Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.


Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.

Сообщений 1 страница 10 из 61

1

Я. А. Гордин

ПОСЛЕ ВОССТАНИЯ

ХРОНИКА

[По изд: Я. Гордин. Три повести. Л. Советский писатель, 1983

Чувства чистой совести достаточно для смерти.
Чувство нравственного достоинства необходимо для жизни.
Н. Тургенев

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

14 декабря 1825 года в пятом часу пополудни, когда совсем уже смеркалось, император Николай Павлович решился наконец отдать приказ о стрельбе картечью по боевым порядкам мятежников.

«Первая пушка грянула, картечь рассыпалась; одни пули ударили в мостовую и подняли рикошетами снег и пыль столбами, другие вырвали несколько рядов из фрунта, третьи с визгом пронеслись над головами и нашли своих жертв в народе, лепившемся между колонн сенат​ского дома и на крышах соседних домов. Разбитые окон​ницы зазвенели, падая на землю, но люди, слетевшие вслед за ними, растянулись безмолвно и неподвижно. С первого выстрела семь человек около меня упали: я не слышал ни одного вздоха, не приметил ни одного судо​рожного движения — столь жестоко поражала картечь на этом расстоянии. Совершенная тишина царствовала ме​жду живыми и мертвыми. Другой и третий повалили кучу солдат и черни, которая толпами собралась около нашего места. Я стоял точно в том же положении, смотрел пе​чально в глаза смерти и ждал рокового удара; в эту ми​нуту существование было так горько, что гибель казалась мне благополучием».

Так писал Николай Бестужев.

Вечером 14 декабря им казалось, что жизнь кончена. И. не только потому, что им грозила смерть. А потому еще, что дело, ради которого они жили, было расстреляно картечью с расстояния в сто шагов.

Им казалось, что все кончено. Но они ошиблись.

Начиналась другая жизнь. Быть может, не менее слав​ная, чем прошедшая.

Начинался путь страданий и борьбы. Борьбы не менее жестокой, чем та, которую они вели прежде. Борьбы за сохранение в себе человека. Борьбы за сохранение в себе духа действия, который столь ярко отличал их.

0

2

2

В ночь на 15 декабря 1825 года двадцать солдат лейб-гвардии Павловского полка вошли в дом графа Лаваля на Английской набережной.

С ними был флигель-адъютант князь Голицын. Он должен был руководить обыском и изъять все бумаги зятя хозяина дома и вообще все подозрительные доку​менты.

Вряд ли кто-нибудь в Петербурге мог предположить, что этот дом когда-либо подвергнется вторжению воору​женных гвардейцев.

Хозяин дома — граф Лаваль, — действительный стат​ский советник, церемониймейстер двора его величества, оказавший крупные услуги Людовику XVIII перед его возвращением во Францию в 1815 году и получивший от него графский титул, был человеком известным, уважае​мым и вполне лояльным.

Хозяйка дома, графиня Александра Григорьевна, урожденная Козицкая, принесшая мужу огромное прида​ное, была женщиной незаурядной. Она приятельствовала со знаменитой мадам де Сталь. А Джон Адаме, первый американский посол в России и будущий президент Со​единенных Штатов, писал о ней: «Эта леди кажется мне самой приятной, интеллигентной и достойной уважения русской женщиной, которую я знал».

Лавали в ту ночь ночевали у сестры графини — кня​гини Белосельской-Белозерской.

Солдаты Павловского полка, мерцая штыками в полу​тьме пустого дома, шли по комнатам, в которых бывали Пушкин и Вяземский, в которых Карамзин читал «Исто​рию Государства Российского». Павловцы шли по комнатам, по которым ходили самые замечательные люди Рос​сии тех лет.

Они шли мимо картин старых итальянцев. Они грохо​тали каблуками по мраморным плитам, вывезенным с Капри, из дворца императора Тиберия. i

На мрачных солдат, затянутых в зеленые мундиры, смотрели двухтысячелетние римские статуи и древние греки, нарисованные на вазах, которым было две с половиной тысячи лет.

Но солдат лейб-гвардии Павловского полка это не интересовало. Они искали кабинет князя Сергея Петровича Трубецкого, женатого на дочери Лавалей Екатерине.

Сам Трубецкой был уже арестован в доме австрий​ского посла Лебцельтерна, женатого на другой дочери Лавалей.

