Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.


Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.

Сообщений 41 страница 50 из 61

41

3

В конце декабря 1827 года горничная Трубецкой Ав​дотья приехала в Лысково к князю Георгию Александро​вичу Грузинскому. Прочитав письмо от княгини Екатери​ны Ивановны, князь Георгий Александрович взял другое письмо, которое Авдотья тут же при нем достала, распо​ров полу полушубка, и отправил это письмо со своим че​ловеком в Москву.

Сделал он это быстро и никого не оповещая, и потому титулярный советник и кавалер Путилинский узнал об этом не сразу. Но через некоторое время узнал и сооб​щил непосредственно в Москву генерал-майору Волкову, начальнику 2-го округа корпуса жандармов.

Письмо Трубецкой адресовано было матери Никиты Муравьева и графине Потемкиной. Никита Михайлович был один из составителей плана побега. А на мать его, добрейшую и благороднейшую Екатерину Федоровну, бы​ли едва ли не главные надежды в отношении денежной помощи. На нее, на Потемкиных и на Лавалей.

Для сыновей своих — а кроме Никиты сидел в Чите и младший брат его Александр, — для сыновей своих она на все была готова. Состояние ее было очень значитель​ное. Позже Бенкендорф получал сведения из Москвы, что она тратит на сыновей весь свой двухсоттысячный годо​вой доход.

Жаловались московские жандармы и на то обстоя​тельство, что Екатерина Федоровна живет столь уединен​но и замкнуто, что шпионить за ней, найти в ее доме до​носителя совершенно невозможно. Но зато генерал-майор Волков отводил душу на графах Потемкиных и князьях Грузинских. Уж в их домах для шпионства были все возможности.

Авдотья приехала в Москву в начале января 1828 го​да — сразу вслед за письмом, а в середине месяца отправилась в Петербург к Лавалям.

Потемкины, граф и графиня, и Муравьева часто и подолгу совещались, и к возвращению Авдотьи из Петер​бурга в феврале все было решено и подготовлено. Они ведь еще с августа 1826 года, когда проезжала Москву княгиня Екатерина Ивановна, ждали, что такой момент настанет.

Граф Потемкин призвал бывшего своего камердинера, а ныне московского мещанина Данилу Васильевича Бочкова, для этой цели в свое время отпущенного на свободу. Хотя тогда и неясно было, как именно придется действовать.

В немногих вещах, посылаемых с Бочковым, тщатель​но спрятаны были письма. А главное — вручен ему был пакет с деньгами. Большими деньгами. Для отвода глаз II для помощи с ним отправлялась дворовая девушка Аграфена.

Поскольку совещания происходили в доме Муравье​вой, то генерал-майор Волков мало что знал об этих при​готовлениях. Собственно, кроме приезда из Сибири Ав​дотьи и разъездов ее между Петербургом и Москвой он до конца марта не знал ничего определенного.

14 февраля 1828 года Сухинов, Соловьев и Мозалевский вышли из Читы и 16 марта добрались до Большого Нерчинского завода, расположенного в 270 верстах от Нерчинска и в 20 верстах от китайской границы. От Киева до китайской границы черниговцы шли 1 год 6 месяцев и 11 дней.

Сдав государственных преступников местным властям, сопровождавшие их кордонные казаки потребовали, чтобы кандалы с преступников были сняты и им, казакам, отданы. Они предъявили и письменное предписание сво​его командования — кандалы привезти обратно.

0

42

Черниговцев расковали, а так как не было специаль​ного предписания держать их закованными, то заковывать заново не стали.

Поскольку прибыли они с арестантской партией, как простые каторжники, то все трое были отправлены в Зерентуйский рудник, а не в Читу.

Так рассудило местное начальство.

Там они поселились в избе бывшего солдата-семеновца, сосланного сюда после бунта Семеновского полка. Вообще, среди каторжан в Зерентуе было много бывших солдат — и гвардейцев, и армейцев, как, впрочем, было много их раскидано по всей Сибири. Декабристы встре​чали их повсюду. Это был горючий материал. И это были люди, обученные драться.

