Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.


Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.

Сообщений 21 страница 30 из 61

21

8

Предписание из Петербурга о приготовлении лошадей для дальнейшего следования государственных преступни​ков председатель Иркутского губернского правления дей​ствительный статский советник Николай Петрович Горлов получил еще 15 августа. Он в это время замещал гражданского губернатора.

Распорядившись о лошадях, он 18 августа дал прика​зание начальнику Иркутского адмиралтейства «о приго​товлении казенных транспортов на здешней стороне Бай​кала».

Итак, все было готово для отправки осужденных в глубину Восточной Сибири...

29 августа на берегу Ангары возле того места, где приставал паром, толпились сотни жителей Иркутска Они ждали, когда на Московском тракте — на том берегу — покажутся скачущие тройки. В этот день в Иркута должна была прибыть вторая партия государственных преступников. Первая — Оболенский, Якубович, Артамон Муравьев и Василий Давыдов — прибыла 27 числа.

Волконского, Трубецкого и братьев Борисовых при везли к самой ночи. Их сразу отвели в помещение полиции. Иркутский комендант генерал-майор Покровский распорядился поставить у дверей их комнаты часовых расставил караулы вокруг здания.

Вскоре в полицию прибыл и действительный статский советник Горлов...

Когда он. вошел, Волконский и Трубецкой встал! звякнув кандалами, а братья Борисовы сделали вид, что спят.

Горлов уже несколько дней назад знал, кого везут, v полученных предписаний. С горечью и тоской ждал с этой встречи.

И вот теперь они стояли друг против друга.

В 1816 году, ровно десять лет назад, когда русская ар​мия возвратилась из Европы, когда все были опьянены победой и ожиданием неслыханных перемен, он, Горлов, встречался с этими двумя молодыми аристократами.

В том году была учреждена масонская ложа «Избран​ного Михаила» - в честь первого Романова на русском

престоле. В этой ложе состояли Федор Глинка, Николай Бестужев, братья Кюхельбекеры, Батеньков. Все они теперь осуждены по делу 14 декабря. В этой ложе состоял и он, Горлов. А одновременно с «Избранным Михаилом» учрежде​на была ложа «Трех добродетелей». Среди управляющих ею были князь Сергей Волконский и князь Сергей Тру​бецкой.

Обе ложи были тесно между собой связаны, ибо за​мышлялись они как подспорье Союзу Спасения, тайному обществу. . .

В то время и оба князя, и он, Горлов, делали одно дело.

А в 1818 году он вместе с Батеньковым основал в Томске ложу «Восточного Светила на востоке Томска в Сибири» и управлял этой ложей.

И вот теперь он стоял как власть имущий перед двумя своими единомышленниками, наряженными в непривычную одежду, худыми, закованными в кандалы.

В комнату вошли генерал Покровский и городничий Пирожков.

Не глядя на них, председатель губернского правления, исправляющий временно должность гражданского губернатора, действительный статский советник Горлов сказал:

— Воинский караул можно снять. Полиции достаточно. Не надо придавать событию чрезмерной важности в пазах обывателей. От оков преступников освободить.

Повернувшись, он увидел удивленные лица коменданта и городничего.

— От оков преступников освободить! — раздраженно повторил он. — Эта мера - только для безопасности следования.

Он знал, что поступает опрометчиво. Но ничего не мог собой поделать.

Больше того: когда он, осилив судорогу в горле, при​дал снять с них кандалы, он почувствовал, что кончила​сь тяжкая тревога, гонявшая его все эти дни по городу, не дававшая спать. Он не знал, что же он сможет сказать, увидев этих двух людей. . .

Он сказал: «От оков преступников освободить!»—и освободился сам. Он стал спокоен, хотя и знал, что губит себя.

Хмурый Покровский, обиженный тем, что отменено его распоряжение, вышел. Пирожков подозвал частного при​тава Затопляева и велел снять с преступников кандалы.

Много позже, в апреле 1827 года, когда началось след​ствие по делу о подозрительных связях иркутских чиновников с государственными преступниками, подчиненный Горлова советник губернского правления Здор показывал следователям: «В то самое время, когда государственные преступники Муравьев, Давыдов, Оболенский, Якубович, Трубецкой, Волконский и двое братьев Борисовых до​ставлены были в Иркутск, они свезены были во двор к правящему должность гражданского губернатора предсе​дателю губернского правления Горлову, куда вслед за ними явился комендант Покровский и стеклось множе​ство народа, при самой реке Ангаре их встречавшего. Я был завлечен в толпу прочих людей и, полагая, что их тотчас же повезут далее, подошел к повозке, где сидело два человека, из одного человеколюбия всунул им в руки 50 рублей, которые на тот раз со мной случились; около повозки их стоял жандарм безотлучно, их привезший, тут же находился фельдъегерь и многие из обывателей Иркутска. А также ходил по двору комендант Покровский, почему никто из нас не мог, да и не смел говорить с ними…. Через несколько минут повозки, на коих сии че​тыре преступника находились, отправились к градской полиции... После чего отправился в числе прочих чинов​ников на завод к управляющему сборами Кузнецову; от​сель часу в пятом после обеда увидели в окошке еще следующие повозки по ту сторону Ангары из московского тракта; управляющий сборами Кузнецов пригласил нас всех бывших у него, и мы отправились в полицию видеть сих последних; Кузнецов же потому более спешил к ним, как он проговорил мне, что тут был Трубецкой, о котором писал ему доверитель его кн. Голицын, чтоб заготовлена была квартира для жены его, которая за ним в Иркутск прибудет».

Город, как видим, был чрезвычайно возбужден приездом петербургских и южных мятежников. Причем отношение к прибывшим было доброе.