Кабинет нашли. Но все ящики бюро были заперты. Их пришлось вскрывать штыками.

В конце концов в одном из взломанных ящиков был обнаружен бумажник, а в бумажнике документ.

«Спаси Господи люди Твоя и благослови достояние Твое!

В манифесте Сената объявляется.

1. Уничтожение бывшего Правления.

2. Учреждение временного до установления постоян​ного, выборными.

3. Свободное тиснение, и потому уничтожение Цензуры.

4. Свободное отправление богослужения всем верам.

5. Уничтожение права собственности, распростра​няющейся на людей.

6. Равенство всех сословий перед Законом, и потому уничтожение военных судов и всякого рода судных комиссий, из коих все дела судные поступают в ведомство ближайших судов гражданских.

7. Объявление права всякому гражданину занимать​ся, чем он хочет, и потому дворянин, купец, мещанин, крестьянин все равно имеют право вступать в воинскую и гражданскую службу и в духовное звание, торговать оптом и в розницу, платя установленные повинности для торгов. Приобретать всякого рода собственность, как-то земли, дома в деревнях и в городах. Заключать всякого рода условия между собой, тягаться друг с другом перед судом.

8. Сложение подушных подателей и недоимок по иным.

9. Уничтожение Монополий...

10. Уничтожение рекрутства и военных поселений.

11. Убавление срока службы военной для нижних чинов, и определение оного последует по уравнении воин​ской повинности между всеми сословиями.

12. Отставка всех без изъятия нижних чинов, прослу​живших 15 лет.

13. Учреждение волостных, уездных, губернских и об​ластных правлений, кои должны заменить всех чиновни​ков, доселе от Гражданского правительства назначаемых.

14. Гласность судов.

15. Введение присяжных в суды уголовные и граж​данские».

Это были основания, на которых заговорщики собира​лись перестраивать жизнь России. . .

Если бы Николай Иванович Тургенев, старый член тайного общества, дальновидный политический мысли​тель и фанатический противник крепостного права, уви​дел этот манифест, он узнал бы многие свои мысли.

Но Николай Иванович, путешествовавший в то время по Европе, готовился к переезду из Парижа в Лондон, он ни о чем не знал, и если бы ему сказали, что в то время, когда он, засидевшись допоздна у камина, читает французский роман, в Петербурге, в кабинете его друга князя Сергея Петровича Трубецкого взламывают штыками бюро, — он бы с трудом поверил.

0

3

3

5 января 1826 года. На Юге все уже было кончено, но в Зимнем дворце этого еще не знали и в тревоге ждали известий.

Император Николай писал брату Константину в Вар​шаву: «Только что полученное мною известие о возмуще​нии Черниговского полка Муравьевым-Апостолом в мо​мент, когда его должны были арестовать, заставляет меня, не откладывая, сообщить Вам, дорогой Констан​тин, что я отдал 3-й корпус под Ваше командование, о чем я уже написал Сакену. Я уполномачиваю Вас при​нимать все меры, которые Вы найдете необходимыми, чтобы помешать развитию этого зародыша мятежа, Вы можете, следовательно, двинуть все войска Ваших двух корпусов, которые сочтете необходимым употребить в дело, уведомив главнокомандующего, дабы он, со своей стороны, мог урегулировать движение своей армии. Я желал бы избежать вступления польской армии в Россию, разве только это станет необходимым.

Главнокомандующий принял нужные меры; я не могу сказать того же о Щербатове: он упустил драгоценное время, и я, принимая во внимание направление, взятое Муравьевым, не могу не опасаться, как бы Полтавский полк, командуемый Тизенгаузеном, который еще не арестован, а также Ахтырский гусарский и конная батарея, командиры которых тоже должны были быть арестованы, не присоединились к восставшим. Князь Волконский, ко​торый поблизости, если он еще не арестован, вероятно присоединится к ним. Таким образом наберется от 6000 до 7000 человек, если не окажется честных людей, кото​рые сумеют удержать порядок».

Из показаний арестованных заговорщиков Николай уже представлял себе масштабы деятельности южан. При благоприятных условиях южане могли рассчитывать на несколько десятков тысяч штыков и сабель.

Он понимал, что даже если ограничиться тремя полка​ми и князем Волконским, то дело пахнет не шестью-семью тысячами. Волконский, бригадный генерал, в тот момент замещал командира Дивизии. Дивизия была в его руках.