Сухинов это прекрасно понимал. Сам много лет слу​живший солдатом, он умел находить с этими людьми об​щий язык без малейшего труда.

Он вообще нравился самым разным людям. Его сослуживец, соратник по черниговскому восстанию, спутник по крестному пути в Сибирь барон Соловьев писал уже после гибели Суханова: «Как теперь смотрю на него: высокий, стройный рост, смуглое выразительное лицо, глаза быстрые, проницательные: эта задумчивость, даже некоторая суровость в выражении глаз приковывали вни​мание при первом на него взгляде. Но кто знаком был с Сухиновым, кто знал душу его, тот неохотно с ним рас​ставался. Он отличался: особенной простотой в обраще​нии, неуклонным постоянством в делах, кротостью, при​ветливостью, редкой исполнительностью и сметливостью по службе. Справедливо отличенный большой доверенностью, Сухинов вместе с тем пользовался любовию и ува​жением товарищей, даже привязанностию солдат, несмо​тря на то, что был строг с последними».

Поселившись в Зерентуе, Сухинов в первые же дай собрал вокруг себя и подчинил своей воле вожаков буй​ной и угрюмой каторжной толпы. Это были: Павел Го​ликов, бывший фельдфебель учебного карабинерского полка, Василий Михайлов, бывший фельдфебель-гварде​ец, Василий Бочаров, сын астраханского купца. Причастен был к делу и целовальник зерентуйского кабака, бывший гусарский юнкер Птицын. И еще несколько че​ловек.

Горбачевский, со слов Соловьева, очевидца событии, писал о них: «Голиков, Бочаров и трое их товарищей бы​ли, каждый в своем роде, весьма замечательные люди и отличались от презренной толпы обыкновенных воров и разбойников. Ни страх наказания, ни видимая опасность не могли удержать их ни в каких замыслах; будучи доведены до крайней нищеты и унижения, не имея никакой надежды к избавлению, испытывая беспрерывно неспра​ведливости, они были ожесточены против всяких начальств... При всем своем унижении они отличались от всех других ссыльных каким-то особенным над ними вли​янием и, видимо, везде брали над своими товарищами поверхность. Голиков поражал всех диким и независи​мым своим нравом; какая-то душевная сила возвышала его над всеми другими и приводила в трепет самых за​коснелых, отчаянных воров и разбойников».

Все эти люди не раз были биты кнутом. Прошлое их было перечеркнуто позором, будущего при обычном ходе жизни у них не было. Настоящее их было страшно.

Лот как описывал очевидец сибирский винокуренный завод тех времен: «Положение рабочих оказалось самое печальное. Они, находясь денно и нощно у огня, и лох​мотья свои обожгли, босы и полунаги... Они, отбыв свою смену, заливали свое горе водкою, которую, по тамошне​му заведению, дарит им винокур, и, оглодав кусок хлеба, утомленные, бросались тут же в Виннице, у огня, предаваясь сну». В горных заводах было ненамного лучше.

И так день за днем, год за годом — всегда. Бессроч​ная каторга.

В лучшем случае — если каторга была на определен​ный срок — они могли выйти на поселение больными, измученными, раздавленными.

Эти люди были готовы на все. Попав в соответствую​щую ситуацию, они рискнули бы своей постылой жизнью в надежде изменить ее.

Мелких бунтов было много. Но не было центра. Не было вождя.

Сухинов решил взять на себя эту роль.

В конце марта он уже сговорился с Голиковым. Этот могучий и отчаянный человек почувствовал в Сухинове родственную, но более высокую натуру и полностью ему покорился. Он готов был выполнять любые его поруче​ния.

Они стали осторожно вербовать сообщников. Соби​рать оружие.

Кончался март 1828 года.

0

43

5

В конце марта 1828 года вернулись в Читу посланные Завалишиным на Амур раскольники и объявили, что по рогов по Амуру нет.

Побег стал реален.

Теперь все дело было в том, что ответят родные и друзья из Москвы и Петербурга. Пришлют ли денег.

