Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.


Я. Гордин. Мятеж реформаторов.

Сообщений 1 страница 10 из 54

1

Я. Гордин

Мятеж реформаторов

По изд: Я. Гордин. Мятеж реформаторов. Л., Лениздат, 1989.

Мыслящие восстали...
Лунин

ПРОЛОГ


В этой книге, несмотря на ее свободную форму, нет вы​мысла. Нет в ней и предположений, которые выдавались бы за несомненную реальность. Книга основана на доку​ментах — как публиковавшихся, так и архивных.

Но документ сам по себе — обманчивая и коварная вещь. Документ, прочитанный через много лет,— бумага, плоскость, даже если он внешне добросовестно фиксирует факты. История — это жизнь. А жизнь — объемна. Надо не просто проверить, пользуясь разработанной методи​кой, соответствие документа факту, не просто восстано​вить картину события в ее полноте и последовательности (что далеко не всегда возможно) — необходимо найти такой угол зрения на комплекс документов, при кото​ром плоскостная мозаика приобретает объемность, и тог​да картина исторического события оказывается столь же близкой и психологически понятной нам, как то, что про​исходит сегодня вокруг нас. Мы можем ошибаться отно​сительно деталей и частностей, но если в нас возникает живое ощущение происходившего полтора столетия на​зад — значит, мы на правильном пути.

Возьмем вместо пролога два документа, описывающие главное событие книги — восстание на Сенатской площа​ди, авторы которых придерживались противоположных точек зрения на случившееся. Возьмем два эти документа и прочитаем их.

«Господину Главнокомандующему 2-ю армиею

По высочайшему государя императора по​велению имею честь препроводить при сем к Вашему сиятельству для объявления по вве​ренным Вам войскам подробное описание происшествия, случившегося в здешней столи​це 14 числа сего месяца.

Военный министр Татищев.

Декабря 14-го поутру государь император извещен был начальником штаба Гвардейского корпуса, что не​сколько рот лейб-гвардии Московского полка отказались от должной его величеству присяги и, завлеченные буй​ством своих капитанов, овладевши знаменами, принесен​ными к полку для присяги, изранили своего бригадного командира генерал-майора Шеншина и полкового ко​мандира генерал-майора Фредерикса, что толпа сия в ве​личайшем неистовстве взяла направление к Исаакиевской площади, увлекая силою встречающихся офицеров, но другая часть полка осталась покорная и в порядке. Государь император, дав повеление генерал-майору Нейдгарту велеть лейб-гвардии Семеновскому полку не​медленно идти унять бунтующих, а Конной гвардии — быть готовой по востребованию, сам изволил сойти на дворцовую главную гауптвахту, где караул был от лейб-гвардии Финляндского полка, и приказал им зарядить ружья и занять главные ворота дворца. Между тем до​ходили до государя императора сведения, что роты бун​товавшие были 5-я и 6-я Московского полка, что они уже вошли на площадь против Сената и что при них находит​ся толпа разных людей в самом буйственном виде. Го​сударь император изволил приказать тогда же первому баталиону лейб-гвардии Преображенского полка немед​ленно прийти к его величеству на Дворцовую площадь, что им и исполнено в неимоверной скорости,— тогда же прибыл к государю императору военный генерал-губерна​тор Милорадович с известием, что толпа произносит крик и восклицания «ура, Константин!» и что он пола​гает, что сие иное не может быть как предлог к самым пагубным намерениям, для которых нужно без отлага​тельства взять строжайшие меры. Тогда послано от его величества повеление прибыть 3-м ротам лейб-гвардии Павловского полка, свободным от караула, и лейб-гвар​дии Саперному баталиону, которому занять Зимний дво​рец, а третьему баталиону лейб-гвардии Преображенско​го полка и Кавалергардскому полку прибыть немедлен​но к его величеству. Между тем сам государь император с первым баталионом Преображенского полка пошел на​встречу бунтующим, дабы предупредить всякое покуше​ние на дворец, в коем изволили находиться их импера​торские величества государыни императрицы и прочие члены императорской фамилии, прибыв против дома кня​гини Лобановой, государь император услышал выстрелы, и тогда же донесено его императорскому величеству, что военный генерал-губернатор граф Милорадович ранен смертельно бунтовщиками; в то же время прибыл к госу​дарю императору Конно-гвардейский полк и вслед за ним три роты лейб-гвардии Павловского полка, вскоре потом его высочество Михаил Павлович привел баталион лейб-гвардии Московского полка, который с большим усердием просил позволения смыть кровиею бунтующих срам и бесчестье мундиру своему нанесенное, но госу​дарь император, не желая проливать крови, предпочел меры кротости и увещения, но ни уважения его вели​чества, ни присутствие митрополита, ни угрозы не могли склонить их к сдаче. Напротив того буйство приметно возрастало, и к шайке прибыли разные толпы лейб-гвар​дии Гренадерского полка солдат с тремя офицерами и знаменем оного и тогда же начали стрелять из среды шайки. По сему решено было его величеством прибегнуть к мерам строгости, тем необходимейшим, что чернь, под​купаемая деньгами и подносимым вином, начинала при​ставать к бунтующим, а потому приняты государем импе​ратором следующие меры. Приказав лейб-гвардии Пре​ображенскому полку занять площадь спиною к Адмирал​тейству, лейб-гвардии Семеновскому улицу, ведущую к манежу Конно-гвардейского полка, улицу и переулок, ве​дущий от Галерной к провиантским магазинам, лейб-гвардии Измайловскому и Егерскому полкам стать в ре​зерве, Финляндскому одному баталиону занять Исаакиевский мост, велел и артиллерии 1-й артиллерийской бригады быть готовой к действию; Павловского же полка три роты заняли Галерную улицу. Прежде однако ж, не​жели приступить к последним мерам строгости, госу​дарь император изволил повелеть лейб-гвардии Конному и Кавалергардскому полкам сделать покушение устра​шить бунтовщиков атакою, весьма трудною, впрочем, по тесному месту и выгодному расположению мятежной шайки, усиленной уже большею частию баталиона Гвар​дейского экипажа; но и сия мера не имела желаемого ус​пеха, мятежники стояли твердо и, пользуясь выгодою своего места, продолжали неистовство, тогда его вели​чество решился с душевным прискорбием вывести против мятежной толпы четыре орудия, приказав зарядить кар​течью, послав в последний раз им сказать, чтоб они пре​дались милости государя императора, но, получив решительный отказ, повелел начать стрельбу. По второму вы​стрелу шайка рассыпалась»1.

Военному министру Татищеву не было надобности об​манывать командующего 2-й армией фельдмаршала Вит​генштейна. Он искренне считал, что точно изображает важнейшие события дня. И в самом деле — перед нами довольно подробное и фактологически точное описание происходящего. Между тем это описание — не более чем мертвая плоская фотография живых событий, которая, давая застывшую картину, не дает ничего для понима​ния исторической и человеческой подоплеки катастрофы 14 декабря.

Разве можно, прочитав этот документ, понять, что за словами: «Тогда послано от его величества повеление прибыть... лейб-гвардии Саперному баталиону, которому занять Зимний дворец...» — скрывается ситуация, быть может решившая исход восстания?

Разве можно понять, что за словами: «Финляндскому одному баталиону занять Исаакиевский мост...» — стоит опять-таки одна из решающих ситуаций дня, мучитель​ные колебания гвардейского полковника, который мог склонить чашу весов на сторону тайного общества, но не решился действовать, и напротив — высочайшая реши​мость гвардейского поручика, который сделал чрезвы​чайно много, но опоздал... При верном взгляде на этот нервный, но вместе с тем холодный и слепой документ раскрывается историческое пространство, полное страст​ной, драматической жизни, познание которой и есть наша цель.

Но вот зеркало, поднесенное совсем с другой стороны, совсем другим человеком, совсем в других обстоятель​ствах и с другой целью.

«13 декабря казалось, что все было приготовлено тай​ным обществом к решительному действию: оно считало на гвардейские полки, в которых было много членов, ру​чавшихся за успех, как один член Союза, адъютант на​чальника гвардейской пехоты генерала Бистрома, пору​чик Ростовцев, не из корыстных видов, а испуганный мыслию о междуусобном кровопролитии, идет во дво​рец и открывает великому князю Николаю намерения и надежды тайного общества воспрепятствовать его вос​шествию на трон. Великий князь в ту же ночь созывает во дворец начальников гвардейских полков (в числе их был один член тайного общества, генерал Шипов) и льстивыми убеждениями, обещаниями наград и т. п. пре​клоняет их на свою сторону: гвардейские генералы спе​шат в свои полки и еще до рассвета успевают привес​ти их к присяге императору Николаю I, зная, что этим они свяжут совесть своих солдат. Этой счастливой про​делкой Николай Павлович удачно избегает опасности, ему угрожавшей.

Тайное общество могло тогда только считать на части лейб-гвардии Московского и Гренадерского полков и на баталион гвардейского морского экипажа, которые твер​до решились стоять за права великого князя Констан​тина, полагая, что жизнь его в опасности. Декабря 14-го на рассвете этот малочисленный отряд, над которым при​няли начальство военные члены тайного общества, соби​рается на Сенатской площади в уверенности, что гвардия его поддержит.

Но гвардейские полки, так недавно связанные прися​гою, данною Николаю 1 хотя не с большим усердием, а по приказанию начальников, идут против отряда, собравше​гося на Сенатской площади, к которому присоединилась большая толпа народа. Император посылает уговаривать солдат положить оружие. Неустрашимый генерал-губер​натор граф Милорадович с тем же намерением скачет к отряду, но в ту же минуту, смертельно раненный пулей, падает. Трепеща от страха, петербургский митрополит Серафим в угождение царю, окруженный своей свитой, подходит к отряду, начинает убеждать солдат, но напрас​но теряет слова. Конная гвардия идет в атаку на инсур​гентов, и они опрокидывают ее батальонным огнем.

Наконец подвозят шесть батарейных орудий (ultima ratio)2 и несколько картечных выстрелов на близком рас​стоянии расстраивают ряды инсургентов и заставляют их рассеяться. Если б отряд, вышедший на Сенатскую пло​щадь, имел предприимчивого и отважного начальника и вместо того, чтобы оставаться в бездействии на Сенат​ской площади, он смело повел бы его до прибытия гвар​дейских полков ко дворцу, то мог бы легко захватить в плен всю императорскую фамилию. А имея в руках таких заложников, окончательная победа могла бы остать​ся на стороне тайного общества».

Это писал в Сибири декабрист генерал Михаил Алек​сандрович Фонвизин, историк и мыслитель, человек вы​сокой честности и любви к истине.

Во время восстания Фонвизин был в Москве и не мог видеть происходившего на Сенатской площади. Но он за годы ссылки слышал подробнейшие рассказы своих това​рищей, участников восстания. Работая над «Обозрением проявлений исторической жизни в России», он в описа​нии 14 декабря свел и обобщил эти рассказы участников. Фонвизина мог консультировать его близкий друг — Иван Иванович Пущин, оставивший свои пометки на по​лях рукописи. А уж Пущин, один из организаторов вос​стания и участник его от начала до конца, досконально знал всю картину.

Между тем с фактической точки зрения почти все, сообщенное Фонвизиным, неточно...

Я не берусь исчерпывающе объяснить, в чем тут дело. Почему Фонвизин именно так запомнил рассказы очевид​цев? Почему абсолютно осведомленный Пущин не откор​ректировал его версию?

Ясно одно — если военному министру важнее всего было изложить последовательность действий обеих сто​рон во время восстания, в результате чего и получился мертвый текст, то Фонвизину важен был дух события. Та​тищеву важно было, чтобы его депеша по своему сюже​ту укладывалась в контекст правительственного взгляда на события, а Фонвизину было необходимо, чтобы восста​ние 14 декабря по внутреннему своему смыслу завершало рассказ о многовековой борьбе людей России за ограни​чение самодержавия, за политическую свободу. И эта за​дача, очевидно, формировала в его представлении ход восстания и его закономерности. И видимо, Пущин понял эту задачу.

Трудно, а быть может, и невозможно современникам писать историю своего времени, хотя бы приближающую​ся к реальности. Это дело потомков. И задача этой кни​ги — попытаться, опираясь на огромный труд многих по​колений историков, мемуаристов, публикаторов, с дистан​ции в полтора с лишним столетия воссоздать великий день 14 декабря 1825 года в его живой реальности, в его челове​ческой населенности, в многообразии мотивов, толкавших к действию его героев, в его сюжетной многоплановости.

Я не убежден в успехе. Но мое дело — попытаться, мое дело — двигаться туда, к этому сырому и морозно​му дню, окончательно переломившему ход нашей исто​рии. Авось дойдем.

Но прежде подумаем: а чем, собственно, так уж важ​но и поучительно для нас то, что произошло в Петер​бурге столько лет назад, в условиях, столь отличных от нынешних, и с людьми, столь отличными от нас?

Чтобы ответить, надо знать, чего хотели мятежники.

