Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.


Я. Гордин. Мятеж реформаторов.

Сообщений 21 страница 30 из 54

21

Диктатор.

Трубецкой был избран диктатором 8—9 декабря. Понадо​билось время, чтобы собрать голоса членов тайного об​щества. Сама мысль принадлежала, как мы помним, Ры​лееву и возникла еще 27 ноября. Но реализовалась она в тот момент, когда общество приступило к решительным и однонаправленным действиям и появилась насущная по​требность в единой организующей воле.

Для Рылеева и Оболенского кандидатура Трубецкого была естественна — князь Сергей Петрович был не просто ветераном движения, но одним из его основателей и идео​логов. Он не отходил от тайных обществ все девять лет их существования. В канун восстания немалую роль сыграло и то, что Трубецкой был боевым офицером, участником многих сражений, кавалером русских и иностранных ор​денов. Со времен Бородина и заграничных походов он пользовался репутацией человека хладнокровной и осмот​рительной храбрости.

Этот полковник, очень высокий (около двух метров росту), горбоносый (мать — урожденная княжна Грузин​ская), на всех, кто близко его знал, производил впечатле​ние спокойной надежности.

Розен впоследствии писал о нем: «Я жил с ним вместе под одною крышею шесть лет в Читинском остроге и в Пет​ровской тюрьме за Байкалом. Товарищи знали его давно и много лет до рокового дня; все согласятся, что он был всегда муж правдивый, честный, весьма образованный, способный, на которого можно было положиться».

Товарищ Трубецкого по Семеновскому полку декаб​рист Якушкин вспоминал: «Трубецкой отлично добрый, весьма кроткий и неглупый человек, не лишен также и лич​ной храбрости, что он имел не раз случай доказать своим сослуживцам. Под Бородином он простоял 14 часов под ядрами и картечью с таким же спокойствием, с каким он сидит, играя в шахматы. Под Люценом, когда принц Евге​ний (Евгений Богарне, пасынок Наполеона.— Я. Г.), пришедший от Лейпцига, из 40 орудий громил гвардейские полки, Трубецкому пришла мысль подшутить над Боком, известным трусом в Семеновском полку: он подошел к нему сзади и бросил в него ком земли; Бок с испугу упал. Под Кульмом две роты третьего батальона Семеновского полка, не имевшие в сумках ни одного патрона, были посланы под начальством капитана Пущина (Павел Сергеевич, буду​щий член «Союза благоденствия».— Я- Г.), но с одним хо​лодным оружием и громким русским «ура» прогнать фран​цузов, стрелявших из опушки леса. Трубецкой, находив​шийся при одной из рот, несмотря на свистящие неприя​тельские пули, шел спокойно впереди солдат, размахивая шпагой над своей головой».

Естественно, что когда понадобилось выбрать общего руководителя действий, то из всех присутствовавших в Пе​тербурге членов общества Рылеев назвал Трубецкого.

Как мы помним, с самого начала междуцарствия князь Сергей Петрович был настроен решительно, но разумно. В случае воцарения Константина он считал немедленные действия бессмысленными и предлагал глубоко закон​спирировать деятельность общества. Однако, когда Алек​сандр Бестужев спросил его, как быть, ежели Константин отречется, Трубецкой твердо ему ответил, что «в таком случае мы не можем никакой отговорки принести общест​ву, избравшему нас, и что мы должны все способы употре​бить для достижения цели общества».

Эти слова — более мягкий вариант формулировки Пу​щина: «Если ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов».

Еще до формального избрания диктатором Трубец​кой играл главную роль в подготовке возможного восстания. Оболенский говорил: «С самого начала избра​ли мы Трубецкого начальником и сами подчинились ему во всем». Он же свидетельствовал: «Со времени назначения князя Трубецкого начальником общества у нас совещания о делах общества прекращены были; и потому вообще во всех разговорах всегда останавливали даже мнения част​ные, излагаемые членами о плане и действиях общества, напоминая, что у нас есть начальник, нами избранный, ко​торый назначит всякому свое дело и которому, дабы не рождать споры и более приучить к подчинению избранному нами начальнику, старались сколько можно более сие соб​люсти».

Рылеев, который отнюдь не преуменьшал на след​ствии свою собственную роль, тем не менее вполне подтверждает свидетельство Оболенского: «Видя, как обык​новенно бывает несогласие в мнениях, я предложил Обо​ленскому избрать начальника и, отобрав от Бестужевых и Каховского голоса в пользу Трубецкого, на другой день сказал о том Оболенскому, прибавив к тому и свой голос. Оболенский объявил, что и он со всею своей отрослью на выбор Трубецкого согласен, потом он же сказал про то Трубецкому. С того дня Трубецкой был уже полновласт​ный начальник наш; он или сам, или через меня, или через Оболенского делал распоряжения».

Штаб-квартира общества по-прежнему была у Рылеева, который после 10 декабря начал уже выходить из дому. Но назначались совещания — «на​стоящие совещания», по выражению Рылеева,— толь​ко Трубецким. «...Он каждый день по два и по три раза приезжал ко мне с разными известиями или советами, и когда я уведомлял его о каком-нибудь успехе по делам общества, он жал мне руку, хва​лил ревность мою и говорил, что он только и надеется на мою отросль. Словом, он готовностью своею на переворот совершенно равнялся мне, но превосходил меня осторож​ностью, не во всем себя открывая».

Трубецкой это подтвердил.

В свидетельствах Оболенского и Рылеева есть некое противоречие с показаниями многих других членов об​щества о бурных спорах и обсуждении вариантов плана восстания на рылеевской квартире. Но это — кажущееся противоречие. Было два типа совещаний. Первый — те са​мые пламенные и хаотичные разговоры, в которых прини​мали участие все, кто приезжал к Рылееву в эти дни,— тут выдвигались разнообразные предложения, сообща​лись последние новости и слухи, высказывались сомне​ния. Все это и было подробно зафиксировано в прото​колах следствия. Но был второй, решающий, тип совеща​ний — «настоящие совещания», назначавшиеся Трубец​ким и проходившие в совершенно иной обстановке, в обста​новке профессиональной штабной работы. В этих совеща​ниях участвовали, как правило, Трубецкой, Оболенский, Рылеев. Трубецкой несколько раз подчеркивал это на след​ствии.

Трубецкой не имел до самых последних дней никаких контактов даже с такими активными, но не входящими в круг профессиональных конспираторов фигурами, как Якубович и Каховский. С первым из них он познакомился только 12 декабря. «Я его тут видел в первый и, надеюсь, в последний раз в моей жизни»,— раздраженно сказал он на следствии. Как мы увидим, ему было от чего прийти в разд​ражение. (Но князь Сергей Петрович ошибался — вскоре ему придется провести вместе с Якубовичем много меся​цев в Благодатском руднике, жить «в душной клетке, где едва можно было повернуться, миллион клопов и разной гадины осыпали тебя с головы до ног», а затем — много лет в Читинском и Петровском острогах.) Иногда только состав участников несколько расширялся — но в строгих границах. Каховский рассказывал с обидой: «Я его (Тру​бецкого.— Я. Г.) даже никогда не слыхал говорящим. Он, князь Оболенский, князь Одоевский, Николай Бестужев, Пущин всегда запирались с Рылеевым».

Оболенский точно рисует организацию этих совеща​ний: «На совещаниях находились обыкновенно Трубецкой, Рылеев, я, Бестужевых три брата, Одоевский, Каховский, Арбузов и Сутгоф. Но никогда не находились мы все в од​ной комнате или в одно время и никогда не было сове​щания общего, но большею частию, когда Трубецкой при​езжал, то мы разговаривали втроем — он, Рылеев и я, про​чие же члены находились в другой комнате и входили к нам по одному, по два».

Высказывать свои мнения могли все. Решения прини​мала узкая группа лидеров. И слова Оболенского о том, что были прекращены совещания о делах общества, отно​сятся к последним трем-четырем дням, когда принимались решения.

О чем же говорили Рылеев и Трубецкой во время ча​стых визитов князя Сергея Петровича в дом Российско-Американской компании? Каковы были конкретные планы задуманного восстания?

Вопрос о плане восстания — вопрос трудный.

Был целый ряд сюжетов, о которых декабристы на след​ствии, при всем многословии и откровенности их показа​ний, старались молчать или говорить по возможности не​точно. Одним из таких сюжетов был военный план восста​ния. Когда Пущину был задан прямой вопрос о военном плане на 14 декабря, он на него попросту не ответил — пропустил этот пункт.

Мотивы тут понятны: основным элементом защиты многих северян было утверждение, что побудительной при​чиной их выступления явилась вторая присяга, казавшая​ся им незаконной, и, стало быть, в основе их поступков лежало желание остаться верными императору Константину. Даже заведомо осведомленные об истинных целях восста​ния люди, как, например, Александр Бестужев, старались убедить следствие в своей симпатии к Константину. В этом случае признание продуманного и четкого плана военных действий против власти разрушало достоверность про-константиновской позиции. Становилось ясно, что готови​лась не защита воинской присяги, а политический пере​ворот.

Кроме того, рядовые члены тайного общества и прим​кнувшие к ним в последние дни офицеры знали только отдельные элементы плана, связанные с их собственной ролью в восстании, и не больше.

А Трубецкой до последних недель следствия отрицал наличие радикального, четкого плана, понимая, как усугу​бит это его вину. Он признал наличие такого плана только в самом конце следствия — 6 мая 1826 года — на очной ставке с Рылеевым. Оба они были изнурены пятью меся​цами постоянных допросов...

Решение стратегических проблем ясно было и Рылееву, и Трубецкому с самого начала, ибо проблемы эти были неоднократно обсуждены членами тайного общества в предшествующие годы. Тайное общество не собиралось на​вязывать стране свою власть. Главной целью переворота и было дать стране возможность выбирать свободно свой путь, свое государственное устройство. Северяне не сомне​вались, что страна выберет конституционную монархию, которая, по их мнению, была на первый период целесооб​разна, после чего должна была последовать отмена кре​постного права.

Надо было решить, какими конкретными способами добиваться этой цели в ситуации декабря 1825 года. Это​му были посвящены сепаратные беседы Трубецкого и Ба​тенкова, Батенкова и Рылеева и — главное — Рылеева и Трубецкого. Оболенский в эти дни слишком занят был практической деятельностью по собиранию сил. Остальные члены общества, разумеется, тоже принимали участие в обсуждении этих проблем, но, скорее, на правах совеща​тельных.

Рылеев писал 16 декабря 1825 года: «Когда достоверно узнали, что государь цесаревич отказался от престола, по​ложено было не присягать вашему императорскому вели​честву, офицерам подать пример солдатам и, если они ув​лекутся, то каждому, кто сколько может, привести их на Сенатскую площадь, где князь Трубецкой должен был при​нять начальство и действовать смотря по обстоятельствам. Причем, однако ж, решено было стрельбы не начинать, а выждать выстрелов с противной стороны. Во всяком слу​чае не предполагали, чтобы солдаты стали стрелять против солдат, и потому надеялись более, что дело кончится без кровопролития, что другие полки пристанут к нам и что мы в состоянии будем посредством Сената предложить ваше​му величеству или государю цесаревичу о собрании Вели​кого Собора, на который должны были съехаться выбор​ные из каждой губернии, с каждого сословия по два. Они должны были решить, кому царствовать и на каких усло​виях. Приговору Великого Собора положено было беспрекословно повиноваться, стараясь только, чтобы народным Уставом был введен представительный образ правления, свобода книгопечатания, открытое судопроизводство и личная безопасность. Проект конституции, составленный Муравьевым, должно было представить Народному Со​бору как проект».

Сенат и созванный им Великий Собор выступают впе​ред в эти дни. И сколько здесь знакомых по прошлым ве​кам и началу века девятнадцатого идей и понятий — депу​таты сословий, представительное правление, свобода кни​гопечатания и безопасность личности, конституционные ограничения самодержавия. Здесь в некотором роде — с существенными оговорками и коррективами — суммиро​ваны мечтания многих поколений русских конституциона​листов.

Но в этом письме Николаю Рылеев писал отнюдь не всю правду.

Группа Рылеева — Трубецкого вовсе не собиралась ос​тавлять у власти — на любых условиях — Николая или Константина. Николая-то уж во всяком случае. Недаром негласным элементом тактического плана, как мы увидим, было цареубийство, физическое устранение Николая.

Ближайший к Трубецкому в последние перед восста​нием дни человек — Пущин — говорил: «Возможность сего предприятия основывал я на военной силе, которая в состоянии будет отстранить царствующий дом от пре​стола...» Нет сомнения, что он излагает их общий с Трубец​ким взгляд.

А Рылеев в этот начальный период следствия старал​ся заслонить радикальные намерения своей группировки умеренной программой Батенкова.

(В один из моментов следствия, находясь в состоя​нии сильного возбуждения и не желая ничего скрывать, а иногда и преувеличивая свою роль, Батенков между прочим показал: «Относительно средств предприятие основано было тоже на моей мысли, а именно, чтоб, под​няв войска именем государя цесаревича, идти от полка к полку, собрать более народа, не делать ни малейших беспорядков,— сие я считал тем более возможным, что солдаты должны надеяться в случае неуспеха — амнистии, а в случае превозможения с их стороны — награды от его высочества...»

Именно это заявление Батенкова показаниями Тру​бецкого вполне подтверждается.)

Следствие, располагавшее мозаикой многих показа​ний, наступало, и Рылеев, как и Трубецкой, вынуждены были говорить все определеннее.

24 апреля 1826 года Рылеев показал: «При совещании о средствах к возмущению солдат я полагал полезным распустить слух, будто бы в Сенате хранится духовное завещание покойного государя, в коем срок службы нижним чинам уменьшен десятью годами. Мнение сие как Трубецким, так и всеми другими членами, единоглас​но принято было, и положено было поручить офицерам разных полков, принадлежащих к обществу, привести оное в исполнение».

Естественно, вставал вопрос о практических сред​ствах для переворота. И Рылеев вынужден был показать: «Когда еще надеялись только на полки Гренадерский, Московский и Гвардейский экипаж, Трубецкой действи​тельно однажды в разговоре со мною усумнился в успехе, ибо, говорил он, невероятно, чтобы все роты увлеклись примером нескольких. Я, напротив, думал, что в каждом полку достаточно одного решительного капитана для воз​мущения всех нижних чинов, по причине их негодования противу взыскательности начальства; и когда я спросил Трубецкого, какую силу полагает он достаточною для совершения наших намерений, он отвечал: «Довольно одного полка». На это я сказал ему: «Так нечего и хлопо​тать; можно ручаться за три, а за два — наверное». Впоследствии же... сверх означенных, стали надеяться и на полки Измайловский, Финляндский и Егерский...»

Это показание необычайно насыщено смыслом. За этими немногими фразами прочитывается очень многое. Здесь можно понять периодизацию составления плана восстания — на Измайловский и Финляндский полки появилась надежда не ранее 9 декабря. Стало быть, раз​говор вождей общества происходил между 6 и 9 декабря. И в этот период, если буквально понимать Рылеева, Тру​бецкой делает взаимоисключающие друг друга заявле​ния: с одной стороны, ему мало трех полков, а с дру​гой — достаточно одного. В чем же дело? А дело в том, что они с Рылеевым говорили о разных вариантах плана. Трубецкой считал, что если пытаться реализовать батенковский вариант — переговоры с Николаем, подкреплен​ные мирной военной демонстрацией, спокойный отказ от присяги, вывод войск за город и «обмен» присяги на конституцию,— то нескольких рот Московского и Гре​надерского полков вместе с батальоном экипажа мало. Они не смогут увлечь остальную гвардию. Но если реали​зовать боевой вариант — захват власти и реализацию программы в условиях победившего восстания,— то одного полка достаточно. Достаточно для быстрого и решительного удара. За спиной полковника Трубецкого стоял столетний опыт гвардии. Да, для того чтобы за​хватить дворец, арестовать императорскую фамилию и тем самым, поставив остальные полки перед свершив​шимся фактом, привлечь их на свою сторону немедлен​ными реформами — одного полка было достаточно.

Этим ответом Трубецкой выдал свои подлинные наме​рения. Не забудем, что, если верить Рылееву, это было еще до избрания Трубецкого диктатором и он должен был учитывать мнение других группировок.

(Правда, спрошенный на этот счет следователями Трубецкой объяснил, что имел в виду одним полком увлечь все остальные. Но тогда не снимается противо​речие и есть основания предположить, что это была по​пытка увести следствие с опасного для него, Трубецкого, пути.)