В то время в Чите еще не знали, добралась Авдотья до Москвы или нет.

А в Москве началась новая цепь событий.

28 марта генерал-майор Волков доносил из Москвы Бенкендорфу:

«Секретно.

С места ссылки государственных преступников жена бывшего полковника князя Сергея Трубецкого, урожден​ная графиня Лаваль, прислала в Москву к тайной советнице Муравьевой служанку свою Авдотью, которая после нескольких дней пребывания ее здесь ездила в С.-Петер​бург к графине Лаваль, а по возвращении назад привез​ла с собою врученный ей графинею зимний салоп и дру​гие женские уборы, в которых будто бы зашиты письма. Все сии вещи доставлены были госпоже Муравьевой, а ею переданы графине Потемкиной, урожденной княжне Елизавете Трубецкой, родной сестре сосланного брата. Она и муж ее граф Потемкин 18 числа сего марта отправили в Сибирь к помянутой Трубецкой нарочным  на почтовых бывшего при графе камердинером прежне​го крепостного, а ныне московского мещанина Данилу Васильевича Бочкова, человека им преданного, тайного и хитрого, и с ним дворовую девку Аграфену Нико​лаеву, вручив им знатную сумму денег и все вышеизло​женные вещи. Означенная же служанка Авдотья осталась в услужении у госпожи Муравьевой».

Волков присыпал письмо песком, подождал, пока оно высохнет, положил сверху чистый лист и стал писать инструкцию, которую его офицер должен был прочитать агенту, живущему в доме Потемкиных.

«Старайся всеми мерами узнать подробно...»

Он думал о том, зачем понадобилось этим господам Потемкиным, Муравьевым, Лавалям посылать с какими-то жалкими дамскими тряпками столь доверенного чело​века, как Бочков, — «человека тайного и хитрого». Исто​рия внезапного перехода Бочкова от крепостного состоя​ния в вольное была известна Волкову от своего агента. Все вместе это было довольно странно. Волков знал, что граф долгие годы держал Бочкова неотлучно при себе и вдруг,..

Поездка Бочкова могла иметь только одно объясне​ние— он вез что-то особо важное. Очевидно, в письмах, зашитых в салопе, содержались какие-то сугубо преступ​ные замыслы. И деньги — сумма, сильно превосходящая дорожные расходы. Зачем?

Волков знал, что государственным преступникам во​обще запрещено иметь на руках деньги, а их женам — можно в ограниченном количестве. Таким образом, были все основания предположить, что деньги, посланные с Бочковым, попадут, минуя законные пути, прямо в руки преступников и могут быть использованы на достижение преступных целей.

0

44

6

Деньги, которые Трубецкая и Волконская дали чер​ниговским офицерам в Чите, подошли к концу. Но тут — и начале апреля — приехал в Зерентуй под каким-то пред​логом человек из Читы — от Волконского — и передал еще денег. Целью этой поездки была не только помощь зерентуйским каторжанам. В Читинском остроге хотели убедиться, что Сухинов не привел в исполнение свои на​мерения. В Чите, после возвращения раскольников с Амура, все жили ожиданием вестей из Москвы. При попытке мятежа в любом конце Нерчинского края бдительность властей сразу возросла бы.

Посланец Волконского уехал обратно в полной уве​ренности, что в Зерентуе все спокойно, черниговцы обживаются, собираются покупать себе избу. Присланные деньги пришлись очень кстати.

На самом деле все было не так.

Соловьев и Мозалевский жили в постоянной трево​ге Они, разумеется, видели, к чему идет дело, хотя Сухинов ни слова им не говорил. На их робкие попытки оста​новить его он отвечал: «Не бойтесь, я вас не замешаю. Вы ничего не знаете».

Была у Соловьева и Мозалевского и еще одна причина для беспокойства. На своих людей Сухинов много тратил. Он купил Голикову сапоги и штаны, купил штаны Бочарову, ибо те ходили совершенно оборванные.

Но главным образом деньги уходили на водку, кото​рую он, сам не пивший, покупал своим единомышлен​никам. Пить — было потребностью каторжан. Только так можно было заглушить отчаяние. А теперь, когда по​явилась надежда на избавление, они пили, поддерживая и себе решимость.