Полтораста лет назад Михаил Сергеевич Лунин пи​сал: «Накануне восстания 26/14 декабря члены Союза решили: чтоб из всех губерний созваны были представи​тели; чтоб представители сии определили новое законо​положение для управления государством; чтобы предста​вители Царства Польского были также созваны для по​становления мер к сохранению единства державы. Вот очевидные доказательства, что Тайный союз никогда не имел странной мысли водворить образ правления по сво​ему произволу. Союз обсуждал и раскрывал все полити​ческие соображения, дабы увеличить массу правитель​ственных познаний и облегчить рассудительный выбор во время свое; но он не думал право неотъемлемое у наро​да присвоить себе, ни даже иметь влияние на его вы​бор...»

Это действительно так. Лидеры тайного общества, возглавившие восстание 14 декабря, готовы были пере​дать взятую власть Временному правлению, составлен​ному из людей, известных своими реформаторскими, а отнюдь не революционными убеждениями,— Сперанско​му, Мордвинову...

Декабристы предстают в массовом сознании или ко​рыстными узурпаторами, или прекраснодушными мечта​телями, решившими принести себя в жертву. А они бы​ли — прежде всего! — политиками. Политиками беско​рыстными в большинстве своем и, главное, трезвомысля​щими. Да, они сострадали крепостным рабам. Но ими двигали отнюдь не только человеколюбие и сострадание. Ими двигал и политический расчет, предвидение того, что может произойти в России, осознание катастрофы, к которой ведет страну самодержавие. Они провидели возрастание социального антагонизма и новую пугачев​щину. Они хотели свободы и справедливости для кре​стьян, но не гражданской войны. Ибо, как писал Трубец​кой, «с восстанием крестьян неминуемо соединены будут
ужасы, которых никакое воображение представить не может, и государство сделается жертвою раздоров и, может быть, добычею честолюбцев...». Они смотрели да​леко.

Тот же Трубецкой писал о лидерах восстания: «Они не имели в виду никаких для себя личных выгод, не мыс​лили о богатстве, о почестях, о власти. Они все это пре​доставляли людям, не принадлежавшим к их обществу, но таким, которых они считали способнейшими по истин​ному достоинству или по мнению, которым пользовались, привести в исполнение то, чего они всем сердцем и всею душою желали: поставить Россию в такое положение, которое упрочило бы благо государства и оградило его от переворотов, подобных французской революции, и кото​рое, к несчастью, продолжает еще угрожать ей в будущ​ности».

Многие из них изначально не хотели кровавых ка​таклизмов. Они хотели реформ.

Взяться за оружие их заставило нежелание и неуме​ние правительства начать необходимые реформы — осво​бодить рабов, раскрепостить экономику, упорядочить фи​нансы, установить соблюдение законности, поставить исполнительную власть под контроль представительных учреждений...

Вот какие цели ставил себе «Союз благоденствия», предшествовавший Северному и Южному обществам: «1-е. Поддержание всех тех мер правительства, от ко​торых можно ожидать хороших для государства послед​ствий; 2-е. Осуждение всех тех, которые не соответствуют этой цели; 3-е. Преследование всех чиновников, от самых высших до самых низших, за злоупотребление должности и за несправедливости; 4-е. Исправление по силе своей и возможности всех несправедливостей, оказы​ваемых лицам, и защита их; 5-е. Разглашение всех благородных и полезных действий людей должностных и граждан; 6-е. Распространение убеждения в необходимо​сти освобождения крестьян; 7-е. Приобретение и рас​пространение политических сведений по части государст​венного устройства, законодательства, судопроизводства и прочих; 8-е. Распространение чувства любви к Оте​честву и ненависти к несправедливости и угнетению».

Их вытесняли из легальной общественной жизни, пе​ред ними закрывали пути к государственным постам. Александр, недавно вдохновивший их на патриотические деяния, отказался от сотрудничества с дворянским аван​гардом, наиболее политически просвещенной и активной частью дворянства, жаждущей реформ. У них отнимали возможность «поддержания всех тех мер правительства, от которых можно ожидать хороших для государства последствий». Их упорно ставили в оппозицию прави​тельству. Как сказал позднее Вяземский, «вы хотите оп​позиции, вы ее получите». Правительство хотело всеоб​щего тупого подчинения и получило вместо легального общественного движения — революционные общества.

Правительственная установка на ложную стабиль​ность и деспотический нажим превратила реформаторов в революционеров. Лояльных, но трезвомыслящих под​данных — в мятежников.

Но было и другое течение — с 1816 года, с образова​ния первых тайных обществ,— делавшее ставку на во​оруженный переворот, насильственный захват власти как необходимое и единственное условие для проведения ре​форм.

Чугунное давление самодержавия заставило к 1825 году слиться оба течения...

Революция — дело тяжкое и кровавое. Но ответствен​ность за эту кровь в конечном счете несет деспотизм.

Автор

0

2

МЕЖДУЦАРСТВИЕ

В период междуцарствия на​род решает
управлять по об​щему согласию или поручить
верховную власть некоторым согражданам.
К у н и ц ы н

Застольная беседа
о судьбе престола

ВТОРОЕ десятилетие александровского царствования за​канчивалось мрачно. До императора стали доходить сведе​ния не только о смутном недовольстве, но и о конкрет​ных фактах, показавших ему всю ожесточенность его вче​рашних соратников.

Через много лет, в 1848 году, читая рукопись Модеста Корфа о событиях 14 декабря, Николай написал на полях: «По некоторым доводам я должен полагать, что государю еще в 1818 году в Москве после Богоявления сделались известны замыслы и вызов Якушкина на цареубийство; с той поры весьма заметна была в государе крупная переме​на в расположении духа, и никогда я его не видел столь мрачным, как тогда».

Александр не просто мучился от горечи отчуждения, от воспоминаний об убийстве отца и скрываемого страха перед этим простым и реальным возмездием — писто​летом в руках оскорбленного за отечество гвардейского офицера.

Александр решал свою судьбу и обдумывал судьбу престола.

Николай рассказал в воспоминаниях:

«В лето 1819-го года находился я в свою очередь с ко​мандуемою мной тогда 2-й гвардейской бригадой в лагере под Красным Селом. Пред выступлением из оного было моей бригаде линейное ученье, кончившееся малым манев​ром в присутствии императора. Государь был доволен и милостив до крайности. После ученья пожаловал он к же​не моей обедать; за столом мы были только трое. Разговор во время обеда был самый дружеский, но принял вдруг самый неожиданный для нас оборот, потрясший навсегда мечту нашей спокойной будущности. Вот в коротких сло​вах смысл сего достопамятного разговора.

Государь начал говорить, что он с радостью видит наше семейное блаженство (тогда был у нас один старшиймсын Александр, и жена моя была беременна старшей до​черью Марией); что он счастия сего никогда не знал, виня себя в связи, которую имел в молодости; что ни он, ни брат Константин Павлович не были воспитаны так, чтобы уметь ценить с молодости сие счастие; что последствия для обоих были, что ни один, ни другой не имели детей, которых бы признать могли, и что сие чувство самое для него тяжелое. Что он чувствует, что силы его ослабевают; что в нашем веке государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов; что скоро он лишится потребных сил, чтоб по со​вести исполнять свой долг, как он его разумеет; и что по​тому он решился, ибо сие считает долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Что он неоднократно о том говорил брату Константину Павловичу, который, быв одних с ним почти лет, в тех же семейных обстоятельствах, притом имея природное от​вращение к сему месту, решительно не хочет ему насле​довать на престоле, тем более что они оба видят в нас знак благодати божьей, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие досто​инство».

Константин, уверенный, что его «задушат, как отца удушили», если он примет трон, и в самом деле неодно​кратно подтверждал свое нежелание царствовать. Он слишком хорошо помнил ночь на 11 марта 1801 года. Впол​не возможно, что ему известно было, как убиваемый Па​вел, приняв одного из убийц за него, Константина, закричал: «Ваше высочество, пощадите! Воздуху! Воздуху!» К 1825 году страх этот в нем ничуть не уменьшился.

Для нас важно помнить, что Николай знал о том, что престол предназначен ему. Александр сообщил о своем решении узкому кругу лиц, но и этот узкий круг был доста​точно широк и высокопоставлен, чтобы Николай не сом​невался в серьезности решения императора. В берлинском придворном календаре на 1824 год Николай был официаль​но назван наследником, и маловероятно, чтобы великий князь, при его тесных связях с Берлином, не видел этого календаря. О существовании и содержании официальных актов знала вдовствующая императрица Мария Федо​ровна, сообщившая о них Николаю.

Можно спорить о том, знал ли он буквально текст ма​нифеста от 16 августа 1823 года, извещавший страну об от​речении Константина и назначении наследником Николая. Но это — не принципиально.

Манифест был отдан Александром на хранение москов​скому архиепископу Филарету, а также в Государственный совет и Сенат. Пакеты надлежало вскрыть в случае смерти императора «прежде всякого другого деяния в чрезвычай​ном собрании».

Обнародовать манифест при жизни Александр не ре​шился. Очевидно, при всей трогательности описываемых Николаем отношений, он не хотел официально объявлять наследником вместо не желающего трона Константина энергичного, напористого и жестокого Николая. Скорее всего, он опасался не каких-либо действий со стороны са​мого Николая, а движения против себя, с использованием имени великого князя.

Эта нерешительность стала предпосылкой междуцар​ствия. Но именно предпосылкой, а не главной причи​ной. Главная причина была в другом...

0

3


Аничков дворец.
25 ноября 1825 года

25 ноября, около четырех часов пополудни, четыре лица в Петербурге получили известие из Таганрога о том, что император Александр умирает.

Это были: секретарь вдовствующей императрицы Ма​рии Федоровны Вилламов, князь Петр Васильевич Лопу​хин, председатель Государственного совета, генерал-губернатор граф Милорадович и дежурный генерал Глав​ного штаба его императорского величества Потапов.

Известие их ошеломило. И дело было не только в чело​веческих чувствах этих людей. Они поняли, что Россию ждут перемены, которые, скорее всего, затронут их соб​ственные судьбы.

Немедленно состоялось совещание, участие в котором приняли Милорадович, Потапов, командующий гвардией Воинов и начальник штаба Гвардейского корпуса генерал Нейдгардт.

Нейдгардт писал через три дня в Таганрог начальнику Главного штаба, генерал-адъютанту барону Дибичу: «25 числа вечером мы получили от вас первое несчастное изве​щение; опомнившись от первого удара, Воинов и Милора​дович в присутствии моем и Потапова решили держать это известие пока в тайне, о чем оба генерала посоветова​лись еще с Лопухиным». Но кроме этого решения было при​нято на импровизированном военном совете еще одно, выполнить которое взялись Милорадович и Воинов.

Император Николай впоследствии писал: «25-го ноября, вечером, часов в шесть, я играл с детьми, у кото​рых были гости, как вдруг пришли мне сказать, что воен​ный генерал-губернатор граф Милорадович ко мне приехал; я сейчас пошел к нему и застал его в приемной комнате живо ходящим по комнате с платком в руке и в сле​зах; взглянув на него, я ужаснулся и спросил: «Что это, Михаил Андреевич? Что случилось?» Он мне отвечал: «Ужасное известие». Я ввел его в кабинет, и тут он, зары​дав, отдал мне письма от князя Волконского и Дибича, го​воря: «Император умирает, остается лишь слабая надеж​да». У меня ноги подкосились; я сел и прочел письма, где говорят, что хотя не потеряна всякая надежда, но что го​сударь очень плох».

То, что произошло в последующие часы, стало причи​ной междуцарствия и сделало возможным восстание 14 де​кабря.

Николай немедленно после разговора с Милорадовичем поехал в Зимний дворец к вдовствующей императрице, ко​торую застал «в ужасных терзаниях». И опять-таки Марию Федоровну терзало не только естественное горе матери, те​ряющей сына, но внезапное крушение прочного — по види​мости,— устроенного и налаженного политического, а ста​ло быть, и домашнего бытия. Марию Федоровну, видев​шую две смены власти — воцарение Павла, похожее ско​рее на захват престола, чем на мирное восшествие, и сопря​женное с отстранением «наследника по завещанию» Алек​сандра, и воцарение Александра, с вторжением во дворец пьяных офицеров и убийством ее мужа,— Марию Федоров​ну, помнившую чудовищную ночь на 11 марта 1801 года, новый рубеж между двумя царствованиями и должен был привести в истерическое смятение.

Но вдовствующая императрица не играла никакой роли в надвигающихся событиях. Роль эту играли совсем другие люди.

В официальной записке, составленной позже для цеса​ревича Константина, говорилось: «Подав нужное пособие ее величеству (Марии Федоровне.— Я. Г.), его император​ское высочество, граф Милорадович и генерал Воинов приступили к совещанию, какие бы нужно принять меры, если бы, чего Боже сохрани, получено было известие о кончине возлюбленного монарха. Тогда его император​ское высочество предложил свое мнение, дабы в одно время при объявлении о сей неизречимой потере провозглить восшедшего на престол императора, и что он первый присягнет старшему своему брату, как законному наследнику​ престола».

Однако документ этот, как многие официальные доку​менты российского самодержавия, призван был не столько обнародовать истинное положение дел, сколько скрыть его. Скрыть первое столкновение интересов в правительствен ном кругу, первую схватку за власть.

Схватка эта важна не сама по себе, но как начальная, исходная ситуация междуцарствия, его механическая при​чина.

