Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.


Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.

Сообщений 11 страница 20 из 61

11

11

Манифест, упразднявший самодержавие, обнаружен​ный Голицыным в кабинете князя Трубецкого во время обыска, был не единственным трофеем в ту ночь. В ван​ной комнате княгини Екатерины Трубецкой был найден литографский станок, приобретенный за четыре года до восстания Луниным.

Княгиня Екатерина Ивановна единственная из жен декабристов задолго до 14 декабря знала о тайной деятельности мужа. И не осуждала его. Она была умна и решительна. Декабрист Розен вспоминал о ней: «Екатерина Ива​новна Трубецкая была не красива лицом, не стройна, среднего росту, но когда заговорит —так что твоя краса и глаза—просто обворожит спокойным приятным голо​сом и плавною, умною, и доброю речью, так все слушал бы ее. Голос и речь были отпечатком доброго сердца и очень образованного ума от разборчивого чтения, от путе​шествий и пребывания в чужих краях, от сближения со знаменитостями дипломатии»

Когда ей стало понятно, что мужу не миновать катор​ги, она решила разделить с ним судьбу его в несчастье, как делила ее в счастье и удаче.

И еще одна мысль была у нее — мысль о побеге мужа.

Она знала, что друг Сергея Николай Тургенев отка​зался вернуться в Россию на суд. Она знала, что правительство хлопотало о его выдаче, но Англия выдать его отказалась.

Стало быть, если оказаться в Англии или Америке, то можно жить безопасно.

Она знала, что сестра Сергея Лиза Потемкина думает о том же.

0

12

12

Сухинова, Соловьева и Мозалевского судили в Моги​леве в марте 1826 года. 30 марта суд вынес им смертный приговор.

10 апреля дело поступило в Аудиторский департамент военного министерства. Аудиторский департамент, по рассмотрении дела и приговора, пришел к следующему мнению: «Соображая все сии обстоятельства с прописанными в сентенции военного суда законами, Аудиторский департамент признает из подсудимых барона Соловьева, Сухинова и Мозалевского, как по злым действиям их главных сообщников возмутителя Муравьева-Апостола, подлежащими смертной казни».

10 июля дело было отправлено императору.

Три с половиной месяца Сухинов, Соловьев и Мозалевский ждали смерти. Затем им объявили, Что смертная казнь заменена вечной каторгой.

0

13

13

В ночь с 20 на 21 июля 1826 года осужденных по пер​вому разряду мятежников начали отправлять в Сибирь.

Князь Оболенский, закованный в кандалы, сидел в те​лежке у подъезда комендантского дома Петропавловской крепости. Еще три упряжки стояли возле. Но они были пусты.

Оболенский сидел потупившись, глядя на свои канда​лы. Вдруг тележка качнулась — кто-то сел на ее край. Оболенский поднял голову и увидел поручика Козлова — адъютанта военного министра Татищева, председателя Следственного комитета.

Козлов, с которым Оболенский едва был знаком по службе в гвардии, смотрел на него — и плакал.

Потом он пожал Оболенскому руку, погладил по пле​чу и спрыгнул с тележки. Уже выводили остальных осуж​денных.

Утро застало их далеко от Петербурга.

12 августа генерал-адъютант Бенкендорф получил до​несение от статского советника Грибовского. Грибовский еще в 1821 году первый послал императору Александру обширный донос на участников тайных обществ. Алек​сандр тогда сказал: «Не мне их карать», — имея в виду не то свой былой либерализм, не то участие в убийстве отца. Однако Грибовскому было поручено организовать тайную политическую полицию в армии. За что он со рве​нием и взялся.

Летом 1826 года он был уже статским советником и человеком, сыскная опытность которого была для началь​ства несомненной. Потому он был перед отъездом первой партии осужденных направлен в Нижний Новгород с не​сколькими агентами, чтобы следить, не нарушаются ли правила, кои предписаны были фельдъегерям в Петер​бурге.

Правила эти предусматривали тщательную охрану, следование по строго намеченному пути, изоляцию аре​стантов. ..

И еще одно задание было дано Грибовскому и его агентам — выяснить отношение людей всех сословий к провозимым преступникам. Это было своего рода иссле​дование общественного мнения.

Выполнить свою задачу Грибовскому было тем более нетрудно, что незадолго до этого он занимал пост ниже​городского гражданского губернатора и знал, на кого там можно опереться.