Кроме того, важно запомнить ясно намеченную здесь разницу в тактических взглядах Рылеева и Трубецкого, разницу, которая усугубится за три последних дня. Рыле​ев считает, что достаточно одного решительного капитана на полк, ибо солдаты, возмущенные притеснениями, гото​вы к бунту. Он верит в возможность революционной им​провизации. Трубецкой же хочет действовать наверняка.

Однако к 12 декабря, когда силы общества были еще неясны, в основу предварительного плана положена была следующая система действий: первые отказавшиеся при сягать подразделения или части идут определенным мар​шрутом от казармы к казарме и увлекают своим при​мером других. А затем следуют на Сенатскую площадь. Но план этот своей громоздкостью, медленностью и не​определенностью совершенно не устраивал Рылеева. Тру​бецкой же принял его за неимением лучшего, ибо пока непонятно было, сколько полков последует за обществом, невозможно было и составить реальный план. В письме Бенкендорфу от 5 мая 1826 года Трубецкой существенно проговаривается: «...не хотел я, чтоб члены заранее знали о моих предположениях... чтоб после не было прекос​ловия или ослушания, если я переменю мысли согласно с обстоятельствами...» Он не хотел связывать себе руки и потому мирился с этим неопределенным вариантом. В этом же письме он категорически отрицает свой подлин​ный план, который ему пришлось признать на следующий день.

Вопреки существующему мнению, Трубецкой вовсе не был категорическим сторонником бескровного переворо​та. Он понимал, что ход событий может вынудить вос​ставших к жестким действиям. Корнет Кавалергард​ского полка Свистунов, член петербургской ячейки Юж​ного общества, показал: «Бывши у Трубецкого, который изъяснял мне свое намерение возмутить солдат, я ему отвечал, что пролитие крови неизбежно, на что он мне сказал: «Что ж делать!» Тогда я его оставил и решился ехать из С.-Петербурга...»

Это было еще до 12 декабря.

А 12 декабря произошло нечто вроде смотра сил тай​ного общества.

К вечеру этого дня Трубецкой понял, что остается только одна возможность, и на совещании у Рылеева, совещании решающем во многих отношениях, отдал точные распоряжения.

0

22

Финляндский полк.
9—12 декабря.

За шесть дней до восстания — 8 декабря — из Москвы приехал Пущин. 9-го числа, придя к Рылееву, он застал у него Оболенского, Сутгофа, Каховского, Арбузова и Александра Бестужева. Слухи о переприсяге подтверждались, и решено было расширить деятельность в полках.

На следующий день Пущин отправился к своему ста​рому знакомому, сослуживцу по гвардейской артиллерии, штабс-капитану Финляндского полка Репину.

С приездом Пущина в сферу внимания тайного об​щества сразу же попал еще один полк.

9 и 10 декабря были переломными днями — интенсив​ность подготовки к восстанию стремительно возрастала.

10-го числа Трубецкой привез к Рылееву точные све​дения об отречении Константина и скорой переприсяге. Немедленно решено было оповестить всех. Оболенский поехал к Каховскому, где застал и Сутгофа, затем был у Якубовича, а потом поехал в Финляндский полк, чтобы увидеть двух батальонных командиров — полковников Моллера и Тулубьева. Оба были членами тайного об​щества. Моллера не было дома, а у Тулубьева были гости, и поговорить с ним Оболенский не смог. Но само намерение это открывает новый сюжет.

10 декабря началась борьба за Финляндский полк, от исхода которой в высокой степени зависел исход восста​ния.

1-й и 2-й батальоны Финляндского полка — две ты​сячи штыков — стояли вместе на 1'9-й линии Васильев​ского острова, в десяти минутах беглого шага от Сената через наплавной Исаакиевский мост.

Штабс-капитан Николай Репин, боевой офицер, ус​певший принять участие в заграничном походе, узнал о существовании тайного общества в начале 1825 года от корнета Свистунова, члена ячейки Южного общества в Петербурге. Обстоятельства, при которых Свистунов со​общил ему эту тайну, заслуживают внимания. «Все мои отношения с корнетом Свистуновым заключаются в сле​дующем,— показал Репин на следствии,— видевшись с ним однажды, по поводу бывшего между нами разговора о форме правления вообще, корнет Свистунов сказал мне, что в России существует общество, имеющее целью сделать перемену в правлении». Эти разговоры о переме​не правления и тайном обществе — при первой встрече!— характеризуют не столько молодого и малоопытного Свистунова, сколько атмосферу в Петербурге 1825 года.

Дальнейшего развития знакомство Репина со Свисту​новым не получило. Но, очевидно, репутация у Репина была вполне определенная, если Пущин в этот критический момент решил обратиться именно к нему — старому сослуживцу, которого давно не видел.

Репин уже подал прошение об отставке, а рота его стояла за городом. Но в содействии он не отказал. Пу​щин привез его к Рылееву в середине дня 10 декабря. Там были Трубецкой и вернувшийся Оболенский. Репин договорился с Оболенским, что тот на следующий день приедет к нему, Репину, на квартиру, где встретится с офицерами, на которых можно рассчитывать.

Репину, который еще несколько часов назад и не по​дозревал о существовании заговора и готовился к спо​койной жизни в отставке, сообщено было немного: «Цель общества, сколько мне известно, состояла в том, чтобы ввесть в России правление ограниченное, по примеру Англии или Франции, и средством достигнуть оной было то, что ежели весь Гвардейский корпус или большая по​ловина оного не согласится присягать, то, по словам Ры​леева, нашлись бы значительные люди (которых имена, однако, он мне не сказывал), которые предложили бы правительству желаемые перемены как средство к при​мирению. Частных распоряжений он мне не сообщал, го​воря, что они будут зависеть от обстоятельств».

И, несмотря на эти весьма ограниченные сведения и отсутствие гарантий, Репин согласился содействовать тай​ному обществу. Конечно, большую роль здесь играла личность Пущина. Но ведь для того, чтобы довериться даже самому верному человеку в деле политического за​говора, надо психологически быть к этому готовым.

Штабс-капитан Репин, русский интеллигент алексан​дровской эпохи, получивший «свободный образ мыслей» единственно из чтения политической и политэкономической литературы в сочетании с трезвыми наблюдениями над окружающей жизнью, оказался готов рискнуть очень многим ради введения конституционного правления в России.

Вернувшись от Рылеева, Репин послал записку своему товарищу по полку, поручику Андрею Розену.

Розен, мемуарист правдивый и с удивительной па​мятью на детали, вспоминал: «10-го декабря, вечером, получил я записку от товарища, капитана Н. П. Репина, в которой он просил меня немедленно приехать к нему; это было в 8 часов. Я тотчас поехал, полагая, что он имел какую-нибудь неприятность или беду; я застал его одного в трезвом состоянии. В кратких и ясных словах изложил он мне дело важное, цель восстания, удобный случай действовать для отвращения гибельных междуусобий». Ситуация Розена еще поразительнее репинской. Он недавно счастливо женился. Он был прекрасным стро​евиком, за что к нему благоволил великий князь Нико​лай. При императоре Николае Розен мог сделать быструю карьеру.

Он пожертвовал всем «для отвращения гибельных междуусобий». Речь тут, бесспорно, идет не о возможном вооруженном конфликте между претендентами на прес​тол — это было нереально, а о тех «гибельных междуусобиях», о которых столь часто говорили и писали де​кабристы,— речь идет о взрыве, который можно было предотвратить, только реформировав государство.

Розен, профессионально мыслящий офицер, подошел к проблеме просто. Необходимость действия, очевидно, не вызывала у него сомнений. Он думал о средствах: «Тут речи были бесполезны: надлежало иметь материаль​ную силу, по крайней мере, несколько батальонов с ору​диями». Розен изложил Репину все препятствия к выводу 1-го батальона финляндцев, в котором он командовал всего-навсего карабинерным взводом, но не усомнился в готовности к действию молодых офицеров полка. Хотя офицеры эти еще и предположить не могли, что их при​гласят в заговор. И эта уверенность Розена тоже чрезвы​чайно симптоматична.

Процесс, начатый Пущиным 10 декабря, развивался. На другой день, 11 декабря, Репин собрал у себя одиннадцать офицеров-финляндцев. Оболенский изложил про​грамму действий. Он сообщил им о близкой переприсяге и о средствах, которыми решено было воздействовать на солдат: «Определено было при новой присяге солдатам объявить, что их обманывают, и что бывший император Константин Павлович не отказывался от престола, и для сохранения верности в данной ему присяге собираются на Сенатскую площадь, дабы истребовать от Сената от​зыва: почему от прежней присяги отказываются».

Но Оболенский решился открыть финляндцам и подлинные причины выступления тайного общества: «Наша цель была единственно от Сената, собранного в общем собрании, истребовать сведение о причине новой присяги и объявить (в случае, если б большая часть гвардии к нам пристала), что так как по документам, которые Сенат в виду имеет, действительно видно, что император Константин Павлович отказывается от пре​стола, то мы полагаем себя не вправе присягать друго​му, доколе он жив, и посему требуем, дабы Сенат собрал представителей со всех губерний по примеру прежних всеобщих Соборов и представил оному назначение импе​ратора и формы правления. До Собора же представите​лей предлагаем Сенату назначить временное правление из двух или трех членов Совета, к коим присоединить одного из членов нашего общества, единственно для обеспечения нашего, соглашаясь назначить его единственно правите​лем дел временного правления». На следствии Оболен​ский показал, что объявил все это «в Финляндском полку офицерам, бывшим собранным у Репина».

Но при всем энтузиазме офицерской молодежи услы​шанное было слишком ошеломительно и неожиданно. Розен, из них наиболее зрело и четко мыслящий, сказал Оболенскому, что, «жертвуя всем для пользы отечества в столь важном случае, каков ныне предстоит, желают быть сколь возможно более уверенными в содействии» офицеров других полков. Это было совершенно резонно. И столь важен был для планов общества Финляндский полк, что Оболенский решился на весьма опасный шаг. «Что мы не одни в сем согласны, могу вам доказать завтра,— сказал он Розену,— приезжайте ко мне один или двое и убедитесь, увидя офицеров других полков».

На другой день Розен и прапорщик Богданов приеха​ли к Оболенскому, где собирались уже Рылеев и по од​ному представителю от разных полков: от Измайловцев — подпоручик Нил Кожевников (иногда исследова​тели считают, что на этом совещании был лейб-гренадер А. Кожевников. Это неверно. Сам Оболенский показал на следствии, что у него был именно измайловец Кожев​ников), от лейб-гренадер — Сутгоф, от московцев — князь Щепин-Ростовский, от гвардейских моряков — Арбузов, от конногвардейцев — князь Одоевский.

Совещание 12 декабря было не из самых бодрых. Ко​жевников не мог с уверенностью ручаться за свой полк, а финляндские офицеры — за свой. Но Рылеев, оратор дельный и убедительный, сказал несколько энергичных слов, сводившихся к тому, что присутствующие должны поклясться друг другу привести на площадь столько сол​дат, сколько смогут. И в любом случае явиться самим. На том и порешили.

Финляндцы убедились, что движение захватило, по крайней мере, еще пять полков. Но твердой надежды на Финляндский полк все же не было.

0

23

Зимний дворец.
12 декабря.

Между Петербургом и Варшавой скакали курьеры. Великий князь Михаил изнывал от скуки и неопределен​ности на маленькой станции в трехстах верстах от сто​лицы.

Константин не соглашался приехать и лично под​твердить отречение и вместе с тем не желал прислать официальный манифест. Он искренне не хотел царство​вать, и его странное и весьма неблагородное по отноше​нию к младшему брату поведение объяснялось, очевидно, крайним раздражением за то глупое положение, в кото​рое поставил его Николай своей поспешной присягой. Об​стоятельств петербургских и роли Милорадовича он тог​да не знал.

К 12 декабря Николай и Мария Федоровна распола​гали только письмами Константина, подтверждающими его прежнее отречение, но непригодными в новой ситуа​ции, когда вся страна признала его императором. Нико​лай и старшая императрица не считали возможным эти письма обнародовать как официальные документы,— слишком странная история «семейной сделки» по пово​ду престола вырисовывалась в них. Принц Евгений Вюртембергский, совершенно ошелом​ленный всеми дворцовыми хитросплетениями, оставил за​мечательное свидетельство:

«Немногие говорили со мною доверчиво, но под стро​гою тайной; им казалось, что они угадывают план импе​ратрицы-матери захватить управление государством. При одной этой мысли меня охватил сильнейший ужас, и я воскликнул:

— Это — невозможно!

— А если бы это случилось,— ответил на мои слова один из собеседников,— что бы вы стали делать?

— Идти против своей собственной благодетель​ницы, как этого требует долг!— был мой немедленный ответ.— По моему убеждению, было бы несчастьем, если бы теперь Константин стал у власти, но всякая интрига против того, кто имеет на то неоспоримое право, есть и остается преступлением и никогда и ни в коем случае не может быть одобрена мною.

— Однако бывают обстоятельства,— продолжал он,— которые то, что кажется неправым, могут сделать правым и справедливым. Если бы великий князь Кон​стантин продолжал настаивать на своем отречении, а оба молодых князя отреклись бы временно в пользу мате​ри, разве не было бы в порядке вещей ее вступление на престол? Русские любят правление женщин.

То, что мне сообщили как предположение и в порядке строгой тайны, при той настороженности, которую императрица проявляла в отношениях со мною, показалось мне правдоподобным. Вскоре мой дядя, герцог Алек​сандр Вюртембергский, передал мне это как вполне достоверную, по его мнению, вещь».

Впоследствии, незадолго до смерти, принц Евгений расшифровал имя своего первого собеседника. Это был влиятельный министр финансов Канкрин. Главноуправ​ляющий путей сообщения герцог Александр и министр финансов, «деловые люди», образовали группировку, они наверняка не были одиноки,— интриговавшую в пользу императрицы-матери. Они не без оснований пред полагали, что в случае ее восшествия на престол реаль​ная власть окажется в их руках.

Содействие знаменитого боевого генерала — принца Евгения — было для них весьма желательно. Можно с уверенностью предположить, что они обращались с по​добными разговорами не только к нему, а равно предпо​ложить можно, что не все отнеслись к этой идее столь отри​цательно. Воцарение пожилой, недалекой Марии Федоров​ны давало простор для замыслов и честолюбий...

В замечаниях на книгу Корфа Николай раздраженно написал о поведении герцога 14 декабря: «Дядя, герцог Александр Вюртембергский, все время просидел в бывшей голубой гостиной матушки и не дозволял сыновьям явиться, куда долг их требовал. Зачем — не до​гадываюсь».

Тут и гадать особенно нечего. Герцог Александр вы​жидал исхода событий. Он хотел быть возле своего кан​дидата на престол и иметь под рукой сыновей-офицеров. Ведь Николая и убить могли...

Интересно, как следы этой особой позиции Марии Фе​доровны, ставшие известными гвардейским солдатам, трансформировались в их сознании.

13 мая 1826 года, когда шло еще следствие, агент по​лиции мещанка Екатерина Цызырева, раздававшая гвар​дейским солдатам мелкие ручные работы для заработка, доносила в Главный штаб о настроениях в Преображен​ском полку:

«Вообще о сем полку могу сказать, что они любят и преданы государю императору, но из их слов видно, что в них стараются поселить любовь к цесаревичу, великому князю Константину Павловичу и ненависть к государыне императрице Марии Федоровне, мне рассказывали они, что говорили им, будто великий князь Константин Пав​лович просил государя императора недавно, дабы гвардейским солдатам уменьшить службу до 15-ти лет, что монарх на это был согласен, но будто бы государыня императрица Мария Федоровна на это не согласилась и настояла, чтоб в просьбе сей отказать цесаревичу вели​кому князю, на что его высочество остался столь недо​волен, что не пишет более к государю императору.

Все сии рассказы, сколь они ни пусты, но заставили обратить на них особое внимание, я сама буду каждую неделю у них два раза, а сверх сего я раздала там рабо​ты и наняла женщин Саперного батальона, которые бу​дут доставлять мне сведения о слухах и разговорах в том полку»'.

Этот вариант «константиновской легенды» говорит о том, что полки, поддержавшие Николая, ждали после 14 декабря немедленных перемен к лучшему и, не видя их, искали виновников. Ясно, что и до восстания в сознании гвардейцев с возможностью перемен связано было имя Константина.