Касса у черниговцев была общая. Они с самого нача​ли постановили не давать друг другу отчета в тратах. Соловьев с Мозалевским ни словом не упрекнули Сухинова. Но деньги таяли, и они видели, как снова приближается нищета.

Сухинов, между тем, действовал вдохновенно. Он знал, что это его последняя возможность. Он не собирался жить в неволе. И оставить неотомщенными обиды он тоже не мог.

Он мало спал по ночам. Он продумывал, глядя в тем​ноту, будущие свои действия, собирал в уме все, что удалось ему узнать о топографии этого края и воинских си​лах, охранявших заводы... И перед глазами неотступно стоял Сергей Иванович Муравьев-Апостол, каким он часто его видел в двадцать пятом роковом году, — в рас​стегнутом сюртуке с большими штаб-офицерскими эполе​тами, улыбающегося своей умной и доброй улыбкой, рассказывающего ему, Сухинову, о будущем устройстве Рос​сии, о древних республиках, об испанском полковнике Риеге, о новгородской свободе и долге всякого честного и благородного человека.

— Подождите, Сергей Иванович, — беззвучно говорил ему Сухинов. — Подождите, уже недолго. Они нам отве​тят.

Ему удалось съездить в Нерчинский завод, и там он познакомился с Алексеем Пятиным, каторжанином из солдат. Поговорил с ним откровенно, и Пятин обещал содействовать. Теперь надо было ждать, пока сойдет снег и тайное сообщение с заводами легче будет поддер​живать.

Сухинов тайком купил себе ружье и кинжал, собрал пороху, достал при помощи Голикова свинца и вечерами лил пули. Это все нужно было ему для самого первого момента. А там оружия будет вдоволь.

Сухинов, Голиков и Бочаров составили как бы ди​ректорию.

План они разработали надежный. И при том — един​ственно реальный.

Собрав человек двадцать надежных людей, ночью на​пасть на солдатскую казарму, обезоружить рудничный караул, арестовать начальство, вскрыть пороховой склад, вооружиться отобранным у солдат оружием, тех, кто за​хочет, присоединить к себе — как солдат, так и каторж​ников — и идти форсированным маршем на Нерчинский завод. Там, соответственно, разоружить команду, увели​чить свой отряд и двигаться от рудника к руднику, от завода к заводу. И так — до Читы. Освободить из остро​га государственных преступников и вместе с ними разра​ботать дальнейшие планы.

Реален ли был этот план?

Вполне.

Взять власть в Зерентуйском руднике, охраняемом горстью плохо вооруженных солдат, было несложно. Все остальные рудники и заводы охранялись столь же слабо. Отряд в полторы-две сотни вооруженных решительных людей во главе с таким человеком, как Сухинов, и состоящий при этом в значительной степени из старых солдат определенно стал бы хозяином положения. Он увеличивался бы от рудника к руднику, а властям нечего было бы ему противопоставить. Разбросанные по всему краю караульные команды невозможно было собрать в один кулак хотя бы потому, что в оставленных ими пунктах немедленно началось бы возмущение каторжан.

В Чите к восставшим примкнули бы, конечно, отнюдь пс все. Но часть определенно бы примкнула, обеспечив сухиновскую армию офицерским составом.

При значительных человеческих ресурсах восстания, при обширности и пустынности территорий, обеспечивающих восставшим свободу маневра, при отдаленности зна​чительных войсковых частей — не ближе Иркутска, — а следовательно, при необычайной растянутости их комму​никаций карательные операции против восставших были бы крайне сложны.

И — что важно, как уже говорилось, — костяк повстанческой армии составили бы обученные солдаты, сосланные в Сибирь из армейских и гвардейских частей,

Шел апрель 1828 года.

0

45

7

4 апреля 1828 года Бенкендорф, не менее Волкова обеспокоенный донесениями агентов, отправил предписа​ние генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому.

«Секретно, Милостивый государь Александр Степанович!

