Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.


Я. Гордин. Мятеж реформаторов.

Сообщений 11 страница 20 из 54

11

Тайное общество.
27 ноября.

К трем часам пополудни присяга Константину в Петер​бурге завершилась.

Для Милорадовича и его группировки дело было сде​лано.

Для Николая и близких к нему лиц это был первый увы, неизбежный — этап борьбы за престол.

Для лидеров тайного общества это было началом си​туации, которую необходимо было довести до взрыва. Во всяком случае — попытаться.

Рылеев показывал: «Вскоре последовала и присяга, и никаких мер не только невозможно было предпринять, но и сделать о том совещания. Вскоре приехал Трубецкой и говорил мне, с какой готовностью присягнули все полки це​саревичу, что, впрочем, это не беда, что надобно пригото​виться насколько возможно, дабы содействовать южным членам, если они подымутся, что очень может случиться ибо они готовы воспользоваться каждым случаем; что те​перь обстоятельства чрезвычайные и для видов наших ре​шительные. Вследствие сего разговора и предложено было мною некоторым членам, в то утро ко мне приехавшим, из​брать Трубецкого в диктаторы. Все изъявили на то свое согласие,— и с того дня начались у нас решительные и каждодневные совещания».

Рылеев несколько сдвинул время — Трубецкой мог при​ехать к нему с известием о присяге не раньше трех часов дня. А предложить избрать его диктатором Рылеев мог только вечером, на первом совещании после присяги.

Но прежде всего важно нам, что решительное слово, с которого начались целенаправленные действия, произ​несено было Трубецким. И в диктаторы привели его не только «густые эполеты» гвардейского полковника, но эта твердая позиция посреди всеобщей растерянности...

Между тем по городу пошли слухи о завещании импе​ратора Александра. Трубецкой и его товарищи прекрасно поняли, что возможное отречение Константина и неизбеж​ная в таком случае переприсяга принципиально изменят ситуацию.

В это же время в действие вступил человек, которому предстояло сыграть сильную и странную роль в надвигаю​щихся событиях. Подполковник Батенков показывал: «Ноября 27-го поутру я разговаривал с лекарем Яроцким. Вдруг пришел зять Сперанского Багреев и, не вымолвив ни слова, залился слезами. Зная дня за два о болезни госу​даря, я понял горестную новость и сказал, что тотчас к ним буду. Сперанского дома не было; мы разговаривали втроем с дочерью его и зятем о положении императрицы, о не​обыкновенности кончины государя вне столицы и о пред​стоящем трауре. Не дождавшись Сперанского, я поехав кататься, думал увидеться с Трубецким, которого главные здесь сношения полагал в гвардии, чтобы узнать ее расположение, но не решился. Вместо этого обратился к коллежскому советнику Погодину. Здесь узнал, что присяга принесена уже государю цесаревичу и что огласилось во дворце об отречении его, но государь Николай Павлович поспешил присягнуть сам. По стечению обстоятельств я в сие время читал две книги: 1. Господина Тьери о завоева​нии Англии норманнами. 2. Госпожи Сталь об Англии. Весь был напитан тремя идеями: а) неблагорасположением к иностранцам, б) уважением к народным защитникам, в) уважением к собственной народов жизни. Мне казалось постыдным пропустить сей день, не дав заметить, что у России есть уже желание свободы. Посему говорил слиш​ком вольно, что Совет и Сенат спят и что если б они думали об отечестве, то могли б в ту самую минуту, как Николай Павлович присягнул цесаревичу, принять сие за отрече​ние и, огласив Александра II, сделать потом, что признают за благо. Напитанный сими мыслями и досадою, что важ​ный случай пропущен, я поехал к Прокофьеву (директору Российско-Американской компании, в дом, где жили Ры​леев, А. Бестужев, Штейнгель.— Я. Г.), отправился к Штейнгелю побранить высшие сословия, а после к Рыле​еву, чтобы подстрекнуть и его; но сверх всякого чаяния за​метил, что тут были люди, которые в самом деле готовы броситься к солдатам и провозгласить Елисавету или Александра II-го».

Этот «следственный монолог» — образец декабрист​ской тактики на допросах: сказать много, не сказав глав​ного.

А главное для Батенкова в тот день было все же сви​дание со Сперанским, о котором он сказал, не назвав име​ни своего патрона. Первый раз он, очевидно, действительно Сперанского не дождался. Это и неудивительно — Сперан​ский был на известном нам заседании Государственного совета, на котором он, судя по всему, не проронил ни сло​ва, как, впрочем, и адмирал Мордвинов. Батенков вер​нулся в дом Сперанского после трех часов, и обидные слова его о том, что совет и Сенат спят и не думают об отечестве, неизвестно к кому в показании обра​щенные, на самом деле обращены были к Сперанскому

Барон Штейнгель живо и подробно описал визит к нему "Этенкова: «27 ноября ввечеру господин Батенков при​дал к господину Прокофьеву и, застав меня у него, после нескольких слов, в рассеянии произнесенных, сказал мне: «Пойдемте в вашу комнату, хотя трубку выкурить». Когда мы пришли ко мне (в мезонин), то сели вместе на мою кро​вать, и тогда с видом крайнего сердечного огорчения он начал мне говорить: «Я поссорился со своим стариком и наговорил ему бог знает что. Как можно, упустили такой день, каковых едва ли во сто лет бывает один, и ничего не могли сделать для отечества. Теперь все пропало невоз​вратно; все предприятия надобно выкинуть из головы; кон​чено: Россия на сто лет должна остаться в рабстве». Я спросил: «Что же говорит Михаил Михайлович?» — «Что говорит! — отвечал он тем же тоном негодования,— гово​рит: „Я один, что ж мне прикажешь делать; одному мне не​чего было говорить"». Всего разговора нашего я никак не припомню, но эти слова врезались в моей памяти».

(Тут чрезвычайно важно, что Сперанский не отверг са​му идею изменения формы правления, а только сослался на свое бессилие.)

У Батенкова, стало быть, с самого начала была идея изменения политического устройства акцией «высших сословий» — Государственного совета и Сената, провоз​глашения царствующей императрицей Елисаветы или же малолетнего Александра Николаевича. Но надежда на са​новников была столь же иллюзорной, как и на добрую душу Константина...

День, как видим, прошел для будущих мятежников в выяснении обстановки и настроений, спорах и нащупыва​нии позиций.

Если суммировать имеющиеся свидетельства, то оказывается, что вечером 27 ноября состоялось первое программное совещание у больного Рылеева. Были там Тру​ппкой, Оболенский, Александр и Николай Бестужевы, Штейнгель, Батенков и, соответственно, сам Рылеев. Сове​щание по значимости своей может сравниться только с совещаниями у того же Рылеева 12 и 13 декабря, ибо на нем было принято решение огромной принципиальной важ​ности.

На следствии декабристы, естественно, старались дать комиссии как можно меньше конкретных сведений об этом вечере. Оно и понятно — степень их вины многократно усиливалась, если они задумали мятеж еще тогда, когда возможность переприсяги была вполне гипотетична, когда рано еще было ссылаться на нежелание солдат присягать Николаю — солдаты об этом не знали и не думали. Четко очертив круг замыслов вечера 27 ноября, они должны были признаться в изначальном стремлении вмешаться в поли​тическую жизнь государства, воспользовавшись династи​ческим сбоем как поводом. А декабристы признавались в этом очень неохотно, и скупые признания, отдельные проговорки приходится собирать по огромному пространству следственных дел.

Рылеев показывал: «С известием о слухе, что государь цесаревич отрекается от престола, первый приехал ко мне Трубецкой,— и положено было воспользоваться сим не​пременно; если ж слух сей несправедлив, то выжидать, что предпримут на Юге».

Но Батенков свидетельствует, что узнал об отречении Константина в середине дня 27 ноября.

Штейнгель говорит, что Рылеев вечером 27-го расска​зал ему подробно о том, что произошло во дворце. Стало быть, и о завещании Александра.

О том, что неясно, кому надо присягать — Николаю или Константину,— сообщил в середине дня Якубович. Так утверждает Александр Бестужев.

Николай Бестужев показывал, что 27 ноября (а это могло быть только вечером) он встретился с Батенковым. У Рылеева, «где весь разговор состоял о происшествиях во Дворце и в Совете. В сем случае замечание Батенкова бы​ло, что если бы в Совете нашелся хоть один решительный человек, то Россия присягнула бы государю и законам». То есть речь шла опять-таки о незаконной присяге и отречении Константина.

Поскольку несомненно, что сведения о возможном от​речении Константина были получены у Рылеева именно к вечеру 27 ноября, то особый смысл приобретает заявле​ние Трубецкого, сделанное в этот день, «что теперь обсто​ятельства чрезвычайные и для видов наших решитель​ные».

На этом совещании, где присутствовали все главные деятели будущих событий, принято было два варианта возможных действий. Первый: если популярный в данный момент в гвардии Константин примет трон, законсерви​ровать тайное общество и ждать лучших времен, набирая силы,— «действовать сколь можно осторожнее, стараясь года в два или три занять значительнейшие места в гвар​дейских полках». И второй: если Константин не примет трона и возникнет удобная для выступления ситуация, не​пременно ею воспользоваться. А пока готовиться.

Именно в тот вечер (а не утром, как ошибочно показал Рылеев) он предложил Оболенскому и Бестужевым из​брать Трубецкого диктатором. В принципе это предложе​ние было принято, но осуществлено позднее.

Растерянность лидеров тайного общества, охватившая их утром 27-го числа, к вечеру уже закончилась. Они вы​работали стратегический план действий и внутренне приго​товились к различным вариантам. То ощущение крушения и безнадежности, которое возникло вечером 26-го и утром 27-го, к ним уже не вернулось.

Самым главным в совещании вечером 27 ноября было то, что участники его проявили безусловную готовность к действию при минимально благоприятных обстоятель​ствах.

Как мы увидим, тактические соображения и различие политических традиций скоро разделят этих людей. Столк​новение их обернется трагедией для общего дела. Но пока они вместе — они решили действовать.

Трубецкой писал впоследствии: «Члены общества, ре​шившие исполнить то, что почитали своим долгом, на что обрекли себя при вступлении в общество, не убоялись по​зора. Они не имели в виду никаких для себя личных видов, не мыслили о богатстве, о почестях, о власти. Они все это предоставляли людям, не принадлежащим к их обществу, но таким, которых считали способнейшими по истинному достоинству или по мнению, которым пользовались, при​вести в исполнение то, чего они всем сердцем и всею ду​шою желали: поставить Россию в такое положение, ко торое упрочило бы благо государства и оградило его от переворотов, подобных французской революции, и которое, несчастью, продолжает еще угрожать ей в будущности». Он оказался пророком...

0

12

Зимний дворец.
После 27 ноября.

После сжатого, как пружина, перенасыщенного событиями и решениями дня присяги наступила некоторая пауза.

Николаю надо было срочно связаться с Варшавой, что​бы действовать сообразно с поступками нового императо​ра — Константина I, а кроме того, подготовиться к воз​можной борьбе за власть в случае решительного отрече​ния цесаревича.

На кого же мог опереться в эти дни Николай?

А. Е. Пресняков, специально занимавшийся этим воп​росом, писал: «Только в придворных кругах были сторон​ники Николая. Тут многим было известно обещание Кон​стантина отречься от престола за разрешение ему женить​ся по собственному выбору, и это вполне соответствовало воззрениям придворной среды. Николай, женатый на прус​ской принцессе, входил всеми навыками и связями в тон и быт этого двора, налаженного императрицей-матерью на немецкий лад. При Николае, говорили тут, ничто не изме​нится, а с Константином, если он станет самодержцем, можно ожидать отмены дополнительного акта к закону о престолонаследии, и тогда русской императрицей станет «простая польская дворянка» и окажется поставленной «выше княгинь из домов королевских». Придворная челядь всякого ранга видела в Николае опору привычных дворцо​вых традиций и всего, их создавшего, политического строя».

Пресняков совершенно прав. Поддержка Николая именно придворными кругами, не связанными с практи​ческим управлением, то, что с именем Николая была со​пряжена надежда на нерушимый статус кво — ложная стабильность,— и в первую очередь сохранение в силе Аракчеева, молчаливая оппозиция воцарению Николая Деятелей реформистского толка — Сперанского и Мордви​нова — все это крайне характерно.

Но в момент реальной борьбы за власть в деспотических системах решающую роль играет военная сила. Гвар​дия в лице Милорадовича и Воинова не допустила воцаре​ния Николая 27 ноября. Только гвардия могла и в случае любого конфликта решить дело в его пользу.

На кого мог он опереться в гвардии?