Легко себе представить, с каким чувством удовлетво​рения наблюдал статский советник Грибовский, когда-то член Коренной управы Союза Благоденствия, как его со​товарищей по тайному обществу везут теперь в Сибирь. Наконец-то...

Он писал Бенкендорфу: «Через Нижний Новгород провезены в три раза 10 человек государственных преступников. В первой были Якубович, Артамон Муравьев, Оболенский и Давыдов. Фельдъегерь с ними весьма мо​лодой человек. Против почтовой конторы находится трак​тир купца - Деулина, в котором они обедали и пили вино, заплатив за все 40 рублей. Оболенский плакал, видя, как толпа черни рассматривала их с презрительным лю​бопытством; Муравьев несколько раз намекал, чтоб пере​стал плакать».

Статский советник Грибовский трудился без устали, и 25 августа Бенкендорф получил от него второе донесение. «По сведениям, собранным от приезжающих в Нижний Новгород по Ярославской дороге, государственные пре​ступники останавливались в трактирах и по другим го​родам».

Тот факт, что эти господа, которых ему не удалось от​править на каторгу пять лет назад, имели наглость, гремя кандалами, обедать в трактире и пить вино, совершенно выводил статского советника Грибовского из себя.

Но, слава богу, предупрежденное им правительство не дремало.

«В Ярославле после провоза первой партии распоря​жением губернатора прекращено сие.

В Костроме останавливались почти все. Давыдов имел здесь родственников, снабжен был сам и товарищи его шлафроками и другим платьем. Здесь они также пили шампанское: Якубович, не удовольствовавшись 4 рюмка​ми, требовал еще, но ему отказали. Оболенский сказал: «Счастье, что с нами Якубович: он утеха нам». Он отве​чал: «Вам хорошо, а я за что терплю. Вы знаете, что я ничего не знал и не виноват».

Ножей им не давали, а приносили пищу разрезанной. Давыдов по болезни был раскован. Когда провозили че​рез Кострому Волконского, Трубецкого и еще двух бра​тьев Борисовых, первые два были грустны, последние же шутили между собой. Трубецкой писал к жене письмо, одет был в нанковый тулуп; Волконский — в плисовые куртку и шаровары. Последний, сходя по лестнице в трак​тире, запутался в кандалах; крестьянин сказал ему при этом: «Учись, барин»; он возражал: «Для вас...» Садясь в повозку, жандарм помогал ему. С балкона соседнего дома купец закричал: «Прокламаторы, законодатели!» Чей-то отпущенник отвечал ему: «За что бранишь? Они несчастные, наказанные». При сих словах окружающие закричали: «Да ты что, заодно с ними», — и он едва мог спастись от побоев. Вообще из рассказов по всей дороге заметить можно, что даже чувство сострадания, столь свойственное народу русскому к жесточайшим преступ​никам после наказания, в отношении к сим людям нигде не обнаружено, а всеобщая везде ненависть показывает сно, как масса народа привержена правительству и уста​новленному порядку».

Тогда, в августе 1826 года, толпа не знала, за что этих людей гонят через всю Россию.

Пройдет еще пять лет, и страшный мятеж военных по​селений, поднявший десятки тысяч поселенных солдат и крестьян, покажет, «как масса народа привержена прави​тельству».

0

14

ГЛАВА ВТОРАЯ

...Есть воспоминания, которые никакая челове​ческая сила не может изгладить:
они в Сибири...
Карл Воше

1

В апреле 1825 года в подмосковном имении застре​лился граф Владимир Лаваль, двадцатидвухлет​ний брат Екатерины Трубецкой.

Смерть его была для всех неожиданна. Об​стоятельства ее темны.

Один только Бенкендорф, которому всегда все было ясно, без колебаний решил, что причина самоубийства — «вольнодумство».

Молодой граф Лаваль был и в самом деле человеком либеральных взглядов, и родные его после 14 декабря не сомневались, что, останься он жив, он непременно ока​зался бы замешанным в заговоре.

Владимир Лаваль учился в Швейцарии и познакомил​ся там с Карлом Августом Воше. Воше был немного стар​ше его, образован, умен и беден. Как и молодой Лаваль, Воше был поклонником свободы.

Юноши подружились, и Владимир рекомендовал сво​его приятеля отцу. Воше приехал в Россию, был представлен графу Лавалю, понравился ему и стал секрета​рем и библиотекарем старого графа.