В атмосфере напряженного ожидания, мучительной неловкости своего положения, подспудных интриг и страха встретил великий князь Николай утро 12 декабря.

Николай в записках рассказал об этом роковом утре с большой психологической достоверностью:

«...Часов в 6 я был разбужен внезапным приездом из Таганрога лейб-гвардии Измайловского полка полковни​ка барона Фредерикса с пакетом «о самонужнейшем» от генерала Дибича, начальника Главного Штаба, и адресованным в собственные руки императору!

Спросив полковника Фредерикса, знает ли он содер​жание пакета, получив в ответ, что ничего ему не извест​но, но что такой же пакет послан в Варшаву, по неиз​вестности в Таганроге, где находится государь. Заключив из сего, что пакет содержит обстоятельство особой важности, я был в крайнем недоумении, на что мне ре​шиться. Вскрывать пакет на имя императора — был по​ступок столь отважный, что решиться на сие казалось мне последней крайностию, к которой одна необходи​мость могла принудить человека, поставленного в самое затруднительное положение, и — пакет вскрыт!

Пусть изобразят себе, что должно было произойти во мне, когда, бросив глаза на включенное письмо от генера​ла Дибича, увидел я, что дело шло о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространились через всю империю, от Пе​тербурга на Москву и до второй армии в Бессарабии.

Тогда только почувствовал я в полной мере всю тя​гость своей участи и с ужасом вспомнил, в каком находился положении. Должно было действовать, не теряя ни минуты, с полною властью, с опытностью, с реши​мостью — я не имел ни власти, ни права на оную; мог действовать только через других, из одного доверия ко мне обращавшихся, без уверенности, что совету моему последуют...»

При достоверности изображения чувств, которые ис​пытал Николай при чтении Дибичевой депеши, здесь, ко​нечно же, немало риторики, призванной оправдать и объяснить (вернее, скрыть!) причины тех странностей, которые произошли далее.

Николай Павлович, даже если забыть, что он был кандидатом на престол, в любом случае оставался вели​ким князем — ив этом качестве обладал в отсутствие императора немалым влиянием. Сам он, разумеется, не должен был производить аресты — для этого были соот​ветствующие лица. Первым делом Николай призвал гене​рал-губернатора Милорадовича, в руках которого была полиция, и начальника почтовой части князя Голицына, который контролировал связь столицы с империей. Оба они прочитали бумаги Дибича. Это был подробный свод тех сведений о тайных обществах, которые доставлены были Шервудом, Виттом и — уже после смерти Алек​сандра — капитаном Вятского полка, доверенным чело​веком Пестеля — Майбородой.

«Подобное извещение, в столь затруднительное и важное время, требовало величайшего внимания, и реше​но было узнать, кто из поименованных лиц в Петербур​ге, и не медля их арестовать... Из петербургских заговор​щиков по справке никого не оказалось налицо: все были в отпуску...»

Тут Николай сознательно обманывал будущих чита​телей, и в том числе историков. Ибо в письме Дибича названы были «из числа деятельнейших членов» тайно​го общества «гвардейского генерального штаба капитан Муравьев, гвардейский офицер Бестужев, служивший прежде во флоте, некто Рылеев (вероятно, секундант покойного поручика Чернова на дуэли с флигель-адъю​тантом Новосильцевым)...» Отыскать в Петербурге Рылеева было крайне просто — издатель «Полярной звезды» и знаменитый поэт был прекрасно известен графу Мило​радовичу. Установить, какой Бестужев перешел из флота в гвардию, тоже можно было в весьма короткий срок,—это был Михаил Бестужев. Хотя, скорее всего, доносчики, получившие сведения о Северном обществе из вторых рук, имели в виду лейб-драгуна Александра Бестужева вместе с его братом, моряком Николаем Бестужевым.

Этот кусок воспоминаний есть прекрасный образец волевого моделирования события задним числом. Нико​лай сознательно упрощает происходившее, чтобы — опять-таки в целях самооправдания — представить его неожиданным, мгновенным, как с неба свалившимся.

На самом деле было по-другому.

Николай узнал о существовании заговора не утром 12-го, а после обеда 10 декабря.

12 декабря в письме Дибичу, в ответ на его депешу, Николай писал: «Третьего дня видел в первый раз (в первый раз во время междуцарствия, разумеется.— Я. Г.) графа Аракчеева. Он мне в разговоре упомянул об этом деле, не зная, на чем оно остановилось, и говоря мне про оное, потому что полагает его весьма важным». (Встреча с Аракчеевым зафиксирована в дневнике). Та​ким образом, Аракчеев, который был давно уже осведом​лен о содержании доносов, полученных Александром, сообщил Николаю о заговоре.

Стало быть, во-первых, Николай уже 10-го числа узнал, какую пороховую бочку ему оставил один брат и усиленно уступает другой. Во-вторых, известия Дибича не были для него неожиданностью. Они только конкрети​зировали рассказ Аракчеева.

Более того, Николай немедленно, 10 декабря, сообщил новость Милорадовичу, который на следующий день, 11 декабря, попытался увидеть Аракчеева. Тот его не при​нял (!). Но у генерал-губернатора было время обдумать происходящее и соответствующим образом ориентиро​вать тайную полицию.

Вообще письмо Николая к Дибичу, написанное не​медленно после беседы с Милорадовичем и Голицыным, существенно корректирует воспоминания и по деталям. Выясняется, что кроме двух этих лиц великий князь известил и Бенкендорфа. Но из письма этого ясно еще, Что Николай вовсе не был столь беспомощен, как он хо​чет это в воспоминаниях представить: «Я еще не государь ваш, но должен поступать уже как государь...» Ясна из письма и его несомненная решимость ликвиди​ровать опасность в Петербурге, не дав ей реализоваться. «Обязанность моя — не теряя ни минуты, приступить к делу, до общего блага касающемуся, а потому и приступ​лю к назначению мер, мною принятых». И далее: «По​лучив ваши бумаги, я тотчас уведомил графа Милора​довича и условился с ним и Голицыным обратить непре​менно бдительное внимание на некоторых лиц, здесь на​ходящихся». Таким образом, не все заговорщики отсут​ствовали.

Совершенно ясно, что, уже ощущая себя главой государства, Николай полон был решимости действовать. Но решимость эта была нейтрализована тем, кому отда​ны были недвусмысленные приказания,— Милорадовичем.

«Но «на бога надейся и сам не плошай» было и будет нашим правилом до конца, и мы не зеваем»,— заверяет великий князь начальника Главного штаба.

Они и в самом деле не зевали, но — каждый по-своему...

Сам Николай, несмотря на сетования по поводу отсут​ствия у него власти, был настроен решительно, да и Милорадович тоже, судя по сообщению Николая: «Реше​но было узнать, кто из поименованных лиц в Петербур​ге, и не медля их арестовать...» Так было решено на сове​щании рано утром 12 декабря. Простое выполнение Милорадовичем своих обязанностей исключало возмож​ность будущего восстания.

В нормальном, подлинно стабильном государстве за​мыслы заговорщиков были бы пресечены в тот же день, в крайнем случае —- на следующий. В нормальном и ста​бильном, но не в государстве, охваченном кризисом, не в ситуации бешеной групповой борьбы в верхах...

Милорадович ушел, а великий князь остался обдумы​вать создавшееся положение. Хотя на спокойные раз​думья времени не было. После целого ряда деловых встреч и разговоров, как видно из дневника, сразу после обеда прибыл курьер от Константина с подтверждением прежней позиции. Это не был желаемый манифест об от​речении. Это было очередное письмо. Но далее отклады​вать решение было нельзя. Сведения о грандиозном заго​воре делали и без того взрывоопасное положение катастрофическим. Николай и Мария Федоровна решили ограничиться этим письмом и, на него опираясь, объя​вить о переприсяге. У них просто не было другого выхо​да. Надо было заканчивать манифест о вступлении на престол. Над манифестом Николай трудился уже несколько дней, что говорит об его уверенности в опре​деленном исходе «тяжбы о короне». Еще 9 декабря он за​писал в дневник: «Карамзин, читал ему свой проект манифеста...» Они теперь встречались ежедневно, об​суждая текст. Но то, что предлагал Карамзин, Нико​лая не очень устраивало. Он поручил 10 декабря еще и Сперанскому написать свой вариант. 11-го числа Сперан​ский представил проект, понравившийся великому князю. Но днем 12 декабря Николай соединил в этой работе и Карамзина, и Сперанского.

Два политических мыслителя, непримиримые про​тивники по истинным своим позициям, стали авторами совместного документа, объявлявшего начало новой эпохи.

Дневник Николая дает точную картину этого бурного и насыщенного делами и встречами дня: Фредерике, Перовский, Голицын, Милорадович, герцоги Вюртембергские, Воинов, Бистром, Потапов, полковник Геруа, ко​мандир гвардейских саперов — причем некоторые из на​званных лиц приходили не один раз,— разговоры с импе​ратрицей Марией Федоровной и женой, работа над мани​фестом — вот день Николая, свидетельствующий еще раз о том, что он вовсе не был изолирован в это время. Все сходилось к нему. Он обладал достаточной властью для пресечения заговора.

Около девяти часов вечера Николаю доложили, что адъютант генерала Бистрома принес какой-то пакет от командующего гвардейской пехотой. Николай вскрыл па​кет. В нем оказалось личное письмо к великому князю подпоручика Якова Ростовцева.

В письме этом Ростовцев давал понять великому кня​зю, что против него существует заговор и что принимать престол в сложившейся ситуации смертельно опасно и для него, Николая, и для всего государства.

Николай пригласил Ростовцева к себе в кабинет. Они долго разговаривали наедине. Содержание разговора мы знаем только в версии самого Ростовцева, одобренной Николаем. Но ясно, что подпоручик повторял то же самое, что сказал в письме, и не называл имен.

Великий князь попросил его ничего не говорить Бистрому и отпустил.

Николай теперь мог сопоставить конкретные данные из Таганрога и туманные предостережения и намеки подпоручика. При сопоставлении же этих сообщений вероятность мятежа в результате новой присяги стано​вилась почти несомненной.

Николай это прекрасно понял.

После ухода Ростовцева он написал короткое письмо находившемуся в Таганроге генерал-адъютанту Петру Михайловичу Волконскому: «Воля Божия и приговор братний надо мной совершается! 14-го числа я буду го​сударь или мертв. Что во мне происходит, описать нельзя; вы, вероятно, надо мной сжалитесь — да, мы все несчастные — но нет несчастливее меня! Да будет воля Божия!..»

После чего он отправил полковника Фредерикса в обратный путь.

0

24

Полковники.

Необходимы были «густые эполеты». Необходимы были старшие офицеры, способные вести за собой полки. И лидеры общества искали этих людей на разных уровнях. На самом верхнем действовал князь Трубецкой. Есть глу​хие и не слишком определенные данные об этой его дея​тельности. Но один эпизод ясен. Трубецкой сделал попытку привлечь к заговору своего старого друга и сорат​ника генерала Сергея Шилова.

В обширном следственном деле Трубецкого имя Ши​лова упомянуто лишь дважды — оба раза в связи с ран​ними декабристскими организациями. А между тем пере​говоры с командиром Семеновского полка и гвардейской бригады, куда кроме семеновцев входили лейб-гренаде​ры и Гвардейский экипаж, были одной из главных забот князя Сергея Петровича в конце ноября — начале декаб​ря. Шипов не только носил генеральские эполеты и уже потому был для гвардейского солдата лицом авторитет​ным, но и обладал большим влиянием на свой полк. А участие в выступлении «коренного» Семеновского полка могло стать решающим фактором. Сергей Шипов, один из основателей тайных обществ, друг Пестеля, казался подходящей кандидатурой на первую роль в возможном выступлении. Его участие было тем более желательно, что полковником другого «коренного» полка был его брат Иван Шипов, можно сказать, воспитанник Пестеля, Тру​бецкого и Никиты Муравьева. (Он сам говорил об этом после 14 декабря в объяснительной записке по поводу принадлежности к «Союзу благоденствия».)

Естественно, встреча с генералом Шиповым оказа​лась одним из первых действий Трубецкого по подготовке восстания. Через двадцать лет после событий Трубец​кой писал: «По смерти имп. Александра поехал я к Ши​лову и мы вдвоем разговаривали о тогдашних обстоя​тельствах. Он сожалел, что брата его не было в городе, который со 2-м Преображенским батальоном стоял вне города, как и все 2-е батальоны гвардейских полков. С. Шипов говорил, что желает устроить так, чтобы можно было нам втроем поговорить».

После ликвидации «Союза благоденствия» Сергей Шипов не вступил в Северное общество. Но дело было не в том, являлся он формально членом общества или нет. Важно было принципиальное единомыслие. А в этом Трубецкой не сомневался. После первого обнадеживаю​щего разговора он приехал к Шипову через несколько дней. Был уже декабрь. Трубецкой не называет даты, да скорее всего он и не помнил ее, но по логике событий это должно было произойти после 6 декабря, когда по​явилась реальная потребность в мобилизации сил.

Но на второй — решающей — встрече Шипов неожи​данно заявил, что Константин «злой варвар», а Николай «человек просвещенный» и он будет поддерживать Николая.

Позиция Шилова поражает своей неестественностью. Умный, либерально настроенный человек, он не мог не знать истинной цены Николаю. Но и маловероятно, что​бы он притворялся, не доверяя Трубецкому, старому боевому товарищу, другу молодости, соратнику по тай​ным обществам. Скорее всего, он просто не знал, чью сторону принять. Инстинкт самосохранения перевешивал идеологические симпатии. Он не мог решиться... Недаром он во время беседы настойчиво просил Трубецкого из​вещать его о конъюнктуре, о расстановке сил.

Позиция генерала Шилова чрезвычайно характерна для момента — он выжидал. Судя по его недавнему прошлому, он совсем не прочь был увидеть Рос​сию конституционной страной. Но рисковать ради этого головой... Как мы увидим, его поведение 14 де​кабря свидетельствовало об этой неопределенности вы​бора.

Параллельно велись и другие весьма важные пере​говоры.

После совещания у Оболенского 12-го числа Розен «поехал к Репину, пересказал ему слышанное и виден​ное, а на другой день сообщил то же полковнику Тулубьеву...».

10 декабря, как мы помним, Оболенский сам ездил к Хулубьеву и полковнику Моллеру, но не смог поговорить с ними.

Полковники Тулубьев и Моллер, командовавшие 1-м и 2-м батальонами финляндцев, были членами тайного об​щества. Моллера принял декабрист Нарышкин. Кто при​нял Тулубьева, следствие выяснять не стало по причинам, о которых речь впереди. Но Трубецкой уверенно назвал членами общества и того, и другого.

Участие в восстании Тулубьева и Моллера давало не только гарантию выступления двух батальонов, но и бро​сало на весы авторитет еще двух гвардейских полков​ников.

Тайному обществу катастрофически не хватало «густых эполет»— от полковников и выше. Дело было не толь​ко в солдатах, стоявших непосредственно за таким-то полковником, хотя и это было чрезвычайно важно, но и в том впечатлении, которое должно было произвести на солдат нейтральных или колеблющихся частей их присут​ствие в рядах инсургентов. Когда за права цесаревича вступаются поручики и штабс-капитаны — это одно. Когда полковники и генералы — другое.

Оболенскому, очевидно, не удалось поговорить с Моллером и в последующие дни. На нем лежала бездна обя​занностей. Ведь кроме подготовки вооруженного вос​стания ему приходилось заниматься своим официальным делом, а у старшего адъютанта командующего гвардей​ской пехотой забот хватало. Поэтому переговоры с Моллером взял на себя Николай Бестужев. Первый раз он видел полковника вечером 12 декабря. Моллер был «в наилучшем расположении».

С Тулубьевым вели переговоры Репин и Розен.

Мы мало знаем о полковнике Александре Никитиче Тулубьеве, чья судьба сломалась 14 декабря. Знаем, что он, по сведениям следственной комиссии, был хорошо зна​ком с Оболенским и посылал ему книги неблагонадежного содержания. 12 декабря Тулубьев поддерживал связь с тайным обществом и, очевидно, ждал решения Моллера.

12-го числа Рылеев, который уже начал выходить на улицу, сам пытался несколько раз поговорить с Моллером, но не мог его застать.

Но в то время, когда члены тайного общества тщетно пытались привлечь к действию двух полковников, Рылеев куда больше преуспел с третьим.