И еще одно крайне важное обстоятельство — письма и инструкции некоторым значительным лицам в Иркут​ске были посланы не только военным министром. Кузне​цов, о котором пишет Здор, был городским головой. И по​лучил, как видим, соответствующую инструкцию от дружественного Екатерине Трубецкой князя Голицына. Разумеется, не того флигель-адъютанта, что обыскивал кабинет в доме Лавалей, а куда более значительного лица. И поспешил эту инструкцию выполнить.

Что до самого Здора, то, как выяснилось, он лично знал Якубовича по Петербургу, знал приехавшего позже декабриста Назимова, явно знал Краснокутского, тоже доставленного в Иркутск. И, как он сам признался, влек​ло его к осужденным не только любопытство: он хо​тел и мог быть им полезен. Он им сочувствовал. Но власти все это выяснили позже — в 1827—1828 го​дах. А теперь, в августе 1826 года, советник губерн​ского правления Здор был вне подозрений.

Ждал приезда государственных преступников в Ир​кутск и еще один человек — учитель здешней гимназии француз Жульяни. Жульяни был знаком с застрелив​шимся Владимиром Лавалем и его сестрой, княгиней Трубецкой.

Он был готов действовать.

0

22

9

Сухинов и его товарищи шли пешком в Сибирь.

В сентябре 1826 года они пришли в Кромы. До Москвы оставалось недалеко.

«В городе Кромах, Орловской губернии, тюрьма, в коей они провели ночь, была настоящею пыткою и сделалась почти губительною для них. В двух маленьких комнатах набито было полно арестантов, между коими находилось несколько больных женщин, которые из ре​лигиозного фанатизма отрезали себе груди и были остав​лены без всякого пособия; тела их были почти полу​сгнившие: смрад был такой, что к ним близко никто не подступал. Кроме сего, теснота, жар и дурной запах делали сию тюрьму нестерпимою. Соловьев провел всю ночь у маленького тюремного окошка; его товарищи спали под нарами, на сыром и нечистом полу, но и в сем успокоении они должны были чередоваться по причине чрезмерной тесноты. На другой день после сего ночлега барон Соловьев и Мозалевский заболели; смрадные и тесные тюрьмы совершенно расстроили их здоровье с железами на руках и на ногах, они не могли даже переменить рубашку... С ними сделалась сильная го​рячка, так что они ничего не помнят о случившемся с  ними во время дороги от Калуги до Москвы. Когда в Москву входила партия, они до того были слабы, что, лежавши на подводах своих арестантских вещей, были привязаны веревками к повозке».

Сухинов, избежавший болезни, но с трудом держав​шийся на ногах от измождения, шел пешком.

0

23

10

Действительный статский советник Горлов не спал в ночь с 29 на 30 августа.

Вечером он отдал приказание приготовить судно для перевозки преступников через Байкал. К Байкалу уже отправлен был полицейский офицер.

Но теперь, ночью, Горлову пришла другая мысль.

Он был волею судьбы — в отсутствие военного и граж​данского губернаторов — самым главным в Иркутске и губернии. Вся власть была в его руках. Так не попы​таться ли облегчить участь этих людей? .. Он еще раз просмотрел предписания военного министра. О том, что государственные преступники должны быть отправлены в Нерчинск, не было сказано ни слова. Разумеется, он прекрасно знал, что именно в Нерчинском крае должны очи быть водворены, что там уже делаются приготовле​ния. .. Но раз нет прямых слов в предписании, то что мешает ему, Горлову, сделать вид? .. Государственных преступников велено употребить в каторжные работы. Но и работа на солеваренных и винокуренных заводах под Иркутском тоже каторжная работа. Там каторжные и работают.

Так не отправить ли их на заводы? Пока в Петербур​ге разберутся, время пройдет, и — чем черт не шутит — Трубецкой и Волконский с товарищами так и останутся здесь. А ведь это все же не Нерчинские рудники... Рискнуть?

Но ведь кончиться может плохо. Ведь если потом дой​дет до Лавинского, что он, Горлов, уже приказал судно готовить, так не отговориться будет незнанием. Так что же делать?

Страшно? А что же клятвы его масонские? Толки о справедливости и чести? Какая же им, клятвам и толкам этим, цена, ежели страх пересиливает? И ведь не казнь ему, Горлову, грозит, не каторга, а всего-навсего непри​ятности по службе. А эти неприятности он и так уже накликал, освободив их от оков... Но ведь уволят со службы — жить будет нечем. И сыну жить будет нечем. Но Нерчинские рудники?.. Он знал, что это такое.

Рано утром он приказал послать нарочного с отме​ной прежнего приказания.

На другой день после своего прибытия осужденные были отправлены по близлежащим заводам. Отношению к ним первого человека в губернии охотно после​довало и более мелкое начальство.

Лица, не одобряющие такое попустительство, до вре​мени затаились. Но когда в Иркутск вернулся граждан​ский губернатор Цейдлер, а осужденные были отправ​лены в Нерчинск, лица эти — во главе с комендантом Покровским — начали действовать. Предпринятое По​кровским следствие выяснило, как содержались в заво​дах декабристы.

«. . .Во время бытности государственных преступни​ков в заводе поручик Хоткевич обще с винокуром Смир​новым имели с преступниками большие связи, такие, что не только ходили к ним каждодневно в квартиру и бес​престанно упражнялись в гуляниях по заводу, езде на дровнях Смирнова, но не один раз уезжали на уляхинскую мельницу и усольский остров с песенниками из ра​бочих. Хоткевич давал преступникам для постройки до​му рядового Никитина. Смирнов же сверх сего 17 числа сентября минувшего года уезжал из завода с преступ​ником Давыдовым, мещанином Ситниковым и рабочим, находившимся у Смирнова в прислугах. ...по подорож​ной, в проезде коих утверждают стоящий на бикете ря​довой Матвеев и Еловский станции ямщики Григорий Носков и Захар Арсентьев, которые возили их в двух повозках до Урикского селения, и сии последние удостоверяют, что до Урикского селения поехали по дороге, лежащей к Хомутовскому селению, а потому, надобно полагать, имели свидание с преступниками, находивши​мися в Николаевском заводе. 18-го числа по возвраще​нии к Еловской станции отвезены в завод теми же ямщиками и во все время бытности преступников в заводе не были употребляемы ни в какую работу».