Среди гвардейского генералитета у великого князя бы​ло мало друзей. Личными отношениями он был связан только с Бенкендорфом и Алексеем Орловым. Бенкендорф, храбрый кавалерийский генерал, прошедший наполеонов​ские войны, неоднократно награжденный за отличия, в 1825 году командовал гвардейской кирасирской дивизией, в которую входили из стоящих в столице полков — Конно​гвардейский и Кавалергардский.

Волконский писал о нем в воспоминаниях: «В числе со​товарищей моих по флигель-адъютантству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с того времени были мы сперва знакомы, а впоследствии — в тесной дружбе. Бен​кендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какую пользу оказала жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смыш​леных, введение этой отрасли соглядатаев может быть по​лезно и царю, и отечеству...» Благородный и добрый Вол​конский писал о «чистой душе и светлом уме» молодого Бенкендорфа. Нам трудно сейчас сказать, насколько оши​бался князь Сергей Григорьевич. Но ясно, что Бенкендорф был человеком неглупым и понимавшим неблагополучие в стране. Но он считал возможным поправить положение созданием добросовестной карательной организации, свободной от коррупции и тупости, а его друг, которого он бу​дет допрашивать через пятнадцать лет как член Следст​венной комиссии, его друг считал, что страну надо спасать реформами, а не корпусом жандармов, как бы хорош субъ​ективно ни был каждый из них. Бенкендорф хотел идти и пошел по одному из путей, указанных Петром Вели​ким,— по пути усложнения аппарата контроля: фискалы, обер-фискалы, гвардейские сержанты в роли личных эмис​саров, контролирующие фискалов... Бенкендорф хотел ид​ти и пошел вместе с Николаем по пути наслоения все новых и новых бюрократических пластов, подавлявших своей тя​жестью, разветвленностью и всепроникаемостью любую дворянскую оппозицию. А Волконский считал, что функции контроля и регуляции должны выполнять представитель​ные учреждения, не эмиссары правительства, а эмиссары сословий...

Генерал Алексей Орлов, брат декабриста Михаила Ор​лова, поклонник и рыцарь великой княгини Александры Федоровны, командовал Конной гвардией. На этот полк Николай особенно рассчитывал.

Явным сторонником Николая был и генерал от кавале​рии Василий Васильевич Левашев, командовавший лейб-гвардии Гусарским полком и 2-й бригадой легкой кавале​рии, в которую кроме гусар входили конные егеря. Но гусары стояли в Павловске, а конные егеря — в Новгороде. Левашев, таким образом, был генералом без живой силы. Но, как рассказывает Розен, стоявший 6 декабря в карауле в Зимнем дворце, во время выхода к обедне Левашев «имел особенно воинственный вид и ни на шаг не отходил от вели​кого князя Николая».

Оба личных друга Николая располагали кавалерий​скими частями, а Левашев не располагал никем.

Но в случае вооруженного противостояния в городских условиях решающая роль принадлежала артиллерии и пе​хоте.

Гвардейской артиллерией командовал генерал Сухоза-нет. Пушкин писал о Сухозанете, что это «человек запят​нанный, вышедший в люди через Яшвиля — педераста и отъявленного игрока». Сухозанет действительно много лет, в том числе почти всю войну 1812—1814 годов, состоял при Начальнике артиллерии действующей армии князе Яшвиле Н сделал под его покровительством незаурядную карьеру: в 1808 году поручик Сухозанет назначен адъютантом Яшвиля, а в 1812 году он уже генерал-майор. По своим замашкам Сухозанет был типичный аракчеевец. Он не поль​зовался уважением ни в годы войны, ни в бытность свою командующим гвардейской артиллерией. Князь Сергей Волконский в воспоминаниях рассказывает историю, ха​рактерную для взаимоотношений Сухозанета с сослужив​цами во время заграничного похода:

«На бывшем в этот день разводе Фигнер (артиллерий​ский штаб-офицер.— Я. Г.), прибыв в главную квартиру, пришел на развод, не явясь предварительно к Сухозанету и, вероятно, с отступлением в форме обмундирования. За​носчивый Сухозанет напустился на него по окончании раз​вода, вероятно, в выражениях грубых, но напал на челове​ка, не выносящего этого, и за грубость получил от Фигнера грубость. Все это происходило хотя не при главнокоман​дующем, который уже отошел с развода в свою квартиру со многими генералами и своим штабом, но в хвосте было много еще присутствующих на разводе,— и как брани этой не предвиделось конца и как, особенно, Сухозанет боялся, чтоб Фигнер не ударил его в щеку, то принялся довольно скоро уходить, чтобы найти убежище в квартире главно​командующего; но Фигнер за ним вслед и пинками сзади проводил до самого входа в квартиру главнокомандую​щего». Сухозанет не только не вызвал Фигнера на дуэль, но даже не решился дать официальный ход этому позорно​му делу.

Случай этот обнаруживает как средства, которыми русские офицеры вынуждены были отстаивать свое личное достоинство, так и свойства характера будущего соратника Николая по 14 декабря. Конечно же, Сухозанету должны были импонировать взгляды и стиль великого кня​зя Николая Павловича.

Но беда была в том, что Сухозанет совершенно не пользовался любовью в гвардейской артиллерии, а Бенкен​дорф и Орлов, как показали обстоятельства, имели весьма ограниченное влияние на свои полки. И в кризисной ситуа​ции, если бы Николаю пришлось отстаивать свои права от посягательств легальных сторонников Константина, то есть когда одного приказа было бы мало, рассчитывать всерьез на артиллерию он не мог бы. Влияние Милорадо​вича и Бистрома было неизмеримо сильнее в гвардии.

Но была одна гвардейская часть, в преданности кото​рой Николай не сомневался,— лейб-гвардии Саперный батальон, командовал которым полковник Геруа.

Лейб-гвардии Саперный батальон сформирован был в декабре 1812 года из лучших солдат, унтер-офицеров и офицеров инженерных частей русской армии. Числен​ность его была доведена до тысячи человек.

В 1817 году Николай, назначенный генерал-инспекто​ром по инженерной части, стал шефом гвардейских сапе​ров. А когда в 1818 году он получил в командование 2-ю бригаду 1-й гвардейской дивизии, в которую входили Из​майловский полк, Егерский полк и Гвардейский морской экипаж, то по его специальной просьбе Саперный батальон тоже включили в эту бригаду.

Николай всячески заботился о саперах и старался при​вязать их к себе, следя за условиями их жизни и время от времени приказывая раздавать от его имени деньги и вод​ку. Обучение батальона — как профессиональное, так и общебоевое — проходило под его постоянным надзором. Очевидно, благоволя к саперам, великий князь реже обо​рачивался к ним худшими сторонами своей натуры.

Полковник Геруа командовал Саперным батальоном Много лет, был лично с ним связан, и когда Николай нахо​дился в отъездах, то Геруа регулярно писал ему письма-отчеты о жизни батальона.

17 февраля 1824 года лейб-гвардии Саперный батальон получил знамя. Это была большая честь и исключение из правил. Ни одна из инженерных частей в русской армии замени не имела.

Николай, очевидно, не просто любил инженерное дело, потому так пестовал саперов, а хотел иметь свою, лично себе преданную боевую единицу. С молодым сапернымбатальоном этого было легче достичь. И Николай вполне преуспел — отлично обученный батальон был предан сво​ему шефу.

Но тысяча даже таких вымуштрованных солдат, каки​ми были гвардейские саперы, не могла, разумеется, пере​весить остальную гвардию.

У Николая не было реальной возможности настоять на своих правах.

Генералитет, группировавшийся вокруг Милорадовича и Бистрома, явно склонен был не допустить его воцарения, если будут какие-либо иные варианты.

В гвардейской среде, которая решала все, Николай со своими претензиями на власть был достаточно одинок.

Теперь многое зависело не просто от ответа Константи​на, но и от формы этого ответа.

0

13

Варшава.
25 ноября.

19 ноября в резиденцию цесаревича Константина прибыл курьер из Таганрога от генерала Дибича. Он привез изве​стие о тяжелой болезни императора. Когда Константин, уединившись в своем кабинете, читал письмо начальника Главного штаба, император был уже мертв.

Константин ничего никому не сказал, кроме близкого к нему генерала Куруты, на имя которого и пришел пакет Дибича.

Через шесть тревожных дней — 25 ноября, в 7 часов ве​чера, когда в Петербурге Николай, узнав от Милорадо​вича о болезни Александра, мчался в Зимний дворец,— Константин получил известие о смерти императора.

То, что произошло в этот вечер в Петербурге и Варша​ве по своей парадоксальности и нелепости, пожалуй, не имеет аналогов. Если в Петербурге генеральские верхи отодвинули от трона «законного» наследника, то в Варша​ве генералы и высшие сановники стали упорно навязывать трон яростно сопротивляющемуся Константину. В первые минуты это приняло анекдотические формы.

Великому князю Михаилу Павловичу, гостившему в эти дни в Варшаве, Константин сказал: «Моя воля отречься от престола более, нежели когда-либо, непреложна!» Но пер​вый же крупный сановник, которому он сообщил о случив​шемся, сенатор Новосильцев, стал упорно называть его «ваше величество», пока Константин не впал в ярость.

Как говорили, в более узком кругу цесаревич сказал: «Что они, дурачье (непечатное причастие), вербовать, что ли, вздумали в цари!»

Публичное объявление о смерти Александра превра​тилось в нечто еще более странное.

Плачущий Константин обратился к собравшимся придворным: «Наш ангел отлетел, я потерял в нем дру​га, благодетеля, а Россия — отца своего... Кто нас поведет теперь к победам, где наш вождь? Россия осиротела, Рос​сия пропала!»

«Затем, — как рассказывал очевидец, — закрыв лицо платком, Константин Павлович предался на несколько минут величайшему горю».

Но тут адъютант цесаревича Павел Колзаков, не знав​ший об отречении и недоумевающий, отчего никто не приветствует нового императора, сказал: «Ваше импера​торское величество, Россия не пропала, а приветствует...»

То, что произошло дальше, сильно нарушило траурную атмосферу. «...Не успел он закончить свою фразу, как великий князь, весь вспыхнув, бросился на него и, схватив за грудь, с гневом вскрикнул: «Да замолчите ли вы! как вы осмелились выговорить эти слова, кто дал вамправо предрешать дела, до вас не касающиеся? Вы знаете ли, чему вы подвергаетесь? Знаете ли, что за это в Сибирь и в кандалы сажают? Извольте идти сейчас под арест и отдайте вашу шпагу!» Сцена получилась истинно павлов​ская.

Ошеломленный Колзаков отправился под арест, ожи​дая дальнейших последствий. Но последствия оказались неожиданными, превратившими гнев великого князя в фарс.

Когда к Колзакову, сидевшему под арестом, пришел ге​нерал Курута, то растерянный адъютант попытался объяснить свое поведение: «Да помилуйте, Дмитрий Дмит​риевич, я ждал, чтобы кто-нибудь из вас его приветствовал как государя, но все молчали; наконец, мне больно было видеть его отчаяние и грусть, я хотел отвлечь его на время от его горести, ободрить его тем, что Россия не пропала».

На что циничный Курута ответил со своим пришепеты​ванием: «Да какое вам, мон сер, дело до этого?.. Россия пропала, ну, Христос с ней, пропала!., на словах все можно сказать, но к чему тут было возразать!» После чего Колзаков получил обратно шпагу и был освобожден.

На словах действительно все можно было сказать. Но за всеми этими чертами явного наигрыша скрывалась ост​рая тревога.

И в тот же вечер великому князю пришлось столкнуть​ся с совершенно непредсказуемой ситуацией.

Михаил Фонвизин вспоминал: «Мне рассказывал по​койный М. С. Лунин, бывший очевидцем, следующее об​стоятельство: в Варшаве, когда великий князь Константин получил известие о смерти императора Александра, он, верный своему отречению, намеревался на другой день собрать полки Литовского корпуса, гвардейские и армей​ские, бывшие тогда в Варшаве, чтобы привести к присяге императору Николаю. Начальники этих войск, любимцы великого князя, никак не хотели допустить того, желая видеть его самого императором, чтобы пользоваться его милостями и благоволением. Накануне принесения прися​ги все эти господа собрались у больного генерала Альб​рехта и приняли единогласно решительное намерение заставить все полки вместо Николая присягнуть Констан​тину и насильно возвести его на трон. На это дал согласие и действительный тайный советник Новосильцев, который тогда заведовал высшей администрацией Царства. Но бывший в собрании русских генералов граф Красинский тайно предупредил цесаревича об этом намерении и поме​шал приведению его в исполнение. Сам великий князь на другой день лично приводил к присяге Николаю все полки. А без этого план генералов непременно бы состоял​ся. М. С. Лунин сам присутствовал при этом совеща​нии».