Он писал о шести-семи тысячах, чтобы не очень взвол​новать Константина.

Итак, многотысячный отряд инсургентов — пехота, кавалерия, артиллерия. Во главе — талантливый боевой генерал князь Волконский, герой наполеоновских войн, лю​бимый солдатами. С ним несколько штаб-офицеров с во​енным опытом. Это на первый случай. И нет никакой гарантии, что войска, посланные на усмирение, не перейдут под знамена Волконского.

Развитие событий трудно было предсказать. Во вся​ком случае выглядело оно весьма угрожающе.

И для того, чтобы понять поведение Николая в после​дующие два года, о которых и пойдет у нас речь, надо помнить, что в начале 1826 года, разгромив уже восстание в Петербурге, император оказался лицом к лицу с новым возмущением, которое было чревато самыми серьезными последствиями.

Красноречива фраза письма Николая Константину: «Я желал бы избежать вступления польской армии в Рос​сию, разве только это станет необходимым». Это могло стать необходимым только в случае восстания против императора большей части 1-й армии, в состав которой входил мятежный Черниговский полк. Николай, как видим, считал это возможным.

Надо сказать, что такие настроения были и у Кон​стантина. За три недели до событий на Сенатской пло​щади Константин беседовал в Варшаве со своим род​ственником принцем Евгением Виртембергским. Принц Евгений так писал об этом разговоре: «В Варшаве вели​кий князь Константин Павлович, по обычаю своему, воевал с призраками. Он насказал мне ужасов о мятеж​ном настроении русских войск и в особенности гвар​дии.

— Стоит кинуть брандер в Преображенский полк, и все воспламенится, — были подлинные его слова.

— Своих я держу крепко,— заметил он при этом,— потому в них я уверен.

...Великий князь, поручая мне поговорить об этом предмете с государем, наказывал непременно прибавить, что в поляках своих он вполне уверен».

Такова была расстановка сил в тот момент, по мнению Николая и Константина: готовая к возмущению русская армия и верные престолу польские войска.

Пройдет пять лет, и Константину придется бежать из мятежной Варшавы, а Николаю — вести трудную мно​гомесячную войну, чтобы разгромить ту самую польскую армию, на помощь которой он рассчитывал.

0

4

4

3 января 1826 года. Все было кончено.

Поручик Сухинов сидел, прислонившись спиной к хо​лодной, обшитой нестругаными досками стенке погреба. Ему было холодно, но холод успокаивал его. Он знал, что будущего у него нет. У него теперь было только прошед​шее.

Он смотрел в черную и плоскую темноту погреба и жил тем, что случилось час назад.

Когда он увидел эскадроны гусар на пригорке и два орудия, которые разворачивались стволами навстречу черниговцам, он понял, что это его последнее сражение. Он понял, что дело, ради которого они с Муравьевым трудились, проиграно и жить больше не для чего. Он ни секунды не верил, что гусары и артиллеристы присоединятся к ним.

Он видел теперь, в погребе, яснее, чем тогда, на зим​ней дороге, как Муравьев, ехавший сбоку колонны, спрыгнул с коня, вынул шпагу и, показывая ею, стал отдавать неслышные ему, Сухинову, приказания. Сухинов был с арьергардом.

Муравьев выслал стрелков на фланги и вместе с Бе​стужевым и братом Матвеем быстро пошел впереди ко​лонны. И Сухинов понял, что Муравьев хочет под при​крытием огня стрелков взять орудия в лоб.

Потом беглым шагом идущая колонна заслонила Му​равьева, началась пальба картечью, и уже когда полк рассыпался и побежал, кто-то крикнул, что Муравьев убит. После этого Сухинов бросил свои попытки остано​вить и построить солдат. Тем более что гусары уже шли на них галопом.

Потом он оказался на берегу озера, затянутого тон​ким льдом и вступил на этот скрипящий и гнущийся лед вместе с несколькими солдатами. А у самой кромки гусары сдерживали коней, не решаясь пустить их на лед, и, ругаясь, кричали бегущим, чтоб они вернулись...

И вот теперь он сидел в погребе у какого-то мужика, который сразу же согласился его спрятать. А по деревне рыскали гусары.