Поездки Давыдова были отнюдь не праздными. 10 сентября в Иркутск приехала княгиня Екатерина Ивановна.

Она поселилась в доме городского головы Кузнецо​ва. Кузнецов сразу же пригласил к себе Жульяни, знакомого княгини по Петербургу.

Жульяни, поговорив с княгиней, отправился к Горло​ву, и тот подписал ему подорожную до Александровско​го завода. Приехав в завод, он сообщил Давыдову о прибытии Трубецкой и просил известить князя Сергея Петровича. Давыдов со Смирновым отправились в Ни​колаевский завод к Трубецкому. Жульяни ждал в Алек​сандровском. Вернулся Давыдов на следующий день — 18 сентября, а Жульяни отбыл в Иркутск с нужными сведениями. Так была подготовлена поездка в Николаев​ский завод Екатерины Ивановны и Воше.

Все это было явным нарушением законов.

Они приехали в завод 19 сентября.

Екатерина Ивановна осталась ждать в тележке, а Воше в сопровождении ямщика пошел искать избу ссыльных.

Он толкнул низкую дверь и остановился, всматри​ваясь в полумрак. Когда глаза привыкли, он увидел стоящих посредине комнаты двух высоких людей. В од​ном из них он узнал Трубецкого.

Трубецкой и Волконский услышали голоса на улице, но из суеверного чувства удержали себя и не бросились навстречу.

Воше всмотрелся в худое загорелое лицо князя Сер​гея Петровича, увидел у того слезы на глазах и сказал:

— Князь, я привез вам княгиню...

И тоже заплакал.

0

24

11

21 октября 1826 года Бенкендорф получил письмо от нижегородского, казанского, пензенского, саратовского и самарского генерал-губернатора генерала-от-инфантерии Бахметьева.

«Секретно!

Милостивый государь мой Александр Христофорович!

Дошли до меня слухи, что секретарь г. Лаваля Boше, провожавший княгиню Трубецкую в Сибирь к мужу ее, везет с собою оттуда в С.-Петербург много писем от преступников, Обстоятельство сие я счел за нужное довести до све​дения Вашего Превосходительства и присовокупить к то​му, что Воше, остановившийся в Нижнем Новгороде на несколько часов, попадет в С.-Петербург через Москву».

Бенкендорф прочитал это послание со смешанным чувством изумления и ярости. Ему ясно было, что письмо, лежавшее теперь перед ним, сочинялось с брезгли​вой гримасой, а то и вовсе с издевательской ухмылкой.

Что произошло?

Подозрительный иностранец, за которым следит по​лиция (и Бахметьев это знает), везет письма от государственных преступников, минуя законные пути, что строжайше запрещалось (и Бахметьев это знает). Генерал-губернатору, облеченному полной властью, до​кладывают, что этот иностранец остановился у него под боком — тут же рядом, в Нижнем Новгороде. Что де​лает генерал-губернатор?

Вместо того чтобы немедля арестовать нарушителя законов, отобрать у него тайные письма и тем самым не только покарать преступление, но и открыть, возможно, преступные замыслы, генерал-губернатор спокойно ждет, пока этот Воше отбудет, и затем только извещает столи​цу, прекрасно понимая, что, пока это известие достигнет цели, Воше будет далеко.

Смысл письма, стало быть, такой: я, старый боевой генерал Бахметьев, вашими сыскными делами занимать​ся не желаю. Если угодно, ловите этого курьера сами, ежели успеете...

Чувство изумления и ярости Александр Христофорович испытывал последние месяцы довольно часто, сталкиваясь с такой вот брезгливой фрондой. Это была оппозиция старых генералов и сановников. Один такой сидел на Кавказе — Ермолов, другой — в Петербурге, Мордвинов, не пожелавший голосовать за смертную князь злодеев 14 декабря. И вот теперь открывается, что Бахметьева из этой же партии... Надо исследовать его князи и родство. То, что он был героем и при Бородине ногу потерял, — это еще ничего не значит. Полковник Трубецкой тоже отличился при Бородине...

Слух о скором приезде Воше, а затем и сведения о приезде доложил Бахметьеву чиновник для особых поручений при генерал-губернаторе титулярный совет​ник Демьян Осипович Путивинский. Демьян Осипович был человеком опытным и старательным. Был он недаром кавалером орденов св. Анны 2-й степени и св. Вла​димира 4-й степени. В бытность Грибовского в Нижнем Новгороде Путивинский помогал Грибовскому и по отъ​езде статского советника перенял налаженную там аген​туру в селе Лыскове у князей Грузинских.

От подкупленных дворовых он и узнал о Воше.

Получив эти сведения, Бахметьев задумался. Не да​вать им ходу вовсе он не мог. Но сделать вид, что не понимает серьезности ситуации, — это было в его силах. Так он и поступил.

И кроме того, в донесении Бенкендорфу он ни словом не обмолвился, что Воше остановился в Лыскове.

Но Бенкендорф знал о поведении князей Грузинских из других источников. И умолчание Бахметьева еще раз подтвердило его, Бенкендорфа, подозрения. Он отпра​вился с докладом к императору.