Полковник Булатов приехал в Петербург 11 сентября. Умер генерал Булатов, и надобно было делить с братья​ми наследство. Вскоре полковник встретил в театре своего однокашника по кадетскому корпусу Рылеева. Они услови​лись о встрече, но встречи не получилось. Затем они снова столкнулись в театре, и Рылеев сообщил своему старому товарищу о существовании тайного общества. Булатов не принял этого всерьез. Он был далек от политики, сов​сем недавно перенес тяжкое горе — смерть любимой же​ны — и находился в состоянии нервном и неуравнове​шенном.

Началось междуцарствие. Настроения Булатова в этот период уже известны нам — как многие офицеры, он хо​тел в императоры Константина. Но ни о каком вмеша​тельстве в государственные дела и не думал. Рылеев, одна​ко, о нем не забыл. И когда началась активная мобилиза​ция сил, Рылеев сделал очень точный ход.

6 декабря к Булатову приехал поручик Панов и при​гласил его на обед. Квартира Панова помещалась в лейб-гренадерских казармах...

Вся боевая служба Булатова связана была с этим пол​ком. С лейб-гренадерами он прошел кампанию 1812 года, а затем и заграничные походы. В 1825 году он командовал егерским полком в провинции, но лейб-гренадеры помнили и любили его. На это и рассчитывали Рылеев, Сутгоф и Панов.

За столом начались вольные политические разговоры о необходимости перемен, на что Булатов сказал, что «было время для исполнения их предприятий, но оно упу​щено — время семеновской истории».

Между тем Панов предупредил ветеранов полка о том, кто будет у него в гостях. И то, что произошло далее, было проверкой отношения солдат к Булатову. «...Пусть каждый поставит себя на мое место, — писал он из кре​пости великому князю Михаилу Павловичу, — и вообразит свидание с тем солдатом, который 13 лет тому назад после жаркого сражения, видя своего офицера в изнурении и немогшего идти, нес на своем плаще и плечах своих. Я увидел Герасимова, и биение сердца изъявило ему мою благодарность, я встал, взял его за руку и поцеловал его, потом велел подать рюмку вина и выпил с большим удовольствием за его здоровье; поговоря несколько с ним, спросил о прежних сослуживцах моих — его товарищах, дал ему на водку 20 или сколько рублей и отпустил его... Не прошло получаса, как вошел в комнату унтер-офицер Иевлев, рядовые Миклейн и два Герасимова. Я поздоро​вался с ними. Просил Панова, чтоб дали им водки, они выпили за мое здоровье. Я поблагодарил их небольшою рюмкою вина и, поговоря немного, взял каждого за руку, жал; они целовали мою руку...»

Все эти солдаты по очереди несли раненого Булатова при отступлении от Смоленска, где он прикрывал отход армии, командуя отрядом добровольцев.

В коридоре Панов спросил солдат: «Что, ребята, если бы полковника хотел кто-нибудь убить, допустили ли бы вы до этого?» Гренадеры божились, что защитят Булатова.

Ясно было, что полковник по-прежнему любим в полку.

После этого молодые офицеры втянули Булатова в спор об Аракчееве, чтобы выяснить его настроения. Аракчеева Булатов терпеть не мог и сообщил об этом в выражениях весьма резких.

На следующий день Сутгоф передал Булатову пригла​шение Рылеева.

8 декабря полковник приехал к больному Рылееву и застал там Трубецкого. Но князь вскоре уехал. Они остались одни. И тут произошел решительный разговор. «Рылеев открывает мне о заговоре, слышанном мною в театре. Зная, что он женат и имеет дочь, я думаю, что он шутит, но он говорит серьезно, описывает состав оного, который, как кажется, открыть довольно трудно. Меня поразило это так, что я ничего ему не ответил; не знаю, заметил ли он это или нет, но кажется, понял так, как должно: он знал, что я ни к каким подобным поступкам и в молодости лет не был сроден. Но он продолжал следую​щим образом: «Я по старой нашей дружбе никак от тебя не мог этого скрыть, тебя знают здесь за благороднейшего человека... Комплот наш, — продолжал он, — составлен из благородных и решительных людей». Я отвечал ему, что так и должно быть, ибо на такие решительные дела малодушным решаться не должно. Ему это понравилось. «Тебя давно сюда дожидали, и первое твое появление обратило на тебя внимание». Он тронул мое самолюбие, и я был доволен, что отважные и не известные мне люди отдают мне справедливость. Тут кто-то вошел, и разговор наш кончился».

Но на следующий день — 9 декабря — полковник Бу​латов снова приехал к Рылееву. У него была полная возможность отказаться, прервать смертельно опасные переговоры. С чего бы ему вдруг — после получения пол​ка, наследства, после похвал императора Александра на последнем смотре, — с чего бы ему входить в заговор, рисковать всем? Но он едет к Рылееву.

«Садимся, и он открывает, в чем состоит заговор, осно​ванный на пользе отечества. Из открытия его узнал я следующее и главное — то, чтобы уничтожить монархи​ческое правление и власть тиранскую, как говорит Ры​леев, которую присвоили себе цари над равными себе на​родами. Я спросил у него: «Какая же в этом польза отечеству?» Он продолжает: когда мы успеем в своем предприятии, на которое они полагали твердую надежду в то время, на время избран диктатором князь Трубецкой, устроим Временное правление, потом вызовем из каждой губернии, каждого уезда депутатов... — состав Народного правления. Я ему сказал на это, что вижу из этого только другое правление, но так как теперь новый император (в то время царствовал цесаревич Константин), гвардия вся его любит... добавя к тому, что партия их упустила в 821 году самый удобный случай во время возмущения Семеновского полка. Он отвечал мне на это, что они тогда не были так сильны, но теперь совсем готовы. Я опять напомнил ему, что новый государь любим народом и войсками».

Но Рылеев видел, что собеседник его колеблется, и не прерывал разговора. Он последовательно изложил Була​тову три варианта плана — в зависимости от обстоя​тельств. Первый — в случае принятия Константином пре​стола законсервировать общество, делать карьеры и окру​жить императора своими людьми, а затем вынудить к проведению реформ. Это был уже устаревший вариант, но Рылеев, надо полагать, специально начал с него, чтобы показать Булатову гибкость и предусмотрительность об​щества. Второй — воспользоваться для переворота пере​присягой. Третий — ежели не получится во время новой присяги, отложить действие до коронации.

На этом они расстались. И Булатов решил 15-го чис​ла уехать из Петербурга, закончив свои дела по наслед​ству.

11-го числа к нему пришел Сутгоф и от имени Рылеева прямо предложил возглавить лейб-гренадерских офице​ров. Оба они — Булатов и Сутгоф — понимали, что в слу​чае согласия полковника к ним примкнут новые люди в полку. 11 декабря, как мы помним, было пиком организа​ционной деятельности вождей общества.

Но 10 декабря прошло у Булатова в тяжелых раз​думьях. Одна мысль не давала ему покоя. Мысль, определившая в конце концов гибельное решение, которое он принял накануне восстания.

Вечером 11 декабря он прямо сказал Сутгофу: «Я не вижу никакой пользы отечественной, кроме того чтобы вместо законного государя был какой-нибудь другой влас​телин». Но он твердо обещал быть назавтра у Рылеева и ответить ему.

Булатов метался. Ему внятны были рассуждения Ры​леева о необходимости перемен. Его честолюбие и самолю​бие высокого профессионала, заслуженного офицера, пре​терпевшего еще недавно немало несправедливостей, тре​бовали компенсации более значительной, чем командова​ние егерским полком. Его взвинченные смертью любимой жены нервы не давали ему хладнокровно обдумать проис​ходящее. Младший брат Булатова вспоминал о том, как выглядел полковник осенью 1825 года: «Я его почти не узнал; он как-то опустился, осунулся и очень похудел; румянца на щеках не было более, и только впавшие в орбиты глаза горели лихорадочным огнем; несмотря на 32 года, на висках были седые волосы».

С другой стороны, ему страшно было за двух малень​ких дочерей, осиротевших со смертью матери и живших на попечении прабабки.

А главное — не обладая такой идеологической подго​товкой, как лидеры тайного общества и даже такие его члены, как Репин, Сутгоф, Панов, офицеры-моряки, не будучи человеком такой достойной и чистой доверчиво​сти, как Андрей Розен, Булатов примерял на развернув​шуюся перед ним ситуацию «переворотную» традицию XVIII века — когда в результате выступления гвардии одна персона на престоле сменялась другой. Подлинный смысл и политическая потенция гвардейских мятежей бы​ли ему неясны. Он боялся оказаться орудием в руках новоявленных Орловых.

Но та же гвардейская традиция требовала от него действия. Перед ним внезапно возникла возможность при​нести «пользу отечеству», и ему тяжко было ею пренебречь.

Он знал, что лейб-гренадеры поверят ему и пойдут за ним. Он понимал, что в смутный момент переприсяги он может со своими солдатами переломить ход событий —как сочтет нужным. Он помнил 6 декабря, молодых воз​бужденных офицеров, старых гренадеров, целовавших ему руки...

Он колебался. И никому из «действователей» 14 декаб​ря окончательное решение не далось с такой мукой, как полковнику Булатову.

Утром 12 декабря он был у Рылеева и дал положи​тельный ответ, иначе Рылеев не пригласил бы его на вечернее совещание, на котором должны были быть распре​делены роли в случае восстания.

А Рылеев его пригласил. И Булатов на это решающее совещание явился.

0

25

Феномен Ростовцева.

12 декабря было переломным днем междуцарствия. В этот день Николай, получив очередное полуофициальное письмо цесаревича, решился назначить переприсягу. В этот день он получил письмо Дибича, показавшее ему всю опасность его положения. В этот день собравшиеся у Оболенского представители полков дали слово действо​вать, а полковник Булатов связал себя с судьбой тайного общества. В этот день появилась надежда на полковников Тулубьева и Моллера.

В этот же день произошло событие настолько стран​ное, что по сию пору трудно исчерпывающе объяснить подоплеку и последствия его. В девять часов вечера во дворец явился адъютант генерала Бистрома, подпоручик лейб-гвардии егерского полка Яков Ростовцев и в туман​ных выражениях сообщил о грядущих мятежах.

Официальная версия, впервые оформленная Корфом, рисует Ростовцева благородным, прекраснодушным юно​шей, который, живя на одной квартире с Оболенским, случайно узнал о замыслах мятежников, пытался образу​мить своего друга, но, потеряв надежду на это, рискуя жизнью, предостерег великого князя Николая Павловича о грозящей ему опасности, не назвав при этом никаких имен.

И Корф, и другие историки пользовались в качестве источника рассказами самого Ростовцева, впоследствии им записанными и после его смерти опубликованными. Можно с полной уверенностью сказать, что источник этот абсолютно лжив.

Между тем неофициально поступок Ростовцева толко​вался многими поколениями как заурядное предательство. Обвинители исходили из простейшей схемы — человек, близкий к заговорщикам, сообщает о них правительству. Характер самого сообщения во внимание не принимался. И это было принципиальной ошибкой.

Парадоксальность положения заключалась в том, что оправдаться — хотя бы частично — перед историей и соб​ственными сыновьями, хотя бы несколько притушить горя​щую на нем печать доносчика Ростовцев мог, только написав правду. А правду написать он не смел, ибо вся его незаурядная карьера после 14 декабря построена была на утаении этой правды — и не только им самим, но и след​ственной комиссией, и Николаем. Написать через много лет правду — значило дезавуировать сложившуюся легенду о благородном восторженном юноше, готовом погибнуть, но не допустить мятежа. Это значило — признать, что шефом военно-учебных заведений империи стал активный член тайного общества, товарищи которого, куда менее заме​шанные в событиях 14 декабря, пошли в солдаты, в даль​ние гарнизоны, на Кавказ...

Поступок Ростовцева объяснялся и квалифицировался очень по-разному. Штейнгель писал в воспоминаниях: «Ростовцев, младший брат из трех, служивших в л.-гв. Егерском полку, адъютант генерала Бистрома... облаго​детельствованный великим князем, в порыве благородного сердца решился предупредить его высочество».

Розен писал потом о Ростовцеве: «Нельзя причислить его к доносчикам, потому что он 12-го декабря предварил членов общества Рылеева и Оболенского, дав им прочесть письмо, написанное великому князю Николаю Павловичу, благодетелю его семейства».

Через много лет племянник Лунина С. Уваров записал мнение о Ростовцеве декабриста Нарышкина: «Он не питает никакого отвращения... к знаменитому Якову Рос​товцеву. Он говорит даже, что Ростовцев предупредил будто бы этих господ, что он их выдаст, и что они — таков был энтузиазм — нашли его поведение благородным, и что его приветствовали». Это, конечно, отзвуки сибир​ских разговоров, ибо Нарышкина не было в столице 14 де​кабря.

Наиболее жестко вспоминал о странном доносителе Николай Бестужев. Он так реконструировал в воспоми​наниях свое мнение в разговоре с Рылеевым: «...Ростовцев хочет ставить свечку богу и сатане. Николаю он открывает заговор, перед нами умывает руки признанием...»

Но кем же был в действительности этот «благородный молодой энтузиаст» и какие мотивы двигали им?

В своих записках Ростовцев настаивает на том, что он совершенно случайно, именно по причине своего соседства с Оболенским, узнал тайну заговора. Это первая и глав​ная ложь.

Ростовцев был членом Северного общества. Оболен​ский показал на следствии: «Принят был мною за нес​колько недель до 27-го ноября товарищ мой, старший же адъютант Ростовцев». Незадолго до восстания Оболен​ский поручил Ростовцеву принять в тайное общество измайловца Кожевникова, очевидно не зная, что тот уже принят Назимовым.

Александр Бестужев утверждал: «Я. Ростовцев был членом общества и приятель Оболенского. Был раза два у Рылеева, когда многие из наших приезжали. За три дня я видел его во дворце и сказал ему, что дело доходит до палашей, и он промолвил, чтоб часовые слышали: „Да, палаши — хороши"».

Даже малоосведомленный подпоручик Коновницын знает, что Ростовцев — член тайного общества, и называет его на следствии рядом с Трубецким, Оболенским и Ры​леевым.

Оболенский сообщил Ростовцеву о плане восстания (очевидно, в несколько неопределенном варианте). Ростовцев знал о собраниях офицеров у Оболенского. Ко​роче говоря, он был полноправным и доверенным чле​ном тайного общества. В этом качестве он и фигурирует в показаниях декабристов.

Причем был членом общества достаточно активным. Так, незадолго до восстания он запиской приглашал к себе и Оболенскому полковника Федора Глинку для раз​говора. (Глинка, рассказав об этом на следствии, добавил, что Ростовцева он «любил с его детства».)

На несообразность отношения следователей к показа​ниям на Ростовцева обратил внимание проницательный историк Шильдер, сделав для себя выписки из следствен​ных дел, где указано было, что Ростовцев — член тайного общества, пользовавшийся доверием своих товарищей. К одним показаниям, уличавшим Ростовцева в том, что он старался привлекать в общество новых людей, Шильдер сделал саркастическое примечание: «Сие осталось без дальнейшего действия». Когда на одном из первых допросов Штейнгель стал рассказывать о действиях Ростовцева, генерал Левашев раздраженно его прервал...

Почему был принят в тайное общество Яков Ростовцев?

Оболенский объяснил это тем, что Ростовцев, «будучи поэт, был принят мною единственно как человек, коего талант мог быть полезен распространению просвещения, тем более что талант сей соединен был с истинною любовию к Отечеству и с пылким воображением».

Ростовцев был близок не только с Оболенским. Тот же Штейнгель показал: «Около половины уже ноября, не прежде, будучи приглашен Рылеевым к меньшому Ростов​цеву на чтение отрывка из сочиняемой им трагедии «По​жарский», изготовленного для помещения в «Полярную Звезду», я увидел тут в первый раз князя Оболенского...» Ростовцев, стало быть, способствовал декабристской про​паганде и как литератор, сотрудник «Полярной звезды».

Штейнгель вспоминал потом о Ростовцеве: «Он был тогда одним из восторженных обожателей свободы. На​писал трагедию «Пожарский», исполненную смелыми вы​ражениями пламенной любви к отечеству, и не скрывал если не ненависти, то презрения к тогдашнему порядку вещей в России». Как видим, Ростовцеву самое место бы​ло в тайном обществе. Он не был там случайным челове​ком.