Он был совершенно спокоен и понимал, что ждать больше нечего. Он сунул руку за борт шинели, достал пистолет, упер его в грудь слева.

Он нажал спуск. Курок лязгнул. Вспыхнул порох... Выстрела не было.

Он бросил пистолет. Посидел минуту неподвижно. До​стал второй. Упер в грудь слева и нажал курок. Вспыш​ка. Осечка.

Тогда он быстро встал и швырнул второй пистолет в солому, на которой только что сидел. ..

Остальных черниговских офицеров в это время при​везли в Трилесы. Матвей Муравьев-Апостол писал потом: «В Трилесье нас поместили в корчму, приставив к нам караул из Белорусских гусар. У брата рана не была перевязана и нечем было перевязывать. Вещи наши, и белье, и прочее, расхищено гусарами.

Наступила ночь, подали огонь. Кузьмин, лежащий на соломе против меня, просил меня подойти к нему. Я ему указал на раненую голову брата, лежавшую на моем плече. Кузьмин с видимым напряжением подполз ко мне, передал рукопожатье, по которому Соединенные Славяне узнавали своих, простился дружелюбно со мной, дополз до своей соломы и тут же, лежа, застрелился из пистолета, спрятанного в сюртучном рукаве у него. Кузьмин скрыл от нас полученные им две картечные раны, одну в бок, другую в левую руку. . .

От выстрела, сделанного Кузьминым, с братом повто​рился обморок, которому он уже несколько раз до того подвергался, вследствие потери крови из неперевязанной раны.

Утром 4-го января 1826 года рану перевязали, подали сани; приготовлен был конвой из Мариупольских гусар, чтобы отвезти нас в Белую Церковь. . .

Меня посадили в сани вместе с раненым братом. До​рогою мы утешали себя мыслью, что и в Сибири, где бы мы ни были брошены, мы будем неразлучно вместе. Мо​лодой Мариупольский гусарский офицер, который был посажен на передке наших саней, без вызова на разговор с нашей стороны, заговорил о своем и своих сослуживцев сочувствии нам...»

Утром 4 января 1826 года Сухинов был уже далеко от Трилес.

0

5

5

«Приказ главнокомандующего

1-ю армиею от 18 января 1826 года.

Главная квартира, г. Могилев.

Злодеяние, неслыханное в российском войске, сверши​лось. Черниговского пехотного полка подполковник Му​равьев-Апостол, преступник, прежде втайне на гнусней​шие злодеяния посягнувший, отважился укрываться от преследования законов явным возмущением полка. Не​сколько офицеров, все люди в сердце и душе совершенно испорченные, сделались ему достойные товарищи. Таким образом и некоторые другие офицеры и часть нижних чи​нов совращены с истинного пути и вовлечены в измену и клятвопреступление. Но мятеж иссяк в своем источни​ке. Войско, славящееся искони неограниченною любовью и преданностью к государю и престолу, не потерпело из​менников: оно окружило их и в порыве ожесточения гото​вилось истребить их на месте. Но да решит жребий их неумолимый закон с примерною строгостию, соответ​ственной важности преступления.

Для суждения виновных офицеров, участвовавших в лятеже или к оному прикосновенных, учреждается комиС-:ия военного суда в главной квартире армии под пред​седательством начальника 3-й пехотной дивизии генерал-майора Набокова с назначением к производству дела по​левого генерал-аудитора 5-го класса Шмакова. Суду сему предаются Черниговского пехотного полка: штабс-капи​тан барон Соловьев, подпоручик Быстрицкий и прапор​щик Мозалевский, яко главнейшие сообщники, закован​ными в кандалы. ..

Главнокомандующий генерал-от-инфантерии

граф Сакен».

Подписавшись, Сакен темной старческой рукой ото​двинул лист и хотел уже крикнуть адъютанта, но не крикнул.

— Вот уж не думал... — тихо сказал он самому себе, — вот уж... на восьмом десятке...

Сакен слишком хорошо помнил, как после сражения под Прейсиш-Эйлау, без малого двадцать лет назад, был он обвинен главнокомандующим Беннигсеном в неподчи​нении приказу, отставлен от должности, отдан под суд и, пока тянулось следствие, а тянулось оно пять лет, жил в Петербурге в нужде и неизвестности о будущем. Он, то​гда уже пятидесятилетний боевой генерал, который на турок ходил, и на поляков при Великой Екатерине, и с Корсаковым в Швейцарии воевал при императоре Павле...

