цели вполне служил и светский салон, который Мария Николаевна устраивает в своем доме.
Салон этот, наряду с губернатором Муравьевым-Амурским и его женой француженкой Рашмон, не всегда посещали лица, которые Сергей Григорьевич считал подобающей компанией для своей дочери, и на этой почве у супругов стали возникать серьезные разногласия.

Эти разногласия привели к прямому противостоянию, когда в Иркутск на службу к губернатору прибывает молодой чиновник по особым поручениям из Петербурга Дмитрий Молчанов, дворянин, состоятелен и холост. Он начинает бывать в «салоне» Марии Николаевны и ухаживать за Неллинькой, Мария Николаевна дело ведет к свадьбе.

Взрывается все Иркутское декабристское сообщество - ребенку всего 15 лет, говорят ей.
Об этом человеке - его финансовой нечистоплотности и непорядочности ходят нехорошие слухи. Она не желает ничего слышать.

От нее отворачиваются самые близкие люди - Екатерина Ивановна Трубецкая выскажет ей всю правду в лицо (позднее Мария Николаевна даже не пойдет на ее похороны в Иркутске, хотя Сергей Григорьевич там будет), Александр Поджио, которого она назовет двуличным, перестанет ее посещать (старший брат Иосиф скончался к тому времени на пороге дома Волконских в 1848 году).

Иван Иванович Пущин, крестный отец Мишеля Волконского, в письме к Ф.Ф. Матюшкину в 1853 году писал: «Я в бытность мою в 1849-м году в Иркутске говорил Неленькиной маменьке все, что мог, но, видно, проповедовал пустыне».

А с супругом у нее - настоящая война, потому что без согласия отца Нелли брак был бы невозможен. У Молчанова, действительно серьезно влюбленного в Нелли, с Сергеем Григорьевичем доходит до рукоприкладства.
Единственный человек, кто ее поддерживает в это время – это сын Мишель, который пишет, что отец так себя ведет, что "Нелли останется старой девой".

Но Мишель часто уезжает в экспедиции, и Мария Николаевна остается совсем одна.
У нее учащаются сердечные приступы так, что доктора запрещают ей выходить из дому.

Иван Иванович Пущин, приехавший в Иркутск погостить, пишет в августе 1949 года М.И. Муравьеву-Апостолу и Е.П. Оболенскому: «...Живу у Волконских, не замечая, что я гость. Балуют меня на всем протяжении сибирском. Марья Николаевна почти выздоровела, когда мы свиделись, но это оживление к вечеру исчезло - она, бедная, все хворает: физические боли действуют на душевное расположение, а душевные тревоги усиливают болезнь в свою очередь».

И тут, наблюдая за страданиями горячо любимой жены, Сергей Григорьевич не выдерживает и сдается, лишь бы ее дальше не волновать.

Через несколько месяцев состоялась свадьба Елены Сергеевны Волконской (ей уже исполнилось 16 лет) с Дмитрием Молчановым. Мария Николаевна была счастлива.

В 1853 году у Нелли родился сын - Сережа Молчанов.

И Елена Сергеевна, и, позже, Михаил Сергеевич Волконские назвали своих первенцев в честь своего отца - Сергеями.

В 1853-54 годах произошло радостное событие: сестра Сергея Григорьевича Софья Григорьевна, теперь уже вдова фельдмаршала Петра Михайловича Волконского, отправилась к брату в гости в Иркутск и пробыла там около года, с позволения губернатора Муравьева-Амурского брат и сестра вместе объездили чуть ли не всю Сибирь.

Она же сообщила, что правление Николая Первого подходит к концу, и что, по достоверным слухам, воспитанник Жуковского будущий император Александр Второй после коронации намерен даровать декабристам прощение. Было ясно, что время изгнания подходит к концу.

И тут - новый удар: мужа Нелли обвинили во взяточничестве, против него началось судебное следствие, ему грозит длительный тюремный срок. Для Марии Николаевны это известие стало страшным ударом. Оправдались предсказания ее супруга и друзей о сомнительной личности зятя!

Дальше - хуже: на почве обвинений зятя Молчанова разбил частичный паралич, и Нелли с больным мужем уезжает в Москву для дальнейшего судебного разбирательства.

Иван Иванович Пущин пишет Г.С. Батенькову 11 декабря 1854 года: «Молчанов отдан под военный суд при Московском ордонансгаузе. Перед глазами беспрерывно бедная Неленька! ...
Жду не дождусь оттуда известия, как она ладит с этим новым, неожиданным положением. Непостижимо, за что ей досталась такая доля?».