Получив от г. начальника 2-го округа корпуса жан​дармов генерал-майора Волкова записку об отправлении будто бы графом Потемкиным в Сибирь человека Дани​лы Васильевича Бочкова и девки Аграфены Николаевой с деньгами, вещами и письмами к жене государственного преступника Трубецкого, я счел нужным сообщить сие вашему превосходительству. Не угодно ли будет Вам, милостивый государь, принять надлежащие меры предосторожности».

Сам Бенкендорф тоже задумался о том, какие же ме​ры теперь ему принять со своей стороны. Бочков выехал из Москвы две недели назад. Даже больше, Нижний Новгород он давно миновал. Необходимо было послать сверх​срочного фельдъегеря, который бы Бочкова обогнал и предупредил Лавинского.

Перехватывать Бочкова на промежуточных станциях было делом хлопотным и ненадежным, а Иркутска ему не миновать.

В тот же день, 4 апреля, из Петербурга в Иркутск выехал курьер.

24 марта 1828 года московский мещанин Данила Ва​сильевич Бочков прибыл вместе со своей спутницей в Лысково.

Аграфену Николаеву отправили отдыхать в девичью, а Данилу Васильевича князь Георгий Александрович ве​лел привести в кабинет.

Князь Грузинский, иссохший, седой, с черными бро​вями и усами, молча взял у Бочкова письмо племянницы своей, графини Потемкиной. Прочитал. Велел Бочкову сесть, что было удивительно. Князь Георгий обычно стро​го, а иногда и яростно охранял расстояние между собой и простыми смертными. Не говоря уж о людях вроде Бочкова. Но тут он изменил обычаю.

Они поговорили вполголоса — недолго, минут два​дцать. Потом князь велел позвать сына, князя Ивана.

Князь Иван служил в Конной гвардии. Но сейчас он был в отпуску по болезни. Подозревали у него чахотку.

Он пришел. Князь Георгий Александрович дал ему прочитать письмо и велел Бочкову повторить то, что пе​редано было графиней Елизаветой Петровной на сло​вах.

Когда Бочков кончил, князь Георгий Александрович сказал:

— Я в ваши шалости мешаться не намерен. Знать о них ничего не знаю и знать не хочу. Денег дам. Скупым никогда не был. Доедешь туда... скажи им от меня — бог помощь... А что обещал княгине Катерине... Каташе…то все сделаю. Обратно поедешь — все сделаем…

Молодой князь молчал.

0

46

Бочков пробыл в Лыскове пять дней.

29 марта Бочков и Аграфена отправились дальше.

Молодой князь их провожал. Перед тем как Бочкову садиться в сани, он сказал:

—Увидишь там князя Одоевского, скажи ему, что он мне брат... Что душа моя — с ним. Что мне душно здесь и стыдно…

С князем Одоевским они служили в Конной гвардии, О посещении этом и об отъезде узнал 30 марта титулярный советник и кавалер Путилинский. И отправил до​несение непосредственно генерал-майору Волкову в Мос​кву.

Волков обдумал донесение, сопоставил с донесением агента из дома Потемкиных и 11 апреля 1828 года отпра​вил суммирующее донесение Бенкендорфу:

«Секретно.

Отправленные от графини Потемкиной и госпожи Му​равьевой в Нерчинск здешний мещанин Данило Бочков и дворовая девка Аграфена Николаева с письмами и посылками к сосланным туда преступникам бывшему князю Трубецкому и Муравьеву (о чем я имел честь до​носить Вашему превосходительству 28 числа прошедше​го марта месяца докладною запискою под № 142) по вы​езде своем из Москвы приехали 24 марта Нижегородской губернии Макарьевского уезда в село Лысково к князю Георгию Александровичу Грузинскому (родному дяде Трубецкого и Потемкиной). И пробыв у него пять дней, снабженные им и сыном его князем Иваном Грузинским, как говорят, знатною суммою денег и письмами, отпра​вились в дальнейший путь к Нерчинску. Уверяют люди графини Потемкиной, что Бочков на обратном пути отту​да в сентябре месяце остановится также в Лыскове и все, что будет вручено ему женою Трубецкого в Сибири, доставит в собственные руки князя Грузинского. А уж он сам или через своего нарочного перешлет по адресам в Москву и в С.-Петербург. Заключают также, что сын его князь Иван, служащий в Конной гвардии, если бы в эпоху 14-го декабря 1825 года не находился в отпуску или ремонтером, то неминуемо участвовал бы и сам в деле тех преступников».