0

25

12

Более-чем через год после событий, о которых идет речь, 17 ноября 1827 года, канцелярия генерал-губерна​тора Восточной Сибири завела «Дело о коллежском ре​гистраторе Петрове, сделавшем навет на некоторых госу​дарственных преступников».

Дело это началось с доноса коллежского регистра​тора Петрова, отправленного непосредственно императору.

«1 октября 1827.

Всеавгустейший Монарх! Всемилостивейший Государь!

Прослужа в службе Вашего Императорского Величе​ства 27 лет с надлежащею ревностию выполняя обязан​ность за что и награжден чином Коллежского регистра​тора и ныне всегда горя любовию к своему отечеству имея всегда в твердой памяти оказанную Монаршую милость блаженной памяти императором Павлом Петрович чем освобождением меня от ига рабства, не мог преминуть и даже вменял себе в преступление чтобы Всеподданнейше Вашему Императорскому Величеству не открыть о нижеследующих у сего пунктах ..»

Рассказав далее о том, как, встретив год назад под Иркутском провозимых государственных преступников он слышал крамольные их речи, этот верный слуга отечества из бывших крепостных, дослужившийся до чина, сообщает: «... Следуя я из Илчинского завода в город Иркутск и на пути взашел описанных выше обстоятельствах в разговор с ехавшим вместе человеком, который с своей стороны объявил, что ему по одному чудному случаю досталось в руки письмо, писанное преступником Оболенским в ответ на письмо ж к одному довольно знатному чиновнику и что он побуждаясь долгом верноподданного избрал все возможные средства то письмо представить на усмотрение Вашего Императорского Величества, но оказанные милости и уважение тех зло​деев и видя уже на опыте каким гонениям может он быть подвергнут, сего выполнить не имеет никакой воз​можности, а потому и просил меня избрать какой-либо случай... Означенный выше человек (именовать кото​рого здесь не подвергнув величайшему гонению и даже самой смерти ежели о сем как-либо откроется невозмож​но) кроме выше прописанного достоверно знает как упо​мянутые злодеи чертили планы находясь поблизости го​рода Иркутска по винокуренным заводам и как он имеет подход ко многим знатным особам, то и имеет достоверные сведения о возобновлении здесь тайного общества кото​рое уже ныне делает, важные действия которые вероятно могут причинить много вреда хотя и не скоро, а особен​но в таком месте где народ большею частию испорченной нравственности и на все злодеяния легко может решить​ся. ..»

Донос этот до императора не дошел, а попал в руки местных властей и вызвал некоторое волнение.

Началось следствие.

Но прежде чем говорить о ходе его, стоит обратить внимание на один любопытный штрих — в доносе Петрова упорно говорится о связях преступников со «знат​ными чиновниками», «знатными особами» и о том, что разоблачители преступных козней подвергаются в Ир​кутске гонениям и даже рискуют жизнью.

Такой представлялась маленькому озлобленному чиновнику ситуация в сибирской столице.

Что же обнаружило следствие?

Следствие прежде всего отыскало того таинственного человека, на которого ссылался Петров. И выяснилось, что Петров все представил в превратном виде.

Человека звали Григорий Андреевич Цветаев. Был он из дворовых людей. В Сибирь его сослали за побег, наказав при этом розгами. Был он человеком грамотным. В Иркутске «занимался вольнонаемно письменными делами в Казенной палате». Обучал грамоте детей.

И вообще, насколько в писаниях Петрова и во всем его поведении виден человек злобный, с ясной повадкой канцелярского крючкотвора и мошенника, настолько доброе впечатление производит Цветаев.

О доносах он, судя по всему, не помышлял. В историю эту завлекли его обстоятельства.

Как служащий Казенной палаты был он в сентябре 1826 года — вскоре после распределения осужденных по близ Иркутска лежащим заводам — прикомандирован к; ревизору Попову, который следил за содержанием де​кабристов.

Вместе с Поповым приехал он в Александровский зав вод, где содержались братья Борисовы, Артамон Муравьев и Василий Давыдов. По приказанию Попова он должен был проверять канцелярские книги завода, в тощ числе Горный журнал, представленный управляющим Ильей Андреевичем Петуховым.

И между страниц Горного журнала наткнулся на письмо Оболенского Петухову. Так что в этой части доноса Петров не лгал.

Дальше было так. Находившийся в это время на заводе Петров ночевал в одной комнате с Цветаевым и увидел письмо. Когда Цветаев вышел, Петров схватил письмо и стал читать. Вернувшись, Цветаев письмо отобрал, но дошлый регистратор уже понял, чем дело пахнет. Он стал шантажировать Цветаева, подбивая его на донос. Цветаев обещал донести. Но так и не сделал этого. Единственно, что он сделал, — под давлением Петрова взял себе письмо. И тогда — через год — Петров написал свой донос.

На следствии Цветаев отдал хранившееся у неге письмо Оболенского.

«Касательно ж какие планы чертили на винокуренных заводах преступники, — показывал Цветаев, — действительно ли они чертили здесь или еще прежде не знаю, а только в сентябре или октябре месяцах прошлого года будучи я по знакомству с людьми статского советника Горлова видел, как жена преступника Трубецкого приезжала к нему и привезла две ландкарты или карты, которые я с другой комнаты видел, как они сматривали, при коих находились две тетради примерне по дести, но что в них написано, а также равно к чему служить могут и планы не знаю».

Стало быть, отметается только безумное утвержде​ние Петрова о возобновлении тайного общества, которое уже действует.

Письмо Оболенского действительно существовало — оно подшито к делу. Планы, которые видел Цветаев в руках государственных преступников на Александровском заводе, — проект церкви, которую Муравьев и Давыдов собирались построить в заводе на свой счет.

Остается показание Цветаева о картах, которые Ека​терина Ивановна Трубецкая рассматривала вместе с Горловым.