Кроме официального документа и позднейших воспоминаний Николая о 25 ноября мы располагаем еще одним свидетельством — записями в личном дневнике того же Николая. Запись за 25-е очень любопытна не тем, что там содержится, а тем, что там опущено. В этой записи нет ни звука о вечернем совещании великого князя и двух генера лов, в руках которых была в тот момент реальная власть,— военного генерал-губернатора графа Милорадовича и командующего гвардейским корпусом генерала Воинова.

«...У жены чай, иду в залы играть с детьми, вернулся к жене, ее нет; докладывают о Милорадовиче; пугаюсь; меня,— он докладывает, что получил известие от Дибича что Ангел очень плох! Уходит совершенно расстроенный Матушка посылает за мною. У жены; сказал ей; у себя с нею; Крейтон, она отпускает его. В одноконных санях едем к матушке; она удручена, но покорна. Рюль, Вилламов, по был и вернулся к себе; жена; с нею в двуместной карете к матушке». (Ночь Николай провел в Зимнем дворце. На следующий день он перебрался в Зимний дворец — навсегда.

Как видим, ни слова о совещании с Mилopaдoвичe и Воиновым в этой педантично подробной записи нет Совещание между тем было. Оно состоялось в тот промеуток времени, когда Николай «вернулся к себе». Но то что произошло в этот час-полтора, было настолько неприятно Николаю, что он, быть может, полуинстинктивно исключил это кардинальное событие из общей цепи, когда перед сном заполнял страницу дневника.

Произошло же в Аничковом дворце после восьми часов вечера следующее. Граф Милорадович и генерал Воинов которого генерал-губернатор известил о происходящем встретились и договорились о совместных действиях. Более того, их поддерживали и другие генералы, занимавшие командные посты в столице.

После этого оперативного совещания генерал-губернатор и командующий гвардией отправились в Аничков дворец. Николай только что вернулся от императрицы Марии Федоровны. Он, как мы помним, прекрасно знал о том, что российский трон предназначен ему. Знали об этом и генералы — иначе им не о чем было бы беспо​коиться.

Через несколько дней Федор Петрович Опочинин, быв​ший адъютант Константина, сохранивший с ним добрые отношения и потому избранный Николаем в качестве не​официального посредника, человек совершенно осве​домленный, рассказал декабристу князю Сергею Петрови​чу Трубецкому, а Трубецкой записал в своих мемуарах реальный вариант беседы генералов с великим князем. Когда Николай сообщил Милорадовичу и Воинову о своем праве на престол и намерении его занять, у них был уже готов ответ.

«Граф Милорадович отвечал наотрез, что великий князь Николай не может и не должен никак надеяться наследовать брату своему Александру в случае его смерти; что законы империи не дозволяют располагать престолом по завещанию, что притом завещание Александра известно только некоторым лицам, а неизвестно в народе, что отре​чение Константина тоже не явное и осталось не обнародо​ванным; что Александр, если хотел, чтобы Николай насле​довал после него престол, должен был обнародовать при Жизни волю свою и согласие на него Константина; что ни народ, ни войско не поймут отречения и припишут все изме​не, тем более что ни государя самого, ни наследника по первородству нет в столице, но оба были в отсутствии; что, Наконец, гвардия решительно откажется принести Николаю присягу в таких обстоятельствах, и неминуемое за​тем последствие будет возмущение. Совещание продолжа​лось до двух часов ночи. Великий князь доказывал свои права, но граф Милорадович признать их не хотел и отка​зал в своем содействии».

Объективный, лояльный к Николаю историк Шильдер, приводя этот текст и сопоставив его с другими данными, писал: «Очевидно, что факт, сообщенный князем Трубец​ким, вполне достоверен».

Мы же, со своей стороны, вспомнив запись в дневнике Николая, усомнимся в сообщении о «двух часах ночи». На​до полагать, что совещание было менее длительным. Но суть дела от этого ничуть не меняется.

Можно было бы вообще усомниться в сообщении Трубецкого. Но оно подкреплено другими источниками. Через несколько дней после знаменательного совещания Милорадович рассказывал драматургу князю Шаховско​му, в доме которого часто бывал: «По причине отречения от престола Константина Павловича... государь передал на​следие великому князю Николаю Павловичу. Оба эти манифеста хранились в Государственном Совете, в Сенате и у московского архиерея. Говорят, что некоторые из при​дворных и министров знали это. Разумеется, великий князь и императрица Мария Федоровна тоже знали это; но наро​ду, войску и должностным лицам это было неизвестно. Я первый не знал этого. Мог ли я допустить, чтоб произне​сена была какая-нибудь присяга, кроме той, которая сле​довала? Мой первый долг был требовать этого, и я почитаю себя счастливым, что великий князь тотчас же согласился на это».

Милорадович, разумеется, слегка хитрил. Он выстраи​вал свою версию событий. Он о завещании Александра, как уже говорилось, знал. И великий князь вряд ли согла​сился «тотчас». Но дело не в этом. Важно здесь, что граф Михаил Андреевич подтвердил: 25 ноября решаю​щее слово принадлежало ему. Именно он не допустил («Могли я допустить...») исполнения воли покойного царя и присяги новоявленному наследнику.

Но разговор с Шаховским на этом не кончился.

«Признаюсь, граф,— возразил князь Шаховской,— я бы на вашем месте прочел сперва волю покойного импера​тора». Соображение было вполне здравым. Но Милорадовича воля покойного императора не устраивала. Он этого и не скрывал.

Извините,— ответил ему граф Милорадович,— корона для нас священна, и мы прежде всего должны исполнять наш долг. Прочесть бумаги всегда успеем, а присяга верности нужнее всего. Так решил и великий князь. У кого 60 000 штыков в кармане, тот может смело говорить,— заключил Милорадович, ударив себя по кар​ману».

Эта последняя фраза о штыках гвардии — ключевая. Когда у тебя шестьдесят тысяч штыков в кармане, то и бумаги (манифест императора!) можно не торопиться чи​тать, и великий князь, у которого в кармане только вы​шеупомянутое завещание, но ни одного штыка, решит так лее, как ты. Милорадович чувствовал себя диктатором. И был им. Ибо он знал, что Николай в гвардии непопу​лярен, а два генерала, занимающие второй и третий после него посты в военной иерархии столицы, его, Милорадовича, поддерживают. Поскольку командующий гвардией Воинов не вступился за Николая, ясно, что он был на стороне Милорадовича, то есть Константина. А командующий гвардейской пехотой генерал Бистром сказал своему любимому адъютанту, поручику князю Оболенскому, что он никому, кроме Константина, не присягнет. У него были веские причины не желать Николая.

И еще один существеннейший момент. Петр в свое время отменил традиционный для Русского государства порядок престолонаследия — переход престола к старше​му сыну или, ежели такового нет, к ближайшему род​ственнику покойного государя. (Пресечение династии и выборы монарха, как было при воцарении Годунова, Шуйского, Михаила Романова,— экстраординарный случай.) Петр провозгласил право царя самому назна​чать себе наследника. Это привело к кровавой неразбери​хе в течение всего XVIII века. Павел, который никак не мог двадцать лет занять принадлежавший ему трон, спе​циальным законом вернул Россию к допетровскому по​рядку престолонаследия. И в 1825 году ситуация сложи​лась весьма щекотливая.

По павловскому закону 1797 года все права на пре​стол принадлежали Константину. Но цесаревич, женатый вторым браком на польской дворянке, а не на особе из вла​детельного дома, фактически лишался этих прав по указу Александра от 1820 года, корректирующему павловский закон. Тем более что после своей женитьбы Константин добровольно отказался от наследования престола. В де​кабре же 1825 года решающим обстоятельством стало то, что ни манифест, ни отречение цесаревича не были обна​родованы при жизни Александра и потому не имели законной силы. Таким образом, создалась отчаянная юридическая путаница, и по «букве закона» безусловного права на престол не имел ни один из претендентов. Но неофициальное общественное правосознание оказалось на стороне естественного наследника Константина, чему способствовали и его титул цесаревича, и упоминание его имени на богослужениях непосредственно после имени царствующего императора. Милорадович решил опереть​ся на общественное правосознание не потому, что его беспокоила юридическая сторона дела, а потому, что ему, как стороннику Константина, это было выгодно.

Если генерал-губернатор раньше и не знал о манифесте Александра и отречении цесаревича, то 25 ноября он на​верняка услышал об этом от Николая. А уж об указе 1820 года с вытекающими из него последствиями он не знать не мог. И тем не менее занял неколебимую проконстантиновскую позицию.

При всем том Милорадович не мог не понимать, что, ло​мая по своей воле ход престолонаследия, грубо вмешива​ясь в отношения между великими князьями, он вступает в крайне рискованную игру — а если Константин все-таки откажется и Николай воцарится, что тогда? Мы-то знаем, что попытка стать «делателем королей» окончилась для графа Михаила Андреевича гибелью. Он этого, разумеет​ся, знать не мог. Он вел себя последовательно и решитель​но до самого 14 декабря. Даже когда стало ясно, что Кон​стантин яростно отверг самую идею возведения его на престол, генерал-губернатор продолжал — законными и незаконными способами — мешат Николаю занять трон.

Он повел себя непоследовательно только 14 декабря — и погиб.

Александр был уже неделю как мертв, но в Петербурге этого не знали, и день 25 ноября закончился в тягостной не​определенности. Одно было ясно всем посвященным в тай​ну императорского завещания: переход престола к любому наследнику чреват событиями непредсказуемыми. В случае присяги Константину нарушена будет воля покой​ного императора и у партии Николая будет повод требо​вать восстановления справедливости. Да и неизвестно, как отнесется к этому Константин. В случае присяги Николаю— если удастся преодолеть сопротивление гвардейского командования — не возмутится ли гвардия? Опять-таки неизвестно, захочет ли Константин, опирающийся на сильную Польскую армию и гвардей​ские симпатии в столице, подтвердить свое отрече​ние?

Страшный призрак кровавых междоусобиц встал перед августейшей фамилией и близкими к ней лицами.

Едва ли не самое сильное чувство, о котором постоянно проговариваются посвященные,— страх, ужас, чувство опасности.

Принц Евгений Вюртембергский, близко наблюдавший императорское семейство в эти дни, писал: «На императ​рицу было тяжело смотреть. Постигая все значение пред​стоящей опасности, она усиливалась сохранить свое обыч​ное достоинство и величие...» И дальше: «Редко случалось мне быть свидетелем такой тревоги и самому столь живо ощущать ее».

Через несколько дней великая княгиня Александра Федоровна, подводя итог настроению при дворе, записала в дневнике: «Повсюду царит зловещая тишина и оцепене​ние; все ждут того, что должны принести с собою ближай​шие дни».

Александр Дмитриевич Боровков, оставшийся в исто​рии как правитель дел Следственной комиссии, вспоминал о настроениях в первые дни после 25 ноября: «Неопре​деленное чувство страха закралось в сердца жителей: пролетела молва, что цесаревич Константин отказывается от престола, что великий князь Николай тоже не хочет принять бразды правления; носились несвязные толки о конституции, и содрогались благонамеренные».

Александр Дмитриевич, писавший свои воспоминания через много лет после событий, подменил мотивировки, очевидно сам того не сознавая. Причиной страха были не «толки о конституции», которые возникли задним чис​лом после восстания, а укоренившееся в головах петер​буржцев представление о смене персон на престоле как о чем-то катастрофическом, чреватом кровью и потрясе​ниями.

0

4

Тайное общество.
26 ноября

Известие о тяжелой болезни императора ошеломило чле​нов тайного общества не меньше, чем двор и генералитет. Но по иной, естественно, причине. Роковой момент, о кото​ром мечтали не один год, к которому готовились — правда, более внутренне, чем организационно,— который должен был увенчать десятилетнюю историю тайных обществ, по​вернув Россию на путь разумного развития и политической свободы, наступил внезапно и несвоевременно.

В верхах в этот момент решались не столько государст​венные, сколько личные проблемы — в конечном счете карьерные. Николай и Константин были представителями одной идеологии, блюстителями одного, самодержавного, пагубного для страны принципа.

В тайном обществе решали вопрос в конечном счете об​щероссийского значения — быть или не быть попытке ре​волюции, призванной изменить политическое, обществен​ное, экономическое бытие страны. (В случае победы ре​волюции в России изменилась бы и мировая ситуа​ция.)

Но от своекорыстного, в достаточной степени ориенти​рованного на личные интересы поведения Николая, Кон​стантина, Милорадовича (особенно Милорадовича!) за​висела степень реальности вариантов, обсуждавшихся ли​дерами тайного общества. В эти две с половиной напря​женно-исторические недели поступки людей, разделен​ных политическими устремлениями, были тем не менее фатально связаны между собой и взаимно друг на друга влияли...

26 ноября было для заговорщиков днем горькой расте​рянности.

Оболенский вспоминал через много лет: «Накануне присяги все наличные члены Общества собрались у Рыле​ева. Все единогласно решили, что ни противиться восшест​вию на престол, ни предпринять что-либо решительное в столь короткое время было невозможно. Сверх того поло​жено было вместе с появлением нового императора дей​ствия Общества на время прекратить. Грустно мы разо​шлись по своим домам, чувствуя, что надолго, а может быть, и навсегда, отдалилось осуществление лучшей меч​ты нашей жизни!»