Слава богу, подоспел двенадцатый год, и появилась нужда в генералах, которые воевать умеют, а не доносы писать, и его освободили от следствия по распоряжению государя... Но он хорошо помнил то чувство беспомощ​ности и униженности, с которым жил эти пять лет. Тя​жело оправдываться... И что же заставило Муравьева-которого знал он как храброго и дельного офицера, что же заставило его? .. А Пестель? Ему такую карьеру су» лили... А Трубецкой? Вот уж загадка!

Он перечитал фамилии — Соловьев, Быстрицкий, Мо​залевский. .. Там, помнится, среди главных зачинщиков был еще один... Генерал пошарил, нашел нужную бу​магу— список. Вот он — Сухинов... Который все еще в бегах... Надо же — с девятого года в гусарах, ранен мно​гократно. .. Герой — и на тебе! Неприятно и непонятно.

0

6

6

18 января 1826 года граф Сергей Павлович Потем​кин сидел в кабинете своего московского дома на Пречи​стенке.

Граф был литератором, поэтом, тонким ценителем ис​кусств, и в особенности театра.

Отец его Павел Сергеевич, екатерининский генерал, во время пугачевского мятежа был начальником двух секретных комиссий — казанской и оренбургской, кото​рые расследовали обстоятельства дела. Потом он написал «Историю о Пугачеве». Скончавшись, оставил сыну ог​ромное состояние, которое тот не без изящества прожи​вал. И в конце концов — прожил. 

Но в 1826 году Сергей Павлович был еще очень богат.

Граф был женат на одной из первых красавиц эпо​хи — Елизавете Петровне Трубецкой, родной сестре князя Сергея Петровича. Елизавета Петровна нежно любила брата и от постигшего его несчастья была в безумном горе. Сергей Павлович вполне разделял горе жены. Князя Сергея, умного и благородного, он тоже любил по-брат​ски. Кроме того, ему было обидно и даже как-то унизи​тельно, что брат его жены, можно сказать, его, графа Потемкина, брат, сидит в темном и грязном каземате, в кандалах. Он попробовал представить себя в этом поло​жении, но с брезгливостью отогнал возникшую картину.

И потом, Николай Павлович, конечно, государь, но он всегда был так ограничен и зауряден. .. Этот генерал, не нюхавший пороху. . .. Полковник Трубецкой дрался при Бородине и прошел Европу до Парижа... И он, граф По​темкин, проделал кампании 1805 и 1807 годов, когда- ве​ликий князь Николай еще в солдатики играл. ..

Граф от этих мыслей все больше проникался решимо​стью. Хоть он и не разделял мечтаний князя Сергея, но уж раз тот попал в такую беду-—нужно его выручать...

Он позвал своего камердинера Данилу Бочкова.

Тот явился.

Это был невысокий крепкий человек лет сорока, с очень светлыми волосами и бровями. Глаза у него были совсем прозрачные.

За преданность, ум и силу граф его чрезвычайно це​нил, и: Бочков всюду графа сопровождал.

— Вот что, Данила,— сказал ему Сергей Павлович,— двадцать лет мы с тобой не расставались, а теперь расстанемся.

Неподвижное бесцветное лицо Бочкова изменилось — па нем обозначились сжавшиеся губы и глаза потеряли прозрачность. Но он ничего не спросил и ждал, что ска​жет граф дальше.

— Так вот, Данила, —сказал граф, морщась, — мне, брат, и самому не хотелось бы, а надо.. . ты получишь вольную —ее уже готовят. . . Все в ближайшие дни сде​лаем, что полагается по закону... Я тебе денег дам... Запишешься хоть в московские мещане и делом каким-нибудь займешься... Ну, там, промыслом. . . Одним словом, сам придумаешь... Денег я тебе дам... И так пожи​вешь. .. А там будет тебе от меня поручение. Тонкое поручение, Полагаюсь на твой ум и преданность, Данила... Вот пока и все. Больше пока ничего тебе не скажу...

— Разве я не понимаю, что у барыни горе, — сказал спокойно Бочков.

— Ну, вот видишь, ты сам все понял... Ну, иди пока, иди...

Когда Бочков вышел, Сергей Павлович посидел не​много, встал и пошел в комнаты жены.