Стало быть, варшавский генералитет собирался сде​лать то, что сделала в Петербурге группировка Милора​довича, — навязать свою волю кандидату на престол.

И крайне значимо здесь имя Новосильцева. Некогда один из «молодых друзей» Александра, человек с консти​туционными идеями, Новосильцев не отказался и в более поздние времена от идей своей молодости. В варшавской Канцелярии разрабатывались под его руководством кон​ституционные проекты. И если действительный тайный советник Новосильцев рискнул поддержать план «госу​дарственного переворота», план, чреватый в случае неуда​чи крупными неприятностями, то можно предположить, Что он рассчитывал встретить в императоре Константине больше сочувствия своим политическим замыслам, чем в Императоре Николае.

Но — в отличие от столичного — варшавский вариант не удался. Константин привел Польшу к присяге Николаю и сообщил ему об этом. Николай в это время уже привел к присяге Константину гвардию и правительственные учреждения.

Все, что произошло в России 25—27 ноября 1825 года могло произойти только в государстве с разбалансированной политической системой, государстве, правители которого находились в состоянии страха и неуверен​ности, государстве, в котором законность не гаранти​ровала спокойную смену власти,— короче говоря, в го​сударстве, охваченном политическим и социальным кризисом.

Лишь сравнительно небольшая группа дворян ясно по​нимала это и руководствовалась в своих действиях долго​срочными интересами страны.

0

14

Тайное общество.
После 27 ноября.

После 27 ноября наступили смутные дни. Вожди общества знали, что ведутся какие-то переговоры между Николаем и Константином. Но к чему все это приведет, трудно было предполагать с определенностью. Предпринимать что-либо конкретное в этом положении было невозможно. Только в первый вечер после присяги Константину была сделана пробная попытка массовой агитации. Николай Бестужев вспоминал:

«Когда мы остались трое: Рылеев, брат мой Александр и я, то после многих намерений положили было писать про​кламации к войску и тайно разбросать их по казармам; но после, признав это неудобным, изорвали несколько на​писанных уже листов и решились все трое идти ночью по городу, останавливать каждого солдата, останавливаться у каждого часового и передавать им словесно, что их об​манули, не показав завещания покойного царя, в котором дана свобода крестьянам и убавлена до 15 лет солдатская служба.

Это положено было рассказывать, чтобы приготовить дух войска для всякого случая, могшего представиться впоследствии. Я для того упоминаю об этом намерении, что оно было началом действий наших и осталось неизвест​ным комитету.

Нельзя представить жадности, с какой слушали нас солдаты, нельзя изъяснить быстроты, с какой разнеслись наши слова по войскам; на другой день такой же обход по городу удостоверил нас в этом».

Сообщение Николая Александровича Бестужева инте​ресно и важно, во-первых, для фактической стороны дела, во-вторых, для понимания особенностей механизма мемуаротворчества.

Во время следствия, 26 апреля 1926 года, Н. Бестужеву был задан вопрос: «...Торсон показывает, что вы говорили ему, что вместе с Рылеевым однажды вечером внушали солдатам не присягать его императорскому величеству Николаю Павловичу и выходить на Петровскую площадь. Объясните, действительно ли это было?»

Н. Бестужев отвечал: «...Это правда, что я говорил ему, что в день присяги цесаревичу, когда я был у Рылеева ввечеру, то брат мой Александр пошел меня провожать, и мы, остановив человек двух солдат на улице, хотели узнать их расположение и о внезапной перемене правле​ния, и потому я говорил им: «Знаете ли, братцы, что мы присягнули цесаревичу, а в Сенате было завещание по​койного государя, в котором бог знает что было написано, и нам его не объявили», — но их обыкновенный солдатский ответ был: «Не можем знать, ваше благородие». Итак, Торсон ошибается, смешивая Рылеева с братом; угова​ривать же их мы не могли, чтоб они не присягали импе​ратору Николаю Павловичу, потому что и сами не знали тогда, будем ли ему присягать; после же Рылеев слег на другой день в постель, а я не имел случая с братом ходить по вечерам...»

Это было уже в конце следствия, Н. Бестужев знал, что показания его легко проверить, и потому — в общих чер​тах — говорил правду. Но если помнить его обычную хладнокровную сдержанность и точный расчет в ответах следователям, то можно заключить, что истина лежит посредине между мемуарами и показаниями. Очевидно, Бестужевы действительно ходили вдвоем по городу один раз, но реакция солдат была более «жадной», чем Николай Александрович показал перед комитетом. Естественно, что солдаты отвечали незнакомым офицерам: «Не можем знать», но само сообщение должно было их волновать.

Агитация же прекратилась, разумеется, не оттого, что у Бестужевых не было случая прогуляться по городу, а по​тому, что идея «утаенного завещания» могла быть ак​туальна только в особенной ситуации. Для того чтобы под​нять войска, обществу нужны были строевые офицеры.

Вовлечь строевых офицеров разговорами об «утаенном завещании» было невозможно. Для действенной агитации требовалась другая основа. В первые дни после 27 ноября ее не было.

Мотив «утаенного завещания» снова возник в агитации декабристов уже 14 декабря, в совершенно новых обстоя​тельствах.

Пока что оставалось — ждать.

Увлечь полки конституционными и антикрепостничес​кими лозунгами в тот период никто бы не смог. Эти страте​гические лозунги способны были зажечь молодых офице​ров. Но в смутные дни конца ноября — начала декабря 1825 года офицеров надо было ориентировать не на дол​госрочную деятельность по воспитанию солдат в револю​ционном духе, а на скорое — возможно, через несколько суток — выступление. Для этого им нужно было предло​жить безошибочные тактические лозунги.

В самом начале декабря Батенков заехал к Рылееву. «Не помню уж, кого тут нашел, ибо все мое внимание об​ратилось на морского офицера, который говорил с большой самонадеянностью явные несообразности. (Это был лейте​нант Арбузов. — Я. Г.) Например, что ежели взять боль​шую книгу с золотой печатью и написать на ней крупно «закон» и ежели пронести сию книгу по полкам, то все сделать можно, чего бы ни захотели, и тому подобное. Пос​ле начали говорить о том, где должен быть подлинный акт отречения цесаревича, и полагали оный либо в Совете, либо отправленный к его высочеству. «Надобно достать его, непременно достать», — кричал сей офицер; а как другой кто-то принял в том участие и, казалось, тотчас готовы были без дальних рассуждений бежать, сами не зная куда, то сие действительно меня удивило».

Оценочная окраска этого свидетельства в значительной степени вызвана была ситуацией проигранного восстания. Но Батенков точно передает нервную, беспокойную энергию молодых гвардейцев, внезапно попавших в историческую паузу. Они искали варианты немедленного действия — и не находили их.

Когда лидерам общества стали известны после прися​ги Константину разговоры о правах Николая, мысль о возникновении ситуации, идеально подходящей для попыт​ки переворота, сразу пришла им в головы. Но проходил день, другой, третий — на витринах появились портреты курносого человека с подписью: «Император Константин. Начата была чеканка константиновских рублей.

Вожди общества в разговорах возвращались к проекту 26 ноября. Трубецкой рассказывал на следствии: «Через несколько дней после того, как дана была присяга госу​дарю цесаревичу и когда еще не говорили, что отречется его высочество от данной ему присяги, я говорил Рылееву, что существование общества в царствование государя цесаревича будет опасно, с чем Рылеев был согласен, и мы положили с ним, что надобно непременно общество унич​тожить».

Оболенский говорил нечто похожее: «В один из близких сему вечеров Трубецкой, я и Рылеев, находясь одни в комнате (сколько я помню) и разговорясь о предмете, столь близком нам, князь Трубецкой утверждал, что им​ператор будет из Варшавы непременно и примет престол, И в то время предложил нам, в сем последнем случае, совершенно разрушить общество, объявить всем членам, что оно уже не существует; а самим, оставшись между собой друзьями, действовать каждому отдельно, сообраз​но правил наших и чувствований сердца».

Однако показание Рылеева об этом разговоре, под​тверждая внешний рисунок, по сути дела существенно кор​ректирует его содержание: «...положили в случае принятия короны государем цесаревичем объявить общество уничто​женным и действовать сколь можно осторожнее, стараясь года в два или три занять значительнейшие места в гвар​дейских полках. Это было мнение Трубецкого; причем я сказал, что в таком случае полезно будет обязать членов не выходить в отставку и не переходить в армию».

Во-первых, речь, стало быть, шла не о действительном уничтожении тайного общества, а о более глубоком уров​не конспирации. Это был тот же прием, который применили лидеры «Союза благоденствия» в 1821 году. Недаром пред​ложен он был одним из руководителей «Союза...», вете​раном движения Трубецким.

Во-вторых, существенно, что эта основополагающая на Данном этапе идея предложена была именно Трубецким, что свидетельствует о его постоянной инициативе.

В-третьих, знаменательна мысль Рылеева о недопусти​мости оттока радикальных сил из гвардии в армию. И в первой трети XIX века ударной силой возможных перемен представители дворянского авангарда считали гвардию.

(Но Трубецкой, Оболенский и Рылеев не знали, что тайные общества уже преданы, что в то время, когда они обсуждают свой проект усиленной конспирации, генерал Дибич в Таганроге делает для великого князя Николая подробный свод трех доносов и что в этом своде среди про​чих стоит и имя Рылеева. Они еще не знали, что у тайного общества не было иной перспективы, кроме близкого вос​стания или столь же близкой, но бесславной гибели.)

Но даже в этот смутный промежуток — с 28 ноября по 5 декабря — они отнюдь не ограничивались обсуждением возможной консервации общества и легальных путей про​движения наверх, к реальной власти в гвардии.

«В то же время, — показывал Оболенский именно об этих днях, — сделал я вопрос князю Трубецкому: «Если же император откажется, — в таком случае что делать?» На сие князь Трубецкой отвечал мне, что в сем случае мы не можем никакой отговорки принести Обществу, избрав​шему нас, и мы должны все способы употребить для дости​жения цели Общества. Я и Рылеев согласились с мнением князя Трубецкого. Прочие члены Общества были уже из​вестны об сем намерении и готовились каждый в своем кру​ге действовать сообразно с целию Общества».

Эти несколько смутных дней были особым периодом междуцарствия. Но они не пропали даром. Малозаметная, но напряженная работа шла внутри тайного общества и на его периферии — лидеры привыкали к мысли о возмож​ном выступлении, присматривались к людям, которых можно было привлечь в случае надобности, испытывали решимость молодых членов общества.

В квартире больного Рылеева кроме Трубецкого, Обо​ленского, Бестужевых, Батенкова, Штейнгеля, Якубовича, Каховского стали появляться поручик лейб-гвардии Гре​надерского полка Александр Сутгоф и лейтенант Гвардей​ского морского экипажа Антон Арбузов.

Постепенно вырисовывался круг людей, готовых дей​ствовать в соответствующих обстоятельствах. Но возник​нут ли эти обстоятельства — было неясно.

0

15

Петербург — Варшава.
После 27 ноября.

27 ноября, сразу после присяги, Николай послал в Вар​шаву письмо:

«Дорогой Константин! Предстаю пред моим государем, с присягою, которой я ему обязан и которую уже принес ему, так же, как и все, меня окружающие, в церкви, в тот самый момент, когда обрушилось на нас самое ужасное из всех несчастий. Как состражду я вам! Как несчастны мы все! Бога ради, не покидайте нас и не оставляйте нас одних!

Ваш брат, ваш верный на жизнь и на смерть подданный Николай».

А в это время великий князь Михаил Павлович, гос​тивший в Варшаве, уже сутки как мчался в Петербург, везя Николаю письмо от Константина, где были такие слова: «Перехожу к делу и сообщаю вам, что согласно повелению нашего покойного государя я послал матуш​ке письмо с изложением моей непреложной воли, зара​нее одобренной как покойным императором, так и матуш​кой».

К этому письму были приложены два послания импе​ратрице Марии Федоровне и Николаю, где более офи​циальным тоном сообщалось о том, что он, Константин, уступает своему брату «право на наследие императорского всероссийского престола».

Великий князь Михаил, понимая драматичность мо​мента, двигался по осеннему бездорожью с немалой ско​ростью и, выехав из Варшавы 26 ноября, был в столице 3 декабря.

Его приезд вызвал возбуждение и недоумение во двор​це. Приехав и повидавшись с матерью и братом, Михаил отслужил панихиду по Александру, но не присягал Кон​стантину. Это наводило на размышления.

Михаил вспоминал об этих днях:

«Михаил Павлович (он писал о себе в третьем ли​це.— Я. Г.), поставленный, таким образом, стечением обстоятельств в совершенно ложное положение, со своей стороны тоже томился мрачными предчувствиями. В день своего приезда он обедал с братом у императрицы... После обеда братья остались одни.