Психологическая ситуация передана здесь вполне точ​но. Конкретно же дело обстояло так. Днем 26 ноября Ры​леев был у Лавалей. К нему подошел Трубецкой и, отведя в сторону, сообщил о болезни Александра. «Говорят, опасен. Надо нам съехаться где-нибудь». Сговорились встретиться назавтра у Оболенского.

Но с Оболенским Рылеев увиделся тем же вечером. Ибо, когда он вернулся от Лавалей, Оболенский и Алек​сандр Бестужев пришли к нему.

Оболенский уже знал о болезни царя. У Трубецкого бы​ли источники сведений при дворе и в дипломатических кругах. Оболенский мог узнать правительственную тайну от Бистрома. Командующий гвардейской пехотой, союз​ник Милорадовича, своему адъютанту всецело доверял.

Лидеры тайного общества, стало быть, узнали о надви​гающихся событиях через сутки после Николая. Если учесть, что известие старались скрыть,— это минималь​ный срок.

Через месяц, когда все еще было свежо в памяти, Алек​сандр Бестужев показывал на следствии: «26-го числа, т. е. накануне получения известия о кончине, приехал ко мне ввечеру Оболенский и сказал, что слухи есть, что государь император отчаянно болен. Так потолковали с ним и с Рылеевым, и не совсем этому доверяя, мы ничего не знали до 1 ч. утра».

Вот об этой встрече втроем и вспоминал Оболенский, но она слилась в его памяти с другим совещанием — 27 ноября, о котором речь впереди.

Вечером 26 ноября Рылеев, Оболенский и Бестужев бы​ли уверены, что престол наследует Константин.

Планируемое восстание на Юге должно было начаться с насильственной смерти императора и ареста его окруже​ния. Теперь же Александр умер вдалеке от расположения войск, контролируемых южными заговорщиками. Са​ми войска стояли рассредоточенные по зимним кварти​рам.

Наследник престола находился в Варшаве — вне дося​гаемости для тайных обществ. Помешать присяге Кон​стантину, как справедливо утверждает Оболенский, они не могли. Выступить против Константина I до того, как он скомпрометировал себя в глазах общества и гвардии, было бессмысленно. Гвардия знала, что в Польской армии и гвардейских частях, стоящих в Варшаве, служится легче, чем в Петербурге. Оснований для агитации против Константина не было.

Надежды, которыми так напряженно и искренне жили члены тайного общества, рушились от стечения обстоя​тельств.

Но люди, подобные Рылееву, Оболенскому, Бестуже​вым, за годы пребывания в тайном обществе настолько перестроили свою психику, настолько пресной и бессмыс​ленной была для них жизнь без той высокой цели, ради ко​торой вели они свое смертельно опасное двойное существо​вание, что все они почувствовали себя на пороге жизнен​ного краха...

И с этим горьким чувством ждали они утра 27 ноября.

Исторический поток многослоен. И если человек, предзначенный для существования в активном, движущемся на е потока и сознающий свое предназначение, волею судьбы оказывается в струе вялотекущей или же в стоячей заводи — он обречен не просто на мучительную жизнь, о и на постоянное осознание этой мучительности. Рылеев думал и сказал об этом с полной отчетливостью:

Пусть юноши, своей не угадав судьбы,

Исполнить не хотят предназначенье века

И не готовятся для будущей борьбы

За угнетенную свободу человека.

Они раскаются, когда народ, восстав,

Застанет их в объятьях праздной неги

И, в бурном мятеже ища свободных прав,

В них не найдет ни Брута, ни Риэги!

За политической декламацией здесь скрыт глубокий общеисторический смысл. Тяжка участь не только отдель​ных людей, но и целых активных социально-политических групп, вытесненных из истории. Предчувствуя будущее, вытесняемые отчаянно сопротивляются. И дело не в пе​реломе их личной судьбы, а в невозможности выполнить свой долг, реализовать свое назначение. Когда веление долга философически обосновано, решающая схватка оказывается особенно жестокой, а возможность компро​мисса — нулевой.

Лидеры тайного общества, в ноябре 1825 года осознав​шие и фундаментально обосновавшие свои позиции, свое положение в историческом потоке, свой долг, на компро​мисс с Николаем, как символом и идеологом возможной системы жизни, пойти не могли.

Разные слои исторического потока для людей того типа, к которому принадлежали Рылеев, Трубецкой, Бестужевы, столь же отличны друг от друга, как для любого из нас воздух и вода. Можно, конечно, на несколько десятилетий за​точить себя в водолазный скафандр. Но мы-то знаем, что это за жизнь!

0

5

Зимний дворец.
27 ноября

Между 11 и 12 часами 27 ноября в большой церкви Зимнего дворца служили обедню. После обедни назначен был Молебен за здравие императора Александра Павловича.

Вдовствующая императрица, Николай и великая кня​гиня Александра Федоровна во время обедни находились в ризнице.

Николай писал потом: «Дверь в переднюю была стек​лянная, и мы условились, что, буде приедет курьер из Та​ганрога, камердинер сквозь дверь даст мне знак. Только что после обедни начался молебен, знак мне был дан ка​мердинером Гриммом. Я тихо вышел и в бывшей библиоте​ке, комнате короля прусского, нашел графа Милорадо​вича; по лицу его я уже догадался, что роковая весть при​шла. Он мне сказал: «Все кончено, мужайтесь, дайте при​мер»,— и повел меня под руку; так мы дошли до перехода, что был за кавалергардскою комнатою. Тут я упал на стул — все силы меня оставили».

Дальше все шло так, как того хотел Милорадович. Из​вестив Марию Федоровну, которая после этого впала в беспамятство (ее пришлось унести из церкви), Николай выполнил волю гвардейского генералитета.

В церкви в эти минуты находился Василий Андреевич Жуковский. Он описал присягу: «Не прошло десяти минут (с того момента, как унесли императрицу.— Я. Г.), как вдруг снова отворяются северные двери: входит великий князь Николай Павлович. «Отец Криницкий,— говорит он священнику,— поставьте налой и положите на него Евангелие». Это исполнилось: налой с открытым на нем Евангелием поставлен перед царскими дверьми. «Прине​сите присяжный лист»,— продолжал великий князь. При​сяжный лист принесен. «Читайте присягу». Священник начал читать. Великий князь поднял руку; задыхаясь от рыданий, дрожащим голосом повторял он за священником слова присяги; но когда надобно было произнести слова: государю императору Константину Павловичу, дрожащий голос сделался твердым и громким; все величие этой чуд​ной минуты выразилось в его мужественном решитель​ном звуке».

Василий Андреевич был человеком чувствительным и доверчивым. Это окрасило его воспоминание. Любопытно, что, потрясенный и умиленный происходящим, он увидел в церкви только Николая. Между тем сам великий князь ясно пишет в дневнике, что рядом с ним находились Мило​радович, принц Евгений Вюртембергский и генерал-адъю​тант Голенищев-Кутузов.

Жуковский не мог знать, что в эти мгновения завершился «государственный переворот», начатый Милора довичем и его сторонниками вечером 25 ноября. Жуков​ский, сквозь слезы умиления взиравший на всхлипывания великого князя, выкрикнувшего напоследок имя человека, который имел не более прав на престол, чем он сам, не мог знать, какие чувства испытывает Николай. Да и мы не мо​жем в полной мере оценить состояние великого князя, твердо знавшего, что присягать должны были ему. Но рядом стоял Милорадович.

Позже, когда стало известно завещание Александра и давнее отречение Константина, многие восхищались самоотверженностью и бескорыстием Николая, знавше​го это и тем не менее мгновенно присягнувшего стар​шему брату.

Ни самоотверженности, ни бескорыстия, ни велико​душия тут не было.

Был граф Милорадович и его 60 000 штыков.

Началось стремительное движение к взрыву. Милора​дович и его сторонники загнали ситуацию в тупик.

Немедленно после собственной присяги (трое генералов присягнули вслед за ним) Николай привел к присяге внут​ренний дворцовый караул, дежурному генералу Главного Штаба Потапову приказал привести к присяге главный дворцовый караул, а начальника штаба Гвардейского кор​пуса генерал-майора Нейдгардта послал в Александро-Невскую лавру. (В лавре на молебне во здравие Алек​сандра собран был гвардейский генералитет во главе с Воиновым).

Вскоре началась повсеместная присяга полков Кон​стантину.

На умных современников действия Николая про​извели впечатление истерической спешки. Графиня Нессельроде писала в письме: «Великий князь проявил большую торопливость; он на все стороны приказывал при​сягать без всякого порядка, что к тому привело, что войска выполнили это раньше правительственных властей».

Это надо запомнить — подмена наследника повлекла за собой противозаконный порядок присяги: войска при​сягнули раньше правительствующих учреждений, хотя следовало присягать наоборот. Но удивленная этим графи​ня не знала подоплеки происходящего. Милорадович так успешно запугал великого князя настроением гвардии, что Николай спешил убедить именно гвардию в полном неже​лании посягать на права Константина. Призрак гвардей​ского бунта, прекрасно гармонировавшего с тем, что он знал о смерти своего отца и деда, стоял перед ним эти двое страшных суток.

Теперь же, однако, ему предстояло другое, куда менее страшное, но весьма неприятное испытание — объяснить свое поведение тем, кто знал об истинном положении дел с престолонаследием.

Когда Николай пришел к императрице-матери и рас​сказал о происшедшем, она в ужасе воскликнула: «Что вы сделали? Разве вы не знаете, что есть акт, назна​чающий вас наследником?»

Петербургский гарант завещания покойного императо​ра князь Александр Николаевич Голицын находился во время присяги в лавре. Услышав о смерти Александра, он бросился во дворец. Встреча с ним была, надо полагать, одним из самых неприятных впечатлений Николая в этот день. «В исступлении, вне себя от горя, но и от вести во дворце, что все присягнули Константину Павловичу, он начал мне выговаривать, зачем я брату присягнул и других сим завлек, и повторил мне, что слышал от матуш​ки, и требовал, чтобы я повиновался мне неизвестной воле покойного государя; я отверг сие неуместное требова​ние положительно, и мы расстались с князем: я — очень довольный его вмешательством, он — столь же моей не​уступчивостью».

Теперь, когда вопреки закону и традиции войска приягнули первыми, надо было организовать присягу прави​тельствующих учреждений, и прежде всего Государствен​ного совета. Поскольку один из экземпляров завещания хранился именно в Государственном совете, то вопрос о престолонаследии неизбежно должен был встать и там — с особой остротой.

0

6

Отступление:
романтический герой
в сфере практической политики.

В июле 1826 года, перед тем как отправиться на ка​торгу, бывший капитан Нижегородского драгунского пол​ка Александр Якубович писал отцу: «Батюшка! в послед​ний раз мне суждено говорить с вами, и я как откровен​ный солдат обнаружил мою душу. Вы бы могли требо​вать этого как отец от сына, но я признан недостойным носить имя это, законы меня осудили, и я погиб, по​гиб невозвратно. Надежда моя, вспорхнувши при пере​ломе шпаги, над полуразрушенной головой моей, опалила крылья на огне, где горел знак, купленный презрением к жизни, и я достоин этой участи. Ах! Для чего убийствен​ный свинец на горах Кавказских не пресек моего бытия? Для чего я искал спасения в острие моей сабли? Позор ужаснее смерти! Я был не столько в душе преступником, сколько желал оным сделаться. Самолюбие подстрека​ло меня, и сей порок ужаснейший был причиною моей по​гибели. Батюшка! У вас остался сын, предостерегите его моим несчастным примером, бедственная жизнь моя усладится мыслию, что я своим трупом загородил про​пасть, ужасную для неопытных».

Документ этот по сути своей полон истинного драма​тизма. Но когда читаешь его, трудно отрешиться от впе​чатления, что письмо написано персонажем романтичес​кой повести.

Якубович действительно существовал в двух ипоста​сях — храброго до отчаянности кавалерийского офице​ра, толково исполнявшего опасные поручения генерала Ермолова на Кавказе, и воплощенного романтического персонажа с соответствующей фразеологией и завышен ными реакциями. Мы говорим здесь об этом потому, что Якубович со своими удивительными качествами сыграл важную роль в канун 14 декабря и в самый день восста​ния.

Как мы увидим, в этих событиях активно участво​вала целая группа людей, у которых были личные счеты с императором Александром, что в значительной степени и являлось подоплекой их революционной активности. Якубович был одним из них.

В 1818 году его выключили из лейб-гвардии Улан​ского полка и отправили на Кавказ, как он утверждал, за секундантство в дуэли Завадовского — Шереметева, окончившейся смертью Шереметева. Поскольку Завадовский, происходивший из влиятельной семьи новой екате​рининской знати, вообще не был наказан и отправился путешествовать за границу, то Якубович разглашал, что с ним поступили несправедливо. Приказ о переводе Яку​бовича из гвардии подписан был царем. (На самом деле приказ о его переводе подписан был до дуэли. Причиной послужило слишком бурное поведение уланского кор​нета.)

Капитан Якубович сознательно создавал вокруг себя атмосферу романтической избранности и обреченности. Несправедливая опала, прервавшая карьеру, отчаянные военные подвиги в кавказской войне, тяжелое ранение в голову, высокий рост, выразительное лицо, звучный го​лос, брутальное красноречие — ко всему этому Якубович охотно добавлял политическую оппозиционность.