0

7

7

4 февраля Сухинов отправил из города Дубосары письмо брату Степану, который служил в городе Александрии: «Спешу тебя уведомить, что еще слава Богу жив и здоров и докудова щастлив, но без приюта и места... Пиши ко мне Кишиневской области в город Кишинев, ибо, в случае твоего замедления, что уже может быть и не застанет меня в том месте. Пожалуйста, любезный друг, не можно ли будет выпросить у батюшки хотя руб​лей 50, или сколько можно будет, ибо ты сам знаешь мое теперешнее положение, что крайне нуждаюсь во всем, что даже остаюсь без дневного пропитания. Пожалейте обо мне. Адрес же ко мне Кишиневской области г. Кишинев. К его благородию мил. гос. И. И. Емельянову».

5 февраля 1826 года, Сухинов подъехал на попутной телеге к таможне города Дубосары на реке Днестр. За Днестром лежала Бессарабия. А из Бессарабии за гра​ницу уйти было несложно.

В таможне он предъявил свой паспорт, десятский за​писал его в книгу и кивнул головой. Сухинов шагнул в Бессарабию.

Когда десятского расспрашивали потом — во время следствия — о Сухинове, он описал его так: «Роста высокого, лет около 33-х, лицом смугло-рябоват, волосы на го​лове темно-русые, глаза черные, говорит пространно, одет в старом черного сукна сертуке, шинеле байковой поно​шенной верблюжьего цвету, рейтузах черных, обшитых кожею, шапке черной из барашков наподобие крымки или жидовской ермолки. Имел при себе нагольный короткий белых овчин тулуп, войлок небольшой серый, мешок холщовый наподобие торбы».

В Кишиневе он расспросил разных людей о дороге к пограничной реке Прут и способах через нее перебраться. Переходы эти были делом обычным, торговым, и расспро​сы его никого не удивили.

11 февраля 1826 года стоял он уже на берегу Прута. За рекой была чужая земля. Свобода, скитания... Но уж коль за прошлую суровую свою жизнь не пропал он, так неужто там пропадет? Завербуйся в какую-нибудь армию — и служи себе.

Потом, на этапе, пешком идя в Сибирь, он говорил Соловьеву и Мозалевскому: «Горько было расставаться с родиною, я прощался с Россиею, как с родной матерью, плакал и беспрестанно бросал взоры свои назад, чтобы взглянуть еще раз на русскую землю. Когда я подошел к границе, мне было очень легко переправиться через Прут и быть вне опасности; но, увидя перед собой реку, я остановился... Товарищи, обремененные цепями и брошенные в темницы, представились моему воображению. Какой-то внутренний голос говорил мне: ты будешь сво​боден, когда их жизнь пройдет среди бедствий и позора. Я почувствовал, что румянец покрыл мои щеки, лицо мое горело, я стыдился намерения спасти себя, я упрекал себя за то, что хочу быть свободным, и возвратился назад в Кишинев».

Недаром же он был другом и — в смысле нравствен​ном— воспитанником Сергея Муравьева-Апостола. Он знал цену чести и благородству.

Где-то будет сидеть в цепях друг его Сергей Иванович, а он будет снова скакать на коне, пить вино, женщин любить? Он будет свободен, а Сергей Иванович —в цепях?

Так быть не могло.

Вечером 11 февраля 1826 года Сухинов повернулся спиной к пограничной реке Прут и пошел от нее прочь.

0

8

8

11 февраля 1826 года Николай Тургенев шел по ули​цам Лондона, сильно припадая на хромую ногу. Он при​падал на нее сильнее, чем обычно, ибо не следил теперь за своей походкой.

Добротно и спокойно стояли лондонские дома. Спо​койно, добродушно и уверенно выглядели горожане, ко​торых он, хромая, обгонял. Он шел быстро. В глазах его стояли слезы.

«Никак мыслей не собрать, — думал он. — Боже мой, что происходит! Неужто мне век жить в чужой зем​ле? .. А отечество, где гибнут люди, которых знал и лю​бил? .. Сергей Трубецкой, боже, боже! Доброта и чест​ность всегда его отличали, и куда судьба привела его? Это в нашем быту так ново и так ужасно. И ведь все были разговоры — кто б мог тогда подумать, к чему все придет... Великий боже, кровь лилась в России за мне​ния! Что предуготовляется нашей бедной родине?.. А ужасные происшествия на Юге? Гибнут вдруг три бра​та Муравьевы! Право, не знаешь, что думать. Беды, не​счастья, погибель!»