Ростовцев и вне общества находился в либеральной среде. Судя по всему, большое влияние на молодого офи​цера имел его зять, богатый купец Сапожников. Штейн​гель рассказывал: «Помнится, уже в декабре месяце он (Рылеев. — Я. Г.) мне рассказывал, что Ростовцев пору​чил ему сказать мне, чтобы я принял купца Сапожникова. Дня через два или три Ростовцев и сам мне то же подтвер​дил, промолвя: «Я бы и сам принял, но мне неловко, по​жалуйста, примите»... Поводом к тому, что они ко мне в сем случае адресовались, было то, что им известна была дружеская связь моя с Сапожниковым, а Ростовцев при​том знал, что он, по делам своим терпя многие притеснения и потери от покойного министра финансов, часто в семей​ном кругу, не обинуясь, жаловался на порядок вещей; да и вообще человек с очищенными понятиями... После 14 декабря, при первом посещении Ростовцева, он мне рас​сказал, что написал к государю письмо по совету своего зятя, которому тогда только открыл об обществе и его намерениях».

Кроме Штейнгеля с Сапожниковым был дружен Ба​тенков.

Но маловероятно, чтобы совет зятя стал решающим мо​тивом поступка Ростовцева. Он, скорее всего, стал совето​ваться с Сапожниковым в последние дни перед восста​нием, потому что обдумывал свою акцию — в том или ином варианте.

Каковы же могли быть собственные мотивы Ростов​цева? Почему он, как мы видели, убежденный сторон​ник перемен, поэт-свободолюбец, активный член тайного общества, вдруг решил отправиться к великому князю с тем, чтобы не допустить восстания? Фонвизин, наверня​ка обсуждавший в Сибири эту проблему с теми, кто был в декабре в Петербурге, писал: «Один член Союза, адъю​тант начальника гвардейской пехоты генерала Бистрома, поручик Ростовцев, не из корыстных видов, а испуганный мыслию о междоусобном кровопролитии, идет во дворец и открывает великому князю Николаю намерения и на​дежды общества воспрепятствовать его восшествию на трон». Это крайне важное соображение, если помнить, с кем особенно близок был Ростовцев в последние дни перед 14 декабря.

Ни в одном следственном деле, даже деле Оболен​ского, так часто не упоминается имя Ростовцева, как в деле подполковника Штейнгеля. Когда была возмож​ность, декабристы старались скрыть от следствия свои се​паратные связи внутри общества, и Штейнгель наверняка говорит о своих отношениях с Ростовцевым меньше, чем мог бы сказать. Не случайно же, когда после восстания Ростовцев, избитый на площади прикладами, лежал в ро​дительском доме больной, то Штейнгель, по собственному признанию, «ежедневно посещал в болезни его»— пять дней подряд. Не случайно же, когда сидящему в крепости Штейнгелю удалось передать на волю записку, он адресовал ее в дом Ростовцевых.

Относительно грядущего восстания у Штейнгеля были очень определенные соображения: «Я утверждал и дока​зывал, что Россия не готова еще к чрезвычайным пере​менам правительства (то есть к насильственным.— Я. Г.), что конституция дана быть может только высочай​шею властью (хотя бы и под давлением гвардии.— Я. Г.), что всякое насильственное предприятие произве​дет всеобщее возмущение и все ужасы безначалия...» Штейнгель говорил это еще до междуцарствия, но и в декабре 1825 года его позиция по сути своей осталась столь же умеренной.

Штейнгель был не одинок. Позиция Батенкова относи​тельно средств давления на власть была принципиально схожей. И тот и другой прежде всего опасались крово​пролития, неуправляемого развития событий.

Именно этой боязнью объясняет Фонвизин поступок Ростовцева.

Но тогда почему же Ростовцев не «взбунтовался» раньше? Ведь еще 9 декабря он исправно выполнял пору​чения Оболенского и заботился о расширении общества. Очевидно, и в его позиции решающую роль сыграло 11 декабря, когда ясна стала недостаточность сил для бес​кровного давления на власть и выяснилась необходи​мость решительных действий — не демонстрации, а вос​стания в полном смысле слова. А совещание 12 декабря у Оболенского, где ситуация проявилась во всей своей рискованной неопределенности, довершило дело. Именно 11—12 декабря Оболенский объявил связанным с ним офицерам, и в том числе Ростовцеву, достаточно уже ра​дикальный план. И ясно было, что план этот может стать еще радикальнее.

11 —12 декабря, как мы увидим, вообще были днями начала борьбы внутри тайного общества, резкого раз​межевания позиций. И есть основания утверждать, что поступок Ростовцева был именно эпизодом этой внутрен​ней борьбы.

Что, собственно, сделал Ростовцев?

В первой половине 12 декабря было собрание офице​ров на общей квартире Оболенского и Ростовцева (кото​рая, в свою очередь, была частью квартиры Бистрома), собрались представители полков. А вечером того же дня Ростовцев явился во дворец и передал, как мы помним, Николаю письмо. Письмо это в опубликованном самим Ростовцевым варианте выглядело так:

«В народе и войске распространился уже слух, что Константин Павлович отказывается от престола. Следуя редко влечению вашего доброго сердца, излишне доверяя льстецам и наушникам, вы весьма многих против себя раздражили.

Для вашей собственной славы погодите царствовать.

Против вас должно таиться возмущение; оно вспыхнет при новой присяге, и, быть может, это зарево осветит ко​нечную гибель России.

Пользуясь междуусобиями, Грузия, Бессарабия, Фин​ляндия, Польша, может быть, и Литва от нас отделятся. Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и соделает ее державою азиатскою, и незаслужен​ные проклятия вместо должных благословений будут ва​шим уделом.

Ваше высочество! Может быть, предположения мои ошибочны, может быть, я увлекся и личною привязанностью к вам и любовию к спокойствию России, но дерзаю умолять вас именем славы отечества, именем вашей соб​ственной славы преклонить Константина Павловича при​нять корону! Не пересылайтесь с ним курьерами; это длит пагубное для вас междуцарствие, и может выискать​ся дерзкий мятежник, который воспользуется брожением умов и общим недоумением. Нет, поезжайте сами в Вар​шаву, или пусть он приедет в Петербург, излейте ему как брату мысли и чувства свои, ежели он согласится быть императором — слава богу! Ежели же нет, то пусть всенародно, на площади, провозгласит вас своим госуда​рем».

В этом суть письма. Далее следовали уверения в бес​корыстии и преданности: «Ежели ваше воцарение, что даст всемогущий,— будет мирно и благополучно, то казните меня, как человека недостойного, желавшего из личных видов нарушить ваше спокойствие; ежели же, к несчастью России, ужасные предположения мои сбу​дутся, то наградите меня своею доверенностью, позволив мне умереть, защищая вас».

Письмо это — удивительная смесь романтического вдохновения и тонкого расчета. Точно зная, что пере​присяга будет сигналом к мятежу, Ростовцев мог, ничем не рискуя, предлагать казнить себя в случае мирного ис​хода.

Но дело не только в этих мелких хитростях. Дело в том, что письмо это печаталось и Корфом в его книге о 14 декабря, и Шильдером, взявшим текст у Корфа, и, главное, самим Ростовцевым в воспоминаниях, с пропус​ком интереснейшего абзаца. Умный Корф и его редактор, император Николай, не случайно вычеркнули этот абзац. В свете последовавших событий он представлялся весьма странным. Стоял он после слов о гибели России в междо​усобиях и звучал так: «Государственный совет, Сенат и, может быть, гвардия будут за вас; военные поселения и отдельный Кавказский корпус решительно будут против. (Об двух армиях ничего не умею сказать.)»1

Этот абзац имеет принципиальное значение для пони​мания смысла письма. Суть его в том, что мятеж против Николая должен вспыхнуть не в Петербурге! То есть идет явная дезинформация.

Если бы Ростовцев был заурядным доносчиком, он написал бы пусть в общей форме, но правду. А он созна​тельно обманывает Николая. Прекрасно зная, что тайное общество рассчитывает на несколько гвардейских полков, Ростовцев успокаивает великого князя относительно гвардии. Зато с уверенностью указывает как на очаги мятежа на те воинские контингента, проверить лояль​ность которых в короткий срок просто невозможно,— на поселенные войска и на Кавказский корпус. Если учесть, что о напряженности в военных поселениях Нико​лай знал, а Ермолов давно был подозрителен, то предостережение подпоручика должно было звучать вполне убедительно. Не мог Ростовцев, друг и доверенное лицо Оболенского, не знать и о существовании Южного об​щества, о котором — в общем виде — сообщали всем не​офитам. Он, однако, специально говорит, что ничего не знает о двух армиях, стоявших на Юге. Он скрывает все свое конкретное знание и сообщает сведения туманные и недостоверные.

Несомненным свидетельством того, что Николай пове​рил Ростовцеву, является приписка к готовому уже пись​му великого князя Дибичу. Приписку эту Николай сделал сразу же, как только закрылась за Ростовцевым дверь (он зафиксировал это в дневнике): «Послезавтра поутру я - или государь, или без дыхания. Я жертвую собою для брата, счастлив, если как подданный исполню волю его. Но что будет в России? Что будет в армии?.. Я вам послезавтра, если жив буду, пришлю — сам еще не знаю, кого,— с уведомлением, как все сошло; вы также не оста​вите меня уведомить о всем, что у вас вокруг вас происходить будет, особливо у Ермолова. К нему надо будет под каким-нибудь предлогом и от вас кого выслать, на​пример, Германа или такого разбора; я, виноват, ему менее всего верю».

Как видим, о гвардии здесь нет ни слова, зато — «что будет в армии?». И откровенное теперь уже недоверие к Ермолову — прямой результат ростовцевского преду​преждения. Вся эта приписка — реакция на сведения Ростовцева.

Смысл ростовцевского письма в полном его виде — запугать великого князя, заставить его сделать еще одну попытку навязать престол Константину (который его ни за что не принял бы) и тем самым завести ситуацию в тупик либо продолжать попытки вызвать цесаревича в столицу (куда бы он ни за что не поехал) и таким обра​зом до бесконечности затянуть междуцарствие. Тогда становились реальными кандидатуры Елизаветы или Михаила Павловича, любезные Штейнгелю и Батенкову, либо решение вопроса о малолетнем Александре Нико​лаевиче и регентстве переходило в руки Государственного совета и Сената, что открывало перед умеренным крылом общества серьезные перспективы.

Во всяком случае, если бы Николай внял истеричес​ким заклинаниям Ростовцева, то оба старших великих князя были бы «безмятежным» способом устранены.

Малорадович запугивал Николая бунтом гвардии в столице.

Ростовцев пугает его гражданской войной на про​странствах страны. «Но что будет в России? Что будет в армии?»— вопрошает Николай, отпустив подпору​чика.

Не будь депеши Дибича, ясно сообщающей о нали​чии заговорщиков в Петербурге, Николай мог быть со​вершенно дезориентирован. Но Ростовцев и те, кто, воз​можно, стоял за ним, о послании Дибича не знали.

Все это можно было бы считать более или менее аргу​ментированной гипотезой, хотя полный текст письма до​статочно красноречив, если бы не удивительное свиде​тельство Завалишина, мимо которого равнодушно прохо​дят исследователи.

Свидетельство это вообще важно, но особенно для ростовцевского сюжета. Завалишин, при непомерном самомнении и дурном характере, был человеком не​обычайно цепкого и интенсивного ума — он часто схва​тывал такие аспекты событий, на которые другие не обра​щали внимания. Так и в данном случае. Он говорил в записках об атмосфере среди его окружения в 1825 году: «Чем больше толковали о формах и о средствах к пере​вороту, тем сильнее становилось разногласие и тем оче​виднее было колебание. В таком положении многие нача​ли подумывать, не лучше ли опять возвратиться к дей​ствию через само правительство, возбудя в государе или прежние либеральные чувства, или опасения. Для пос​леднего был даже составлен такой план: открыть ему существование тайных обществ и неминуемость переворо​та и доказать, что единственное средство предупредить это состоит в добровольном даровании конституции или, по крайней мере, в немедленном приступлении к рефор​мам в самом обширном размере, обещая ему в таком слу​чае полную преданность и ревностнейшее содействие членов общества. Для исполнения этого плана дело со​стояло единственно в том, чтобы найти человека, способ​ного на хладнокровное пожертвование собой и настолько твердого, чтобы, открыв существование заговора, не вы​дать, однако, его соучастников... Так объясняли некото​рые действия Оболенского относительно Ростовцева. Сообщая последнему все дело от себя, Оболенский, гово​рят, знал, что Ростовцев способен составить себе выслугу из доноса, но что его, Оболенского, он не решится вы​дать, а объяснит, что узнал все как-нибудь стороною, а между тем влияние на государя может быть произве​дено».

Разумеется, акция Ростовцева подробно обсуждалась в Чите и Петровском заводе, и сообщение Завалишина опирается на эти обсуждения.

Опять-таки можно было счесть свидетельство Завали​шина экстравагантной выдумкой. Но мы располагаем неопровержимым свидетельством такого надежного мемуариста, как соратник и друг Пестеля майор Лорер.

Лорер свидетельствует, что в ноябре 1825 года у Пестеля был план «отправиться в Таганрог и принести государю свою повинную голову с тем намерением, чтоб он внял настоятельной необходимости разрушить об​щество, предупредив его развитие дарованием России тех уложений прав, которых мы добиваемся».

Но, пожалуй, самое существенное и убедительное из​вестие на эту тему принадлежит Батенкову, человеку, через Штейнгеля к Ростовцеву близкому: «Мне приходи​ло на мысль составить записку о настоящем состоянии России и в конце ее обратить внимание на то, что в ней являются уже политические тайные общества, указав именно на Трубецкого...» Записка предназначалась ца​рю. И мысль эта явилась Батенкову за неделю до 14 де​кабря.

Как видим, мысль воздействовать на царя сообще​нием о существовании сильного тайного общества и угро​зой его выступления, а равно и возможностью его само​ликвидации в случае реформ сверху обсуждалась и обдумывалась в декабристской среде в последние недели перед восстанием.

И Ростовцев реализовал ее на свой манер.

Несколько позже он сказал Штейнгелю, что мысль пойти для разговора к Николаю подал ему зять — купец Сапожников. Тот самый, которого Ростовцев хотел при​нять в тайное общество. У Сапожникова Батенков про​вел вечер 13 декабря, а Штейнгель пошел к Сапожникову, побывав возле Сенатской площади уже во время восстания.

Скорее всего, Штейнгель, несмотря на свою близость в эти дни с Ростовцевым, не принимал участия в обсуж​дении акции подпоручика. Но несомненно, что они об​суждали сложившуюся ситуацию и что Ростовцев пре​красно знал позицию Штейнгеля и Батенкова, существенно отличавшуюся от позиции Оболенского. (Если в след​ственных материалах и появились в какой-то момент сле​ды сепаратных совещаний Ростовцева и Штейнгеля, то они вполне могли быть изъяты, как отсекалось все, ком​прометирующее Ростовцева.)

Для того чтобы яснее понять происходящее, надо ввести понятие декабристской периферии. Был центр, ядро движения в Петербурге: Рылеев, Трубецкой, Бесту​жевы, Пущин, Каховский, Оболенский, Арбузов — люди прочной революционной идеологии, продуманной и внутренне обоснованной. Они были революционерами по убеждению, а не по ситуации.

И была периферия, в которую входили именно те, кто, будучи готов к действию — разной степени ради​кальности,— оказался вовлечен в события стечением об​стоятельств. Панов и Сутгоф смогли органично при​мкнуть к декабристскому центру. Но были десятки лю​дей, вовлеченных в водоворот мятежа, которые, будучи сторонниками перемен, не могли вместить в сознание идею радикального переворота — революции. Вождями, идеологами периферии, которая включала в себя широ​чайший спектр позиций и характеров — от неистового Якубовича до сдержанного, правдивого, идеально поря​дочного Розена,— фактическими идеологами ее были Ба​тенков и Штейнгель. И тут неважно, что многие из лю​дей декабристской периферии не знали или почти не зна​ли этих двух подполковников. Они готовы были к восприятию идей именно Батенкова и Штейнгеля.

Один из характерных людей периферии, прапорщик Гвардейского генерального штаба Палицын, так сформу​лировал на следствии свое представление о цели тайного общества: «При вступлении на престол его император​ского высочества Константина Павловича или нынешнего государя-императора должны поднести проект другого порядка вещей, как то было сделано при императрице Анне Иоанновне».