— Зачем ты все это сделал, — сказал Михаил Павло​вич, — когда тебе известны акты покойного государя и Отречение цесаревича? Что теперь будет при повторной присяге в отмену прежней, и как бог поможет все это кончить?

Объяснив причины своих действий, брат его отвечал, что едва ли есть повод тревожиться, когда первая прися​га совершена с такою покорностию и так спокойно».

Михаил, как видим, не раскрыл того, что сказал ему Николай в объяснение своей присяги. Но недалеко в тек​сте есть многозначительные слова о «с.-петербургском военном генерал-губернаторе Милорадовиче, который в эти дни везде и почти неотлучно находился при великом князе Николае Павловиче». Очевидно, Михаилу известна была истинная роль Милорадовича в событиях 25—27 ноября. Однако он считал, что Николай напрасно под​дался давлению и что теперь положение стало еще рис​кованнее. И в ответ на самоуспокоительные рассуждения Николая о гладкости первой присяги он возражал доста​точно веско. «Нет, — возразил Михаил Павлович, — это совсем другое дело: все знают, что брат Константин остался между нами старший; народ всякий день слышал в церквах его имя первым, вслед за государем и императри​цами, и еще с титулом цесаревича; все давно привыкли считать его законным наследником, и потому вступление его на престол показалось вещью очень естественною. Когда производят штабс-капитана в капитаны, это — в порядке, и никого не дивит; но совсем иное дело — пере​шагнуть через чин и произвесть в капитаны поручика. Как тут растолковать каждому в народе и в войске эти домаш​ние сделки и почему сделалось так, а не иначе?»

Но Николай и сам понимал двусмысленность и риско​ванность положения. И если вступление его на престол после смерти Александра, узаконенное официальными ак​тами, могло, по мнению генералов, вызвать гвардейский бунт, то как же увеличилась опасность теперь, после прися​ги Константину, которую приходилось отменять! По​тому те полуофициальные, полуличные письма, которые прислал Константин, справедливо казались Николаю со​вершенно недостаточными, чтобы приступить к переприся​ге с надеждой на благополучный исход.

Если Константин, сидя в Варшаве, уверен был, что в случае воцарения его «задушат, как удушили отца», то и Николай, окруженный в Петербурге неприязненными гене​ралами и озлобленной гвардией, ожидал любых эксцес​сов. В воспоминаниях он написал об этом с полной от​кровенностью:

«Матушка заперлась с Михаилом Павловичем (после его прибытия из Варшавы. — Я. Г.); я ожидал в другом покое — и точно ожидал решения своей участи. Минута неизъяснимая. Наконец дверь отперлась, и матушка мне сказала:

— Ну, Николай, преклонитесь перед вашим братом: он заслуживает почтения и высок в своем неизменном реше​нии предоставить вам трон.

Признаюсь, мне слова сии тяжело было слушать, и я в том винюсь; но я себя спрашивал, кто большую приносит из нас двух жертву: тот ли, который отвергал наслед​ство отцовское под предлогом своей неспособности и кото​рый, раз на сие решившись, повторял только свою неиз​менную волю и остался в том положении, которое сам себе создал сходно всем своим желаниям, — или тот, кото​рый, вовсе не готовившийся на звание, на которое по порядку природы не имел никакого права, которому воля братняя была всегда тайной и который неожиданно, в са​мое тяжелое время, в ужасных обстоятельствах должен был жертвовать всем, что ему было дорого, дабы поко​риться воле другого? Участь страшная, и смею думать и ныне, после 10 лет, что жертва моя была в моральном, в справедливом смысле гораздо тягче.

Я отвечал матушке:

— Прежде чем преклоняться, позвольте мне, матушка, узнать, почему я это должен сделать, ибо я не знаю, чья из двух жертв больше: того, кто отказывается от трона, или того, кто принимает его при подобных обстоятельст​вах».

Николай трезво оценивал обстановку. А ведь он ничего еще не знал о заговоре, о тайных обществах. Но он хо​тел, если уж ему суждено рискнуть головой, принимая престол, свести этот риск до минимума.

У него была определенная идея — он хотел, чтоб Кон​стантин признал себя императором, в этом качестве издал манифест об отречении и провозгласил его, Николая, нас​ледником. А еще лучше, чтоб сделал это лично, приехав в Петербург. Тогда, как справедливо считал Николай, «се​мейное дело», «домашняя сделка», вызывавшая естествен​ное негодование, станет делом государственным.

А цесаревич, осаждаемый просьбами принять престол, пребывал в состоянии злом и раздраженном. Одному из Петербургских посланцев, в прошлом известному игроку с Дурной репутацией, он сказал: «Зачем вы приехали? Я давно уже не играю в пикет!»

В Варшаву были посланы курьеры с соответствующи​ми письмами, а затем отправился туда и Михаил Павло​вич. Но, выехав 5 декабря, он встретил к вечеру того же дня Лазарева, адъютанта Николая, который послан был к Константину с извещением о присяге и теперь вез в Петербург резкий отказ цесаревича. Отказ этот выглядел так: «Ваш адъютант, любезный Николай, по прибытии сюда, вручил мне в точности ваше письмо. Я прочел его с живейшей горестью и печалью. Мое решение — непо​колебимо и одобрено моим покойным благодетелем, госу​дарем и повелителем. Приглашение ваше приехать скорее к вам не может быть принято мною, и я объявляю вам, что я удалюсь еще далее, если все не устроится сообразно воле покойного нашего императора».

Это раздраженное письмо еще менее предыдущих го​дилось для оправдания переприсяги.

Михаил Павлович решил остаться на станции Ненналь, в трехстах верстах от столицы, и здесь ждать дальней​ших событий, контролируя всю официальную переписку между Петербургом и Варшавой. Для этой цели он снаб​жен был специальным письмом императрицы Марии Фе​доровны, которая оказалась теперь арбитром в деле прес​толонаследия: «Предъявитель сего открытого предписания его императорское высочество государь великий князь Михаил Павлович, любезнейший мой сын, уполномочен мной принимать моим именем и распечатывать все письма, пакеты и прочее от государя императора КонстантинаПавловича, ко мне адресованные». Предписание было собственноручно подписано.

Поскольку все важные депеши в Петербург шли или на ее имя, или на два имени — ее и Николая, то Михаил получил возможность быть целиком в курсе династической тяжбы.

Николай, таким образом, после 5 декабря оказался совершенно отодвинутым от активных действий. В столице его постоянно контролировал Милорадович, а на тракте в Варшаву сидел Михаил Павлович, распечатывавший паке​ты и наделенный правом задерживать и оставлять при себе курьеров.

Судя по тому, что вдовствующая императрица в откры​том официальном документе назвала Константина госу​дарем императором, она вовсе не была уверена в оконча​тельности его отречения...

После таинственного приезда и странного отъезда великого князя Михаила напряжение в Петербурге резко пошло вверх. То, что российской короной играли как семейной реликвией, свидетельствовало о глубоком не​совершенстве правительственной системы и династических принципов.

Ощущение неблагополучия и чувство обиды постепенно овладевали гвардейскими солдатами и офицерами.

0

16

Сила крайностей.

В один из дней смутного периода, когда перспектива бы​ла неясна, к Рылееву, у которого находился Николай Бес​тужев, пришел Каховский.

Николай Бестужев показывал на следствии: «Дня за два или за три (не упомню) до 1-го декабря, когда я сидел у Рылеева один, вошел к нему Каховский и спросил Рылеева: «Правда ли, что положено Обществу разойтиться?» — и когда Рылеев отвечал утвердительно, Ка​ховский с сердцем сказал: «Не довольно того, что вы удержали человека от его намерения, вы не хотите и продолжать цели своей; я говорю вам, господа, что ежели вы не будете действовать, то я донесу на вас правитель​ству. Я готов собою жертвовать, назначьте, кого должно поразить, и я поражу; теперь же все в недоумении, все общество в брожении; достаточно одного удара, чтобы заставить всех обратиться в нашу сторону». Рылеев возразил ему на это, что напрасно он сделался членом и обе​щал безусловное повиновение Обществу, ежели он так без​рассудно продолжает говорить о своем намерении; что ежели и сбудется преднамереваемое обществом, то участь царской фамилии будет зависеть от общего голоса всех чинов (сословий. — Я- Г.)... и что его обязанность слепо действовать как ему прикажут. Я, со своей стороны, подтвердил слова Рылеева, говоря, что цель Общества в преобразовании правительства заключается не в убийст​вах и что Обществу совсем не то нужно, чтобы кого-нибудь убить, но чтобы в России были законы, а к этому можно при этих обстоятельствах дойти и не по кровавому пути. На что Каховский, успокоясь, сказал: «Смотрите, госпо​да! претенденты на самодержавие всегда вредили наме​рениям конституции; чтоб вам не раскаиваться».

Бестужев явно обманывал следователей, — за два или три дня до восстания вопрос о роспуске тайного общества уже не стоял, шла интенсивная подготовка к выступле​нию. И в этой новой ситуации Рылеев не только не возра​жал против цареубийства, но настаивал на нем. Этот разговор мог состояться только до 6 декабря. Но дело не в этом, а в необычайной смысловой насыщенности раз​говора.

Когда мы говорим «декабристы», то мы покрываем этим термином широчайший спектр не только политических доктрин и практических позиций, но и не совместимых в обычном быту человеческих личностей.

Николай Бестужев и Петр Каховский, встретившиеся в квартире Рылеева, являли собой крайние точки Север​ного общества в декабрьские дни 1825 года.

У каждого из арестованных после восстания спраши​вали: «Откуда заимствовали вы свободный образ мыс​лей?»

Николай Бестужев ответил: «Бытность моя в Голлан​дии 1815 года, в продолжение 5 месяцев, когда там уста​навливалось конституционное правление, дала мне первое понятие о пользе законов и прав гражданских; после того двукратное посещение Франции, вояж в Англию и Испанию утвердили сей образ мыслей. Первая же книга, развернувшая во мне желание конституции в моем оте​честве, была: «О конституции Англии», не помню, чьего сочинения, переведенная на русский язык (кажется, в 1805 году г. Татищевым) и посвященная покойному им​ператору Александру Павловичу. Впрочем, все происшествия последнего времени во всей Европе, все иностран​ные журналы, современные истории и записки и даже русские журналы и газеты открывали внимательному читателю пользу постановления законов».

Каховский на тот же вопрос отвечал: «Мысли фор​мируются с летами; определенно я не могу сказать, когда понятия мои развернулись. С детства изучая историю гре​ков и римлян, я был воспламенен героями древности. Не​давние перевороты в правлениях Европы сильно на меня действовали. Наконец всего того, что было известным в свете по части политической, дало наклонность мыслям моим. Будучи в 1823 и 1824 годах за границею, я имел много способов читать и учиться: уединение, наблюдения и книги были мои учители».

Почти все совпадает — заграничные впечатления, чте​ние политической литературы, европейские революции последних лет. Все, кроме исходной точки.

Бестужев начал свое развитие с трезвых наблюдений над политической практикой современной ему Европы и России.

Каховский — «с детства... был воспламенен героями древности». Он примерял к действительности тирано​борческий эталон русского классицизма и рылеевского романтизма. (Он и принят был в общество Рылеевым.)

Оба они были людьми полного и твердого бескорыстия. Но Бестужев готов был подчиниться дисциплине тайного общества в критические моменты, а Каховский непрерыв​но бунтовал.

Для Бестужева как постепенная работа для реформи​рования страны, так и революция были серьезным и ос​новательным делом.

Для Каховского это было мгновенным подвигом, не терпящим отлагательств.

Каховский показывал: «Личного намерения (то есть корыстных интересов. — Я. Г.) я не имел, все желания мои относились к отечеству моему. Положение государства меня приводило в трепет: финансы расстроенные, отсут​ствие справедливости в судах, корыстолюбие употреб​ляемых, уничтожение внешней коммерции — все сие пред​шествовало в глазах моих полному разрушению. Одно спасение полагал я в составлении законов и принятии оных неколебимым вождем, ограждающих собственность и лицо каждого». Все это мог бы сказать Николай Бестужев, кроме одного — слов о «неколебимом вожде». Каховскому нужен был герой. Он примерял на себя тогу Брута, как Якубович — байронический плащ. (Для Якубовича и Брут задрапирован был в этот плащ.)

Но Якубович толковал о романтической мести за обиду, а Каховский готовился принести себя в жертву ради общего блага — без примеси личных видов.

И, однако, именно обида сформировала нервную, страстную, неуравновешенную, уязвленную, жаждущую подвига и гибели натуру Каховского.