Он почти бежал, стуча тростью по старой лондонской мостовой, а прохожие с любопытством и участием смо​трели на него.

«Боже, боже, гибнут люди, которых знал и любил! Мне совестно видеть себя на свободе,, когда они в не​воле! .. Да. ведь там, наверно, захватили уже мои бума​ги. .. дневники... И что будет с моими братьями?»

В этот день, 11 февраля, он получил письмо, сообщав​шее, что он и брат его Сергей привлекаются к следствию по делу 14 декабря...

0

9

9

30 января 1826 года чиновник Херсонского губернско​го правления Савоини прибыл в город Александрию для тайного наблюдения за родными Сухинова — не обнару​жится ли их связь с беглецом.

12 февраля Савоини перехватил в александрийской почтовой экспедиции письмо Сухинова к брату.

В Кишиневе был объявлен розыск.

15 февраля Сухинова выследили и арестовали.

Его — в кандалах — повезли в Одессу. Оттуда — в Могилев, где располагался штаб 1-й армии.

Декабрист Горбачевский, со слов барона Соловьева, рассказывал: «Обхождение полицейского чиновника было грубо и даже жестоко. Сухинов переносил оное с терпе​нием. Приехав в Житомир, частный пристав остановился в трактире обедать. Сухинов, пользуясь сим, просил по​зволения отдохнуть несколько времени, представляя ему, что открывшиеся раны и расстройство здоровья лишают его возможности продолжать по-прежнему Дорогу. Грубости были ответом на его просьбу. Сухинов, выведенный из терпения и раздраженный жестокостями частного при​става, схватил нож, лежавший на столе, и, бросившись на него, вскричал в бешенстве: «Я тебя, каналья, положу с одного удара, мне один раз отвечать, но твоя смерть по​служит примером другим мошенникам, подобным тебе». Испуганный полицейский чиновник упал на колени и, дрожа весь от страха, просил прощения во всех оскорбле​ниях, нанесенных им Суханову, обещая впредь быть веж​ливым и делать все, что от него будет зависеть. Частный пристав сдержал свое слово».

Таков был Сухинов даже в тот момент, когда его, за​кованного, везли на суд.

0

10

10

28 декабря 1825 года император Николай сообщал ве​ликому князю Константину Павловичу в Варшаву: «Я ве​лел написать Меттерниху, чтоб он принял меры к аресту секретаря государственного совета Николая Тургенева, путешествующего со своими двумя братьями по Италии».

Император ошибался. В то время Тургенев был в Па​риже, откуда вскоре уехал в Лондон.

В середине февраля 1826 года русский посол при ан​глийском дворе граф Ливен в конфиденциальной беседе с британским министром иностранных дел Каннингом просил о выдаче Николая Тургенева России. Каннинг в мягких выражениях объяснил графу Ливену, что сделать это крайне трудно. Понимая всю нелепость просьбы, Кан​нинг тем не менее не хотел обижать русское правитель​ство резким отказом. В это время он был заинтересован в сближении с Россией. Только при благожелательном отношении нового русского императора Каннинг мог осу​ществлять свою восточную политику, которая включала, в частности, поддержку восставших против Турции гре-1 ков.

Но, несмотря на это, он ничего Ливену не обещал.

Русский император не очень склонен был входить в тонкости английской конституционной системы. То, что дружески относящееся к нему английское правительство не может выдать Тургенева и тем оказать ему, импера​тору, личную услугу, — не укладывалось у него в голове. Он вообще не обращал особого внимания на внутреннее устройство и политические традиции стран, с которыми имел дело. Ведь посоветовал же он турецкому султану несколько лет спустя — через турецкого посла — оставить мусульманские заблуждения и перейти в истинную, то есть христианскую веру.

Однако граф Ливен, сидя в Лондоне, волей-неволей вынужден был считаться с английскими порядками. По​этому, не возобновляя больше прямых просьб о выдаче преступника, он попытался сперва уговорить английское правительство взять Тургенева под надзор.

27 февраля 1826 года Ливен через помощника Каннинга Планту передал министру иностранных дел конфи​денциальное письмо:

«Милостивый государь!