Но это идея Батенкова — Штейнгеля — приглашение государя на определенных условиях. Неважно — Елиза​вета, Константин, малолетний Александр Николаевич или сам Николай. Важно — без восстания, без захвата власти, без риска уличных боев с вытекающим отсюда волнением городских низов. Спокойные переговоры с пре​тендентом группы лиц, за которыми стоит некая сила. Изменение структуры без ее ломки.

Палицын был лично знаком только с Рылеевым и Ка​ховским, который его принял в общество. Ни тот ни дру​гой не могли внушить ему этот аналог идеи верховников, ибо они эту идею не исповедовали. (От Каховского Пали​цын слышал о «восстании народа» как средстве достиг​нуть цели общества). Но это была та идея, к которой Палицын был подготовлен, потому он так и интерпрети​ровал происходящее.

Ростовцев, такой же, как Палицын,— не организа​ционно, но идеологически — человек периферии, пытался подготовить почву для реализации этой идеи, объектив​но пытался осуществить план Батенкова — Штейнгеля. Ведь сбор войск на Пулковой горе и требования от их имени отнюдь не равнозначны были тому, что задумали Трубецкой и Рылеев...

Александр Бестужев показал на следствии, что о бесе​де Ростовцева с Николаем он узнал в тот же день. (На следствии ростовцевский сюжет был запретным для сле​дователей и подследственных. Первые не хотели компро​метировать императорского подопечного, а декабристы считали эту тему постыдной для общества. Потому мы располагаем, увы, крайне скудными данными). Очевидно, Ростовцев, вернувшись на их общую квартиру, признался Оболенскому в том, что сделал. А Оболенский тут же поехал к Рылееву и Бестужеву. Это было поздно вечером 12 декабря.

0

26

Что задумали Трубецкой и Рылеев

В ночь с 14 на 15 декабря во время обыска в кабинете Трубецкого был найден написанный его рукой документ следующего содержания:

«В манифесте Сената объявляется:

1. Уничтожение бывшего правления.

2. Учреждение временного, до установления постоян​ного выборными.

3. Свободное тиснение, и потому уничтожение цен​зуры.

4. Свободное отправление богослужения всем верам.

5. Уничтожение права собственности, распространяю​щееся на людей.

6. Равенство всех сословий перед законом, и потому уничтожение военных судов и всякого рода судных ко​миссий, из коих все дела поступают в ведомство ближай​ших судов гражданских.

7. Объявление права всякому гражданину занимать​ся чем он хочет, и потому дворянин, купец, мещанин все равно имеют право вступать в воинскую и гражданскую службу и в духовное звание, торговать оптом и в розни​цу, платя установленные повинности для торгов. При​обретать всякого рода собственность, как то: земли, дома в деревнях и в городах. Заключать всякого рода условия между собой, тягаться друг с другом перед судом.

8. Сложение подушных податей и недоимок по оным.

9. Уничтожение монополий, как то: на соль, на про​дажу горячего вина и проч. и потому учреждение свобод​ного винокурения и добывания соли, с уплатою за про​мышленность с количества добывания соли и водки.

10. Уничтожение рекрутских наборов и военных посе​лений.

11. Убавление срока службы военной для нижних чинов, и определение оного последует по уравнении воин​ской повинности между всеми сословиями.

12. Отставка без изъятия нижних чинов, прослужив​ших 15 лет.

13. Учреждение волостных, уездных, губернских и об​ластных правлений и порядка выборов сих правлений, кои должны заменить всех чиновников, доселе от граж​данского правительства назначаемых.

14. Гласность судов.

15. Введение присяжных в суды уголовные и граждан​ские.

Учреждает правление из 2-х или 3-х лиц, которому подчиняет все части высшего управления, то есть все министерства, Совет, Комитет министров, армии, флот. Словом, всю верховную исполнительную власть, но от​нюдь не законодательную и не судную. Для сей послед​ней остается министерство, подчиненное временному правлению, но для суждения дел, не решенных в нижних инстанциях, остается департамент Сената уголовный и учреждается департамент гражданский, кои решают окончательно, и члены коих останутся до учреждения постоянного правления.

Временному правлению поручается приведение в ис​полнение:

1- е. Уравнение всех прав сословий.

2- е. Образование местных волостных, уездных, губерн​ских и областных правлений.

3- е. Образование внутренней народной стражи.

4- е. Образование судной части с присяжными.

5- е. Уравнение рекрутской повинности между сосло​виями.

6- е. Уничтожение постоянной армии.

7- е. Учреждение порядка избрания выборных в палату представителей народных, кои долженствуют утвердить на будущее время имеющий существовать порядок прав​ления и государственное законоположение».

Этот манифест составлен был князем Трубецким на​кануне восстания. По своей радикальности он превосхо​дит все проекты, которые появлялись в тайном обществе в период междуцарствия. Манифест этот вобрал в себя лучшее из того, что обсуждалось на заседаниях общества с момента его возникновения. И в этом смысле документ этот был программой ветеранов движения — Трубецкого, Оболенского, Пущина. И разумеется, Рылеева. Нужна была длительная психологическая самоподготовка, в сом​нениях и спорах рожденная политическая традиция, что​бы решиться обнародовать документ, сокрушающий ос​новы системы, а не просто улучшающий, корректирую​щий ее.

И когда читаешь манифест Трубецкого, то становит​ся ясно, что все компромиссные варианты, обсуждавшиеся Трубецким и Рылеевым до 11 —12 декабря с Батенковым и Штейнгелем, были тактическим лавирова​нием, разведкой, выяснением возможности объединения сил. А истинная позиция ядра тайного общества откры​лась именно в канун восстания — в манифесте Трубецко​го, который, естественно, согласовал его с Рылеевым.

И становится ясно, что на такой основе любые пере​говоры с членами императорской фамилии были абсолютно невозможны.

Возможность таких переговоров и в компромиссной форме весьма сомнительна. Когда Трубецкой на допросе упомянул об этой идее, то великий князь Михаил Павло​вич спросил: «Кто бы вступил с вами в переговоры?» И на ответ: «Государь»— закричал с гневом: «С вами? с бунтовщиками?!» Для самодержавного сознания сама идея равных переговоров с подданными, компромиссов, договора с ними была невыносима и непредставима.

Ни Трубецкой, ни Рылеев не были столь наивны, что​бы предполагать возможность добровольной самоликвидации самодержавия. А манифест предусматривал еще до определения Собором формы правления такие изменения в политической и экономической системе государства, что ни о каком самодержавии уже и речи быть не могло.

А отсюда неизбежно следовал вывод: сделать подоб​ную программу политической реальностью можно было только путем вооруженного переворота. Речь могла идти о захвате власти, а не о переговорах с компромиссным решением.

Это, в свою очередь, опять-таки означает, что ядро общества, будучи в явном меньшинстве, до последних дней вынуждено было считаться с мнением умеренной периферии. (Не надо забывать, что, скажем, Щепин-Ростовский, без которого было не поднять Московский полк, вообще не думал ни о какой конституции, даже в самом умеренном варианте, а стоял за возведение Кон​стантина, то есть псевдолозунг принимал за истинный, и знакомить его с радикальной программой было просто невозможно — она оттолкнула бы его.) И общий план действий, разработанный Трубецким и Батенковым около 8 декабря, был для группы Трубецкого — Рылеева вре​менным, вынужденным. Ибо трудно предположить, что положения манифеста родились в их головах за два дня до восстания. Нет, это была давно продуманная про​грамма-максимум.

Теперь пора выяснить, каков же был истинный план действий, при посредстве которого Трубецкой и Рылеев надеялись захватить власть в Петербурге.

Как говорилось уже, на следствии вожди общества старались скрыть окончательный радикальный вариант плана, настойчиво предлагая следователям вариант мягкий — сбор полков и переговоры.

Александр Бестужев, человек, безусловно, осведом​ленный, так представил план действий: «Якубовичу с Ар​бузовым, выведя экипаж, идти поднимать Измайловский полк, а потом спуститься по Вознесенской на площадь. Пущину (имеется в виду Михаил Пущин.— Я. Г.) вести с ними эскадрон. Брату Николаю и Рылееву находиться при экипаже. Мне поднять Московский полк и идти по Горо​ховой. Сутгофу вывести свою роту, а если можно и Другие, по льду на мост и на площадь (Панов повел ошибкою по набережной). Финляндскому полку — через Неву. Полковник Булатов должен был ждать лейб-грена​дер, а кн. Трубецкой все войска, чтобы ими командоватьи там сделать дальнейшие распоряжения». Здесь сказано многое. Но нет главного — захвата дворца. От этого Бестужев всячески уклонялся, ссылаясь на свою неосве​домленность и на то, что окончательные решения должен был принять Трубецкой по ходу дела.

На следствии Трубецкой держался подобной тактики до 6 мая. Основные сведения о плане содержатся в пока​заниях Рылеева. Но в делах других декабристов имеются ясные подтверждения его показаний.

Однако и показания Рылеева, и показания рядовых членов общества разрознены и фрагментарны, и общая картина вырисовывается только при их сопоставлении.

В ночь на 15 декабря на первом допросе во дворце Рылеев показал: «Положено было выйти на площадь и требовать Константина Павловича как императора, ко​торому уже присягали, или, по крайней мере, его при​езда в Петербург... Князь Трубецкой должен был при​нять начальство на Сенатской площади».

Но уже 24 декабря на допросе он сказал, отвечая на конкретный вопрос о роли Якубовича: «Капитану Якубо​вичу назначено было находиться под командою Трубец​кого с экипажем Гвардейским и в случае надобности идти ко дворцу, дабы захватить императорскую фа​милию...»

Это показание было чрезвычайно важно, и следовате​ли, ухватившись за него, стали с бульдожьим упорством добиваться всей правды.

После этого Якубовичу задан был вопрос: «Вам пору​чено было от сообщников взять дворец, для какой цели? и что должны были вы предпринять, если бы вам удалось успеть в том?»

Якубович ответил: «Не взять дворец, а идти с войска​ми на Дворцовую или Петровскую площадь мне поручи​ло общество и кричать «Ура, Константин!», пока не со​берется Совет и Сенат». Это была полуправда. Якубови​чу вовсе не хотелось признаваться, что он должен был брать штурмом Зимний дворец. А кроме того, он, как мы увидим, сознательно смешал две тактические идеи, два плана. Но характерно здесь упоминание о Дворцовой площади как конечной цели.

Но 24 апреля на допросе Рылеев сказал определеннее и подробнее: «Дворец занять брался Якубович с Арбузо​вым, на что изъявил свое согласие Трубецкой. Занятие ж крепости и других мест должно было последовать по плану Трубецкого после задержания императорской фа​милии».

Трубецкой упорно отрицал составление им радикаль​ного плана военного переворота. В том числе и планиро​вание захвата дворца, крепости и других правитель​ственных мест. Но 6 мая, измученный почти пятимесяч​ными допросами, на очной ставке с Рылеевым он под​твердил его показания. «Занятие дворца было положено в плане действий самим кн. Трубецким»,— показал Ры​леев. Трубецкой «согласился на показание подпоручика Рылеева».

Несомненность этой центральной тактической задачи восстания подтвердили и другие осведомленные члены общества. «В день происшествия было препоручено дворец взять Якубовичу, в коем должен был он аресто​вать всю царскую фамилию, но в обществе говорили, что буйное свойство Якубовича, конечно, подвергает жизнь оных опасности»,— утверждал Каховский.

(С Каховским связан важный для понимания плана эпизод: когда во время одного из общих совещаний Ры​леев сказал, что в Петербурге «все перевороты происхо​дили тайно, ночью»,— память о прошлом веке и 1801 годе!— то Каховский на это ответил: «Я думаю, что и те​перь, если начинать здесь, то лучше ночью; всеми сила​ми идти ко дворцу, а то смотрите, господа, пока мы собе​ремся на площадь... да вы знаете, что и присяга не во всех полках в одно время бывает, а около дворца полк Павловский, батальон Преображенский, да и за конную гвардию не отвечаю. Я не знаю, что там успел Одоев​ский, так, чтобы нас всех не перехватили, прежде чем мы соединимся». На что Рылеев отвечал: «Ты думаешь, сол​даты выйдут прежде объявления присяги? Надо ждать, пока им ее объявят». Лидеры общества, разумеется, по​нимали, что было бы эффективнее ударить внезапно, ночью. Но они трезво сознавали и другое — без офи​циального объявления переприсяги, которая неизбежно потрясет и возбудит солдат, им не поднять полки. Они вынуждены были оставить первый шаг правительству.)

Поручик Сутгоф, хотя и был весьма деятельным и твердым заговорщиком, не имел подробного представ​ления о плане действий, что соответствовало конспира​тивным принципам, которых лидеры общества придержи​вались довольно последовательно. Но 13 декабря Рылеев счел своевременным дать Сутгофу ясные указания: «Рылеев говорил мне, чтобы стараться не допускать к прися​ге солдат и, ежели удастся, то привести их на Петров​скую площадь; на вопрос же мой: „Что мы будем там де​лать?"— он отвечал: „Вы соединитесь там с Московским и Финляндским полками и получите приказание от кн. Трубецкого, который будет и командиром вашим, я же и Якубович,— говорил он,— возьмем Гвардейский экипаж, с которым зайдем за Измайловским полком и от​правимся к Зимнему дворцу"».

Николай Бестужев в воспоминаниях воспроизводит один из эпизодов 13 декабря на квартире у Репина:

«В 10 часов приехал Рылеев с Пущиным и объявил нам о положенном на совещании, что в завтрашний день, при принятии присяги, должно поднимать войска, на ко​торые есть надежда, и, как бы ни малы были силы, с ко​торыми выйдут на площадь, идти с ними немедленно во дворец.

— Надобно нанести первый удар,— сказал он,— а там замешательство даст новый случай к действию; итак, брат твой ли Михаил с ротою, или Арбузов, или Сут​гоф — первый, кто придет на площадь, тотчас отправится ко дворцу».

Здесь есть некоторые неточности, но нам важно цен​тральное утверждение Бестужева, наверняка справедли​вое,— для Рылеева первой целью удара был Зимний дворец.

В периферийных следственных делах есть элементы плана, который явно шел от Рылеева и обдумывался еще до междуцарствия или в самом его начале. Подпоручик лейб-гренадерского полка Андрей Кожевников, вспоми​ная то, что говорил ему в первой половине ноября Ка​ховский о будущем действии общества, показал: «Об​щество сие долженствовало окончиться в сем, 1826 году. В назначенный день мгновенно собраться войску на Дворцовой площади, где уже будут ожидать его люди, назначенные для принятия над ними временного началь​ства, и там, возвестив вольность народу, предложатся новые законы».

Подпоручик Гвардейского генерального штаба Искрицкий показал, что около 6 декабря Оболенский уговаривал его «в случае перемены присяги не присягать и явиться на Дворцовую площадь, где нам будет сказано, что нужно делать».

Ясно, что эти первоначальные наброски радикального плана связаны с Зимним дворцом.

Прямые и косвенные свидетельства можно было бы множить. Но нет в этом смысла. Из тех главных свидетельств, которые здесь приведены, можно выстроить достаточно стройную схему боевого замысла Трубецкого. (Сам Рылеев сказал на одном из допросов: «В совеща​ниях участвовали все; план же предложен был Трубец​ким».)

План был прост и надежен. Гвардейский морской экипаж вместе с Измайловским полком — а если измайловцы не подымутся, то без них — должен был идти к Зимнему дворцу, взять его штурмом и арестовать импе​раторскую фамилию. Таким образом, правительственная партия была бы обезглавлена и некому было бы коорди​нировать сопротивление перевороту.

Это и имел в виду Трубецкой, когда говорил Рылееву, что для переворота хватит одного надежного полка.

Остальным восставшим полкам — сколько бы их ни было — предписывалось спешить к Сенату, на сборное место.

Для успеха переворота восставшим необходимо было захватить две позиции — Зимний дворец и Сенат. Захва​том дворца и арестом императорской фамилии ликвиди​ровалось старое правление, Сенат нужен был, чтобы провозгласить новое.

Без захвата дворца, по замыслу Трубецкого, овладе​ние Сенатом теряло смысл, ибо в случае сохранения Ни​колаем свободы и какой-то власти вступал в действие батенковский вариант — переговоры с претендентом.

Именно поэтому главная и самая надежная сила тай​ного общества — Гвардейский морской экипаж — на​правлена была на дворец. Караул дворца насчитывал не более трехсот человек, из которых половина отдыха​ла, а половина была рассредоточена по внешним и внут​ренним постам.