Получив 16 апреля это послание и удостоверившись окончательно, что дело серьезное, Бенкендорф решил за​благовременно принять меры и по перехвату Бочкова на обратном пути.

18 апреля он отправил письмо генералу Бахметьеву.

«Секретно.

Милостивый государь

Алексей Николаевич!

Я получил известие из Москвы, что отправленный по​тайным образом в Нерчинск московский мещанин Данило Бочков и дворовая девка Аграфена Николаева с письма​ми и посылками к государственным преступникам Трубецкому и Муравьеву приехали 24 марта Нижегородской губернии в село Лысково к князю Георгию Александро​вичу Грузинскому и, пробыв у него пять дней, были снабжены от него и сына его князя Ивана, как уверяют, зна​чащею суммою денег и письмами и отправлены далее к Нерчинску. Говорят, что Бочков на обратном пути в сен​тябре месяце остановится также в Лыскове и все, что ему будет вручено женою Трубецкого в Сибири, доста​вит в собственные руки князя Грузинского, который уже сам или через нарочного перешлет доставленное в С.-Пе​тербург и Москву.

Вследствие сего я покорнейше прошу Ваше Высоко​превосходительство обратить особое Ваше внимание на сие обстоятельство и собрать ближайшие сведения о справедливости сих известий, приказать принять надлежащие меры к приостановлению мещанина Бочкова, если оный точно на обратном пути будет следовать в село Лыс​ково, и отобрать у пего все письма, кои при нем найти можно».

Генерал-от-инфантерии Бахметьев без особого труда прочитал в этом письме несомненный упрек.

У него под боком — в Лыскове, — у его родственни​ков, останавливается, как и в 1826 году, человек, нару​шающий законы, везущий тайные письма государствен​ным преступникам, а шеф корпуса жандармов узнает об этом из Москвы, но отнюдь не от нижегородского гене​рал-губернатора, и вынужден подсказывать ему, генерал- губернатору, решения, которые тот сам должен был при​нять.

Больше всего Бахметьева раздражила осведомлен​ность Бенкендорфа о том, что делается в Лыскове. Это означало, что в Нижнем Новгороде есть тайные агенты, о которых он не подозревает. И есть они в самом Лыскове. И князь Георгий об этом не знал. А надо бы ему знать на будущее...

Бахметьев ответил Бенкендорфу коротким письмом, в котором обещал меры к задержанию мещанина Бочкова принять.

Затем он вызвал чиновника для особых поручений Путилинского и велел ему выяснить, действительно ли приезжал кто в марте к князьям Грузинским или это одно вранье. И если это правда, то к сентябрю установить на заставах в Нижнем соответствующий надзор.

В правдивости присланных из Петербурга сведений Путилинский, естественно, не сомневался. Он сам их туда отправил. Что же касается надзора в Нижнем, то у него насчет поимки мещанина Бочкова были несколько иные планы. Но делиться с генерал-губернатором он ими по​ка не стал.

0

47

9

13 мая 1828 года, в воскресенье, Сухинов, у которого в Зерентуе все было готово к выступлению, послал в Нерчинский завод Бочарова, чтоб тот увиделся с Алексеем Пятиным и узнал, подготовил ли Пятин людей в заводе.

Вечером, около 11 часов, Бочаров вернулся обратно, пришел в казарму, в которой жили каторжане. Голиков еще не спал. И Бочаров сказал, что толку от его похода не было. Пятина он долго искал, найти не мог: по случаю праздника все были пьяные. И вдруг встретил Пятина па улице. Он тоже был пьян, и четверо солдат вели его в полицию.