Несмотря на малый успех конфиденциальных пред​ставлений, которые по предписанию моего двора я сделал Вашему превосходительству в целях заручиться содей​ствием британского правительства для ареста господина Николая Тургенева, серьезным образом замешанного в наговоре против российского императорского правитель​ства, я считаю тем не менее своим долгом обратить вни​мание Вашего превосходительства на одно обстоятель​ство, которое относится к существу моих предшествую​щих представлений и крайнюю важность которого Ваше превосходительство, без сомнения, оценит.

Только что мне доставлены безусловные доказатель​ства существования преступной переписки между указан​ным господином Тургеневым и несколькими лицами в Па​риже, а может быть, и в других местах. Предмет этой переписки и старания, которые принимаются, чтоб скрыть ее, представляются мне настолько усиливающими подо​зрения, которые уже лежат на этом лице, что я ни на ми​нуту не останавливаюсь перед тем, чтобы поставить Ваше превосходительство в известность об этом обстоятельстве с тем, чтобы возбудить бдительность британского прави​тельства и потребовать от него принятия мер надзора, которые были бы достаточны для раскрытия преступных действий, и тем предупредить ужасные последствия, ко​торые эти действия могут вызвать».

Однако «возбудить бдительность британского прави​тельства» туманными разговорами о «преступной перепи​ске» и «ужасных последствиях» графу Ливену не удалось. Планта явно не поверил в то, что Николай Тургенев, дей​ствительный статский советник, в недавнем прошлом за​нимавший высокий пост в России, собирается путем пе​реписки ввергнуть Европу в пламя мятежей.

Продержав письмо Ливена у себя в столе три недели, Планта отправил его не Каннингу, а одному из чиновни​ков министерства с запиской: «Дорогой Гобгауз! Будьте так добры рассмотреть это предполагаемое обращение графа Ливена и сообщите мне, может ли оно быть удов​летворено путем соответствующего предписания мини​стра внутренних дел или каким-нибудь другим образом».

Но и Гобгауз не нашел никакого способа удружить графу Ливену.

Письмо в конце концов было представлено Каннингу. Тот подождал, пока русский посол уехал в Петербург, чтобы принять участие в русско-английских переговорах, и на обороте письма начертал резолюцию: «Проекту не было дано хода, так как граф Ливен покинул Англию в настоящее время».

Николай никак не хотел примириться с тем, что Тур​генев для него недостижим.

3 марта, беседуя с герцогом Веллингтоном, приехав​шим в Петербург для переговоров, Николай снова пугал английское правительство бедами, которые может натво​рить Тургенев.

Веллингтон добросовестно сообщил об этом разговоре Каннингу. Каннинг опять не испугался.

В начале апреля, принимая верительные грамоты у нового британского посла Странгфорда, Николай совер​шенно неожиданно заговорил с ним о Тургеневе.

Странгфорд писал Каннингу: «Я позволю себе обес​покоить Вас только изложением тех замечаний его императорского величества, которые относились к некоему Тургеневу, серьезно замешанному в недавнем заговоре, которому удалось скрыться в Англии, где он теперь и на​ходится. Император заявил мне, что это лицо в настоя​щее время является гостем и излюбленным соучастником в делах лорда Голланда, г. Брофэма и (я полагаю) сэра Джона Макинтоша и что он пользуется симпатией и защитой этих господ в качестве страдающего русского па​триота.

Император торжественно заявил мне, что ему совер​шенно безразлично, кто и как принимает это лицо в Ан​глии, но что он считает долгом своей совести предупре​дить правительство его величества против Тургенева и указать на возможность для Тургенева принести значи​тельный вред, воспользовавшись современным критиче​ским положением с целью распространения революцион​ных идей в тех частях Англии, где ощущается нужда и (как полагает император), может быть, и недовольство». Николай, очевидно, надеялся повлиять на английское правительство, называя имена покровителей ^Тургенева. Но, не понимая особенностей страны, о которой шла речь, он добился прямо противоположного.

Упомянутые императором лица были лидерами оппо​зиции, и Каннинг не мог дать им столь мощное оружие против себя, как неконституционные действия в отноше​нии политического эмигранта.

В конце мая 1826 года вопрос был решен окончатель​но. Англия отказалась выдать Тургенева.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.