Мария Николаевна проводит дни в постели и в слезах, Сергей Григорьевич за ней ухаживает и скрывает еще более тревожные новости, приходящие от дочери теперь уже из Москвы: у Молчанова началось умственное помешательство. Каким-то образом Марии Николаевне это становится известно. Александр Поджио пишет: «старуха все знает, но скрывает и плачет по ночам».

Бедная несчастная Нелли теперь мучается с ребенком и с помешанным мужем в тюрьме, и все это - благодаря ей!

Очень характерно для великодушного Сергея Григорьевича, что он даже встал на сторону обвиненного зятя и пытался, через сестру Софью и племянницу Алину Петровну Дурново как-то ему помочь (письма друзьям и семье).

В этот период, вопреки устоявшимся мнениям, взаимоотношения супругов Волконских - самые сердечные. Сергей Григорьевич фактически переселяется в Иркутск, так как Мария Николаевна оказывается в Иркутском обществе почти в полной изоляции, особенно после того как она не присутствует на похоронах всеми горячо любимой Катюши Трубецкой.
Иван Пущин особо отмечает в своих письмах, насколько одинокой осталась Мария Николаевна после истории с замужеством Нелли.

Мария Николаевна пишет сыну и дочери о своем супруге "ваш отец ухаживает за мной хорошо", и всегда просит Мишеля и Елену не забыть черкнуть строчку специально «для papa». Однако здоровье ее сильно подорвано.

Когда же император Николай Павлович умер и многие каторжане, в том числе и Мария Николаевна, возликовали, Сергей Григорьевич - плакал, и не по свидетельству «современников», а его собственной супруги. Мария Николаевна писала сыну Мишелю: «отец твой третий день плачет, не знаю, что с ним делать!».

Все живут в ожидании амнистии.

Здоровье Марии Николаевны, тем не менее, становится критическим, ей теперь могут помочь только в столицах, и Нелли остро нуждается в ее присутствии в Москве.

Софья Григорьевна Волконская и Алина Петровна Дурново добиваются от властей разрешения для Марии Николаевны вернуться из Сибири в Россию, как тогда говорили. В письме к брату Н.И. Пущину И.И. Пущин пишет 1 августа 1855 года: «Недавно узнал, что Нелленька выхлопотала позволение М.Н. поехать в Москву».

Но Мария Николаевна соглашается на это при одном условии - что ей разрешат вернуться к мужу Сергею в Сибирь по завершении лечения (архив Раевских).
Иван Пущин пишет Оболенскому: «Сергей Григорьевич остался бобылем, но не унывает!». Напротив, он счастлив, что всей его семье теперь удалось вырваться из Сибири.

Вот причины и обстоятельства отъезда Марии Николаевны из Сибири в конце 1855 года, всего за несколько месяцев до Сергея Григорьевича - уже по амнистии в 1856 году, амнистии, которую в Сибирь привез его сын Михаил Сергеевич Волконский.

Детям Волконского вернули княжеский титул, а ему самому - боевые награды.

Впереди у Маши и Сержа было еще много всего хорошего: целых семь лет совместной жизни (вплоть до ее смерти в 1863 году в возрасте всего 58 лет), и совместные поездки за границу, и спокойная старость в имении дочери в Вороньках (где Сергей Григорьевич все-таки разбил образцовый огород!), и широко отмеченная свадьба в Фалле князя Михаила Сергеевича Волконского и внучки графа Бенкендорфа Елизаветы Григорьевны, и замужество по большой любви овдовевшей Елены Сергеевны с замечательным русским дипломатом Николаем Кочубеем.

После трагического первого брака Елены Сергеевны Волконской с Дмитрием Васильевичем Молчановым (муж умер в апреле 1858 года), княгиня Мария Николаевна Волконская с дочерью Еленой уехала за границу. В Европе Волконские познакомились с молодым дипломатом Николаем Аркадьевичем Кочубеем (1827–1864).
Отец Николая вместе с князем Сергеем Волконским прошел от Смоленска до Парижа. Но в 1825 году Пути их разошлись.
Князь Волконский был сослан на 30 лет в Сибирь, а Аркадий Кочубей остался на государственной службе.
Дети старых ветеранов встретились в Париже. Там же состоялась помолвка Елены и Николая. Они обвенчались в начале 1859 года и отправились на Украину в имение мужа с. Воронки Черниговской губернии. Это имение стало последним приютом и местом упокоения отца и матери Елены Сергеевны. Там же был похоронен в 1864 и сам 37-летний хозяин имения Н.А.Кочубей.
У Елены и Николая в 1863 году родился сын Михаил (1863-1935), который и унаследовал имение отца.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Волконский Сергей Григорьевич