Не верить Цветаеву нет оснований. Ведь все осталь​ное он не выдумал. И маловероятно, чтобы он стал вы​думывать такую необычную ситуацию, как совместное изучение географических карт — ландкарт — женой государственного преступника и председателем губернского правления. Если бы о ком другом шла речь, можно было бы усомниться. Но Горлов, старый знакомец Тру​бецкого и Волконского, единомышленник-масон, приятель Батенькова, приказавший в нарушение законов раско​пать преступников, — Горлову Трубецкая могла дове​риться.

Что было целью этих географических занятий?

В тот момент казалось, что вопрос о местопребывании восьми декабристов, осужденных по первому разряду, решен. Сами они готовились к длительной жизни в окрестностях Иркутска. Стало быть, обсуждать с картой дальнейший путь не было оснований.

Предметом разговора Трубецкой и Горлова над ланд​картой могло быть только одно — побег.

Княгиня Екатерина Ивановна с ее твердостью и ре​шительностью не склонна была оставить мужа навсегда в этих богом забытых местах. Идею побега она об​думывала тщательно и всесторонне.

Но именно исследование карты и должно было ее убедить, что бежать из Иркутска невозможно. Некуда было бежать. Путь в Россию был закрыт. Путь в Китай был неимоверно труден и, главное, бессмыслен — китай​цы либо убивали беглецов, либо выдавали их русской приграничной страже.

Мысль о побеге пока надо было оставить.

Это происходило в двадцатых числах сентября 1826го да, ибо Трубецкая приехала в Иркутск 16 сентября и первые дни ей было не до ландкарт, а Воше уехал из Иркутска не позднее 25 сентября.

Княгине Екатерине Ивановне необходимо было вы​яснить возможности побега до отъезда Воше и с ним сообщить в Москву и Петербург.

Известия Воше повез неутешительные.

Но Воше еще не доехал до Нижнего Новгорода, а уже ситуация, как мы увидим, совершенно изменилась.

Наступил октябрь 1826 года.

И только через год коллежский регистратор Петров, учуяв своим крысиным чутьем, что положение Горлова пошатнулось и он уже не страшен, подал свой донос, в котором все замыкалось на Горлове.

Следствие по делу о письме Оболенского и ландкар​тах кончилось не в пользу доносчика. Ведь для Лавинского дать ход делу — значило признать, что еще год назад государственные преступники что-то затевали, а он, генерал-губернатор, все это проморгал. Лавинский не мог на это пойти.

Показания Цветаева были объявлены результатом его глупости. Хотя он был явно не глупец.

И Петров, и Цветаев были посажены на время под арест.

Но осенью 1826 года уже шло другое следствие. Следствие по делу действительного статского советника Горлова, попустительствовавшего государственным пре​ступникам. Эпизод с ландкартами там не всплывал, но зато всплыло многое другое.

0

26

13

5 ноября 1826 года Бенкендорф отправил письмо Бахметьеву.

«Милостивый государь мой Алексей Николаевич!

Я имел счастье доводить до сведения Государя Императора письмо Вашего Превосходительства о секретаре графа Лаваля Воше.

Его Императорское Величество принял с благоволением сведения Ваши о сем человеке, поручил мне Вам изъявить свою признательность.

Исполняю с чувствительным удовольствием сию Вы​сочайшую волю, честь имею быть с совершенным почтением и преданностью

Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга

А. Бенкендорф».

А что, собственно, они могли написать Бахметьеву? В то время — осенью 1826 года, вскоре после казни пя​терых — Николай еще не решался делать выговоры го​сударственным людям такого масштаба, как генерал-гу​бернатор пяти центральных губерний. Ведь у этих лю​дей была в руках реальная власть.

Николай выразил Бахметьеву свое благоволение, но судьба генерал-губернатора была решена.

Письмо было отправлено 5 ноября. А еще 2 ноября сведения о Воше были переданы начальнику Главного штаба барону Дибичу.

3 ноября Дибич отправил доверенное лицо — подпо​ручика Белоусова.— с командой «по тракту от С.-Петербурга до Нижнего Новгорода с тем, чтобы при встре​ча с секретарем гр. Лаваля иностранцем Воше взял его и, опечатав все находящиеся при нем бумаги и имуще​ство, доставил как оные, так и его самого куда повелено».

Подпоручик Белоусов исправно доехал до Нижнего Новгорода, но иностранца Воше не встретил. И не мог встретить. Воше поехал другой дорогой — через Рязань. Эту дорогу посоветовал ему князь Георгий Александрович Грузинский.

О том, что Воше станут поджидать на дороге, мог знать только Бахметьев. Но если бы Воше поехал и обычным трактом, то Белоусов все равно опоздал бы.

Впрочем, все самые важные бумаги Воше оставил князю Георгию Александровичу, как и было ранее условлено, и князь вслед за Воше отправил их в Москву с нарочным. Нарочный ни у кого не мог вызвать подозре​нии.

15 конце октября Воше прибыл в Москву, в дом княгини Зинаиды Волконской, откуда лишь три месяца назад они с княгиней Екатериной Ивановной отправились и Сибирь. А прежнего. Воше уже не было и в помине. Почти три месяца была безумная скачка в тысячи верст, сибирские дебри, грязная изба в Николаевском заводе, потрясенное лицо Трубецкого и его слезы, когда он, Воше, плача, сказал ему. «Князь, я привез вам княгиню». И князь Волконский, обросший бородой, печальный. И эти страшные рабочие в заводе — опухшие, грязные в каком-то тряпье... Теперь Воше знал мир, который в страшном сне не мог ему раньше присниться... Но не ужасы эти были главным — он узнал людей, которые силой духа, терпеньем к страданию, гордостью в бездне унижения напомнили ему древних героев, столь чтимы им. Они наполнили для него край духовным сиянием, сейчас, целуя руку княгини Зинаиды, Воше подумал, что лучшее время его жизни — позади.