Для того чтобы овладеть Сенатом и удержать его, достаточно было одной роты. Для штурма дворца этого было мало. По свидетельству Николая Бестужева, штабс-капитан Репин предостерегал Рылеева против по​пытки овладеть дворцом малыми силами: «...Репин заме​тил Рылееву, что дворец слишком велик и выходов в нем множество, чтобы занять его одною ротою, что, наконец, Преображенский баталион, помещенный возле дворца, может в ту же минуту быть введен туда через Эрмитаж и что отважившаяся рота будет в слишком опасном положении...» Это был один из моментов подспудного кон​фликта внутри тайного общества между теми, кто мыс​лил категориями хорошо обеспеченной боевой операции, и теми, кто оперировал категориями революционной им​провизации.

Поскольку захват Сената (его караул составлял тридцать пять штыков) требовал малых сил, на него в первую очередь ориентирован был ненадежный Москов​ский полк, в котором рассчитывали на одну-две роты.

Те части, которые оказались бы перед Сенатом, во-первых, гарантировали бы контроль над ним тайного об​щества, а кроме того, составили бы резерв, который после захвата дворца мог быть брошен на выполнение любой второстепенной задачи.

Маршрут лейб-гренадер из казарм к площади мог пройти (для роты Сутгофа прошел) через Петропавлов​скую крепость с попутным овладением ею. Трубецкой показал, что такой вариант возникал, но он отверг его. Трубецкой хотел все наличные силы — кроме тех, кто пойдет на дворец,— прежде всего сосредоточить на Се​натской площади, чтобы в случае контрмер правитель​ства иметь возможность подкрепить ту часть, которая будет удерживать дворец, и вообще — действовать по обстоятельствам, как сам он говорил.

Разумеется, Петропавловская крепость — если бы удалась основная операция — была бы занята лейб-гре​надерами, поскольку охранял ее караул этого полка. Кре​пость, с ее артиллерией, могла стать базой восставших войск при попытке контрпереворота. Недаром Батенков, опытный боевой офицер, считал нужным, ведя перего​воры с Николаем, потребовать в качестве гарантии соб​людения императором своих обещаний контроля Времен​ного правления над крепостью. Об этом же говорил и Оболенский.

(Оболенский сообщил на следствии и еще об одном элементе общего замысла: после победы восстания потре​бовать от Сената назначения на командные должности в гвардии людей, близких тайному обществу,— стало быть, среди генералов такие были.)

Таким образом, боевой план Трубецкого состоял из двух основных компонентов: первый — захват дворца ударной группировкой и арест Николая с семьей, вто​рой — сосредоточение всех остальных сил у Сената, уста​новление контроля над зданием Сената, последующиеудары в нужных направлениях — овладение крепостью, арсеналом.

План Трубецкого был именно боевой план. Осущест​вление общего политического плана началось бы после того, как Рылеев и Пущин вручили бы Сенату манифест для обнародования.

Главная роль в реализации боевого плана предназна​чалась Якубовичу.

Начальником штаба восстания Трубецкой назначил Оболенского, что было естественным как по его месту в тайном обществе, так и по его опыту старшего адъютанта гвардейской пехоты.

Остальные назначения и, главное, хронология дей​ствий должны были определиться позже — в канун присяги.

При отсутствии непредвиденных обстоятельств план был вполне надежен. Трех полков, на которые с разной степенью уверенности рассчитывали вожди общества, было достаточно для его успеха.

Полковник Г. С. Габаев, опытный офицер и крупный военный историк, писал в неопубликованной работе «14 декабря 1825 года с военной точки зрения»: «Тру​бецким был составлен недурной план действий. Им был разработан план овладения Сенатом, принуждения сена​торов к составлению акта в духе конституционной идео​логии восставших, овладения крепостью и дворцом».

Имея в голове этот план, Трубецкой поехал вечером 12 декабря к Рылееву.

0

27

Батенков и Якубович.

Постоянный и настойчивый интерес, который лидеры об​щества проявляли к подполковнику Батенкову, вызван был не только незаурядностью его личности. Интерес этот имел и чисто практическую подоплеку. Кроме тех связей с оппозиционными верхами, которые Рылеев и Александр Бестужев подозревали у Батенкова, у Рылеева и Трубец​кого в последние дни перед восстанием появился очень определенный и важный расчет на опытного в админи​стративной деятельности подполковника.

В случае образования Временного правления Трубец​кой и Рылеев прочили Батенкова на пост правителя дел при членах правления — Сперанском и Мордвинове. Он не только связывал бы их с тайным обществом, но и осу​ществлял контроль над ними.

Намерение это сообщено было Батенкову, очевидно, не ранее 9 декабря. Во всяком случае, в плане, который он обсуждал с Трубецким около 8-го числа, нет никаких указаний на его будущую роль.

Сам Батенков несколько раз возвращался на след​ствии к этой теме, будучи в разных душевных состоя​ниях, что говорит о достоверности его сообщения.

«...Узнав по намекам, что я могу быть назначен в число членов Временного правления, предался разным честолюбивым мечтаниям. Мне представилась надежда играть первую роль, почему я и говорил Рылееву, чтоб не избирать Сперанского, а лучше одну духовную особу, а именно архиепископа Филарета, яко лицо почтенное и уваженное».

Батенков был, как уже говорилось, человеком дву​единой натуры — со строгой математичностью ума он сочетал страсть к мечтаниям и проектам. Причем мечта​ниями и проектами своими он стремительно увлекался. В свое время он легко вошел в союз с деятелями тайного общества и потому также, что перед этим построил в уме грандиозный чертеж собственного тайного общества. Батенков был куда больший мечтатель, чем Рылеев, и эта склонность к проектам и умение убедить себя в их осу​ществимости унаследована им от петровского века.

Если Трубецкой и Рылеев думали о конкретных поли​тических мерах на 14—15 декабря, а дальнейшее предо​ставляли Временному правлению, то Батенков уносился мыслью далее:

«Когда узнал я через Рылеева, что общество имеет достаточно силы, чтобы решиться на покушение 14 де​кабря... и что он избирает меня в число членов Вре​менного правительства, я, сколько по уверенности в том, что сия перемена полезна государству, столько и для предстоящей мне лично славы, принял участие в сем по​кушении, тем более что оно представляло вид законности.

Кроме меня назначались членами Временного прави​тельства господа Мордвинов и Сперанский; но я не желал, дабы последний из них действительно вступил в оное, зная, что при нем не мог бы уже я играть главной роли... Вместо Сперанского желал назначить одну духов​ную особу и, наконец, полагал, что Трубецкой скоро может заменить Мордвинова, которого считали нужным на первый раз, единственно для имени.

Таким образом, я имел надежду воспользоваться предприятием тайного общества, утвердить связи с пер​выми людьми учреждением родовой аристократии и, про​должив существование Временного правительства в виде регентства, управлять государством именем его высочест​ва Александра Николаевича, занять в истории место истинного утвердителя в России представительного прав​ления и прославиться введением в действо многих по​лезных предположений».

Этот текст требует некоторого анализа.

Во-первых, достойно замечания то обстоятельст​во, что Батенков категорически называет себя будущим членом Временного правления, тогда как лидеры об​щества хотели видеть его только правителем дел прав​ления.

Во-вторых, до самого конца Батенков остался на по​зициях, принципиально отличных от позиции Рылеева и Трубецкого. Он остался сторонником переговоров и — в любом случае — сохранения на троне династии Романо​вых: «В случае принятия государем Николаем Павлови​чем условий не принимать места во Временном правлении и перейти к нему». То есть ограничиться сотрудничеством с конституционным монархом, не стараясь о созыве Со​бора и радикальном изменении государственной системы. Далее: «В случае отречения государя и объявления на​следника принять место во Временном правлении, дабы обратить оное в регентство...»

Все варианты, которые до последней минуты проду​мывал Батенков, исключали такие чисто революционные моменты, как захват дворца, арест императорской фами​лии, отстранение династии от трона.

Более того, во время общих совещаний у Рылеева Батенков был единственным, кто убежденно возражал против захвата дворца. «Кто-то действительно говорил, что необходимо овладеть дворцом, но я сказал против сего целую речь». Этот эпизод подтвердили и другие де​кабристы.

Отсутствие в плане захвата дворца и ареста Нико​лая неизбежно сводило действие к демонстрации и пере​говорам.

В-третьих, у Батенкова очевидны «бонапартистские» тенденции, которых и следа нет у Трубецкого и Рылеева. Трубецкой исключал свое участие во Временном прав​лении. Батенков считает это вполне возможным. Рыле​ев, Трубецкой и вся их группировка с полной искрен​ностью готовы были вручить власть Сперанскому и Мордвинову. Для Батенкова это — политический маневр, направленный на конечное овладение этой властью.

Батенков метался между пониманием необходимости перемен и нежеланием производить эти перемены огнем и штыками. Арбузов свидетельствует, что, попав 1 декаб​ря к Рылееву, он поразился отчаянию Батенкова, сокру​шенного тем, что упущена была 27 ноября мирная воз​можность перемен.

Драма Батенкова в декабрьские дни 1825 года была драмой убежденного реформиста, оказавшегося перед возможностью революционного действия и пытавшегося найти приемлемый путь — влоть до узурпации власти в благородных целях реформ.

Накануне восстания Трубецкой и Батенков принципи​ально разошлись.

Наконец, в-четвертых, Батенков говорит, что Мордви​нова «считали нужным на первый раз». Это многозначи​тельная оговорка. Ни Рылеев, ни Трубецкой, исполнен​ные уважения к адмиралу, так не считали.

Речь идет о каких-то единомышленниках Батенкова.

В канун восстания — в последние два-три дня — Ба​тенков прекрасно видел стремительную радикализацию планов общества. Для того чтобы отстоять собственную позицию, ему нужна была опора.

В последние дни перед восстанием лидеры общества уже знали, что Батенков вступил в альянс с Якубовичем.

На Якубовича возлагалось много надежд. С его внеш​ностью, красноречием — специфическим армейским крас​норечием, действующим на солдат,— с его боевым опы​том и боевой славой, он должен был сыграть ведущую роль в процессе захвата власти. (Хотя потом, после по​беды, Трубецкой и Рылеев планировали принять меры против возможного бонапартизма Якубовича) Якубович предназначался «для увлечения солдат» еще до между​царствия и в этом качестве был представлен Батенкову в конце октября. «...Мы познакомили Батенкова с Якубо​вичем, и они друг друга полюбили»,— рассказывал Алек​сандр Бестужев.

Они тщательно старались на следствии скрыть свой альянс. Якубович на допросах ни одного раза не упомя​нул имени Батенкова. Батенков пытался представить их с Якубовичем знакомство дальним и случайным. («Якубо​вича видал один только раз у Рылеева на именинах за обедом».) Но потом несколько раз проговорился, буду​чи в состоянии возбужденном.

После 6 декабря, когда пошли настойчивые слухи об отречении или отстранении от трона Константина, Батенков, по его словам, встретившись с Якубовичем, «говорил ему, что молодежь наша горячиться умеет, но смешно на них в чем-нибудь надеяться, что вернее будет, оставив их в мечтах о конституции, закричать перед тол​пой в пользу удаляемого государя».

Такого рода беседы были у них не раз. «Я решился зайти к Якубовичу и застал у него какого-то адъютанта, вероятно, члена общества, который, однако, скоро уехал. Мы разговаривали долго, я убеждал Якубовича, чтоб он отстал от молодежи, которая на словах только храбрит​ся, а лучше бы сам собрал толпу и заставил бы, по край​ней мере, кого-нибудь из членов императорской фамилии вести с собою переговоры».

На одном из устных допросов Батенков показал, что говорил Якубовичу: «Чего думать о планах всего общест​ва! Вам, молодцам, стоило бы только разгорячить сол​дат именем цесаревича и походить из полка в полк с ба​рабанным боем, так можно наделать много великих дел». Помимо прочего, любопытно, что он имеет в виду не одного Якубовича — «вам, молодцам...».

Батенков последовательно старался отколоть Яку​бовича от группы Рылеева и обратить в собственную, хотя бы тактическую, веру. И ему это удалось.

Излагая на следствии свое представление о плане действий, Якубович сформулировал его так: «Я был уве​рен, что войска соберутся пред Сенат, восклицаниями созовут Совет и Сенат, и царствующий государь, раз уж Добровольно присягая на подданство, увидя любовь и войск к цесаревичу, не усомнится новою жертвою своего честолюбия заслужить бессмертную славу от благодар​ного потомства и любовь современников».

Эти войска, которые, собравшись, криками созывают Совет и Сенат,— плоть от плоти батенковской идеи «соб​рать толпу и заставить» вести с собой переговоры, от его предложения «в барабан приударить», чтоб собрать петербургских жителей и вести мирные переговоры у всех на глазах или же на глазах собранной толпы народа вы​вести полки из города для переговоров.

В деле Батенкова есть решающее показание Алек​сандра Бестужева на этот счет: «Еще когда Рылеев был болен, я застал его (Батенкова.— Я. Г.) там, но как там были посторонние, то он уехал к Якубовичу. На другой день, быв у Якубовича, я заметил, что он толкует об на​чальстве над войсками и как бы он сдал их Константи​ну Павловичу. Это меня удивило, Рылеева тоже, ибо Трубецкой был уже выбран, и мы согласились с Рыле​евым, что эту мысль, верно, подал ему Батенков».

Происходило это после 9 декабря — «Трубецкой был уже выбран».

Увлекшиеся Якубовичем по его приезде в Петербург, Рылеев и Александр Бестужев приучили его к мысли, что он будет военным вождем грядущего восстания. «Якубо​вич обещал увлечь Измайловский полк, а мы, признаем​ся, полагали на его красноречие и фигуру большую на​дежду». Позже, на следствии, тот же Александр Бесту​жев скажет: «Начальником войск избран был Трубецкой, хотя и думал быть им несколько времени Якубович». В этой фразе спрессована драма Якубовича. И не только Якубовича.

Приезд Трубецкого и выборы его диктатором отодви​нули «храброго кавказца» на второй план. Если бы си​туация была сомнительной, Якубович без особых терза​ний отошел бы от общества. Но после 9 декабря победа заговорщиков представлялась весьма реальной. И Яку​бович видел, что он упускает возможность войти в исто​рию как вождь победоносного восстания и освободи​тель России. Лавры Риего — ни больше ни меньше...

Альянс с Батенковым открывал перед ним новые воз​можности.

Никто из декабристов, составлявших ядро организа​ции, равно как и никто из молодых офицеров, органич​но примкнувших к этому ядру (Сутгоф, Панов, Арбу​зов), не дал бы увлечь себя игре самолюбия и честолю​бия. Якубович был героем. Но он был героем перифе​рии — с ее размытостью политических представлений и неустойчивостью.

Призыв Батенкова порвать с «молодежью» — груп​пировкой Рылеева — и действовать самостоятельно был соблазнителен для уязвленного и оказавшегося в под​чиненном положении Якубовича.

По свидетельству Александра Бестужева, за два-три дня до восстания он примерял на себя роль командующего мятежными частями, и цель его вполне соответ​ствовала позиции Батенкова — Штейнгеля — вручить власть Константину на соответствующих условиях. На​кануне этого дня у него был Батенков.

Но до 12 декабря ему еще неясна была его будущая роль в мятеже.

До 12 декабря ни в ком из строевых офицеров, чле​нов общества, он не нашел бы сочувствия своим настрое​ниям. (Батенков был идеологом.)

Вечером 12 декабря Якубович вместе с точным бое​вым назначением приобрел и сильного союзника. И тог​да сепаратизм Батенкова получил реальную опору.

0

28

Тайное общество.
12 декабря, вечер.

В то время, когда Николай и Ростовцев беседовали в Зимнем дворце, на квартире Рылеева происходило ре​шающее собрание членов общества. Это уже не было со​вещание руководителей. Это было именно собрание, на котором диктатор должен был объяснить каждому его задачу.

Собрание не было единовременным — люди прихо​дили и уходили. По следственным делам картина вечера 12 декабря выглядела пестро и противоречиво. Но ясно, что был главный момент, когда в узком кругу (пять че​ловек, по свидетельству Трубецкого) были условлены основные положения плана действий.