Он пользовался всеобщим уважением в доме, а после самоубийства Владимира отношение к нему приобрело особый оттенок — он был другом покойного сына и брата хозяев дома.

То, что произошло 14 декабря в нескольких десятках метров от дома, в котором он жил, потрясло его. На его глазах разразилась и погибла революция.

Князь Сергей Петрович, которого он и раньше ценил за ум и доброту, стал теперь мучеником за свободу.

И Ваше сострадал ему, Екатерине Ивановне, их друзьям не только как близкий к семье человек, но и как едино​мышленник.

И когда он услышал, что княгиня Екатерина Иванов​на едет вслед за мужем в Сибирь, он сразу же вызвался сопровождать ее.

Воше был хрупок. От петербургского климата у него начиналась чахотка. Он почти не знал по-русски, но от​лично представлял себе, что такое путешествие в несколь​ко тысяч верст по российским дорогам.

И тем не менее он не колебался. Он сказал себе, что должен доставить Екатерину Ивановну князю Сергею Петровичу.

Он думал в тот момент только об этом. О том, что ему предстоит выполнить еще иную задачу, он не подозревал тогда..

0

15

2

1 августа 1826 года на площади города Острога, где квартировал теперь переформированный Черниговский полк, над головами Сухинова и его товарищей сло​мали шпаги и сорвали с них перед строем полка мун​диры.

27 августа их привезли в город Васильков. Они про​ехали то место, где восемь месяцев назад он, Сухинов, со взводом своих гренадер остановил майора Трухина, бесновавшегося и угрожавшего, отобрал у него шпагу, сорвал эполеты и толкнул в ряды взвода... Уже восемь месяцев прошло с тех пор, как вели они полк по снежным дорогам, ждали с часу на час присоединения других пол​ков, вели полк к свободе...

Свободы не получилось. И что, быть может, еще гор​ше— смерти в бою бог им тоже не послал.

28 августа их вывели на площадь.

Один из троих, барон Соловьи, писал потом: «На площади были построены Тамбовский пехотный полк и прибывшие из разных полков 9-й дивизии по сто человек рядовых с несколькими штаб- и обер-офицерами; возле самой виселицы помещен был отряд внутренней стражи. Сухинов, Соловьев и Мозалевский приведены закованны​ми и поставлены впереди войска на большом друг от дру​га расстоянии».

Когда Сухинову предстала виселица на площади, ему сделалось трудно дышать. Он снова увидел, как Муравьев спрыгивает с коня возле колонны черниговцев и, ука​зывая шпагой, отдает неслышные команды. ..

«Незабвенный мой Сергей Иванович, — подумал Суди​мое,— они удавили тебя, подлецы... Вот на такой же. ...»

Виселица стояла перед ним.

«Когда приговор прочли войску, палач, подойдя к Сухинову, взял его за руку, повел через площадь к виселице и, обойдя вокруг оной три раза, передал в команду вну​тренней стражи. Так поступлено по очереди с другими... Зрители были не только в тесных толпах на площади, но занимали крыши домов».

Тысячи глаз смотрели на бывшего поручика Сухинова, обесчещенного, закованного в кандалы.

Тут он впервые подумал о том, кто до сих пор терялся где-то за спинами дивизионного командира, генерал-аудиторов, следователей, тюремщиков. Кто был этот его высший судия, император всея Руси? Молодой человек двадцати восьми лет, всю жизнь проживший в доволь​стве и безопасности, к двадцати восьми своим годам, дивизионный генерал в гвардии, ни разу не понюхавший пороху. Он не был до сих пор прикосновенен к государ​ственным делам, и пользы от него Россия еще. не видела. А что он был за человек и фрунтовик— это Сухинов знал от Сергея Ивановича Муравьева-Апостола, которому ве​рил свято.

А кто был он, Иван Сухинов, стоявший сейчас подле виселицы?

Сын нищего дворянина, который и детей своих про​кормить толком не мог, Сухинов пятнадцати лет от ро​ду в 1809 году завербовался в Лубенский гусарский полк. Восемнадцати лет встретился с неприятелем — в 1812 го​ду— «против австрийских и саксонских войск - в пере​стрелках при селении Тришиле и при деревне Теребуне 26 и 27 октября». 3 ноября полк пересек русскую границу и вступил в герцогство Варшавское. Начался загранич​ный поход. 20 ноября Сухинов сражается при Шелятине. Французы были отброшены, и десять дней лубенские гу​сары преследовали отступающие части. 30 ноября фран​цузы остановились, и Сухинов дерется в сражении при Горностаевке. 2 и 4 декабря он — в бою под Волоковыском.