Наутро Бочаров с Голиковым пришли к Сухинову и сообщили о результатах разведки. Сухинов выругался. В месте они подсчитали приставших к ним людей. Полу​чалось достаточно. Решили выступить в ночь с 24 на 25 мая, когда снег совсем сойдет и двигаться от рудника к руднику будет сподручнее. Да и теплее будет, а то все раздеты.

Чем ближе подходил день мятежа, тем легче стано​вилось на душе у Сухинова, тем меньше огорчали и раз​дражали его печальные и осуждавшие лица Соловьева и Мозалевского. Они не понимали, к какому великому подвигу готовится он, Сухинов, и все, кто с ним пой​дет.

— Уже скоро, — говорил Сухинов казненному Муравьеву, — уже совсем скоро, незабвенный мой Сергей Ива​нович.

В Читинском остроге между тем со дня на день ожи​дали вестей из столиц.

0

48

10

20 мая 1828 года Данила Васильевич Бочков и Аграфена Николаева остановились за несколько станций от Иркутска. Бочков снял пол-избы, и три дня они жили там. Бочков прогуливался по станции, встречал почтовые трой​ки от Иркутска. На третий день приехал на станцию че​ловек в тулупе поверх поддевки, по виду—небогатый ку​пец. Они переглянулись с Бочковым, пошли в трактир. Потом отправились в избу, где ждала Аграфена, и Боч​ков отдал человеку в поддевке узел и бумажник.

На следующий день утром Бочков и Аграфена поска​кали дальше к Иркутску.

В Читинском остроге ждали вестей, не подозревая, что судьба их замысла решается в Зерентуйском руднике.

0

49

11

В Зерентуйском руднике наступило 24 мая 1828 года. Вечером этого дня должно было начаться восстание. Выписка из следствия, произведенного сначала Нерчинскою горного конторою, потом господами берггаупт-маном Киргизовым, коллежским секретарем Нестеровым и прапорщиком Анисимовым:

«Рапортом Нерчинская горная контора от 28 числа мая сего 1828 года донесла, что 24 числа того мая попо​лудни в 3 часу по приезде г. управляющего тою конторою из Кадаинского в Зерентуйский рудник явился к нему ссыльный Алексей Казаков в пьяном виде и объявил, что из числа проживающих в Зерентуйской казарме ссыльно-рабочих Павел Голиков, Василий Бочаров, Федор Моршаков, Семен Семенцов, Василий Михайлов и Тимофей (коего прозвания не припомнит) и другие, коих он по​именно не упомнит же, числом около двадцати человек, согласились в ту ночь под предводительством ссыльного Ивана Сухинова, сосланного за участие в государствен​ном возмущении, собраться в назначенное ими место и, учиня побег, забрать наипервее из цейхгауза при том Зерентуйском руднике солдатские ружья с патронами, потом идти вооруженными в казармы того же рудника и принудить рабочих к побегу с ними, разбить тюрьму и освободить всех арестантов, потом зажечь все селение при Зерентуйском руднике, идти в Нерчинский завод и далее, истребляя все, что только будет упорствовать про​тив исполнения их желания, и что он, Казаков, и обе​щание в том дал, но, обдумав сие злостное предприятие, решился о том объявить...»

Совершив этот «подвиг», Казаков пошел в тайное место на околице, где была у него спрятана бутылка, и выпил ее. Потом пошел ходить по улицам. Встретил Моршакрва и сказал ему, подмигивая:

— Все, Федя, кончились ваши затеи…

— Это отчего же? — спросил Моршаков.

— Поди к управляющему, справься, — сказал Каза​ков и снова подмигнул.

Моршаков все понял и бросился разыскивать Голи​кова.

Через полчаса, нагулявшись, Казаков отправился в казарму поспать. Но у самой казармы встретил Бочарова. Бочаров обнял его и сказал, что в березняке ждет их Го​ликов с двумя штофами. Казаков мало что уже соображал и без слова пошел в обнимку с Бочаровым в рощу. Го​ликов шел за ними следом.