Якубович, как мы знаем, мистифицируя вождей тай​ного общества, готовился к продолжению службы в гвар​дии и кавказской карьеры.

Каховский не видел для себя будущего и готовился к скорой и громкой гибели.

Якубович играл в трагедию. Каховский жил трагедией.

Он был удивительно неудачлив — он пережил круше​ние военной карьеры, он пережил крушение великой любви, он был беден. Этот страстный и гордый неудачник умел увидеть несчастье и неудачу своей страны. Обида за свое несчастье слилась в нем с обидой за несчастье своей страны, и этот сплав породил единственную в своем роде личность.

Якубович мог отказаться от разговоров о цареубий​стве, надеть лейб-уланский мундир и забыть о своем де​моническом революционизме.

Рылеев и Бестужев не могли отказаться от своей деятельности революционеров-реформаторов, наполняв​шей их жизнь высоким смыслом. Но они могли приостановить действия тайного общества, избрать на время иной путь борьбы, отложить попытку переворота.

Каховский в 1825 году ничего откладывать не мог. И не мог ждать. Отсюда и его вспышка при известии о рос​пуске общества. Отсюда его крайний радикализм. Для Каховского не существовало обстоятельств, ибо он жил в пространстве свершающейся трагедии.

Николай Бестужев и Каховский были полюсами ак​тивного слоя тайного общества. Но это не значит, что один был полезен, а другой вреден обществу -- в любом по​рядке. Две эти крайности и делали в тот момент тайное общество жизнеспособным - способным на резкое и в то же время основательное действие.

Рылеев находился посредине между этими полюсами. Иначе он не мог бы стать политическим вождем и дви​гателем организации.

0

17

Тайное общество.
После 6 декабря.

6 декабря в Петербург прискакал Лазарев с известным нам письмом Константина. Если загадочное молчание великого князя Михаила усугубляло недоумение и порождало но​вые толки, то слухи о результатах миссии Лазарева нес​колько прояснили положение.

Трубецкой, осведомленный по своим высоким и обшир​ным связям более других, показывал: «...слухи о прибы​вающих курьерах весьма скоро в городе распространя​лись; и как решение государя цесаревича на посланную его высочеству присягу было тогда повсеместным предме​том разговоров и различных догадок, то и о курьерах и привозимых ими известиях верные и неверные слухи я слышал в разных домах и от разных лиц. Так, например: говорили в городе, что будто бы воротились Лазарев, Сабуров и Никитин, которые были посланы в Варшаву, и будто им не велено показываться. Слышал я еще, будто бы еще государь император получил от государя цесаре​вича письмо с надписью «его императорскому величест​ву»... Сей же слух подтвердил мне австрийский посланник граф Лебцельтерн, который говорил, что он слышал, что еще в самых первых днях письмо с означенною надписью было прислано государю императору от государя цесаре​вича; но я сему не верил...»

У декабристов на следствии был такой распространен​ный прием — сообщать факты, которых требуют следова​тели, но окрашивать их соответствующим отношением. Именно это делает здесь Трубецкой—он представляет сбор важнейших сведений случайными разговорами, кото​рым он не придавал значения. Между тем он был осведом​лен очень надежно, ибо информаторами его были санов​ники весьма высокого ранга — сенаторы, придворные, дипломаты.

Лазарев, как мы знаем, приехал 6 декабря. С этого времени лидерам тайного общества стало ясно, что желае​мая ситуация приближается почти наверняка.

Александр Бестужев, демонстрировавший прекрасную память на даты и детали, показал: «После 6-го декабря стали уже в городе носиться слухи, что цесаревич отка​зывается от короны, тогда князь Трубецкой и Рылеев, а потом Оболенский, я, Арбузов и Одоевский, Штейнгель и Якубович стали говорить, что сим надо воспользовать​ся, что солдаты не расположены к Николаю Павловичу, а цесаревича любят, и что никогда не представится для России благоприятнейшего случая отыскать права, коими пользуются другие нации. С 9-го числа стали собирать членов и вербовать единомышленников в полках».

Необыкновенная по своей интенсивности деятельность началась, очевидно, и в самом деле с 9 декабря, когда предположение об отказе Константина перешло в уверен​ность. Но два дня между 6-м и 9-м числом заполнены были сбором сведений, разговорами с офицерами и первона​чальными прикидками конкретного плана переворота. Но как бы то ни было — восстание 14 декабря организовано всего за пять-шесть дней!

Если до 6 декабря члены тайного общества навещали больного Рылеева без определенной системы, то после это​го дня начались регулярные целенаправленные совещания. Их обычными участниками были — кроме хозяина дома — Трубецкой, Оболенский, Александр Бестужев, Одоевский, Арбузов, Каховский, Якубович, Сутгоф.

Александр Бестужев, с присущей ему живописностью, изобразил общую атмосферу этих первых совещаний: «У Рылеева уже собирались члены и новобранцы с известия​ми, что полки хотят стоять грудью за Константина и не присягать ныне царствующему императору. Якубович ска​зал, что когда он графу Милорадовичу сказал, что он не присягнет иному, покуда Константин Павлович лично не приедет отказаться, — тот взял его за руку и произ​нес: «Поверьте, вы не один так думаете». Оболенский го​ворил, что генерал Бистром сначала сказал ему, что он, кроме Константина, никому не присягнет. Якубович обе​щал увлечь Измайловский полк, а мы, признаемся, по​лагали на его красноречие и фигуру большую надеж​ду...»

Казалось, все складывается благоприятно. Надо было определить свои силы и выработать план действий. Надо было найти способы использовать настроения гвардии.

0

18

Генералы.

Однако дело было не только в гвардии. Общая атмосфера в столице — атмосфера неопределенности, неустойчиво​сти, недовольства и страха, то есть кризиса верхов, — складывалась из нескольких компонентов. Первый — рас​терянность и страх великих князей. Константин не только ни за что не желает потратить неделю на дорогу в Пе​тербург, но и отказывается прислать манифест об отре​чении. Николай, законный наследник, человек вовсе не робкий, не находит в себе силы противостоять угрозам генерал-губернатора. Тот же Рафаил Зотов, который запи​сал разговор Милорадовича с Шаховским о присяге Константину, сохранил и другой вариант этого разговора, еще более ясно характеризующий поведение наследника престола и генерала.

«Я сидел у Шаховского... — рассказывает Зотов. — Вдруг в комнату вошел граф Милорадович. Он был во всех орденах и приехал прямо из дворца. Рассказ его о случившемся там был вполне исторический.

Рассказав о привезенном известии о кончине Александ​ра I, он — как главнокомандующий столицею и начальник всего гвардейского корпуса — обратился к великим князьям Николаю и Михаилу (ошибка Зотова: Михаил был в Варшаве. — Я. Г.), чтоб тотчас же присягнуть императору Константину. Николай Павлович несколько поколебался и сказал, что, по словам его матери, им​ператрицы Марии Федоровны, в Государственном совете, в Сенате и в московском Успенском соборе есть запеча​танные пакеты, которые, в случае смерти Александра, поведено было распечатать, прочесть и исполнить прежде всякого другого распоряжения.

— Все это прекрасно, — сказал я (так говорил граф Милорадович), — но прежде всего приглашаю ваше импе​раторское высочество исполнить свой долг верноподдан​ного. По государственному закону преемником престола император Константин, и мы сперва исполним свой долг, присягнем ему в верности, а потом будем читать, что благоугодно было повелеть нам императору Александру. Сказав это, я взял великого князя под руку, и мы произнес​ли присягу, какой от нас требовал закон...

Князь Шаховский несколько задумался и сказал Милорадовичу:

— Послушайте, однако, граф! Что, если Константин настоит на своем отречении, — тогда присяга ваша будет как бы вынужденной. Вы очень смело поступили...

Милорадович отвечал:

— Имея шестьдесят тысяч штыков в кармане, можно говорить смело, — при этом он ударил себя по карману».

Достоверность этой замечательной сцены, когда вели​кого князя ведут под руку присягать тому, кто от престола отрекся, — и все это знают! — подтверждается, как мы помним, и другими свидетельствами.

В Петербурге престолом империи распорядился по своему усмотрению генерал-губернатор, а в Варшаве пы​тались распорядиться несколько генералов. Законность и желания самих великих князей никого не интересовали.

Милорадович, лихой кавалерист, герой наполеоновских войн, прожигатель жизни, на губернаторском столе кото​рого лежало скульптурное изображение ножки танцовщи​цы Зубовой, шеф петербургской полиции и либерал, рыцарственно простивший в 1820 году Пушкина от имени царя, неплохой человек, но дурной политик, был уверен, что тысячи гвардейских штыков у него в кармане. Но через две с половиной недели выяснилось, что карман этот совершенно пуст.

Но Милорадович вел себя вполне последовательно — он кого только мог запугивал настроением гвардии.

Принц Евгений Вюртембергский вспоминал, как 8 или 9 декабря встретил во дворце генерал-губернатора:

«Он шепнул мне таинственно:

— Боюсь за успех дела: гвардия очень привержена к Константину.

— О каком успехе говорите вы? — возразил я удив​ленно. — Я ожидаю естественного перехода престолона​следия к великому князю Николаю, коль скоро Константин будет настаивать на своем отречении. Гвардия тут ни при чем.

— Совершенно верно, — отвечал граф, — ей бы не сле​довало тут вмешиваться, но она испокон веку привыкла к тому и сроднилась с такими понятиями.

Эти достопримечательные слова произнес сам военный губернатор Петербурга, а потому они имели особое значе​ние в моих глазах. Я упрашивал его сообщить, что им замечено, но он отвечал, что не имеет на то положительно​го приказания».

Милорадовичу в эти дни никто и не пытался прика​зывать. Просто не мог же он раскрыть свои карты лояль​ному к Николаю принцу Евгению.

Милорадович был знаком с Якубовичем и встречался с ним в дни междуцарствия. Об их знакомстве рассказал тот же Зотов. Дело было на свадьбе актера Воротникова, где Милорадович был посаженным отцом. «В числе гос​тей был офицер, приехавший с Кавказа, Якубович, о храб​рости которого мне тогда говорили... Я впервые увидел его на этом празднике и, познакомясь тут, хотел расспросить его об этнологии и жизни Кавказа. К сожалению моему, Милорадович подозвал его к себе и почти весь вечер проговорил с ним: до того рассказы Якубовича были за​нимательны и красноречивы. Меня посадили играть в кар​ты, и я уже больше не видел Якубовича. Мог ли я вообра​зить себе, что через несколько недель это будет один из главных корифеев 14 декабря? Сам граф, конечно, тоже мало предчувствовал, что разговаривает с одним из шайки будущих его убийц. Уже после того горестного события вспоминал я многие фразы, вырвавшиеся у Якубовича; и тогда уже они были понятны, а тут никто и не думал при​давать им какой-либо смысл, видеть в них что-нибудь, кроме молодечества полудикого жителя гор, привыкшего к резким фразам».

Если встреча эта происходила во время междуцарст​вия, то можно с достаточной уверенностью сказать, что непонятные Зотову резкие фразы Якубовича были вполне понятны графу Милорадовичу, для которого Якубович стал своим человеком и которому он, генерал-губерна​тор, пожимая руку, дал понять, что они союзники в борьбе против великого князя Николая.

Император Николай после 14 декабря явно кое-что узнал о дружбе заговорщика с генерал-губернатором и в своих записках он сказал с раздражением: «Изверг во всем смысле слова, Якубовский (!), в то же время умел хитростью своею и некоторою наружностью смельчака втереться в дом графа Милорадовича и, уловив доброе сердце графа, снискать даже некоторую его к себе до​веренность».

Парадоксальность ситуации была такова, что позиции Милорадовича и Якубовича, соратника Рылеева, друга Александра Бестужева, оказались ближе, чем позиции Милорадовича и Бенкендорфа, друга Николая.

Эта близость позиций привела в решающие дни к удивительным результатам...

Если Якубович внезапно и неожиданно сблизился с Милорадовичем, то командующего гвардейской пехотой генерала Бистрома и одного из директоров Северного тайного общества поручика князя Евгения Оболенского связывала длительная приязнь. Отношения их были из​вестны, и Николай впоследствии даже писал о влиянии Оболенского на своего генерала. И в самом деле, могло кого угодно навести на размышления то обстоятельство, что оба адъютанта генерала, жившие с ним вместе на квартире, — Оболенский и Ростовцев — были членами тайного общества.

Карл Иванович Бистром, настоящий боевой генерал, был, по выражению декабриста Розена, «идол гвардей​ских солдат». Розен пишет в воспоминаниях, как, сидя в Петропавловской крепости, слушал рассказы своего сторожа, бывшего гвардейского егеря, о Бистроме: «Он с такою непритворною любовью отзывался о бывшем полковом командире своем, К. И. Бистроме, или Быстрове, как называли его солдаты, что растрогал меня со​вершенно, когда уверял, что каждый день, поминая ро​дителей своих в молитве, он также молится за Бистрома. Зато и генерал этот, герой, любил своих солдат, как отец своих детей... Он всегда делил с солдатами и жизнь, и копейку».