1813 год не менее богат битвами. 23 апреля лубенские гусары атакуют французов под Волчанском. 24 апреля — бой под Гольсдорфом. Армия шла вглубь Европы. 26 ап​реля лубенцы форсируют Эльбу под Дрезденом. 30 апреля Сухинов дерется при Бышиверде, 3 мая — первый бой под Бауценом, 8 и 9 мая — генеральное сражение под этим городом. Лубенский полк в самом пекле. Под Бау​ценом Наполеон отбросил русских. Армия отступает. 10 мая — контратака под Рейхенбахом. Сухинов в первый раз ранен в кавалерийской схватке — саблей в правую руку.

Он остается в строю.

Уже 14 мая он участвует в сражении под Кенигштерном, которое длилось три дня. 18 мая он участвует в ата​ке на корпус Вандома. Снова ранен под Лейпцигом 2 сен​тября. — в левую руку ниже локтя, в плечо и голову.

Он остается в строго.

И с 4 октября сражается снова под Лейпцигом в че​тырехдневной «битве народов».

Потом был ранен еще трижды.

В январе 1814 года Иван Сухинов воевал уже во Франции.

Всю кампанию 1812—1814 годов проделал он рядо​вым гусаром.

В 1814 году было ему двадцать лет.

Мало кто мог назвать себя солдатом с таким правом, как поручик Сухинов, стоявший 28 августа 1826 года под виселицей на площади города Василькова.

Там, под виселицей, вспоминая прошлую жизнь свою, вспоминая загубленного друга своего Сергея Ивановича Муравьева-Апостола, видя рядом товарищей своих, уни​женных, ошельмованных, он решил отомстить или по​гибнуть.

А уж когда он принимал решение, то шел до конца.

0

16

3

Дорога в Иркутск вела через Нижний Новгород. По​тому статский советник Грибовский и устроил там свою штаб-квартиру.

Княгиня Трубецкая и Карл Август Воше выехали из Москвы 6 августа 1826 года.

Они уезжали из дома графа Сергея Павловича Потем​кина на Пречистенке. Их провожали — сам хозяин дома, графиня Елизавета Петровна Потемкина, урожденная княжна Трубецкая, многочисленные слуги.

Вещи в карету укладывал бывший камердинер графа Данила. Васильевич Бочков, ныне московский мещанин.

Вечером того же дня один из лакеев графа встретился на улице с полицейским офицером и сделал ему подроб​ное донесение о том, что происходило за последние дни в доме Потемкиных.

С первого дня пути Воше стал вести подробный днев​ник. Каждые два-три дня он отправлял письмо графу Лавалю.

12 августа старый Лаваль писал вслед дочери: «Вчера вечером я получил, мое дорогое дитя, несколько строчек от мсье Воше из Владимира, которые доставили мне боль​шую радость. Я следую за тобой в твоем пути, сопровождаю тебя своими пожеланиями и молитвами к Всемогу​щему, чтобы он заботился о тебе и сделал твое путеше​ствие счастливым, насколько это возможно. Судя по тому, что мне сообщает мсье Воше, мне кажется, оно на​чалось довольно благополучно. Предполагаю, что если с вами ничего не случится, вы будете в Нижнем во втор​ник вечером, что вы там остановитесь на среду и четверг и что, следовательно, мое письмо найдет тебя в Казани... Тысяча и тысяча приветов мсье Воше, передай ему мою признательность и мою привязанность».

19 августа Грибовский доносил Бенкендорфу: «Жена Трубецкого проехала третьего дня через Нижний.. .»

От опытного взгляда статского советника не укрылся и необычный спутник княгини Екатерины Ивановны.

Люди Грибовского проследили Трубецкую и Воше до самой их остановки. А остановились они в селе Лыскове — под Нижним, — у хозяина огромного имения князя Георгия Александровича Грузинского.

Князь Грузинский был родным дядей Сергея Петро​вича Трубецкого.

0

17

4

Жарким августовским днем 1826 года генерал-адъю​тант Бенкендорф читал и перечитывал донесения своих агентов о следовании в Сибирь государственных преступ​ников, о толках в публике на их счет, о поступках и наме​рениях их родственников... «Жена Трубецкого проехала третьего дня через Нижний...» С ней был этот француз. Зачем он ехал? Разве нельзя было послать вместо него для охраны здорового парня из дворовых людей? Почему француз? Об этом стоило подумать.