Когда они вошли в рощу, Бочаров отпустил Каза​кова, и тот, качаясь и напевая что-то, остановился, схватившись за березу. На березах пробились первые ли​сточки.

Голиков, подобрав с тропинки камень, подошел к Ка​закову.

— Донес управляющему, Алешенька? — спросил он.

— Донес, Паша, донес, чего ж делать-то, донес... — пробормотал Казаков.

— Напроказил ты, брат, — сказал Голиков и ударил изо всей своей страшной силы Казашва камнем за ухо.

Казаков выдохнул и упал. Голиков добил его.

Потом они с Бочаровым оттащили тело к старому шурфу, сбросили туда и засыпали щебнем.

На обратном пути зашли на ключ. Голиков отмыл кровь с рук. Придя в селение, взяли у Птицына вина в долг на двадцать копеек и выпили.

Тут же у кабака какая-то девочка сказала им, что их ищут солдаты.

0

50

12

Генерал-губернатор Восточной Сибири Лавинский — шефу жандармов Бенкендорфу:

26 мая прибыли в Иркутск из Москвы отправленные; графиней Потемкиной Бочков и Николаева. По предварительному распоряжению на самом въезде в город были; они остановлены полицией и имеющиеся при них вещи все без исключения доставлены в дом гражданскому губернатору, который лично сам при отряженных мною двух? советниках освидетельствовал самым тщательным образом и вскрыл предъявленные Бочковым два конверта, адресованные на имя сего губернатора.

В вещах, которым имею честь препроводить реестр, не оказалось никаких вложений, и как в числе оных не найдено также упоминаемого в препровожденной от Вашего превосходительства записке зимнего салопа, то уничтожается и само подозрение, будто в сих вещах были зашиты письма.

В конвертах, к гражданскому губернатору адресованных, заключались: в первом письмо к нему графини По​темкиной, которым просит об отправлении прибывшей с Бочковым девки к Трубецкой, а во втором: письмо а) к Василию Львовичу Давыдову от Петра Львовича Да​выдова с посылкою турецкого табаку; б) к Марье Вол​конской с извещением о домашних ее обстоятельствах; в) к Владимиру Лихареву от жены его; д) к Сергею Трубецкому и жене его, оба с извещением об отправленных письмах; е) к Осипу Поджио от жены его, которое будет представлено гражданским губернатором в III отделение е. и. в. канцелярии.

У Бочкова и прибывшей девки никаких денег, кроме остатков от дорожных издержек, также не найдено, а между собственными вещами Бочкова оказались письма к 1) Павлу Волкову в Иркутск от родных; 2) к Илье Обедину от девки Авдотьи Никифоровой; 3) к Ив. Борисову в Тобольск от жены его; 4) к девушке, находящейся в, услужении у Елизаветы Нарышкиной. Все сии письма заключают уведомление единственно о домашних обстоятельствах; 5) к Екатерине Трубецкой от девки, бывше у нее в услугах, которая просит отпускной. И наконец несколько черновых писем Бочкова, содержащих о его пути и следовании. Письма и посылки, следующие в Читу, как не заключающие ничего недозволенного, будут препровождены к коменданту при Нерчинских рудниках генерал-майору Лепарскому. Мещанин Бочков имеет возвратиться из Иркутска в Москву, а девка Аграфена от​правлена будет в Читу с предварительным уведомлением о том генерал-майора Лепарского.

Чтоб меру предосторожности по сему случаю еще бо​лее удостоверить, я предписал гражданскому губернато​ру рассматривать с особым вниманием посылки, которые могут быть получены с почтой для доставления Трубецкой, но если бы послан был зимний салоп, то освиде​тельствовать оный тщательно, сняв с него и самый верх, если будет покрыт и простеган».

Между тем зимний салоп и бумажник с Деньгами уже двигались в сторону Читы.

Бочков в начале июня выехал из Иркутска на запад, но на той же станции, где встретил он человека в под​девке, он остановился, сказал смотрителю, что заболел и дальше ехать не может. Там он и остался поджидать ответа из Читы.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я.А. Гордин. После восстания. Хроника.