Во время объявления приговора Розен «заметил тот​час Бистрома в слезах: за несколько минут до того он видел осужденного любимого адъютанта своего Е. П Оболенского...».

Бистром, второе по реальному значению лицо в гвар​дейской иерархии, сказал Оболенскому, когда пошли слухи о переприсяге, что он никому, кроме Константина, не присягнет.

Независимое от решений императорской фамилии пове​дение генералитета было вторым чрезвычайно важным компонентом атмосферы, в которой готовилось восстание. Вожди тайного общества знали о настроениях генера​литета. И это их ободряло.

Но они знали далеко не все. Генеральская оппозиция была достаточно широка, и, к сожалению, истинные ее размеры нам неизвестны, но о ее существовании и актив​ности свидетельствует не только поведение Милорадовича, Воинова и Бистрома.

8 декабря, когда Милорадович угрожал августейшему семейству вмешательством гвардии, а вожди тайного об​щества энергично собирали силы, дежурный генерал Глав​ного штаба его величества Потапов писал известному генералу Куруте: «Почтеннейший благодетель Дмитрий Дмитриевич! Неужели государь оставит нас? Он, верно, не изволит знать, что Россия боготворит его и ожидает, как ангела-хранителя своего! Почтеннейший Дмитрий Дмитриевич, доложите государю, молите его за всех нас! Спасите Россию! Он — отец России, он не может отка​заться от нее, и если мы, осиротевшие, будем несчастны, он богу отвечать будет».

Смысл этого трогательного послания, собственно, один — спасите Россию от Николая. Ибо само по себе от​речение Константина не было катастрофой — трон не оставался пуст. Но Потапову страсть как не хотелось Николая, а с Константином их связывали давние отно​шения. Боевой генерал, обладатель золотого оружия за храбрость, Алексей Николаевич Потапов был в 1809 году, еще подполковником, назначен адъютантом к цесаревичу. С тех пор они много лет служили рядом. Потапов состоял при Константине и в 1812 году. А в 1813 году, произ​веденный в генерал-майоры за отличие в битве при Куль​ме, Потапов стал дежурным генералом при великом кня​зе Константине Павловиче. Их связывало боевое прош​лое, что было чрезвычайно важно тогда. Для боевых генералов Николай был мальчишкой, не нюхавшим поро​ху, а Константин — при всей дикости его характера — свой брат «старый солдат».

Отсюда и настойчивость Потапова, переходящая гра​ницы дозволенного.

Курута ответил Потапову под диктовку Константина: «Его императорское высочество цесаревич приказал вам отвечать, что он ваше письмо ко мне от 8-го сего де​кабря читал, и приказал вам сказать: что русский должен повиноваться непрекословно, — тех, кто свою присягу по​койному государю забыли, он их не знает и знать не будет, пока ее в полной силе не исполнят. Великий князь цеса​ревич ее никогда не забывал и остался неколебим к оной. Воля покойного государя есть и будет священна. Россия будет спасена тогда только, ежели своевольства в ней не будет и всякий будет исполнять долг своей присяги за​конной; от всех прочих действий великий князь цесаре​вич чужд и знать их не хочет».

Это письмо касалось, конечно, отнюдь не только при​тязаний Потапова. Речь в нем шла о явлении, которое привело Константина в ужас, — престолом стали распоря​жаться помимо августейшей воли. «Воля покойного госу​даря есть и будет священна» — прямой ответ на фразу, прозвучавшую 27 ноября на заседании Государственного совета: «Покойные государи не имеют воли». Константи​ну могли приватно об этом донести.

Письмо цесаревича — истерическая реакция на свое​вольство, которое в критический момент полезло изо всех щелей правительственного здания. Принять точку зрения, что Николай не годится для трона и потому надо его заменить вопреки завещанию Александра, Константин никак не мог. Она не умиляла и не льстила ему. Она его пугала своей принципиальной сутью.

Но чем вероятнее становилось воцарение Николая, тем настойчивее действовали те, чьим рупором был Потапов.

10 декабря, когда первое письмо еще не покрыло и полпути до Варшавы, Потапов отправил вслед второе — самому цесаревичу:

«Государь! я был свидетелем, с каким усердием все сословия — воины и граждане — исполнили свой священ​ный долг. Ручаюсь жизнию, сколь ни болезненна потеря покойного императора, но нет ни единого из ваших под​данных, который бы по внутреннему своему убеждению не радовался искренне, что провидение вверило судьбу России вашему величеству... Когда возвратившиеся сюда курьеры, коих донесения сохраняются в тайне, не оправ​дали нашего ожидания, то недоумения о причинах, по коим изволите медлить приездом вашим в здешнюю столицу, стали поселять во всех невольное опасение, которое с каждым днем возрастает и производит во всех классах народа различные суждения. Каждый делает предположения по своему понятию, и горестное жестокое чувство неизвестности о собственной судьбе переходит от одного к другому. Таковое смущение умов в столице, без сомнения, скоро перельется и в другие места империи, токи увеличатся, и отчаяние может даже возродить не​благонамеренных, более или менее для общей тишины опасных. Словом, дальнейшее медление ваше, государь, приездом сюда обнимет ужасом всех, питающих чистое усердие к вам и России.

При таком положении вещей должны ли молчать перед вашим величеством те, которым ближе других известны свойства ваши, государь!.. Все преданные вашему вели​честву, видя непреложные знаки общей к вам любви, ре​шились вместе со мною довести до сведения вашего все, изложенное здесь, и избрали меня истолкователем пред вами единодушного нашего чувствования».

Письмо это насыщено явным и скрытым смыслом. Во-первых, это обращение целой группы генералов и са​новников, «которым ближе других известны свойства» Константина. Это — его друзья, его сторонники. Они из​брали генерала Потапова своим рупором. Как важно было бы узнать имена этих «преданных»! Но по генеральской оппозиции расследования не велось. Она не документи​рована. Потому письмо Потапова — драгоценно.

Потапов делает вид, что он ничего не знает об отре​чении цесаревича, о правах Николая. Он пишет так, как будто Константин и вправду по неизвестным причинам бросает Россию на произвол судьбы. Вариант с Николаем Даже не рассматривается -он приравнен к катастрофе.

Но есть в этом письме и совсем неожиданная вещь — угроза возможным мятежом. Почему, собственно, от про​медления Константина должны «возродиться неблагона​меренные»? Потапов намекает, что ему известны некие тревожные сведения. А быть может, ему и в самом деле что-то было известно? От Милорадовича, скажем, часто встречавшегося в эти дни с Якубовичем?

Милорадович пугал Николая. Потапов пугает Констан​тина. Цель у них одна — во что бы то ни стало посадить на трон Константина. Письмо Потапова — продуманная и весьма дерзкая акция.

Константин в своем ответе дал Потапову понять, что смысл письма ему ясен: «...одно мне остается сделать из уважения к вам, то есть напомнить долг вашей присяги покойному государю и возвратить письмо ваше, разод​ранное для уничтожения, дабы тем очистить совесть ва​шу, ибо писано в духе заблуждения и под личиною усер​дия оказующего дух неповиновения и отступления от долга обязанностей ваших».

«Под личиною усердия... дух неповиновения»! Цесаре​вич показал, что ему все понятно, но давлению он не поддастся.

Группа генералов, осуществлявших в этот момент реальную власть в столице, фактически вышла из-под контроля и попыталась взять в свои руки судьбу престола. А потому есть основания говорить о генеральской груп​пировке, первой акцией которой было отстранение от престола Николая 27 ноября, а дальнейшие усилия сосре​доточились на том, чтобы сломить сопротивление Кон​стантина.

Разумеется, это облегчало задачу тайного общества. Более того, до определенного момента интересы взбунто​вавшегося генералитета и декабристов совпадали.

Вопрос заключался в том, кто кого сможет использо​вать в своих целях.

0

19


Тайное общество.
Мобилизация сил.

Подпоручик Измайловского полка Нил Кожевников принят был в тайное общество капитаном Назимовым еще до междуцарствия. Потом Назимов уехал в отпуск, и Кожевников остался в стороне от деятельности общества. В ноябре имел он разговор о целях общества со своим знакомым, поручиком Яковом Ростовцевым,— речь шла о введении конституционного правления в неблизком бу​дущем. Но вскоре после присяги Константину Кожевни​ков был привлечен к агитации среди офицеров и солдат. Его сослуживец и товарищ, тоже член тайного общества, стоявший со своим батальоном в Петергофе, подпоручик Лаппа показал на следствии:

«Будучи в Петербурге по своей надобности за две не​дели до происшествия, я был у Кожевникова и у Искрицкого (подпоручика Гвардейского штаба). Они не были знакомы между собою, однако согласно говорили, что его высочество Константин Павлович не отказывается от престола, но что ее императорское величество Мария Федоровна желает, чтоб он не привозил супругу свою, и что хотят заставить нас присягнуть его высочеству Нико​лаю Павловичу, ежели его высочество Константин Пав​лович не согласится на предложение ее императорского величества. Они уверяли меня, что никто в городе не же​лает отступать от данной ими присяги его высочеству Константину Павловичу».

Допрос происходил более чем через два месяца после событий, и Лаппа несколько сдвинул время. За две неде​ли до 14 декабря вопрос о том, что цесаревич «не отказы​вается от престола», еще не стоял. Лаппа, конечно же, приезжал не ранее 6 декабря. (В следственном деле Ко​жевникова названо 13 декабря, что тоже неверно, ибо в этот день уже известно было о завтрашней присяге, а во время разговора с Лаппой Кожевников о ней не знал.) Но из разговора этого ясна крайне важная вещь, кото​рую декабристы на следствии старались скрыть,— согла​сованность агитации. Кожевников и Искрицкий не только не были знакомы, но и принадлежали к совершенно раз​ным группам вокруг и внутри тайного общества.

Главным координатором действий среди офицерства был князь Оболенский. Очень часто лидеры общества на вопросы следствия, касающиеся связей с офицерами гвардейских полков, отсылали следователей к Оболенско​му, говоря, что связи эти были в руках у него.

С расстояния в полтора с лишним столетия фигура князя Евгения Оболенского не столь заметна в бешеном круговороте кануна восстания, как, скажем, фигура Ры​леева, но именно Оболенский упорно и неутомимо делал главное в тот момент практическое дело, без которого тайное общество могло бы только строить планы,— он создавал боевой механизм.

Боровков очень точно сказал о нем: «Деловитый, ос​новательный ум, твердый, решительный характер, неуто​мимая деятельность в достижении предположенной цели... Оболенский был самым усердным сподвижником предприятия и главным, после Рылеева, виновником мя​тежа в Петербурге».

Но Боровков оценивал князя Евгения Петровича как заговорщика. А он, кроме того, был еще и образованный, мягкий, благородный человек. Недаром боевой генерал Бистром плакал, глядя, как с Оболенского срывают мун​дир и ломают над головой шпагу. Бистром оплакивал не только дельного, исполнительного адъютанта. Он оплаки​вал близкого человека, которого любил...

Князь Оболенский, один из ветеранов движения, во​семь лет неустанно и последовательно работавший для целей тайного общества, принявший за последние годы больше новых людей, чем кто бы то ни было, остался и в критические дни кануна верен себе.

9 декабря Нил Кожевников пришел к Ростовцеву. И Ростовцев, и Оболенский, адьютанты Бистрома, жили, как тогда принято было, на квартире своего генерала, чтоб всегда быть у него под рукой. Кожевников на след​ствии не объяснил причину своего визита, но, разумеется, пришел он не случайно. У Ростовцева он встретился с Оболенским, который увел его в свою комнату и сообщил ему определенно о плане общества не допустить новой присяги и вывести полки к Сенату.

Измайловский офицер Андреев показал: «За несколь​ко дней до 14 декабря сообщил мне товарищ мой Кожев​ников о тайном обществе, которого цель, говорил он, стремиться к пользе отечества. Но так как в таком пред​приятии главнейшая сила есть войско, то мы — части оного и как верные сыны отечества должны помогать се​му обществу, тем более что оно подкрепляется членами Государственного совета, Сената и многими военными ге​нералами».

Оболенский 9 декабря назвал Кожевникову имена членов тайного общества в Измайловском полку, а Ко​жевников своей деятельностью еще расширил этот круг. К 14 декабря среди измайловцев было четыре члена об​щества и несколько сочувствующих офицеров, обещав​ших содействие.