Бенкендорф был уверен, что ни сами преступники, ни родственники их не успокоятся, что они будут придумывать различные извороты для облегчения судьбы, преступниками заслуженной. Что это могли быть за изво​роты? Подкуп местных чиновников и охраны. Запугивание местных властей громкими именами преступников и их родни. Использование родства с кем-либо из местного начальства... Это все — для послаблений.

А ведь есть и еще одна опасность. Страшно сказать — побег... Пусть не всех — это невозможно. Но даже если нескольких... Имея деньги и многочисленных пособников, можно затеряться в России или перейти в чужие края... Николай Тургенев, приговоренный к каторге, гуляет же себе по Лондону. Отчего бы ему не гулять вместе со сво​им другом Трубецким, скажем? «Жена Трубецкого про​ехала третьего дня через Нижний...» Что у них на уме? И этот француз...

Нужно предупредить Грибовского, чтобы тщательно исследовал обстоятельства. Чтоб узнал о замыслах — сколько возможно. О чем говорила княгиня с князем Гру​зинским? Только ли отдыхала у него в доме?

Нужно особо предупредить генерал-губернатора Бах​метьева.

В то время Бенкендорф еще не знал, что генерал-от-инфантерии Бахметьев был дядей государственного пре​ступника Трубецкого, ибо сестра его была женой князя Грузинского.

0

18

5

Филипп Филиппович Вигель писал, вспоминая свою поездку в Нижегородскую губернию: «Всеповелительным деспотом с давних пор проживал в сей губернии сын од​ного Грузинского царевича князь Егор Александрович. Я уже означил вкратце деяния его, когда говорил о по​добных ему, коих число впрочем не было велико и из коих один только рязанский Лев Дмитриевич Измайлов мог равняться с ним в необузданности. Не знаю, первые ли шаги его ознаменованы были насилиями или он посте​пенно достиг власти, ни на каких законах не основанной? Царского происхождения, с полуденной кровью, с пыл​кими страстями, с крутым нравом, князь Грузинский точ​но княжил в богатом и обширном селении своем Лыскове, на берегу Волги; насупротив маленького города Макарьева. Все приезжие, покупатели и торгующие, находя в Лыскове гораздо более удобств и простора, нанимали тут квартиры во время ярмонки, и это время было для Грузинского самое блистательное и прибыльное в году, так что с каждым годом, казалось, сила его умножается». Князь Георгий Александрович и в самом деле был правнуком грузинского царя Вахтанга VI, выехавшего в Россию в 1724 году. Так что мало кто мог поспорить с князем Грузинским в родовитости.

Князь Георгий Александрович имел чин действительного статского советника, придворное звание камергера, (двадцать три года подряд — с 1807 по 1830 — нижегород​ское дворянство избирало его губернским предводителем.

Либералом он не был.

И, однако же, когда жена родного его племянника — его сестра была матерью князя Сергея Петровича — приехала к нему и просила о помощи, он, не раздумывая, ей эту помощь обещал.

Он не любил Романовых.

Его, князя Георгия, предки правили Грузией и назы​вались царями, когда о Романовых еще и слуху не было.

И то, что этот мальчишка Николай заковал его племянника, князя Трубецкого, в кандалы и отправил как какогото разбойника на каторгу, приводило Георгия Александровича в бешенство.

Разумеется, ни о каких открытых действиях против императора князь Георгий Александрович и не помышлял. Но помочь племяннику, а заодно насолить Николаю его присным — на это он был готов.

Договорились они с княгиней Екатериной Ивановной вот о чем: когда в Сибирь или из Сибири будут ехать нарочные с письмами — а письма будут такого свойства, что лучше им не попадать в руки властей, — то нарочные в Лыскове смогут остановиться, отдохнуть, в случае надоб​ности получить денег, и — что самое главное — те, кто поскачет из Сибири, отдадут письма князю Георгию, а он своими средствами доставит их адресатам в столицы. А нарочных пусть ловят тогда на заставах и обыскивают сколько душе угодно.

О проекте побега Георгию Александровичу сообщено не было.

Через несколько дней статский советник Грибовский (уже знал о длительных беседах Трубецкой с хозяином Лыскова, знал, что Воше на обратном пути должен оста​новиться у князя Грузинского.