И помнил он то, что сказал ему князь Сергей Петрович, когда они с княгиней Екатериной Ивановна уезжали с завода: «Найдите способ, мой друг, умоляю вас, найдите способ и передайте ему, что на нем долг - он один спасся и он должен рассказать миру правду нашем деле. Нас оболгали, нас представили злодеями - он должен рассказать правду. . .»

Речь шла о Николае Ивановиче Тургеневе.

0

27

14

Пока Воше скакал в Москву, в Иркутске все неожиданно и печально переменилось.

Вернувшийся в Иркутск в середине сентября гражданский губернатор Цейдлер, поразмыслив, понял, что контролировать положение он не может. На первый взгляд, все было спокойно: его доверенные на заводах внимательно следили за поведением ссыльных. Охрана была вполне достаточная. Общение с другими каторжниками им было строжайше воспрещено.

И все же. . .

Цейдлер знал, сколько в Иркутске и на заводах людей, сочувствующих преступникам. Они уже проявили себя в дни их прибытия. За всеми людьми не уследишь.

А главное — жены. Княгиня Трубецкая уже здесь. Скоро прибудут и другие. Давая им разрешение, государь, конечно, проявил похвальное человеколюбие, рассуждал Цейдлер. Но в какое положение поставил местные власти! Родня княгини Трубецкой, урожденной графини Лаваль, и родня ее супруга остались при своих чинах, деньгах и титулах. Ссориться с этими гоcподами? А если не ссориться, значит, попустительствовать. А если попустительствовать, к чему это может привести?

Сестра князя Волконского, ныне государственного Преступника, прислала на жительство в Иркутск своего отпущенника Павлова.И не успел этот Павлов обжиться в Иркутске, как уже нашел способы незаконно проникать в завод, где содержался Волконский, и, минуя охрану и всех ревизоров, передать ему вещи и письма.

Генерал-губернатор Лавинский писал, узнав об этом происшествии: «Человек сей, может быть, для того, собственно, в Иркутск отправлен, дабы получать и пересы​пать через него какие-либо сведения и т. п., следовательно, в предупреждение сей неуместности я полагал бы выслать его обратно».

Павлова выслали. Но где гарантия, что в Иркутске не поселилось уже тайным образом несколько таких комиссионеров?

А жены—с деньгами, связями, влиянием — станут направлять действия и здешних, и приезжих доброхотов. И что из этого выйдет?

«При теперешнем распределении преступников по заводам жены могут иметь сообщение посторонними путями и даже получать и посылать своих доверенных людей и находить способы к доставлению писем и делать тому подобные самовольные поступки, которых и за строжайшим надзором предупредить не предстоит возможности»,—в тревоге писал Цейдлер Лавинскому.

Мятежников, поселенных Горловым в окрестностях Иркутска, следовало немедля отправить в Нерчинск.

Лавинский и Секретный комитет полагали так же.

Из этого перемещения могла выйти и еще одна польза — жены крепко должны были задуматься перед новым путешествием в места еще более дикие и опасные.

2 октября 1826 года фельдъегерь из Петербурга до​ставил Цейдлеру распоряжение Секретного комитета и инструкцию, как содержать государственных преступников. Из бумаг этих Цейдлер с некоторым ужасом понял, что в Петербурге государственных преступников считали уже отправленными в Нерчинские рудники.

Перемена судьбы была неожиданна для декабристов. Вот как это выглядело в случае с Оболенским и Якубовичем

«Вечером 5-го октября, — вспоминал Оболенский, в то время, когда мы играли в шахматы, входит урядник Скуратов и объявляет нам, чтобы мы собирались в дорогу и что нас велено представить в Иркутск. Пер​вая мысль товарища была, что манифест прислан с фельдъегерем и что нас зовут в Иркутск, чтобы объявить высочайшую милость. Я молчал, но думал противное и начал укладывать все, что можно было поместить наши чемоданы.. . Мой товарищ решительно не хотели брать ничего с собою, в полной уверенности, что он скоро, на возвратном пути, легче и удобнее сможет заехать в Усолье и взять с собою все, что ему покажется нужным для обратного пути. Молча я делал свое дело: уложил наши чемоданы, но никак не мог уговорить товарища взять медных 25 рублей, которые остались на руках хозяйки до предполагаемого нашего возвращения. Тройки прибыли; при каждом из нас посадили по два казака, на третьей тройке нас провожал урядник Скуратов. Я указал молча Якубовичу на наш конвой, но он рукой, говоря: «Вот услышишь, тогда поверишь», на передовую тройку и поскакал. Таким образом продолжали мы путь до Иркутска. В самую заутреню 6 октября мы въезжаем в город. Якубович не перестает махать белым платком; наконец едем далее, проезжаем весь город, нигде не останавливаясь; белый платок перестает развеваться; выезжаем наконец за город и на четвертой версте видим здание, окруженное войском: тут были и казаки, и пехота; часовые расставлены везде. Это были казармы казачьего войска. Въезжаем двор; Якубович соскочил с телеги; его встречает Андрей Николаевич Пирожков. Недолго задумывался наш кавказец: «Помилуйте, Андрей Иванович, — говорит он ему, — у вас здесь собрана и пехота, и кавалерия; где же ваша артиллерия?» Андрей Иванович не мог не улыбнуться, но молча протянул нам руку, повел в верхний покой, где мы нашли князей Трубецкого и Волконского; тут мы узнали истинную причину нашего приезда - нас отправляли в Нерчинские рудники».