Он не был революционером. Он был фрондером. Но по сложившимся обстоятельствам примыкал к периферии тайных обществ. Однако в подходящих ситуациях роман​тическое позерство и свободное воображение заводили его очень далеко. Погубленную карьеру капитан Нижего​родского драгунского полка возмещал особостью лично​сти и судьбы.

В 1824 году в Тифлисе Якубович встретился с князем Сергеем Волконским. Волконский вспоминал:

«При первом знакомстве с ним я убедился, что опала, над ним разразившаяся, явные, нескрываемые прогрес​сивные убеждения его и при этом заслуженное общее мнение сослуживцев о нем, как об отличном боевом лице, угнетенном опалой,— все это могло быть мне ручатель​ством, что я встречу в нем сочувствие к общему затеян​ному делу того общества, в котором я был членом, и я решился узнать от него, точно ли есть тайное общество на Кавказе и какая его цель?

Постепенно, ведя с ним разговоры интимные, судя по его словам, я получил если не убеждение, то довольно яс​ное предположение, что существует на Кавказе тайное общество, имеющее целью произвести переворот полити​ческий в России, и даже некоторые предположительные данные, что во главе оного сам Алексей Петрович Ер​молов и что участвуют в оном большею частью лица, приближенные к его штабу. Это меня ободрило к боль​шей откровенности, и я уже без околичностей открыл Якубовичу о существовании нашего тайного общества и предложил ему, чтоб кавказское общество соединилось с Южным всем его составом. На это Якубович мне отве​чал: «Действуйте, и мы тоже будем действовать, но каж​дое общество порознь, а когда придет пора приступить к явному взрыву, мы тогда соединимся. В случае неуда​чи вашей мы будем в стороне, и тем будет еще зерно, могущее возродить новую попытку. У нас на Кавказе и более сил, и во главе человек даровитый, известный всей России, а при неудаче общей здесь край и по местности Отдельный, способный к самостоятельности...» Был ли рассказ Якубовича оттиском действительности или вы​мышленная эпопея, тогда мне трудно было решить, но теперь, после совместного тюремного заключения с ним, где каждое лицо высказывается без чуждой оболочки, я полагаю, что его рассказ был не основан на фактах, а просто был, как я уже назвал, эпопея, сродная его умст​венному направлению».

В этом свидетельстве много интересного. Во-первых, оно дает представление о психологическом контексте, в котором существовали тайные общества: не восторжен​ный юноша, а умный и зрелый генерал Волконский от​кровенно разговаривает с человеком, впервые им встречен​ным, о предметах смертельно опасных и верит его рас​сказу о тайном обществе с Ермоловым, знаменитым и вы​сокопоставленным генералом, во главе. Странно? Ни​сколько. Ведь Волконский знал, что многие влиятельные члены Северного общества стоят по своим стратегиче​ским требованиям на уровне Сперанского, Мордвинова, конституционных проектов начала века, идеи которых зародились в веке предшествующем. Почему же Ермо​лову, в 1797 году арестованному по делу конспиратив​ного антипавловского общества, одним из лидеров кото​рого он был, общества, ориентированного на тиранобор​ческие античные лозунги и связанного с конституционным экружением великого князя Александра Павловича,— почему этому Ермолову не возглавить конституционное тайное общество в 1824 году, когда потребность в ре​формах еще настоятельнее?

Во-вторых, важна характеристика Якубовича, приду​мавшего тут же, на месте, кавказское тайное общество. Деликатный и проницательный Волконский не обвиняет своего бывшего собеседника, а потом соседа по каторж​ной конуре в Благодатском руднике во лжи. Он говорит об «эпопее, сродной его умственному направлению». Якубович хотел, чтобы тайное общество с Ермоловым во главе было реальностью, и говорил о нем как о реаль​ности, что было не только чертой его вольномыслия, но и особенностью романтического сознания. Кавказский герой выстраивал вокруг себя полувымышленный мир.

Но этому романтическому миру вскоре пришлось столкнуться с миром суровой и требовательной реальности...

Весной 1825 года Якубович получил отпуск для лече​ния раны во лбу.

Александр Бестужев показывал на следствии: «При поездке моей в конце апреля в Москву, для провожа​ния е. в. принца Оранского, я встретился там с прежним своим приятелем Якубовичем. Он по всему замечательное лицо - и мы сошлись в приязнь... Либеральничали вместе, но друг другу совсем еще не открылись».

Бестужев то ли запамятовал, то ли не хотел слишком распространяться на следствии о московской встрече. Сам Якубович воспроизводит ее иначе: «Когда в разговорах с Бестужевым я выставил несправедливости правительства в отношении ко мне, объяснил ему состоя​ние солдата, хлебопашца и дворянина, тогда он сказал о существовании общества, цель которого добродетелями, благородством и службой отечеству ввести новые бла​годетельные перемены и не допустить до решительного переворота государство, которое по всем признакам бли​зится к сей эпохе, я восхитился этой мыслию, сказал: «Я ваш!"»

Из этого следует, что Якубович был человек с идея​ми, считавший, что в России неблагополучны все сосло​вия, включая и дворянство, и что умеренный вариант программы принимался думающими офицерами безот​казно.

Вскоре Якубович приехал в Петербург.

А ситуация в петербургском тайном обществе с 1821 года существенно изменилась.

В 1823 году Пущин принял в общество Кондратия Фе​доровича Рылеева, отставного артиллерийского офицера, служившего в уголовном суде.

Александр Дмитриевич Боровков, человек опытный, внимательный, старавшийся быть объективным к «госу​дарственным преступникам», в течение многих месяцев регулярно наблюдавший Рылеева на допросах, составил Для себя такую характеристику: «Рылеев в душе револю​ционер, сильный характером, бескорыстный, честолюби​вый, ловкий, ревностный, резкий на словах и на письме, как доказывают его сочинения. Он стремился к избран​ной им цели со всем увлечением: принимал многих чле​нов, возбуждал к деятельности, писал возмутительные песни и вольнодумные стихотворения, взялся составить катехизис вольного человека... Рылеев был пружиною возмущения; он воспламенял всех своим воображением и подкреплял настойчивостью... Рылеев действовал не из личных видов, а по внутреннему убеждению в ожидаемой пользе для отечества, предполагая, что с переменой образа правления прекратятся беспорядки и злоупотребления возмущающие его душу».

Летом 1825 года в Петербурге встретились вождь Северного тайного общества романтический поэт Рылеев и романтический герой капитан Якубович.

Якубович приехал в Петербург убивать императора Александра.

По узости петербургского круга явных оппозиционе​ров Рылеев и Якубович должны были встретиться — и встретились. Романтик-теоретик и романтик-практик дол​жны были понравиться друг другу — и понравились. Но когда дело коснулось реальных политических действий — они решительно разошлись в тактике.

Рылеев на следствии рассказал историю их отношений подробно и откровенно: «Задолго до приезда в Петер​бург Якубовича я уже слышал о нем. Тогда в публике много говорили о его подвигах против горцев и о его решительном характере. По приезде его сюда мы скоро сошлись, и я с первого свидания возымел намерение при​нять его в члены общества, почему при первом удобном случае и открылся ему. Он сказал мне: „Господа! призна​юсь: я не люблю никаких тайных обществ. По моему мнению, один решительный человек полезнее всех карбо​наров и масонов. (Это — любопытное утверждение, если вспомнить его рассказ Волконскому о кавказском обще​стве и его, Якубовича, в нем участии.— Я. Г.) Я знаю, с кем говорю, и потому не буду таиться. Я жестоко оскорблен царем! Вы, может, слышали". Тут, вынув из бокового кармана полуистлевший приказ о нем по гвар​дии и подавая оный мне, он продолжал, все с большим и большим жаром: „Вот пилюля, которую я восемь лет но​шу у ретивого; восемь лет жажду мщения". Сорвавши перевязку с головы, так что показалась кровь, он сказал: „Эту рану можно было залечить и на Кавказе без ваших Арентов и Буяльских, но я этого не захотел и обрадовал​ся случаю хоть с гнилым черепом добраться до оскор​бителя. И наконец я здесь! и уверен, что ему не усколь​знуть от меня. Тогда пользуйтесь случаем: делайте, что хотите! Созывайте ваш великий сбор и дурачьтесь до​сыта!" »

Перед Рылеевым стоял романтический герой-одиночка, байроновский персонаж, презирающий политическую суету, но готовый пожертвовать собой ради высокой страсти. А толпа может пользоваться результатом его подвига, если хочет. Все это поразило лидера тайного общества.

И здесь нет ничего удивительного, а тем паче уничижительного для Рылеева. Психология байронического героя была ему очень внятна, а цареубийство, само по себе в России достаточно привычное, входило в поведенческий кодекс дворянского радикала, каковым был Рылеев, в качестве тираноубийства.

Тут нужно еще помнить, что Якубович был блестя​щим оратором. Декабрист Александр Муравьев — 1825 году юный корнет Кавалергардского полка — пи​сал в воспоминаниях: старший брат, Никита Муравьев, «не позволял мне знакомиться с капитаном Якубовичем, боясь, чтоб он своим пленительным красноречием меня еще больше не воспламенил...»

Рылеев рассказывал: «Слова его, голос, движения, рана произвели сильное на меня впечатление, которое, однако ж, я старался скрыть от него и представлял ему, что подобный поступок может его бесславить, что с его дарованиями и сделав уже себе имя в армии, он может для отечества своего быть полезнее и удовлетворить дру​гие страсти свои. На это Якубович отвечал мне, что он знает только две страсти, которые движут мир. Это бла​годарность и мщение, что все другие не страсти, а страс​тишки, что он слов на ветер не пускает, что он дело свое совершит непременно и что у него для сего назначено два срока: маневры или праздник Петергофский... Я ушел с А. Бестужевым и на дороге говорил ему, что на​до будет стараться всячески остановить Якубовича. Бе​стужев был согласен...»

Александр Бестужев так передает ту же ситуацию: «...он (Якубович.— Я. Г.) признался нам, что приехал с твердым намерением убить государя из личной мести. »Я не хочу принадлежать никакому обществу,— говорил он,— чтоб не плясать по чужой дудке, я сделаю свое, а вы пользуйтесь этим как хотите. Коли удастся после это​го увлечь солдат, то я разовью знамя свободы, а не то истреблюсь: мне наскучила жизнь"».

По сравнению с рылеевским текстом здесь есть важ​ная деталь — мысль о восстании после цареубийства. Невидно, это заявление и было первым толчком к воз​никновению в декабристской среде представления о Яку​бовиче как о человеке, который способен повести за собой солдат.

Якубович, как видим, и сам связывал свою акцию с возможной революцией.

Рылеев, идеолог тираноубийства, категорически воз​ражал против акции Якубовича лишь потому, что тайное общество было совершенно не готово воспользоваться плодами его подвига. Цареубийство, смерть одного импе​ратора и восшествие на престол другого создавали наи​более подходящий момент для выступления, а в июне — июле 1825 года, когда происходили эти разговоры, у за​говорщиков еще не было реальной силы. И Рылеев по​тратил бездну энергии, чтобы уговорить Якубовича отло​жить исполнение его отчаянного намерения.

Между тем Якубович вовсе не собирался императора убивать. Зловещий антураж цареубийства необходим был ему как элемент окружавшей его особенной атмо​сферы.

Трубецкой писал в «Записках»: «Никита Муравьев, который должен был отлучиться из Петербурга, известил письмом об этих обстоятельствах Трубецкого (князь Сергей Петрович в «Записках» говорит о себе в третьем лице.— Я- Г.) и просил его содействия на обуздание Якубовича. Другие члены (речь идет о Рылееве.— Я. Г.) поручили также ехавшему через Киев фон дер Бриггену уведомить обо всем Трубецкого. Последний поспешил в столицу».

Князю Сергею Петровичу изменила память. Он при​ехал в Петербург 10 ноября, значительно позже встречи с Бриггеном. Но сама ошибка характерна — через много лет вызов Якубовича на цареубийство представляется Трубецкому одним из центральных событий кануна вос​стания.

Якубович, повторю, не собирался убивать импера​тора.

Брут был идеальным героем эпохи. Брута и Риего вос​пел Рылеев. Якубович, как мы увидим, попеременно иг​рал то в Брута, то в Риего.

Капитан Нижегородского полка, носивший на сердце полуистлевший приказ о переводе его из гвардии, устра​ивал представления перед Рылеевым и Александром Бестужевым и в то же время усиленно хлопотал о своем возвращении в лейб-гвардии Уланский полк. В показа​ниях Якубович дает достоверную, документально прове​ряемую версию событий: «...просил отпуска для излече​ния ран, на что и получил высочайшее соизволение... с позволением прибыть в столицу, куда и приехал в июне месяце.

Представился баронету Велье, и поручен им был по осмотре моей раны профессору Буяльскому, и пригла​жен был мной для совместного лечения доктор Арент: два паза мне делали жесточайшие операции, вынули из раны Издробленные кости и куски свинцу, и я пять месяцев был в муках неизъяснимых. В это время старался через генерала барона Дибича довести до сведения покойного государя мою службу и многие неудовлетворенные пред​ставления обо мне генерала Ермолова, с объяснением не​винности моей по делу покойного Шереметева, прося перевода в гвардию с обратным назначением в Грузию, где в мирное время видел более случаев к отличиям. На что воспоследовало разрешение повелением внести имя мое в приказ для перевода в лейб-гвардии Уланский полк, что и сделано 12 ноября».