Среди многочисленной дворни не так уж трудно найти человека, которого можно подкупить. Тем более что лю​дей своих князь Георгий обижал часто и жестоко.

Полученные сведения Грибовский сообщил Бенкендорфу и генерал-губернатору Бахметьеву, 19 августа княгиня Трубецкая выехала из Лыскова.

0

19

В двадцатых числах проехала Казань и Екатерининбург.

9 сентября она была уже в Красноярске. Воше вел дневник.

Генерал-губернатор Восточной Сибири Александр Степанович Лавинский оказался в большом затруднении, узнав, что государственные преступники, осужденные по делу 14 декабря, будут сосланы в подведомственные ему области.

Эти сто с лишним человек, многие из которых прояви​ли себя людьми деятельными и решительными, могли стать для генерал-губернатора источником неисчислимых бедствий.

Он знал свой край, населенный в значительной мере людьми буйными и готовыми на возмущение. Многие ты​сячи каторжников, сосланных за страшные преступления против закона — за убийства, грабежи, разбой. Многие тысячи солдат, сосланных за непокорность из армии и гвардии, множество поляков, бунтовщиков и детей бун​товщиков. .. Все время то здесь, то там возникали раз​личные происшествия — мелкие бунты, побеги. Но этой постоянно волнующейся опасной стихии не хватало голо​вы, центра, умелой руки, которая бы это волнение напра​вила.

Теперь — с водворением в пределы края всех этих быв​ших генералов, полковников, поручиков, соединенных об​щими замыслами, общим несчастьем, — положение ста​новилось во сто крат опаснее.

Призрак великого сибирского междоусобья встал пе​ред генерал-губернатором...

Эти мысли томили Лавинского еще в Москве, куда он был вызван в июле на коронацию молодого императора.

Здесь, встречаясь постоянно с родными сосланных, по​нял он и еще одну для себя опасность — вызвать неудо​вольствие и ненависть этих лиц слишком строгим надзо​ром за ссыльными. А ведь среди них были и весьма влия​тельные. ..

Куда ни кинь — все плохо и ненадежно. Ненадеж​ность, неопределенность тревожили его сейчас не меньше, чем возможные беды в будущем. А тут еще он узнал об отъезде княгини Трубецкой... И он решил добиться положительных, ясных инструкций — только в них было спасение.

25 августа он составил свои соображения, касающиеся вопроса частного — жен государственных преступников, едущих в Сибирь. И отправил их — эти соображения — начальнику Главного штаба барону Дибичу, чтоб посмо​треть, как отнесутся там — наверху — к его беспокой​ству …

«Генерал-губернатор Восточной Сибири, не имея до​ныне никакого предписания насчет отправленных в Си​бирь преступников, не знает, имелись ли в виду следую​щие соображения, если, впрочем, слухи о следовании за ними жен их в существе своем справедливы.

1) Будет ли сделано предписание местным властям об образе обхождения их с сими женами, т. е. считать ли их в прежнем быту или женами ссыльных?

2) Следуя за своими мужьями и продолжая супруже​скую с ними связь, они, естественно, делаются причастны​ми их судьбе и теряют прежнее звание, а прижитые в Сибири дети поступают уже в казенные крестьяне. Неизве​стно, имеют ли они о сем понятие, и ежели нет, то не должно ли оное быть им внушено, ибо многие, может быть, решаются ехать в Сибирь не из любви и привязан​ности к своим мужьям, но из пустого тщеславия, чтоб быть предметами разговоров и показать публике, что по​жертвовали для мужей собственным благополучием сво​им, но коль скоро мечтания их рассеются вразумлением об ожидающей их там участи, то, может быть, исчезнет и охота к выполнению необдуманного намерения.

3) Судя по состоянию, жены сии могут иметь боль​шие деньги. Могущественная сила оных в краю бедном, населенном людьми буйными и развратными, может иметь вредное влияние и потому не должно ли ограничить их в привозе с собою наличных сумм? ..

P. S. Не должно ли предоставить свободу крепостным людям, за сими женами едущим, возвратиться восвояси, ибо по строгой справедливости они не могут быть причастны участи как самих преступников, так и жен их, добровольно отрицающихся от прав своих, и сие послужить может к вящему их вразумлению».

Утром 31 августа 1826 года бумага Лавинского была передана Дибичем царю.