Распорядившись везти ссыльных в Иркутск ночью Цейдлер надеялся, что княгиня Трубецкая об отъезде их за Байкал узнает поздно — когда они будут далеко. Oн надеялся, что внезапное исчезновение мужа и его товарищей отрезвит княгиню и отвратит от мысли следовать за ними в Нерчинск.

Не тут-то было..

Цейдлер писал Лавинскому: «Хотя были взяты все меры предосторожности, чтобы Трубецкая о том не узна​ла, однако она была извещена о сем каким-то человеком (о котором не премину узнать) и, вскочив с постели, бро​силась пешком по городу, забежала на гауптвахту, по​том в полицию, но, не найдя там преступников и узнав, что в казачьей полковой, побежала туда и, встретя там повозки, ехавшие из города с преступниками, броси​лась вперед лошадей, но Трубецкой тут же ее успокоил и был уведен, после чего она прибежала ко мне в дом в таком отчаянном состоянии, что я не решился отка​зать ей съездить на первую от Иркутска станцию в со​провождении чиновника, дабы, простившись с мужем, тот час же возвратилась».

Если до сих пор декабристы могли надеяться и на​деялись на амнистию, ждали со дня на день — как Якубович— фельдъегеря с манифестом, то теперь они по​няли, что на милость Николая рассчитывать им нечего. Они могли надеяться только на самих себя.

6 октября 1826 года их в спешке, под сильным кон-поем повезли к Байкалу.

0

28

15

Едва переодевшись и помывшись с дороги, Воше предстал перед княгиней Зинаидой Волконской и графиней Елизаветой Потемкиной, урожденной княжной Трубецкой.

Он рассказал им о жизни Трубецкого и Волконского м заводах, жизни хоть и скромной, но терпимой, о на​деждах княгини Екатерины получить разрешение посе​литься вместе с князем Сергеем, о том, что мысль о по​беге за границу она пока оставила. Рассказал о том, что в Иркутске у них много друзей, которые наперебой стараются услужить и облегчить участь несчастных. Что главный друг — важный человек в городе: председатель губернского правления Горлов.

Потом Воше до ночи читал им свои записки, которые пел в Сибири ежедневно.

Ночью у него стала сильно болеть грудь, чего давно не бывало.

Он не спал и, глядя,в потолок, на котором скорбно покачивалась из стороны в сторону огромная тень от пламени ночника, думал, что если ему суждено скоро  умереть, то теперь, побывав в Сибири и послужив этим людям, он может умереть со спокойной душой. И что перед смертью он будет благословлять княгиню Екате​рину, которая подняла его с собой на такую высоту, на которую он один никогда не взошел бы. Он думал о том, что куда бы он теперь ни поехал, где бы ни жил, великая жертва и терпение этих людей будут заслонять от него все мелкие невзгоды жизни.

На другой день стали думать, как ему добраться до Петербурга. Письма из Сибири для Лавалей Потемкины отправили со своим человеком еще накануне. Но самого Воше могли перехватить по дороге.

И тогда княгиня Зинаида вспомнила, что в Петер​бург собираются два ее молодых знакомца — поэты Beневитинов и Хомяков. Она отправилась с Воше к Ве​невитинову.

Еще через два дня Воше, сидя в карете рядом с Ве​невитиновым, благополучно выехал из Москвы. Хомяков ехал за ними в своем экипаже.

В тот же день начальник 2-го округа корпуса жан​дармов генерал Волков получил от своих агентов в доме Потемкиных донесение о прибытии в Москву и отъезде в Петербург секретаря графа Лаваля.

Волков немедленно послал курьера Бенкендорфу.

0

29

16

6 октября 1826 года гражданский губернатор Иркут​ской губернии Цейдлер доносил генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому, находящемуся в Петер​бурге и заседающему в Секретном комитете: «Преступ​ники, по снабжению некоторых из них казенною одеж​дою, отправлены мною в двух партиях на 10-ти почто​вых подводах с употреблением казенных прогонов и обыкновенного довольствия из экстраординарных сумм, и при двух казачьих офицерах, четырех урядниках, че​тырех жандармах и осьми казаках для надзора за ними в Нерчинский завод; для местного надзора назначен Верхнеудинский квартальный надзиратель Козлов, как чиновник, известный по своей благонадежности. С на​ставления, данного ему, также и Горному Управителю Благодатского рудника, на котором они должны быть помещены, при сем честь имею представить в списках». Инструкция, данная Козлову, звучала так:

«1. Преступники сии должны быть содержимы и употребляемы как ссыльно-каторжные и во всем обхо​диться с ними как с подобными сему классу людьми.

2. Наблюдать, чтобы они не имели никаких связей с прочими ссыльными кроме необходимых, не заводили скопищ, не вели разговоров на иностранных языках, не имели у себя сборищ и' вообще вели бы себя как тре​бует порядок заводской.

3. Надзор ваш простирается во время свободное от работ; во время же работы имеет таковой горное начальство.

4. Переписку между ими не дозволять и строго им воспретить, а если они желают писать родственникам или женам, то письма таковые должны вручать вам, а мы запечатав их в конверт имеете присылать ко мне; но строго воспрещается, чтобы прекращены были все другие пути к переписке с кем бы то ни было.

В наставлении горному начальству Благодатского рудника говорилось:

«Употреблять их в настоящие горные работы в две смены по четыре человека, размещая оных по разным выработкам, так чтоб они не имели между собой сви​дания, ставя в работу каждого из них с надежным человеком, коему и отдавать его на руки... Иметь не​усыпное наблюдение, чтобы они не имели никаких свя-1гй с обращающимися в тех же работах преступниками, чтобы, не могли получать через них или через кого-либо крепких напитков, писем, записок или денежного посо​бия».

В обеих инструкциях появился новый момент — стремление изолировать государственных преступников от обыкновенных каторжан, не допустить влияния политических на уголовных.