Из показаний Рылеева следователи сделали ясный вывод: «В последние дни Оболенский соединял у себя на квартире всех военных людей».

Оболенский поддерживал связь с артиллеристами, с финляндцами, с кавалергардами. С 6 по 10 декабря ему удалось создать подобие боевой организации в несколь​ких полках и наладить четкую связь с этими ячейками.

О том, что Оболенский стоит в центре механизма, знали во всех полках, где были ячейки общества. 12 де​кабря офицеры Кавалергардского полка Горожанский, Александр Муравьев, Арцыбашев и Анненков ездили к не​му и получили инструкции. Это было сразу после того, как у Оболенского закончилось собрание представителей пол​ков.

На квартире Рылеева Оболенский встречался с теми членами общества, которые держали в руках другие важ​ные нити. На первом месте здесь стоит, бесспорно, Ка​ховский. Несмотря на те особенности натуры, о которых я уже говорил, Каховский, быть может благодаря своему страстному ощущению избранности,— ибо та лавина неудач, которая обрушилась на Каховского, могла либо сломать человека, либо породить богоборческий «ком​плекс Иова» — оказался незаурядным агитатором.

Поручик лейб-гвардии Гренадерского полка Алек​сандр Сутгоф показал: «В 1825 году, с февраля месяца, . Каховский ежедневно посещал меня во время моей бо​лезни, стараясь передавать мне свои мысли и приглашая вступить в тайное общество, о существовании коего он объявил мне в марте месяце».

Сам Каховский познакомился с Рылеевым не ранее декабря 1824 года, в тайное общество был принят не ра​нее января 1825 года. А в феврале он уже занимался по​литическим воспитанием Сутгофа, который, судя по все​му, ранее не имел прикосновения к подобным предметам и идеям. Любопытно, что при этом он буквально повто​рял пропагандистские приемы Рылеева. Рылеев начал с того, что давал Каховскому читать «мнения Мордвино​ва» — то есть предложения адмирала в Государственном совете и проекты преобразований. Таким же образом воз​действует Каховский на Сутгофа: «Каховский мне давал читать некоторые из мнений г. Мордвинова».

Каховский предложил Сутгофу вступить в общество в марте, а согласие получил только в сентябре. Работа, та​ким образом, была долгая и упорная.

В начале ноября Каховский и Сутгоф приняли в об​щество подпоручика лейб-гвардии Гренадерского полка Андрея Кожевникова. Ситуация приема Кожевникова очень характерна для этих последних недель перед 14 де​кабря, когда никто еще не подозревал, сколь близок ру​беж. «...Был однажды вместе с поручиком Сутговым и от​ставным поручиком Каховским, долго рассуждали о на​шем правительстве; и сей последний, исполненный крас​норечия, убедительно доказывал, сколь велико благо народа вольного; сколь приятно быть виновником общего счастия и сколь унизительно не стремиться к пользе Оте​чества». Через несколько дней Кожевников стал членом тайного общества.

А в середине ноября - за месяц до восстания и еще до начала междуцарствия Каховский принял в члены об​щества сослуживца Сутгофа, поручика лейб-гренадерско​го полка Николая Панова.

Когда Сутгофа на следствии спросили, какие причины побудили его вступить в общество, он ответил: «Цель об​щества есть благо общее. Веря словам г. Каховского, я тоже желал содействовать к благу общему».

Панов на такой же вопрос о причинах вступления в общество отвечал: «Не что иное, как желание принадле​жать к оному». И далее следует та же формулировка «блага общего».

Оба поручика были людьми идеально порядочными, спокойными и последовательными. Но ни Каховский, ни Рылеев не предполагали до времени, каким ценнейшим приобретением для общества были эти молодые офицеры, которые, решив вступить в общество, удовольствовались тезисом о «благе общем» и не требовали до самого конца, до картечи, никаких иных гарантий и объяс​нений...

Все, что он делал для тайного общества, Каховский переживал с необычайной интенсивностью. К людям, ко​торых он принимал, относился с чувством отцовской от​ветственности. После разгрома и арестов он писал из крепости генералу Левашеву, члену следственной комис​сии: «Ваше превосходительство! я прибегаю к вам с моей просьбою, сделайте милость, доложите его величеству: я с радостью отказываюсь от всех льгот, отказываюсь пи​сать к родным моим и прошу одной милости, чтоб облег​чили судьбу Сутгофа, Панова, Кожевникова и Глебова. У них у всех многочисленные семейства, которых я убий​ца. Панов имеет невесту, он помолвлен, посудите о его положении!» Это написано было 21 декабря, в самом на​чале следствия. А 11 мая 1826 года, когда следствие за​канчивалось, он снова умолял Левашева: «Истинно гово​рю, я причина восстания лейб-гвардейского полка... Все они имеют семейства, и я их убийца! И все они таких чистых правил, как нельзя более. Возьмите поступок Па​нова, чем он не пожертвовал! Ваше превосходительство, с детства твердят нам историю греков и римлян, возбуждают героями древности, но, конечно, друзья мои по за​блуждению виновны; причиною я всему. Сделайте ми​лость, ваше превосходительство, сколько можете облег​чите судьбу их».

28 ноября в лейб-гренадерских казармах, на квартире поручика Сутгофа, Рылеев встретился с подпоручиком Андреем Кожевниковым, поручиком Пановым и прапор​щиком Жеребцовым. Как показывал Кожевников, «он убеждал нас на ревностное содействие столь благого предприятия и объявил, что обстоятельства совсем пере​менились и все отложено на 5 лет, если, впрочем, не от​кроется новый благоприятный случай».

В начале декабря Каховский привел Сутгофа к Рыле​еву. С этого времени Сутгоф был представителем лейб-гренадер на совещаниях общества.

В это же время Николай Бестужев привел к Рылееву лейтенанта Гвардейского экипажа Антона Арбузова, которого он принял в тайное общество.

Гвардейский морской экипаж занимал издавна в пла​нах вождей тайного общества одно из ключевых мест. Рылеев знал, что среди офицеров-моряков многие воспри​имчивы к самым радикальным идеям. Знал он это от лей​тенанта Дмитрия Завалишина, с которым познакомился у адмирала Мордвинова в январе 1825 года. Завалишин, человек умный, очень образованный, необычайно често​любивый и самоуверенный, представлял собою странную смесь мистификатора-авантюриста с искренним деятелем-радикалом. Он, бесспорно, хотел реформ, а в случае сопротивления правительства — и переворота, но средства готов был использовать любые. Он придумал всемирное тайное общество, в реальности которого сумел убедить молодых моряков, ибо отличался уверенным красноре​чием.

Мичман Александр Беляев показал на следствии: «Общество, о котором говорил мне Завалишин, кажется, имело начало не здесь, а за границей, сколько мог дога​дываться из его слов... Носило оно название «Орден вос​становления».

Блестящий, загадочный Завалишин сильно действо​вал на воображение мичманов Гвардейского экипажа — братьев Беляевых, Дивова. Они и Арбузов были в тече​ние 1825 года постоянными собеседниками Завалишина. Причем политическая температура этих бесед все повы​шалась. «Первоначально наши разговоры с Арбузовым и Завалишиным никакой цели не имели,— показывал Алек​сандр Беляев,— в которых просто рассуждали о прави​тельствах и о возможности сделать переворот в России, считая в своем заблуждении сие благом для целого све​та».

Младший брат Александра Беляева Петр, тоже мич​ман Гвардейского экипажа, отвечавший на вопросы сле​дователей с полной откровенностью, рассказывал об этих «просто либеральных» беседах в течение 1825 года: «Правда, что я имел свободный образ мыслей, но ни с кем, однако, не разделял, кроме как из коротко знакомых своих офицеров, а именно: Арбузова, Дивова, моего бра​та и Бодиско 2-го... в рассуждении же тайного общества я повторяю то же, что ни я, ни брат мой к оному не при​надлежали; но когда же мы познакомились с Завалиши​ным, то из его слов могли догадываться об оном... когда случалось с ним видеться, то он всегда старался говорить о выгодах конституционного представительного правле​ния, приводя в пример Англию и Северные Американские Штаты, всем, и признаюсь, что я был согласен, находя оное по своему образу мыслей правлением, в коем менее может быть злоупотреблений, но когда же он говорил: «Что если бы в России такое же было»,— то я всегда против этого говорил; что это было бы хорошо, но что Россия еще мало образованна, но он возражал: «Поверь​те, что образование тут не нужно, но нужны лишь люди, которые бы решились пожертвовать собою для блага оте​чества! И они есть»,— вот слова, которыми у нас всегда заканчивался разговор, и я должен сказать, что, любя мое отечество, я желал этого».

Беляевы и Дивов познакомились с Завалишиным в марте 1825 года и познакомили с ним Арбузова. Однако они оказались только ядром, вокруг которого образовал​ся офицерский кружок радикалов. Атмосфера в Гвардей​ском экипаже к осени 1825 года была раскаленная. Раз​говоры становились все конкретнее и резче.

Мичман Дивов рассказывал: «Когда лейтенант За​валишин говорил нам, что если будет переворот, то начи​нать с головы, то один раз прибавил к сему: «Прекрасно выдумал мой знакомый г. Оржинский: сделать виселицу, первым повесить государя, а там к ногам его и братьев».

Александр Беляев рассказывал своим товарищам «об умершем молодом человеке Пальмане, имевшем свобод​ный образ мыслей... Пальман говаривал, что стоит только подвести к дворцу несколько пушек и сделать залп ядрами, то вот и конец всем несчастьям».

Когда Дивов сидел на дворцовой гауптвахте, то наве​стивший его Беляев сказал: «Завалишина мнение на опыте оказалось справедливым, что для успеху в перевороте должно начинать отсюда».

Завалишин сыграл большую роль в революционном сознании офицеров Гвардейского экипажа. Но — в зна​чительной степени — его речи были отражением того, что слышал он у Рылеева. И когда они «в мечтаниях... о пере​вороте считали поселенные войска лучшею народною гвардиею и удобным там учредить временное правление, ибо думали, что те войска должны быть недовольны», то это было прямым следствием тактических идей, обсуждавших​ся у Рылеева. И когда Завалишин сообщил им, что есть предположение «сделать переворот в Петергофский празд​ник», то это было отзвуком заявлений Якубовича о его на​мерении убить царя на Петергофском празднике.

Офицеры Гвардейского экипажа прекрасно знали рылеевские стихи — Петр Бестужев приносил их в экипаж. Они воспринимали эти стихи как политическую про​грамму.

Мичман Дивов рассказывал: «Вскоре после смерти го​сударя приходит ко мне лейтенант Акулов и между разго​ворами сказал мне: „Вот наши сочинители свободных сти​хов твердят: „Я ль буду в роковое время позорить гражда​нина сан",— а как пришло роковое время, то они и за​молкли..." После ухода Акулова я сделал подобный же вопрос и мичману Беляеву I-му, и он мне отвечал: „Подож​дите, еще, может быть, и не ушло время"».

Они были готовы к действию и ждали его. Они жили в этой наэлектризованной атмосфере постоянного ожидания событий. Они были окружены менее активными, но сочув​ствующими товарищами. Тот же Дивов называет много имен молодых офицеров, которые охотно поддерживали «свободные разговоры» и сами их вели.

Они чувствовали наступление «рокового времени».

После отъезда Завалишина в отпуск — незадолго до смерти Александра — лидером в Гвардейском экипаже стал Арбузов, восхищавшийся Рылеевым и Якубовичем и близкий с Николаем Бестужевым.

(К своим младшим товарищам Арбузов испытывал те же чувства, что и Каховский — к лейб-гренадерской мо​лодежи. «Лейтенант Арбузов, заключая показание свое раскаянием и просьбою расстрелять его, убеждает о еди​ной милости в уважение десятилетней верной службы его помиловать двух Беляевых и Дивова». Так сказано в мате​риалах следствия.)

Гвардейский морской экипаж — 1100 штыков при четы​рех орудиях — был, несомненно, ударной силой будущего восстания.

С Московским полком дело обстояло туманнее — Ми​хаил Бестужев недавно пришел в полк и принял роту, а кроме себя рассчитывать он мог еще только на одного рот​ного командира — князя Щепина-Ростовского.

О лейб-егерях поговорим позднее.

Из всего этого ясно: люди с таким пониманием неспра​ведливости и неблагополучия, люди с таким напряженным сознанием своей ответственности не могли адаптироваться к состоянию ложной стабильности. Они обречены были на действие. Ибо они аккумулировали в себе политическую энергию сочувствующей периферии. «Треть дворянства ду​мала так же, как мы...»