И эти хлопоты, и результат их Якубович от членов тайного общества долго скрывал, не желая разрушать образ.

Но опять-таки не нужно думать, что Якубович просто фанфарон, фразер и хвастун. Выстроенный им романти​ческий мир был для него настолько близок и естествен, что он готов был рискнуть головой, чтобы не допустить распада этого мира.

Боровков, присутствовавший на допросах после вос​стания, вспоминал:

«Ответы... Якубовича многословны, но не объясняли дела. Он старался увлечь более красноречием, нежели откровенностью. Так, стоя посреди залы в драгунском мундире, с черною повязкою на лбу, прикрывавшею рану, нанесенную ему горцем на Кавказе, он импровизировал Довольно длинную речь и в заключение сказал:

— Цель наша была благо отечества; нам не уда​лось- мы пали; но для устрашения грядущих смельча​ков нужна жертва. Я молод, виден собою, известен в ар​мии храбростью; так пусть меня расстреляют на площа​ди подле памятника Петра Великого».

Боровков пишет правду. В письменном показании Якубович тоже предлагал расстрелять его для примера. Он не мог быть уверен, что его жертва не будет при​нята. Николай по военным законам мог его расстрелять.

Там, где нужна была личная храбрость, Якубович не на​совал.

Романтическая мистификация кавказского героя име​ла вместе с тем весьма серьезные последствия, послед​ствия, если угодно, положительные,— она заставила ли​деров общества задуматься над возможностью внезапно го возникновения кризисной ситуации, которая обязала бы их действовать. Мистификация Якубовича, встряхнув​шая не только декабристский Север, но и Юг, куда изве​стие о намерении нового Брута привез по поручению Рылеева полковник Бригген, заставила заговорщиков трезво подсчитать свои силы и подумать о конкретной тактике в конкретных условиях. Контакты лидеров об​щества с Якубовичем можно считать первым крупным событием на этой последней прямой — в последнем полу​годии перед восстанием.

Более того, само присутствие Якубовича в столице привело северян к мысли о реальности скорого воору​женного выступления в Петербурге.

Следственная комиссия, суммировав полученные под​робные и обширные сведения, точно поняла эту особую роль Якубовича в преддекабрьский период: «Приезд сего последнего (Якубовича) в Петербург, его разговоры, объявленный им умысел сильно действовали на тогдаш​него начальника Северной думы Рылеева; им (Якубо​вичем.— Я. Г.), как утверждает Александр Бестужев, воспламенена тлевшая искра».

Член тайного общества полковник Бригген сказал на следствии: «Я уверен, что ежели бы не было Якубови​ча, то и несчастное происшествие 14 декабря не случи​лось бы...» Это, конечно, преувеличение, но смысл в нем есть...

0

7

Тайное общество.
27 ноября

Ранним утром этого дня Рылеев, почувствовавший себя больным, послал записку барону Штейнгелю, жившему в том же доме, приглашая его к себе. Штейнгель был занят, спешности приглашения не понял и не по​шел.

Александр Бестужев на следствии так описал утрен​ние события, параллельные тому, что происходило во дворце: «Пришел Якубович с подтверждением того же (болезни Александра.— Я. Г.), но мы никак не ожидали, чтобы болезнь так скоро сразила императора. Якубович вышел и через пять минут вбежал опять, говоря: «Госу​дарь умер, во дворце присягают Константину Павлови​чу— впрочем, это еще не верно, говорят, Николаю Пав​ловичу по завещанию следует»,— и выбежал».

Показания Рылеева дают одну живую и существен​ную деталь: «...Якубович... вбежал в комнату, в которой я лежал больной; и в сильном волнении с упреком сказал мне: «Царь умер! Это вы вырвали его у меня!» Вскочив с постели, я спросил Якубовича: «Кто сказал тебе?» Он назвал мне не помню кого-то, прибавил: «Мне некогда; прощай!» — и ушел».

Принесенное Якубовичем известие, по словам Алек​сандра Бестужева, «поразило нас, как громом, я надел мундир — и встретился в дверях с братом Николаем. «Что делать?» — «Я поеду узнать в какой-нибудь полк, кому присягают, далее, право, не знаю». Я и поехал в Измайловский, спрашиваю, один говорит — Константину, Другой — Николаю, третий — Елисавете».

Интересно проследить, в чем сходятся и в чем рас​ходятся показания декабристов на следствии, данные по Зрячим следам событий, с воспоминаниями, написан​ными через много лет. Николай Бестужев писал:

«Более года прежде сего в разговорах наших я при​вык слышать от Рылеева, что смерть императора была назначена обществом эпохою для начатия действий оного и когда узнал о съезде во дворце, по случаю нечаянной кончины царя, о замешательстве наследников престо​ла, о назначении присяги Константину, тотчас бросился к Рылееву. Ко мне присоединился Торсон. Происшествие было неожиданно; весть о нем пришла не оттуда, откуда ожидал я, и вместо начатия действия я увидел, что Ры​леев совершенно не знал об этом. Встревоженный, вол​нуемый духом, видя благоприятную минуту пропущен​ною, не видя общества, не видя никакого начала к дейст​вию, я горько стал выговаривать Рылееву, что он посту​пил с нами иначе, нежели было должно. «Где же общест​во,— говорил я,— о котором столько рассказывал ты? Где же действователи, которым настала минута пока​заться? Где они соберутся, что предпримут, где силы их, какие их планы? Почему это общество, ежели оно сильно, не знало о болезни царя, когда во дворце более недели получаются бюллетени об опасном его положении? Еже​ли есть какие намерения, скажи их нам, и мы приступим к исполнению — говори!»

Рылеев долго молчал, облокотясь на колено и поло​жив голову между рук. Он был поражен нечаянностью случая и наконец сказал: «Это обстоятельство явно дает нам понятие о нашем бессилии. Я обманулся сам, мы не имеем установленного плана, никакие меры не приняты, число наличных членов в Петербурге невелико, но, не​смотря на это, мы соберемся опять ввечеру, между тем я поеду собрать сведения, а вы, ежели можете, узнайте расположение умов в городе и войске».

Батенков и брат Александр явились в эту минуту, первое начало происшествий, ознаменовавших период междуцарствия выразилось бедным собранием пяти человек.

Николай Бестужев бежал к Рылееву утром 27 ноября 1Я25 года, чтобы излить недоумение и обиду, обиду сильного и ценящего свою силу человека, которого лишили возможности действовать. Это чувство разделял с ним его близкий друг Торсон. Это было главным для него оез двадцать лет. И соответствующим образом его памятьвыстроила картину события. Ибо реальная картина не соответствовала задаче мемуариста. Николаю Бесту​жеву было еще и чрезвычайно важно показать бессилие и растерянность тайного общества 27 ноября, чтобы от​тенить тот подвиг, который совершили заговорщики, пе​реломив свою беспомощность и героическим усилием собрав к 14 декабря достаточно сил для восстания.

Странно, казалось бы, что он забыл о болезни Ры​леева и «послал» его ездить по городу, хотя на самом деле собирать сведения отправился Александр Бестужев. Странно, что, придя к Рылееву, не увидел там Алек​сандра, а помнил, что тот пришел позднее вместе с Батенковым. Странно и то, что Александр Бестужев в своих показаниях молчит о присутствии у Рылеева Торсона. И уж совсем, казалось бы, странно, что Николай Бесту​жев так убежденно говорит о полной неосведомленности Рылеева. Между тем, как мы знаем, Рылееву было пре​красно известно о болезни царя, а к моменту появления Бестужева и Торсона — и о его смерти.

Но все это кажущаяся странность. Мог ведь Жуков​ский не увидеть в момент присяги рядом с Николаем трех генералов. На сопоставлении свидетельств декабристов об утреннем свидании у Рылеева можно изучать явление избирательности и смысловой направленности человечес​кой памяти. Каждый из них запомнил свое — по какой-то внутренней причине. Каждый из них говорит правду — свою правду. И общая картина восстанавливается только на основе совмещения их свидетельств.

Утром 27 ноября на квартире Рылеева действительно сошлись и братья Бестужевы, и Торсон, и Батенков. Но и Рылеев и Александр Бестужев во время следствия были сосредоточены на фактической стороне событий, то Николай Бестужев в Сибири думал о сути происшедшего. И его свидетельство для нас чрезвычайно важно.

Это — точка отсчета. Отсюда — от организационного Нуля — началось их восхождение на вершину восстания.

0

8

Зимний дворец.
27 ноября

После двух часов пополудни собрался Государственный совет. Князь Голицын, потрясенный происходящим, со​общил собравшимся о завещании императора, которое он, Голицын, сам переписывал, о том, что оно хранится здесь, в Государственном совете. Однако часть членов со​вета вовсе не склонна была знакомиться с завещанием мертвого императора, которое могло привести их к столк​новению с живым. Министр юстиции князь Лобанов-Ростовский и адмирал Шишков предложили пакет не рас​печатывать, а идти присягать Константину. (Лобанов-Рос​товский был настроен особенно решительно, что указы​вает на его изначальные симпатии к Константину. Не​даром в первые дни после присяги говорили, что при Константине Лобанов «будет в силе».) Но большинство решило иначе, и государственный секретарь Алексей Ни​колаевич Оленин принес пакет. Тут обратили внимание, что нет графа Милорадовича, который тоже был членом совета. Начинать чтение в отсутствие столь влиятельного лица не решились. Но когда Милорадович пришел, то он вовсе не выразил желания слушать чтение бумаг. Гене​рал-губернатор был настолько уверен в прочности своей позиции, что не утруждал себя дипломатическими хода​ми. Своим громким генеральским голосом он сказал: «Я имею честь донести Государственному совету, что его императорское высочество великий князь Николай Павло​вич изволил учинить присягу на подданство старшему брату своему императору Константину Павловичу. Я, военный генерал-губернатор, и войско уже присягнули его величе​ству, а потому советую господам членам Государственно​го совета прежде всего тоже присягнуть, а потом уж делать что угодно!»

Это было откровенное давление.

И тем не менее большинство совета решило выслу​шать манифест Александра и письмо Константина. Оленин прочитал бумаги. Воцарилось растерянное мол​чание.

Тот факт, что гвардия присягнула первой, ставил правительственные учреждения — Государственный совет и Сенат — в положение весьма двусмысленное. Они ли​шались права выбора между двумя претендентами. Выполняя волю покойного императора, они как бы противопоставляли себя воле генералитета и гвардии. Исторический опыт говорил, что это небезопасно. Здесь Милора​дович сыграл очень точно.

Раздраженный этим молчаливым сопротивлением, 0н повторил, что совет должен выполнить волю вели​кого князя Николая, который только что отрекся от права, представленного ему манифестом, и на его, Мило​радовича, глазах присягнул Константину.

Но, очевидно, настойчивость генерал-губернатора тем более показалась подозрительной членам совета, и они пожелали услышать отречение от самого великого князя. Возможно, кто-то из них был и ранее осведомлен о пози​ции Милорадовича, а кто-то догадался сейчас.

Милорадовича попросили пригласить великого князя в совет. Вскоре он вернулся. Неизвестно, что за разговор состоялся у него с Николаем, но он сообщил, что великий князь, не будучи членом Государственного совета, не счи​тает себя вправе явиться в таковой.

Государственный совет, однако, присягать без свида​ния с Николаем никак не хотел. Поскольку его император​ское высочество отказался явиться в совет, то совет просил графа Милорадовича исходатайствовать у вели​кого князя разрешение совету явиться к нему в полном составе.

Оленин вспоминал:

«Лишь только мы все вошли в приемную залу бывших комнат великого князя Михаила Павловича, то граф Милорадович пошел сказать о приходе нашем великому князю Николаю Павловичу. Его высочество не заставил себя ждать, но, вышедши из дверей внутренних комнат, он поспешно подошел к нам, стоящим в куче, посредине комнаты, и начал тотчас нам говорить. Я постараюсь, сколько можно, припомнить его слова... Великий князь, остановясь между нами и держа правую руку и указа​тельный палец простертыми над своею головою, призы​вая, так сказать, сими движениями всевышнего во свиде​тели искренности его помышлений, являл в лице своем сколько можно ему было более твердости, но глубокая грусть, на челе его напечатанная, и следы горьких и мно​гих слез по бледным его щекам, а также по временам и судорожное движение всего тела показывали, какою сильною он был удручен печалью. В этом ужасном поло​жении он произнес следующие слова: „Господа, я вас прошу, я вас убеждаю, для спокойствия государства, не​медленно, по примеру моему и войска, принять присягу на верное подданство государю императору Константину Павловичу. Я никакого другого предложения не приму и ничего другого и слушать не стану".

Тут он был прерван рыданиями членов Государствен​ного совета, и некоторые голоса произнесли между дру​гими восклицаниями: „Какой великодушный подвиг!"

„Никакого тут нет подвига,— воскликнул великий князь,— в моем поступке нет другого побуждения, как только исполнить священный долг мой перед старшим братом. Никакая сила земная не может переменить мыс​лей моих по сему предмету и в этом деле. Я ни с кем со​ветоваться не буду и ничего не вижу, достойного по​хвалы"».