Когда Цейдлер пишет: «чтобы… вели бы себя как требует порядок заводской», то он пишет заведомую ложь. Заводской порядок вовсе не предусматривал изо​линию одних преступников от других.

Эти требования диктовала мысль о декабристах как возможных возмутителях каторжан. Боялись бунта в Восточной Сибири.

Выпроводив из Иркутска восьмерых декабристов, Цейдлер мог бы вздохнуть, если бы не Трубецкая.

Екатерина Ивановна умоляла, настаивала, требовала, чтоб ей разрешили ехать вслед за мужем.

«Трубецкая, быв несколько раз у меня в доме, была примерно убеждаема, чтоб переменила свое намерение, но ни картина жизни, ни судьба будущих детей не мог​ли ее к тому убедить, и она, утверждаясь на записке, noлученной от князя Голицына, в которой изъявил он, что государь император не препятствует ей ехать к мужу, остается совершенно непреклонной. Перемену места назначения ее мужа я старался скрыть от нее, доколе не будет он на море Байкале, и, пригласив к себе в дом, объявил, на каком условии может жить с мужем. Она, услышав о том, упала на колени и с восторгом обеща​лась дать подписку, что отказывается от всего, не будет иметь даже связей с родными, готова идти пешком, лишь бы пустили ее к мужу».

Так писал Лавинскому не склонный к сантиментам Цейдлер.

0

30

17

По дороге Воше рассказывал, и Веневитинов грустью его слушал, требуя подробностей.

Он сказал Воше: «Вы побывали в аду — как Дант».

Воше вспомнил Иркутск и ответил: «Но у меня бы​ло много Вергилиев. И грешники похожи были на святых».

На одной из станций Веневитинов, пока лошади отдыхали, написал письмо сестре. Он писал: «Я очень рад! путешествию вместе с Воше. Это самый милый малый на свете, и я уже полюбил его всею душою».

При въезде в Петербург Веневитинова и Воше арестовали.

Хомяков проехал беспрепятственно и оповестил о происшедшем знакомых и родственников.

Арестованных держали на городской гауптвахте.

Веневитинова тщательно допросили и, не получив от него никаких ценных сведений, выпустили через двое суток.

Во время допросов генерал Потапов кричал на него. Это произвело на поэта, впечатлительного и болезненного, тяжкое действие. На гауптвахте он сильно простудился.

Через три месяца Веневитинов умер.

Воше, с его больной грудью, перенес заключение допросы стойко. Он не сказал ничего, что могло бы повредить его друзьям. Нет, он не имеет никаких поручений в столицу. Нет, он не вез никаких писем. Он только собственный свой дневник, который при аресте у него отобрали.

Дневник Воше был представлен императору. Нико​лай читал его с карандашом, подчеркивая и делая знаки на полях. Окончив чтение, он сказал Бенкендорфу: «Это​му человеку не место в России. Он не любит ее».

«Он сам просил разрешения уехать во Францию», — отвечал Бенкендорф.

18 ноября 1826 года Воше был освобожден от ареста. Ему был дан месяц на устройство дел.

19 ноября графиня Лаваль писала Екатерине Ива​новне: «Мы только что узнали от твоего компаньона по путешествию, дорогая Каташа, что ты перенесла трудно​сти столь долгого и трудного пути с необычайным муже​ством».

14 декабря Воше отправил с невестой Анненкова По​линой Гебль письмо в Москву графине Потемкиной.

«Только два слова, дорогая графиня; я боюсь собст​венной тени, и нужно было сильное стремление помочь человеку, чтобы я осмелился обратиться к Вам с не​сколькими строками через госпожу Поль, которая го​товится ехать в мою милую Сибирь. Вы могли бы ока​зать большую услугу этой несчастной, и я, не колеблясь, советую ей явиться к Вам, чтобы получить все сведения, которые могут быть ей полезны. Я лишился всего, у ме​ня отняли все, даже память, которая запечатана. Но есть воспоминания, которые никакая человеческая сила не может изгладить: они в Сибири, они в Вас, дорогая графиня, они в доброй княгине Зинаиде. Прощайте, до​рогая графиня, мое почтение графу; благоволите напом​нить обо мне семейству Шаховских, которое я уважаю и люблю; прощайте, дорогая графиня; жду рассвета, чтобы сесть в экипаж и ехать во Францию.

Вспоминайте иногда глубоко уважающего Вас

Карла Августа Воше.

Будьте спокойны насчет результатов расследования; все было сделано в пользу тех, которые будут постоян​но предметом наших помыслов и нашей любви; один я уезжаю, это нужно, и я первый просил позволения уехать, раньше, чем мне это было предписано. На случай, если б я мог быть Вам полезен во Франции, я живу Марселе. Der des Bonches du Rhoue rue Tontgrand № 29».

Письмо это, полное намеков, расшифровывается совершенно ясно. «Я лишился всего, у меня отняли все, даже память, которая запечатана». Это о дневнике, конфискованном при аресте, и о приказании молчать о Сибири.

Особенно важна приписка: «Один я уезжаю, это нужно, и я первый просил позволения уехать...» Он уезжал за границу один — мысль о побеге ссыльных пришлось отложить до других времен. В Иркутске она оказалась неисполнима. Ему нужно было ехать. Он дол​жен был рассказать о том, что видел. Ведь он был един​ственный свидетель.

Полина Гебль с его письмом ехала в Москву, а его самого экипаж Лавалей уже нес к  польской границе.

Он знал, что уезжает навсегда, что никогда больше не увидит этих людей и что самое высокое время его жизни — позади.

Снегу на дороге было мало. Полозья выли и скре​жетали. И от дорожной тряски у него болела грудь.

С той ночи, когда на площади у Сената соскребали кровь и посыпали мостовую свежим снегом, прошел год.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.