Штейнгель писал после ареста Николаю из крепости: «Сколько бы ни оказалось членов тайного общества или ведавших про оное, сколько бы многих по сему преследова​нию ни лишили свободы, все еще остается гораздо множайшее число людей, разделявших те же идеи и чувство​вания... чтобы истребить корень свободомыслия нет дру​гого средства, как истребить целое поколение людей, кои родились и образовались в последнее царствование».

Дворянский авангард, четко определивший свою пози​цию, сузивший свой состав, превратившийся в боевую организацию, шел к роковому моменту.

0

20

Стратеги.

Оболенский, Каховский, Сутгоф, Арбузов, братья Бесту​жевы начиная с 6 декабря неустанно работали, собирая силы, привлекая офицеров, известных порядочностью и свободными взглядами,— выполняли задачу тактическую. Они готовили средства. Но ведь надо было еще и опреде​лить цель. Не ту, далекую и общую — введение консти​туции, отмену рабства. А более конкретную — ту, что лежала непосредственно за чертой военной победы в сто​лице.

Первой мыслью членов тайного общества была мысль, традиционная для прошедшего века,— воз​вести на престол кого-либо из августейшего семейства. Лучше — слабую женщину. Батенков, приехав к вечеру 27 ноября к Рылееву, услышал разговоры о кандидату​рах Елизаветы Алексеевны, вдовы Александра, и мало​летнего Александра Николаевича.

Одним из первых и самых упорных защитников этой идеи был Штейнгель: «Убеждая Рылеева и доказывая ему... что Россия к быстрому перевороту не готова, что у нас и в самых городах нет настоящего гражданства, что внезапная свобода даст повод к безначалию, беспорядкам и неотвратимым бедствиям и для предупреждения всего того необходимо, чтобы конституция введена была закон​ною властью, я просил его согласить общество возвести на престол императрицу Елизавету Алексеевну. Доводы мои при сем случае были следующие: 1-е) что в публике и в на​роде на государыню смотрели как на страдательное лицо из всей царской фамилии, всегда брали за ней особенное участие, и потому смело можно сказать, все сердца на ее стороне; 2-е) что простой народ о праве наследия судит ча​сто по ектениям, а в тех она второе лицо по государе; 3-е) что пример Екатерины Великой, которая взошла на престол по супруге, при живом наследнике, тому благо​приятствует; 4-е) что о царствовании Елизаветы I по пре​данию известно как о златом веке России, а о царствовании Екатерины Великой многие и теперь, со слезами вспоми​ная, детям и внукам повествуют; а потому не простыло еще доверие к женскому правлению».

Это безусловно правдивое свидетельство, помимо всего прочего, свидетельствует о краткости исторической па​мяти. И в самом деле — о царствовании Екатерины, кото​рая спровоцировала гражданскую войну — пугачевщи​ну, вспоминали через полстолетия после кровавой меж​доусобицы со слезами умиления. Но говорит это и о все ухудшающихся условиях жизни в стране и о воз​растающем чувстве неуверенности у дворянства и ме​щанства.

Штейнгель, однако, был убежденный конституциона​лист и с этой точки зрения рассматривал вариант Елиза​веты. «Наконец, 5-е) что у государыни нет никого ближай​ших родных, для кого бы ей дорожить неограниченным са​модержавием, а потому она склоннее может быть всех к тому, чтобы даровать России конституцию; можно даже надеяться, что впоследствии, если бы то уже необходимо было нужно, она совсем откажется от правления и введет республиканское; особливо, если б ей представлено было приличное содержание, воздвигнут монумент и поднесен титул Матери свободного отечества...»

Штейнгель, самый старший по возрасту из деятелей 14 декабря — ему было сорок три года,— сформировался в 90-е годы XVIII века. И таково было обаяние простых и ясных идей того века, что он, как это ни странно, остался верен этим идеям и в 1825 году. То, что он предлагал, было несколько модернизированным вариантом идеи верховников в 1730 году — приглашение государя на определен​ных условиях, не подкрепленных, однако, ничем, кроме бу​мажного договора.

Известно, чем кончилась попытка верховников дове​риться Анне Иоанновне. И Рылеев сразу понял эту опас​ность. «Рылеев, не опровергая доводов, говорил только, что, может быть, возникнет партия совсем с другими по​буждениями и тогда еще хуже нельзя будет успеть ни в чем». Не исключено, что Рылеев вспомнил партию сторон​ников самодержавия, которая возникла сразу же по приез​де Анны Иоанновны и пресекла возможности реформ.

Штейнгель упорно пытался убедить Рылеева принять его идею — до 11 декабря, когда понял, что кандидатура Елизаветы в данный момент не решает проблем захвата власти или сильного давления на Николая и его прибли​женных. Но Штейнгель, страшно опасавшийся безначалия и кровопролития, обдумывал и другие варианты «безмя​тежного» переворота.

Подполковник Батенков был не только приятелем Штейнгеля, но и его единомышленником. Хотя идеи свои разрабатывал он более подробно и с большей политичес​кой основательностью. Как и Штейнгель, он был сторон​ником бескровного переворота. Не столько революции, сколько «силовой реформы», перемен, достигнутых давле​нием, но не уличными боями. 27 ноября он высказывался прежде всего в поддержку кандидатуры Елизаветы.

В Батенкове, как я уже говорил, уживались трезвый, целеустремленный политик и честолюбивый мечтатель. К тому же он был крайне честолюбив.

Его тянуло к рылеевскому кругу, к людям, которые го​товились к действию, к мятежу, к перевороту. Но, с другой стороны, его трезвый ум не допускал, что нечиновный лите​ратор Рылеев и штабс-капитан Александр Бестужев могут представлять реальную опасность для самодержавия. Од​нако держались они очень уверенно. Присматриваясь к этим людям, Батенков пришел к мысли, что за ними дол​жен стоять кто-то, более влиятельный.

Когда в октябре приехал Трубецкой и Рылеев их с Батенковым познакомил, то подозрение Батенкова еще более подкрепилось: «В разговорах Трубецкого, кои во второе свидание были уже свободны, приметил я самонадеянность и как бы человека с способами что-нибудь сделать. Со​образив слухи, кои носились о неудовольствиях, я стал по​дозревать, что Трубецкой должен принадлежать к сильной партии недовольных в армии. При сей мысли о нем вовсе уже не думал о прочих, считая их вне самого дела». Любопытно, что у Рылеева и Александра Бестужева такого же рода предположения были относительно самого Ба​тенкова. «...Рылеев подозревал,— говорил Бестужев,— не принадлежал ли он к какому высшему обществу; мы его на этот счет часто пробовали...» Все они понимали органи​зационную ограниченность своих сил, и им хотелось иметь союзников среди либеральных сановников и генералов.

Простой логический расчет приводил математика Ба​тенкова к мысли, что офицерство, в том числе и высшее, не может мириться с тупым движением к пропасти. Впро​чем, в чем-то подобном уверен был и Александр I, написавший в 1824 году памятную записку о заговоре, охватившем армию, и перечисливший в ней популярных ге​нералов — Раевского, Михаила Орлова, Ермолова, Кисе​лева — как лидеров оппозиции...

После своего знакомства Трубецкой и Батенков встре​чались регулярно и обсуждали проблемы острые, но об​щие. И Батенков пытался выведать у князя Сергея Петро​вича, кого же он представляет в действительности, ибо Рылеев и Бестужев не казались ему фигурами политичес​ки крупными. «...Мне казалось совершенно невероятным, чтоб в Петербурге могло скрываться центральное место ка​кого-либо важного союза с политической целью, и вовсе уж невозможным, чтоб сии люди могли быть из числа пер​вых. Я все относил к армии и, чтоб удостовериться в том, старался показать в себе Трубецкому человека, испол​ненного желаний другого порядка; но сие ни к чему не служило. Он не объяснил мне ничего, кроме того, что на юге, особенно в Киеве и Бобруйске, много людей, желаю​щих перемены. Мне казалось, что он от меня тщательно скрывает настоящее дело и желает только ложною откро​венностью собрать разные сведения и мнения. Посему я, с своей стороны, ограничился только разговорами без связи и совершенно необдуманными, соображаясь только с его словами... Трубецкой также говорил, что должно желать республику, но я не верил сему, ибо он легко уступал вся​кому возражению».

Короче говоря, они играли в поддавки. Хотя и не сов​сем. Если Батенков все же высказал много своих сокровен​ных идей, то Трубецкой, конспиратор с девятилетним ста​жем, старался понять, что за человек перед ним, и внешне соглашался с вещами, с которыми внутренне был вовсе не согласен. Так он вел себя перед междуцарствием, так он вел себя и в первые дни междуцарствия. Он соглашался с кандидатурой Елизаветы и с канди​датурой Александра Николаевича. Он соглашался и с другим проектом Батенкова: если гвардия от​кажется присягнуть Николаю в случае отказа Констан​тина, то можно будет договориться с ним, Николаем, и предложить ему купить трон, заплатив конституцией. А там убедить полки присягнуть ему как конституционному монарху. Трубецкой не возражал, хотя прекрасно понимал, что это невозможно тактически и пагубно стратегически.

Батенков же, который столь недавно с восторгом слу​шал слова Александра Бестужева о двадцати отчаянных головах, которые увлекут солдат, и поощрял кровавые дек​ламации Якубовича, теперь, когда надо было выбирать способ действий, настойчиво очерчивал «безмятежную» позицию.

Уже во время междуцарствования он говорил Штейнгелю: «Молодежь наша горячится, так ли они сильны, чтоб могли что-нибудь предпринять?» Его позиция складыва​лась из соображений принципиальных и неверия в силу «молодежи».

Они с Трубецким продолжали встречаться с глазу на глаз и во время междуцарствия. Их тянуло друг к другу — они понимали значительность друг друга. Трубецкой от​нюдь не забывал, что Батенков очень близок к Сперан​скому. Теперь это приобретало особое значение.

В смутный период между 27 ноября и 6 декабря Батен​ков сказал Трубецкому, что надо «остановить все за​мыслы, по крайней мере, на 10 лет и обратить все внимание на то, чтобы составить собою аристократию и произвести перемену простым требованием, а не мятежом». Во-пер​вых, в этом предложении так много от XVIII века, а да​лее — от идей Мордвинова и «Ордена русских рыцарей», вышедших из этого века. Во-вторых, отсюда идет линия к идеям Пушкина 30-х годов. Но мысль эта была мгновенна. Обстоятельства требовали новых идей. Они стреми​тельно менялись, отречение Константина становилось реа​льностью, и нужно было к этим обстоятельствам приме​няться.

«Около 8 декабря», то есть 6-го или 7-го числа, Батен​ков имел с Трубецким очень важную беседу. Он уже знал, что младшие соратники князя Сергея Петровича готовят войска для выступления, и думал сообразно с этим. Вы​пасть из действия он не хотел.

Батенков уже обсуждал эти материи с Рылеевым, но он почитал Трубецкого, как мы знаем, не только главным, но и единственным политически значимым в группировке Рылеева, а потому хотел найти общую с ним позицию.

В эту встречу они договорились: в случае победы тай​ного общества — любым способом, мирным или немир​ным, принудить Сенат создать временное правительство, «которое бы распорядило в губерниях избирательные ка​меры и собрало депутатов... от дворянства, купечества, ду​ховенства и поселян». Речь шла, таким образом, о созыве подобия Земского собора. Собор этот, в свою очередь, должен был решить вопрос о будущем правлении. Батен​ков предлагал создать двухпалатный парламент с наследственной верхней палатой, но при этом сохранить в случае отказа Константина императором Николая Павловича.

Трубецкой против наследственного принципа верхней палаты возражал, и Батенков согласился на принцип по​жизненного места. «Я уступил на время». И вообще союз их носил временный и вынужденный с обеих сторон харак​тер. И если заинтересованность Батенкова в Трубецком понятна — он видел в гвардейском полковнике силу, то о стремлении Трубецкого во что бы то ни стало иметь Батенкова хотя бы временным союзником мы еще будем гово​рить.

6—7 декабря, в момент, когда начались активные при​готовления к восстанию, они приблизительно вырабо​тали общую стратегическую позицию.

Из проблем тактических обсуждались только две — Батенков настаивал на том, чтобы части, отказавшиеся от присяги, выведены были за город, на Пулковскую гору, и оттуда вели переговоры с Николаем. А кроме того, Батен​ков предложил свою кандидатуру для переговоров с Се​натом в решающий момент. Трубецкой не возражал.

(Позднее, на следствии, Трубецкой и Рылеев излагали умеренный план Батенкова как свой, хотя их план был иной.)

Параллельно оба стратега вели беседы с Рылеевым — каждый в отдельности. Батенков обсуждал с Рылеевым вопрос о военных поселениях как о возможной базе рево​люции в случае поражения в столице. Его идея отступле​ния к Новгородским поселениям была принята обществом.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.