Из всего сказанного Николаем, пожалуй, безогово​рочно можно согласиться только с последними словами. Поступал он, с точки зрения законности и государст​венных интересов, вовсе не похвально.

Во всем остальном — даже в этом сочувственно-осто​рожном описании — видна истерическая взвинченность и возбужденность, вызванная прежде всего идиотическим положением, в которое поставил его Милорадович. И в самом деле — отчего бы Николаю, молодому диви​зионному генералу, не искушенному в государственных делах, явно нарушающему волю Александра и Констан​тина, то есть в данном случае — закон, почему бы ему в этой, все более запутывающейся, ситуации и не посове​товаться с теми, кто по своему положению призван сове​товать? Почему он так раздраженно декларирует окон​чательность своего решения? Ведь неизвестно, как отне​сется к этому Константин.

Потому что он боялся гвардии, рупором которой счи​тал Милорадовича. И, подчинившись воле генерал-губер​натора, он болезненно относился ко всякому обсуждению вопроса, решенного вовсе не так, как ему хотелось. Но 1762 год... Но 1801 год... Чем Милорадович хуже Пале​на? Причем тогда речь оба раза шла о законных импе​раторах, но и это не остановило убийц. А его, Николая, так легко обвинить в узурпации трона, в самозванстве. Он прекрасно понимал, почему с такой настойчивостью отказывался в свое время от права на престол Констан​тин. «Пусть после этого брат царствует, если хочет»,-сказал цесаревич вскоре после 11 марта.

Вo время присяги рядом с Николаем стоял Голенищев-Кутузов — один из убийц Павла, его отца.

Когда члены Государственного совета предстали перед императрицей Марией Федоровной, та, куда более, чем Николай, опытная в дворцовой политике, одобрила то, за что еще недавно упрекала сына.

Через несколько дней она сказала Михаилу Павло​вичу: «Если так действовали, то это потому, что иначе должна была бы пролиться кровь».

Вся августейшая семья смертельно боялась вмеша​тельства гвардии.

И есть в записке Оленина еще один существенный мо​мент— Николай ясно и четко сказал членам совета, что содержание манифеста и отречение цесаревича ему были известны.

Тогда же решили не вскрывать пакет с завещанием, хранящийся в Сенате, и не знакомить сенаторов с его со​держанием.

Государственный совет присягнул. Вскоре присягнул и Сенат.

Через четыре года в личной беседе Николай сказал Константину: «В тех обстоятельствах, в которые я был поставлен, мне невозможно было поступить иначе».

Известный историк А. Е. Пресняков, автор незауряд​ной книги о 14 декабря, вышедшей в 1926 году, очень удачно охарактеризовал происходящее: «Рядом с офи​циальной легендой о борьбе двух великодушных само​отречений слагалась и нарастала другая — об упорной борьбе за власть с арестами и насилиями. Династический водевиль разрастался в дворцовую мелодраму. Затяжка междуцарствия придавала ему действительно значение кризиса государственной власти, попавшей в параличное состояние».

0

9

Константин и Николай:
за и против.

Теперь, прежде чем двигаться дальше, надо понять, почему симпатии гвардии (и не только гвардии) ока​зались на стороне Константина, достойного сына своего отца, запятнанного уголовным преступлением, солдафона, исповедующего принцип абсолютного подчинения.

Разумеется, Константина за те годы, что он жил в Вар​шаве, несколько забыли. А новое поколение гвардейских офицеров и просвещенных молодых людей не знало его во​все. Но люди среднего возраста помнили его прекрасно и понимали, чего от него можно ждать.

Та же графиня Нессельроде писала: «Все эти люди, которые желают его, станут проливать горькие слезы».

Командир гвардейской бригады генерал-майор Сергей Шипов, о котором у нас еще пойдет речь, назвал Константи​на «злым варваром».

Но большинство было все же за цесаревича. Почему?

Главным образом потому, что проконстантиновское большинство опиралось преимущественно на слухи. Нико​лай был тут — весь на виду. С ним все было ясно. Констан​тин именно по причине долгого отсутствия внушал неопре​деленные надежды, всегда связанные с переменой государя. Про него смутно толковали, что он хочет отменить крепо​стное право. (Уже после воцарения Николая к Констан​тину в Варшаву ходили крестьянские ходоки с жалоба​ми.) Гвардия знала, что в Польше у Константина служат не двадцать пять лет и даже не двадцать три, а всего во​семь. Знала, что солдатское жалованье в Польше выше столичного, что кормят там лучше. Петербургскому гвар​дейскому солдату не было дела — да он и знать этого не мог,— что Константин существенно регламентирован конституционным устройством Польши. Измайловец или московец готов был считать цесаревича — старого суво​ровского служаку! — прямым отцом русского солдата и ждал от него послаблений.

А офицерство?

Декабрист Булатов писал из крепости великому князю Михаилу Павловичу: «После кончины отца отечества по городу носились разные слухи насчет престола, большая часть народа желали иметь государем царствующего в то время его императорское высочество цесаревича Кон​стантина Павловича, в опытности, доброте души, щедро​сти, надеялись, что будет введено устройство в государ​ственных делах, и немалую цену давали, что не будет по​селения, на стороне ныне царствующего императора была весьма малая часть. Причины нелюбви к государю находи​ли разные: говорили, что он зол, мстителен, скуп, воен​ные недовольны частыми учениями и неприятностями по службе, более же всего боялись, что граф Алексей Андрее​вич (Аракчеев.— Я. Г.) останется в своей силе».

Декабрист Батенков показывал на следствии: «Я, однако же, сему (замене Николая Константи​ном.— Я- Г ) радовался, полагая, что при государе цеса​ревиче изменится совершенно внешняя политика, гречес​кие дела примут благоприятный оборот. Священный со​юз рушится, военные поселения не будут продолжаться и что вообще двор наш примет некоторый народный харак​тер, имея императрицу, не совсем чуждую нашего языка и нравов и рожденную не для престола, а государь, за​трудняясь в фамильном быту, искать будет в своем народе.

Против особы нынешнего государя я имел предубеж​дение по отзывам молодых офицеров, кои считали его величество весьма пристрастным к фрунту, строгим за все мелочи и нрава мстительного. Сверх того, каза​лось мне, что со вступлением его на престол множество пруссаков вступят в русскую службу и наводнят Рос​сию, которая и без того уже кажется как бы завоеван​ною».

(По словам близкого к Федору Глинке Григория Переца, повсеместно осуждалась «взыскательность бывшего тогда великого князя Николая Павловича... коего опи​сывали скупым и злопамятным».)

Если характеристики Николая почти совпадают у не​далекого Булатова и у широко мыслящего, образован​ного Батенкова, то характер надежд на Константина су​щественно разнится. Булатов мыслит категориями сред​него офицерского слоя: государь с добрым сердцем щедрый, порядок в управлении наведет. Батенков смотрит куда шире. Он на первое место ставит проблемы внешне​политические. Он из офицерской элиты, смертельно ос​корбленной тем Александром, который после славных по​ходов 1813—1814 годов стал душой реакционного Свя​щенного союза, тем Александром, который предал гре​ческое дело. А европейские революции, задавленные Священным союзом монархов, и восстание греков, подав​ленное турками с молчаливого согласия александровской России, были для этой декабристской и продекабристской среды делом трагически личным, связанным с осво​бождением самой России. Батенков знает, что когда-то юного Константина императрица Екатерина прочила в константинопольские императоры и собиралась завоевать для него турецкие владения. Отсюда и надежда на прогреческие симпатии цесаревича. Батенков знает, что Польша управляется конституцией, и верит, что привыкший к ней Константин не сможет придержи​ваться принципов Священного союза. Он приспосабливает семейные обстоятельства жизни цесаревича к своим «сла​вянофильским» воззрениям, и польское, то есть славянское, происхождение будущей императрицы кажется ему «народнее» немецкого происхождения Александры Федо​ровны. Он рассчитывает, что отторгнутый своей женитьбой от придворных кругов Константин будет искать опоры в народе.

Все это были, разумеется, иллюзии — но иллюзии, много нам объясняющие. Только будучи доведен до край​ности, умный и проницательный человек мог впасть в та​кое трагическое заблуждение.

И в одном только решительно сходятся столь разные Булатов и Батенков — оба верят, что Константин упра​зднит военные поселения и, стало быть, придет конец власти Аракчеева.

Комплекс проконстантиновских иллюзий Булатова и Батенкова, очевидно, покрывает основной спектр надежд русского офицерства — и гвардейского прежде всего — на нового императора.

И было еще одно обстоятельство, которое они, быть может, и не формулировали для себя в словах, но кото​рое не могли не сознавать. Как это ни странно, но Кон​стантин, участник суворовского похода в Италию, участ​ник и активный свидетель наполеоновских войн, воспри​нимался ими как человек своей эпохи, с которым можно на каком-то этапе найти общий язык. Которого, всяком случае, можно и потерпеть, с которым можно некоторое время и послужить. В Николае они видели явление принципиально чужое. Он был человеком иной эпохи, наступления которой допустить было нельзя. Те качества, что они в нем видели,— скупость, холодная жестокость, абсурдный педантизм, бессмысленная злопа​мятность— были и чертами его грядущей эпохи.

Розен вспоминал: «Когда великий князь Константин Павлович, в минуту строптивости своей молодости, на полковом учении, с поднятым палашом наскочил на пору​чика Кошкуля, чтобы рубить его, тот, отпарировав, от​клонил удар, вышиб палаш из руки князя и сказал: Не извольте горячиться". Учение было прекращено, че​рез несколько часов адъютант князя приехал за Кошкулем и повез его в Мраморный дворец. Кошкуль ожидал суда и приговора, как вдруг отворяется дверь, выходит Константин Павлович с распростертыми объятиями, об​нимает Кошкуля, целует его и благодарит, что он спас его честь, говоря: „Что бы сказал государь, что бы поду​мала вся армия, если бы я на учении во фронте изру​бил бы своего офицера?.." Когда великий князь извинил​ся перед обществом офицеров всей кирасирской бригады, то рыцарски объявил, что готов каждому дать полное удовлетворение; на это предложение откликнулся М. С. Лунин: „От такой чести никто не может отказать​ся!"» Константин отшутился.

От Николая ничего подобного ждать не приходилось. Когда в 1820 году пятьдесят два офицера Измайловского полка решили уйти в отставку из-за грубости Николая Павловича, то дело было с трудом улажено отнюдь не извинением.

Когда в 1822 году в Вильне тот же Николай, командо​вавший гвардейской бригадой, перед строем лейб-гвардии егерского полка кричал капитану Норову, члену тайного общества: «Я вас в бараний рог согну!» — оскорбив тем самым полк, то дело кончилось отнюдь не извинениями и «рыцарскими предложениями», а отставками и переводами в армию.

Любопытно, что после 14 декабря «норовская история» начальственных головах безошибочно связалась с исто​рией тайного общества. Командовавший тогда полком генерал Головин писал официальному историографу Модесту Корфу; «Беспорядок, происшедший в Вильне между офицерами лейб-гвардии Егерского полка во время коман​дования моего этим полком, без всякого сомнения, находится в связи с печальными событиями, ознамено​вавшими 14 декабря 1825 года. Из донесения моего от 8-го марта 1822-го года командовавшему тогда 1-ю Гвардей​скою дивизиею великому князю, ныне царствующему госу​дарю императору Николаю Павловичу, видно, что глав​нейший виновник вышеупомянутого беспорядка капитан Норов принадлежал, как после оказалось, к тайному обществу злоумышленников, имевших самые преступные намерения». Отстаивание гвардейским офицером своего достоинства даже в пределах привычных понятий дворян​ской чести сливалось в сознании начальства в конце алек​сандровского царствования, а тем паче в николаевское, с мятежным духом. Такова была государственная идея, ко​торую олицетворял молодой император.

Ясно, что психологически Константин как личность и как политический типаж был им понятнее и ближе, чем Нико​лай, и в эти короткие дни, когда их мысль работала особен​но стремительно и остро, будущие мятежники, вчерашние реформаторы, догадывались, что в империи Николая им места не будет. Не физически — затаиться и выполнять служебный ритуал они смогут. Но внутренне им придется перестроить, сломать себя — или уйти, спрятаться в имениях, в своих кабинетах, в своей частной жизни. (Они не знали, что и частная жизнь в грядущую эпоху не будет спасением.)

Александр Бестужев на следствии так объяснил свою приверженность присяге цесаревичу: «Я с малолетства люблю великого князя Константина Павловича. Служил в его полку и надеялся у него выйти, что называется, в люди, недурно езжу верхом; хотел также поднести ему книжку о верховой езде, которой у меня вчерне написано было с три четверти... одним словом, я надеялся при нем выбиться на путь, который труден бы мне был без знатной породы и богатства при другом государе».

С одной стороны, это признание — тактический ход, чтобы представить свои действия в виде понятном и без​обидном. Но с другой — есть в этом признании серьезный смысл.