В 3 часа пополудни того же дня Лавинский получил от Дибича письмо:

«Секретно

Милостивый государь Александр Степанович!

Государь император высочайше повелеть соизволил для совещания об образе присмотра в местах ссылки за осужденными по решению Верховного Уголовного Суда и; о других обстоятельствах, до них относящихся, составить особый комитет, в котором присутствовать тайному совет​нику Сперанскому, Вашему Превосходительству, гене​рал-адъютанту Бенкендорфу, генерал-майору Лепарскому и мне.

Сообщая Вашему Превосходительству сию высочай​шую волю, я прошу покорнейше Вас пожаловать ко мне для открытия сего комитета во вторник в 7 часов вечера. 31 августа 1826 года. № 1428.

С совершеннейшим почтением

имею быть и проч.

Барон Дибич».

Стало быть, не один Лавинский предвидел возможные последствия ссылки государственных преступников в Восточную Сибирь, раз был создан особый комитет.

0

20

Да, быть может, никто так трезво не смотрел на вещи в тот момент, как сам Николай.

В начале сентября Николай вызвал Лавинского к себе.

Речь прежде всего зашла о воинских силах. В тех ме​стах, куда проследовали преступники, сил этих было мало.

— Ты ручаешься за безопасность края? — спросил Николай.

Лавинский собрался с духом.

— Нет, ваше величество, не ручаюсь, ежели преступ​ники, как предполагается, будут расселены по разным заводам. Каждый завод отделен от другого значительны​ми расстояниями и имеет отдельное управление. Для охраны преступников в таком положении придется много кратно дробить воинские силы, и без того немногочисленные.

— Что же ты полагаешь?

— Я полагаю, ваше величество, соединить их вместе в Нерчинском заводе или в Чите, отобрать 150 человек надежных солдат для охраны и вверить дело в полную ответственность генерал-майору Лепарскому. И ему бу​дет способнее охранять их в одном каземате.

Много лет спустя Михаил Бестужев писал историку Семевскому: «Вам, вероятно, кажется странным: для чего лицам, осужденным по законам в каторжную работу, сле​довательно долженствующим быть разосланным по заво​дам,— этим лицам строят казематы, назначают комен​данта, его огромный штат канцелярии и проч. и проч. Да, это странным покажется всякому, не посвященному в таинства нашей администрации. Ларчик открывался просто: боялись общего бунта всей Восточной Сибири».

И, как выяснилось через полтора года, не напрасно боялись.

А пока что с 1 сентября комитет начал работу. Пред​седательствовал барон Дибич, начальник Главного штаба.

5 сентября 1826 года Сухинов, Соловьев, Мозалевский и подпоручик Быстрицкий вышли из ворот киевской тюрь​мы и начали свой пеший путь в Нерчинск.

Они шли, скованные по рукам и ногам.

Горбачевский в своих записках рассказывал со слов Соловьева и Мозалевского: «Легко представить себе положение черниговских офицеров без всякого пособия, без родных, без знакомых, оставленных и забытых всеми. Они отправились в Москву полуодетые, имея при себе два рубля серебром. Наготу барона Соловьева прикрывали рубашка и старый халат. При отправлении своем из Ки​ева они виделись в канцелярии с 12 человеками своего полка солдат и с 14-летним разжалованным юнкером, назначенным в Грузию; их свидание было трогательно; нечаянная встреча заставила их на минуту забыть свое несчастие. Слезы катились из глаз добрых солдат, видя Родственное положение своих офицеров; они хотели уте​шить их, но их утешения обращались в простые, но сильные выражения горести. Соловьев и его товарищи отдали споим сослуживцам последние два рубля серебром и не иначе могли их заставить принять оные, как обманом, умеряя, что они имеют деньги и ожидают еще скорой по​мощи от родных; сами же пошли на кормовых, которых полагается по 12 коп. в сутки».

Путь их лежал через Козелец, Нежин, Глухов, Орел, Калугу…

Ночевали они в местных тюрьмах, забитых арестан​тами. Кандалов с них не снимали.

Редко, но все же представлялась им возможность про​ехать несколько верст на обозной телеге. Измученные Соловьев, Мозалевский и Быстрицкий рады были этому короткому облегчению. Сухинов не сел на телегу ни одного раза. Его гордость не позволяла ему принимать даже такое снисхождение. Он хотел испить чашу до конца, что​бы расплатиться сполна.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.