Мы знаем, что в случае воцарения Константина вождя​ми тайного общества положено было общество законсер​вировать и стараться занять важные посты — для буду​щих акций. И в этой ситуации Бестужев, очевидно, и соби​рался действовать именно так, как говорил своим следо​вателям. И чрезвычайно существенно то, что он верил — при Константине кавалерийский офицер без знатности, бо​гатства и связей может сделать карьеру только личными достоинствами: искусством верховой езды, увлеченностью своим—кавалерийским—делом (книга о верховой езде!). При «другом государе», то бишь при Николае, этих средств, приемлемых для порядочного человека, явно ока​жется недостаточно.

Ссыльный Пушкин, узнав в Михайловском о присяге Константину, писал 4 декабря Катенину: «...как поэт раду​юсь восшествию на престол Константина I. В нем очень много романтизма: бурная его молодость, походы с Суво​ровым, вражда с немцем Барклаем напоминают Генриха V. К тому ж он умен, а с умными людьми все как-то лучше; словом, я надеюсь от него много хорошего».

Декабристы верили — при Константине, в котором, Казалось, жив был дух той эпохи, когда двадцатилетние храбрецы становились генералами, можно будет лихостью И офицерской сноровкой «выйти в люди». А «выйдя в Люди», получив полки и дивизии, на этом новом уровне Сияния потребовать реформ. То есть остаться собой, Остаться в своем, активном историческом слое. Выполнить Долг.

Надеялись же они, убрав — так или иначе — с полити​ческой сцены Николая, договориться, опираясь на гвардей​ское большинство, с Константином о введении конститу​ции.

Константин все же был для них человеком славного прошлого, первой половины александровского царствова​ния. А Николай — человеком зловещего, туманного буду​щего...

А генералитет? Милорадович? Бистром? Другие, о ко​торых речь впереди?

Вряд ли они не знали, что такое в действительности Константин Павлович. Но при всей своей осведомленности они были поставлены перед четким выбором — Константин или Николай. (Вопрос об одной из вдовствующих импе​ратриц мог встать только после того, как отпали бы канди​датуры великих князей.) И эту альтернативу они решили одинаково — каждый из индивидуальных соображений.

Для Милорадовича Константин был старый боевой товарищ, личный друг. Милорадович, зная отвращение Константина к государственным занятиям и к самой мысли о троне, рассчитывал, что при нем он, Милорадович, будет вторым человеком империи, как при Александре был Арак​чеев. При Николае он ни на что подобное рассчитывать не мог. Но вполне возможно, что им двигали не только карь​ерные расчеты. Правитель конституционной Польши более соответствовал полулиберальной и антикрепостнической позиции Милорадовича, чем Николай.

Как относился к Константину Бистром, мы не знаем. Но что он терпеть не мог Николая — это ясно. Кроме их слу​жебных взаимных неудовольствий дело было еще и в прин​ципиально различном отношении к солдату и службе. Николай был тиран, хотя и из высокопринципиальных со​ображений, а Бистром — командир суворовского типа, лю​бящий солдат и любимый ими. Бистром не обладал поли​тическими амбициями Милорадовича, но перспектива служить под началом своего недавнего подчиненного или же остаться не у дел не могла его радовать.

Для генералов, занимавших посты менее значитель​ные, авторитет Милорадовича и Бистрома значил много. Было и еще немало личных и служебных причин, о которых мы просто не знаем.

Во всяком случае, и участники генеральской оппозиции, совершившие «государственный переворот» 25—27 нояб​ря, и будущие мятежники 14 декабря в первые дни междуцарствия, пытаясь оценить обстановку и сделать выбор, учитывали факторы как бытовые и служебные, так и высополитические, вплоть до внешнеполитических. И те и другие понимали кризисность, переломность момента. И потому – рисковали.

0

10

Отступление:
рационалист в сфере практической политики.

Осенью 1825 года Якубович познакомился еще с одним лицом, близким к заговору, и встреча эта имела непредска​зуемые тогда, но удивительные последствия.

«Гордый, высокомерный, скрытный, с ясным и дельным умом, обработанным положительными науками» — так охарактеризовал наблюдательный Боровков подполков​ника Гавриила Степановича Батенкова. И у него были основания для такой характеристики.

Артиллерийский офицер Батенков воевал с 1812 по 1814 год, неоднократно был отличен за храбрость, в январе 1814-го «при местечке Манмирале прикрывал отступление корпуса, получил штыком десять ран», чудом остался жив. Но в марте он снова сражался.

Еще до войны, будучи в кадетском корпусе, он подру​жился с Владимиром Федосеевичем Раевским, впослед​ствии одним из самых убежденных революционеров. Они «развивали друг другу свободные идеи». Так что крити​ческий образ мышления присущ был Батенкову с юности.

Сам он писал о себе: «Военной славы не искал, мне всегда хотелось быть ученым или политиком. Во время двух путешествий за границу мысли о разных родах прав​ления практическими примерами во мне утвердились, и я начал иметь желание видеть в своем отечестве более сво​боды. Следуя природным склонностям, я оставил службу в артиллерии, приехал в Петербург, занялся опять в тиши​не... точными науками, с честью держал экзамен в Ин​ституте путей сообщения, вступил в сей корпус и отпра​вился в Сибирь... Там нечем было заняться, кроме наук. Должностные упражнения, хотя занимал я место окруж​ного генерала, были неважны».

В Сибири Батенков встретил Сперанского, назначен​ного управлять этим краем. Сперанский оценил способ​ности молодого офицера и приблизил его. «Он начал упот​реблять меня в дела и действительно обратил в юриста. Практика и образцовые творения сего мужа были для меня новым источником учения: я сделался знатоком теории законодательства и стал надеяться достигнуть первых гражданских должностей».

Этот человек, сочетавший в себе точный ум ученого, обширные познания в сфере законодательства с желанием большей свободы России, вернулся в 1821 году в Петер​бург вместе со Сперанским и получил крупный пост прави​теля дел Сибирского комитета. Как сам он свидетельство​вал, «в сие время Петербург был уже не тот, каким оставил я его прежде за 5 лет. Разговоры про правительство, него​дования на оное, остроты, сарказмы встречались беспре​станно, коль скоро несколько молодых людей были вместе».

Он хотел войти и вошел в общество образованных и та​лантливых людей — «начал с Воейкова через Жуковского, а потом всех узнал у Греча. У сего последнего были прият​ные вечера, исполненные ума, остроты и откровенности,— здесь я узнал Бестужевых и Рылеева».

К 1823 году у Батенкова была настолько известная ре​путация честного, умелого, предприимчивого деятеля, что Аракчеев потребовал перевода его в Совет военных поселе​ний. Начиналась карьера государственного человека.

Но то, что увидел Батенков в поселениях, привело его к мысли, что «революция близка и неизбежна». Трезво​мыслящие люди приходили к этому выводу независи​мо друг от друга. Вспомним слова Александра Бестуже​ва о неизбежности скорого «решительного переворота» снизу.

В январе 1825 года Батенков сказал себе: «...поелику революция в самом деле может быть полезна и весьма ве​роятна, то непременно мне должно в ней участвовать и быть лицом историческим».

Если Рылеев, Бестужев, Якубович пришли к идее рево​люционного действия из сферы романтических представле​ний, то Батенков, инженер и юрист, пришел к той же идее путем холодного анализа ситуации. И это — крайне важ​ная характеристика политической атмосферы кануна вос​стания. Ее обусловливали не только романтический энту​зиазм, человеколюбие или честолюбие, но и неумолимая логика процесса.

В том же 1825 году Батенков, не зная о существовании тайных обществ, стал обдумывать структуру собственном конспиративной организации. «Я сделал свой план атакую​щего общества, полагал дать ему четыре отрасли: 1. Деловую, которая бы собирала сведения, капиталы, управляла и ведала дела членов. 2. Ученую, которая бы вообще дейст​вовала на нравы. 3. Служебную, которая бы с пособием ка​питалов общества рассыпана была по государству, утвер​ждала основания управления и состояла бы из лиц отлич​нейшей в делах честности, кои бы, занимая явно граждан​ские должности, тайно по данным наказам отправляли и те обязанности, кои будут на них лежать в новом порядке. 4. Фанатиков, более для того, что лучше иметь их с собою, чем против себя».

Естественно, что лидеры Северного общества обратили на Батенкова внимание. Этот подполковник с государст​венным умом, близкий по дружеским теперь уже связям к Сперанскому, конечно же мог быть им чрезвычайно полезен.

Сближение их произошло в октябре 1825 года, за два месяца до событий.

Батенков рассказывал: «Случившееся в Грузине про​исшествие (убийство дворовыми любовницы Аракчеева Настасьи Минкиной.— Я. Г.) сделалось, как известно, предметом городских разговоров. Спустя довольно време​ни, уже в октябре, обедали мы у Прокофьева. Целый стол. Спорили о переменах, кои последовать могут вследствие Отречения графа Аракчеева. А. Бестужев сказал при сем случае, что решительный поступок одной молодой девки производит такую важную перемену в судьбе 50 миллио​нов. После обеда стали говорить о том, что у нас совершен​но исчезли великие характеры и люди предприимчивые.

Нечувствительно я остался с Бестужевым наедине, и начали мечтать о судьбе России. Нам представлялась она в прелестном виде под свободным правлением, я пожелал, чтоб мы пользовались свободою, что нет средств приняться за столь полезное дело и что, но всей вероятности, нет людей кои бы могли поддержать конституционное правление. Он сказал, что люди есть уже, которые на все решились; я отвечал, что не был бы русским, если бы отстал от них. Прибавил к тому, что перевороты снизу, от народа, опасны и лучшее средство придумать так, чтоб овладеть самым сла​бым пунктом в деспотическом правлении, то есть верхов​ною властью, употребив интригу или силу».

В доме Российско-Американской компании кроме ди​ректора ее, Прокофьева, жили Александр Бестужев с Рылеевым. Уходя после достопамятного разговора, Ба​тенков спросил Бестужева, где сейчас Рылеев. «Внизу, до времени»,— ответил тот. Батенков понял, что его собесед​ник имеет в виду не только нижний этаж дома.

Вскоре Батенков встретил капитана Якубовича. «Обе​дал я у Прокофьева; возле меня сел А. Бестужев, а напро​тив, в конце стола, Якубович. Бестужев, указывая на него, говорил, что такие молодцы все сделать могут. После я завел разговор, что хочу жениться на купчихе, буду купцом, дойду до звания градского главы и попробую возвы​сить оное на степень лорда-мэра. Якубович ответил: „Вы хотите быть головами, но оставьте руки на нашу долю"».

Батенков сразу вспомнил разговор с Бестужевым о лю​дях, на все решившихся.

Александр Бестужев, который, собственно, и привлек Батенкова к тайному обществу, подробно изложил исто​рию их сближения — со своей точки зрения: «Я знал под​полковника Батенкова года с три, ум его всегда мне нра​вился, но как он занимал места при особах важных — говорил черезчур легко обо всем,— я никак не мог вообра​зить, чтобы это не был повод или для того, чтобы выведать общее мнение, или для предания частных лиц. Поэтому кроме обыкновенных вольнодумств с ним не сближался. Мы иногда с Рылеевым говорили о нем, и я спорил с ним; он говорил, что это от души, я —что с умыслом. Наконец Рылеев этой осенью сказал мне, что он щупал нрав Ба​тенкова и уверился, что он либерал. Однажды после обе​да у Прокофьева, мечтая о том, что было бы с Россиею, если б она имела конституцию, он (Батенков.— Я. Г.) ска​зал: «Людей-то нет, чтоб переворот произвести; надо нам стараться выходить в люди, чтоб занимать дельные места».

Я же, ему противореча, сказал: «Послушайте, вы честный человек и так или иначе думаете, но меня не предадите — есть человек двадцать удалых голов, которые на все готовы. Они нанесут удар — увлекут солдат, Россия преобразится по-русски». Вот тут-то сказал он мне, что он бы не достоин был называться и прочее; только он начал не соглашаться на республику, говоря, что еще не дозрели люди. И потом, кинувшись опять мечтания, говорил, какие бы льготы дать народу, и по​немногу, а не вдруг. В другую субботу говорил с ним уже Рылеев и после сказал мне: «Увидишь ли, кто ошибался! Он одинаких мыслей с нами»... В конце октября мы позна​комили Батенкова с Якубовичем, и они друг друга полюби​ли. Тут мы сказали ему, что Якубович назначается для ув​лечения солдат, и он согласился, что в нем есть все нужные к тому качества».

Из свидетельств этих ясно, что последние месяцы перед восстанием тайное общество жило напряженным ожида​нием близких событий, хотя скорая смерть императора никому известна не была. Ясно из них, что с приездом Яку​бовича, с появлением человека, который может «увлечь солдат», группа Рылеева стала думать не только о том, что​бы воспользоваться удобными обстоятельствами, коль ско​ро они возникнут, но и о том, как самим эти обстоятельства создать. Ясно из них, что задолго до 14 декабря с его кон​кретными условиями Рылеев и Александр Бестужев раз​рабатывали тактику революционной импровизации, вне​запного удара, который стронет лавину,— двадцать храб​рецов начинают, а потом все идет само собой. Лозунг «Дерзай!», выдвинутый Рылеевым перед восстанием, ро​дился гораздо раньше и стал казаться особенно заманчи​вым с появлением в среде заговорщиков Якубовича.

И ясно, что в октябре — ноябре сложился альянс Ба​тенков — Якубович, идеолог и исполнитель. «...Они друг друга полюбили».

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.