Как и в других случаях, декабристы всячески отрицали последовательность и определенность организационных ре​шений, принятых в тот вечер. Но они восстанавливаются по деталям, а главное — сосредоточены в показаниях Ры​леева. Подводя итоги последних перед восстанием дней, Рылеев показал: «...Трубецкой был уже полновластный начальник наш; он или сам, или через меня, или через Оболенского делал распоряжения. В пособие ему на пло​щади должны были явиться полковник Булатов и капитан Якубович. Последний — по собственному желанию Тру​бецкого, который был наслышан о храбрости его еще прежде и потому за несколько дней до 14-го числа просил меня познакомить с ним Якубовича лично, что и было ис​полнено». Полковник Булатов, по утверждению Рыле​ева, тоже хотел прежде принятия окончательных реше​ний познакомиться с диктатором, «с которым,— говорит Рылеев, — я и свел его». Это было вечером 12 декабря. «В это время был и Якубович. Тут рассуждали о плане действия, и положено было: князю Трубецкому быть главным начальником, а под ним — Булатову и Якубови​чу; план привести в исполнение решились в тот день, когда назначается переприсяга или когда станут выводить какие-либо полки из города, об чем носились слухи». (Любопыт​но, что опасность вывода гвардии из столицы в решающий момент — идея Бирона, Петра III не умирала в коллектив​ной гвардейской памяти и возникла в междуцарствие как угрожающий слух.)

Из показаний Рылеева ясно, что вечером 12 декабря лица, наделенные военной исполнительной властью,— Тру​бецкой, Булатов, Якубович — «рассуждали о плане дейст​вия». Это надо запомнить.

Именно встреча трех военных руководителей и была главным событием вечера. Собственно, они встретились впервые. Булатова Трубецкой видел только мельком 8 де​кабря. А с Якубовичем диктатор прежде не встречался. «Я его тут видел в первый и, надеюсь, в последний раз в жиз​ни моей».

Осталось немного данных о собрании 12 декабря. Раз​вернутые свидетельства оставили Розен в воспоминаниях и Булатов — в письме к великому князю Михаилу Пав​ловичу. Два этих основных источника дополняются и про​веряются показаниями Рылеева и Трубецкого.

Вот что вспоминал через много лет Розен: «12 декабря, вечером, был я приглашен на совещание к Рылееву... там застал я главных участников 14 декабря. Постановлено было в день, назначенный для новой присяги, собраться на Сенатской площади, вести туда сколько возможно будет войска под предлогом поддержания прав Константина, вверить начальство над войском князю Трубецкому...  Если главная сила будет на нашей стороне, то объявить престол упраздненным и ввести Временное правление... Наверно никто не знал, сколькими баталионами или ротами, из ка​ких полков можно будет располагать. В случае достаточ​ного числа войска положено было занять дворец, главные правительственные места, банки и почтамт для избежания всяких беспорядков. В случае малочисленности военной силы и неудачи надлежало отступить к Новгородским во​енным поселениям... Все из присутствующих были готовы действовать, все были восторженны, все надеялись на успех, и только один из всех поразил меня совершенным само​отвержением; он спросил меня наедине: можно ли поло​житься наверно на содействие 1-го и 2-го баталионов на​шего полка (тогда еще не было известно об отказе Моллера и Тулубьева.— Я- Г.); и когда я представил ему все препятствия, все затруднения, почти невозможность, то он с особенным выражением в лице и в голосе сказал мне: «Да, мало видов на успех, но все-таки надо начать; начало и пример принесут плоды». Еще теперь слышу звуки, интонацию — «все-таки надо»,— то сказал мне Кондратий Федорович Рылеев».

Стало быть, в этот вечер план действий был объяв​лен и непосредственным исполнителям — младшим офицерам. Это и понятно. 12 декабря Трубецкой узнал, что отречение Константина — дело решенное и переприсяга будет вот-вот.

Второй источник — письмо Булатова — крайне ва​жен: более подробен, написан через десять дней после восстания, но не лишен существенных неточностей, кото​рые, как мы увидим, выявляются при сопоставлении с другими источниками.

Булатов приехал к Рылееву к семи часам, но участ​ники совещания начали собираться около восьми.

На следствии, имея в виду именно эту встречу, Ры​леев сказал: «На совещания приглашались, по приказа​нию Трубецкого, только главнейшие члены и ротные ко​мандиры или те, коим делались особые назначения, как, например, Булатов и Якубович».

Булатов вспоминал: «Начали собираться и не более как ротные командиры; во фраке был Пущин и адъютант Бестужев в военном сюртуке. Я дожидал еще кого-ни​будь посурьезнее, полчаса назад, не знаю, мелькнул ка​кой-то полковник, который после не являлся и которого я почти не заметил. Приходит Трубецкой, Рылеев меня знакомит с ним; входит Якубович; не знаю, отчего, толь​ко я душевно порадовался. Я знал его прежде по одним слухам и потом по приобретенной им славе в Грузии, а здесь познакомились с ним. По числу начальников нельзя было думать, чтобы войск было более шести рот. Я не вытерпел и спросил Рылеева: «Как велика наша сила?» Он отвечал мне, что многие начальники уже разъехались и что мы довольно сильны: пехота, кавалерия, артил​лерия — все есть; дав им волю, дожидал распоряжения. Ротные начальники начали между собою рассуждать, и мне казалось, что они не весьма охотно вошли в этот заговор. Не знаю, кто из нашей компании, и кажется, Якубович, сказал, что для пользы нашего успеха надобно убить ныне царствующего государя, тут он продолжал: „Я, потеряв всю мою службу, жертвовал собою против горских народов для того единственно, дабы иметь случай отмстить государю, которого я ненавидел, ждал его прибытия и сумел бы отмстить за себя. Но, господа, должен вам сказать, что я, к несчастию, имею доброе сердце и на себя не надеюсь; нынешний государь мне не сделал никакого зла, и я не могу его ненавидеть, а отва​житься на жизнь человека и государя — надобно иметь злобную душу"».

Этот эпизод полностью подтверждается показаниями Трубецкого: «В тот день, когда был Якубович, рассуждаемо было о том, сколько можно было надеяться на пол​ки, и оказывалось, что надежды гораздо менее, чем по​лагали (интересно, что Розен запомнил настроение этого вечера совсем по-иному: «Все из присутствующих были готовы действовать, все были восторженны».— Я. Г.); и Якубович, услыша, что находили затруднение в испол​нении предприятия, вдруг начал говорить, рассказывать очень горячо о себе и о известном его намерении про​тив особы покойного государя и заключил свою речь сими словами: „Ну, вот, если нет других средств, нас здесь пять человек, метнемте жребий, кому достанется, тот должен убить его (Николая.— Я- Г.)"».

И далее почти дословно тот же текст, что и у Бу​латова.

Таким образом, во-первых, проверяется достоверность сообщения Булатова, а во-вторых, обнаруживается узость круга совещающихся в этот момент — пять человек. Вряд ли Трубецкой назвал бы точную цифру, если бы не был уверен. Трубецкой точно назвал и время действия — с восьми часов тридцати минут до девяти часов тридцати минут.

Булатов же, говоря о ротных командирах, явно объ​единил в сознании большой отрезок времени, в течение которого люди приходили и уходили. Тем более что даль​ше он пишет: «В это время вошел, кажется, Щепин-Ростовский». Шепин и был одним из ротных командиров.

Якубович понравился Булатову с первой минуты. «Мы мыслями были сходны; я, не зная, давно любил его, сам не зная за что, может быть, за оказанную им храбрость в Грузии. С сей минуты я полюбил его душою».

Как человек опытный, Булатов сразу увидел слабую сторону замысла — отсутствие твердых гарантий, что оп​ределенные части пойдут за членами тайного общества. «Из разговоров ротных командиров видел их нерешитель​ность, и особенно в Щепине-Ростовском, который менее всех надеялся на солдат своих. Продолжал, обратясь опять к ним: «Нам остается мало времени рассуждать; ес​ли на себя и на солдат своих не надеетесь, то лучше оставь​те до другого случая. Не забудьте еще и то, что если кто ре​шится на наш поступок, то должен решиться так, чтобы не возвращаться назад. Я здесь не имею никакой коман​ды, хотя знаю совершенную привязанность ко мне солдат старого полка, но на лейб-гренадер я не надеюсь, и пото​му я могу рисковать одним собою». Якубович сказал, что он тоже при себе никого не имеет и наше дело было явиться на площадь, когда соберутся их войска на Петровскую площадь... впредь зная, что надежды их ос​нованы на болтанье молодых людей, ибо они полагали, что надобно только начать, а там все будут на их сторо​не. Я предвидел по числу начальников, что затеи их пус​тые, то предложил им первый мой совет, состоящий в том: по собрании наших войск на площади, если увидим такое число, что можно сопротивляться, то действовать, а если нет, то по первому увещанию присягнуть без вся​кого действия. С князем Трубецким я не говорил ни сло​ва, но он так уверен был в успехе предприятия, что, гово​ря со своими военачальниками, полагал, что, может быть, обойдется без огня; я слышал последние слова сии».

Здесь почти все верно. Но кое-что бессознательно сдвинуто — и картина оказывается такой, какой пред​ставлялась она Булатову уже после 14 декабря.

Ни он, ни Якубович не могли в тот вечер жаловаться на отсутствие при них команды. Относительно Булатова Трубецкой помнил, что, знакомя их, Рылеев сказал: «Вот полковник Булатов, который служил в лейб-грена​дерском полку и за которым весь полк пойдет, если он прикажет: так его в оном полку любят». И, обращаясь к Булатову, сказал: «Так вы примете команду полка и поведете его?» Булатов отвечал, что он согласен, если полк выйдет.

Оболенский, который, по собственному утверждению, не был у Рылеева вечером 12-го числа, тем не менее знал, что «полковник Булатов... должен был находиться на площади и командовать той частию, которая будет ему поручена».

Александр Бестужев, показывая на первом допросе о маршруте, намеченном для восставших полков, говорит: «Лейб-гренадерам по льду и на мост, где должен был быть полковник Булатов для принятия команды оным». Бу​латов, стало быть, должен был ждать гренадер на каком-то мосту и возглавить их. Как мы увидим, Бестужев говорил правду.

Всем осведомленным членам общества известно было, что Булатов принял поручение и обещал вести лейб-гре​надер. И толковать об отсутствии команды у него осно​ваний не было.

О том, что Якубович обещал возглавить Гвардей​ский экипаж, мы тоже прекрасно знаем.

Но далее в письме Булатова идет текст, касающийся только его и Якубовича, и тут полковник совершенно точен. То, что он рассказал, подтверждено было его и Якубовича действиями.

Трубецкой ушел, договорившись с Булатовым и Яку​бовичем о характере их обязанностей во время будущего восстания. Твердый и внушительный тон, которым Тру​бецкой — диктатор! — отдавал приказания, показался Булатову обидным. «Возвращается Рылеев и, обратись к ним, говорит: «Не правда ли, господа, что мы избираем достойного начальника?» Я еще не видел никаких досто​инств; предполагаемое ими благо до сего времени мне не открыто; заметил только, что он принял важность настоя​щего монарха, усмехнулся и молчал. Якубович с усмеш​кою отвечал: «Да, он довольно велик». Рылееву показа​лось немного обидно, он спрашивает Якубовича: «Что ты говоришь?» Но тот обратил разговор в шутку, и толко​вание об князе кончилось. Странно для меня было, что мысли мои были во всем сходны с Якубовичем, и я его начинал час от часу более и более любить».

Взвинченный, одинокий, несчастный Булатов уверовал в то, что он нашел друга и единомышленника. Это было не совсем так. Отнюдь не во всем сходны были его и Яку​бовича мысли. Якубович, давно связанный с тайным об ществом, понимал ситуацию гораздо точнее и тоньше, чем Булатов. Но в чем они накрепко сошлись — это в неприязни к Трубецкому. Слова Булатова о «важности на​стоящего монарха» — смысловой узел того, что произо​шло между этими тремя людьми, каждый из которых был замечателен, но — в своем роде.

Когда много лет назад я впервые прочитал то, что следует дальше,— эти написанные дергающейся рукой Булатова строки,— я был ошеломлен их страшным смыс​лом. Когда сегодня я перечитываю их уже в печатном виде — в XVIII томе «Восстания декабристов», ощу​щение трагического недоразумения не оставляет меня, хотя на самом деле никакого недоразумения не было — просто бешеный исторический поток безжалостно столк​нул между собой людей с принципиально разными уровнями политического сознания...

Булатов, исповедовавшийся из крепости великому князю, уже решивший покончить с собой и потому ста​рающийся высказать все, что было у него на душе, пишет: «Я вижу, что здесь нечего более делать, и хочу поговорить с Якубовичем, беру шляпу, он тоже, и хотим вместе ехать; я попрощался со всеми, дав им руку, и они ценили меня, и, по моему мнению, здесь было более хо​роших, нежели дурных людей.- Выйдя с Якубовичем, мы за воротами встретили полковника Глинку, который прежде служил у графа Михаила Андреевича Милора​довича; сели с Якубовичем в карету и поехали ко мне. В карете я спрашиваю его, давно ли он в этой партии.

„Нет, недавно!" — „Знаете ли вы по крайней мере оте​чественную пользу сего заговора?" — „Нет!" — „Как ве​лико число наших солдат?» — „И того нет!" — „Давно ли вы знакомы с этими людьми?" — „Князя вижу в первый раз! Рылеева тоже хорошо не знаю"».

Якубович, как видим, откровенно мистифицировал Бу​латова. С тайным обществом он был связан — и тесно связан! — уже несколько месяцев. Замыслы общества и смысл его деятельности были ему прекрасно извест​ны — он многократно обсуждал эти материи с Рылеевым, Александром Бестужевым, Батенковым и другими весь​ма сведущими людьми. Он скрыл от полковника, что с Александром Бестужевым он давно дружен, что с Рыле​евым близок не один месяц, что ему отлично известны биография Трубецкого и его высокая репутация.

Сообразительный Якубович понял, что ему выгоднее разыграть перед Булатовым роль случайно вовлеченного в заговор простодушного храбреца. И доверчивый Була​тов, оглушенный ситуацией, в которой он оказался, охот​но поверил своему новому другу. И решил взять его под опеку и спасти. «Я ему открыл, что нас обманывают. Тут я ему рассказал следующее. Рылеева я знаю давно, и, быв детьми, вместе в 1-м кадетском корпусе воспитыва​лись; мы были в одной роте; и, мне кажется, он рожден для заварки каш, но сам всегда оставался в стороне. Не один раз расстраивал дружбы кадет и заводил между ними войну и даже несколько раз против меня самого восстанавливал партии, но я, бывши кадетом, умел оста​навливать или удаляться и за это не любил его, но те​перь он, кажется, человек порядочный, и вышло так, чего я ожидать не мог, довольно хорошо пишет; но, между прочим, думы, и все возмутительные, и я слышал об его дуэлях, и, следовательно, имеет дух. «Но я его подозре​ваю, и мне кажется, что они подозрительны почти все»,— отвечал Якубович. Я рад, что мы с ним одних мыслей, и я предложил ему следующее. Так как ни я, ни он не знаем предполагаемой ими отечественной пользы, ни лиц, которые с ними участвуют, кроме молодежи, ко​торых я видел во все недавнее мое время, попав в эту партию странным образом; не знаем ни числа войск, ни совершенно ничего, что дабы узнать все подробно и если предположения их точно полезны, то будем действовать; для узнания же плана не ехать к Рылееву, но вызвать князя Трубецкого и Рылеева к себе, и так как нас здесь двое армейских, один почти из Сибири, другой из Гру​зии, и приехавших по делам, дадим слово в случае выез​да нашего и опасности защищать друг друга. Здесь я дал слово Якубовичу и сдержал бы... Мы расстались, и я считал его истинным другом; не знаю, как полагал он меня, и если у нас чувства одинаковы, то, верно, он не считает меня обманщиком».

Булатов, как видим, предложил Якубовичу, чтобы они противопоставили себя Трубецкому и Рылееву и действо​вали, ориентируясь друг на друга. Он упорно говорит о том, что им был неизвестен план действий. Но у нас слишком много свидетельств обратного. Полковник Бу​латов, понимавший уже в то время, когда он писал пись​мо, что они с Якубовичем сделали, находящийся уже на грани безумия, убеждал себя в том, что их обманули, что им ничего не сообщили, не предложили. Он верно сообщает факты, но смотрит на них с определенной точки зрения. Он сообщает существеннейшие подробности, но умалчивает о главном. О том, что вечером 12 декабря они с Трубецким — у Рылеева — ясно распределили роли и что каждый из них знал, что он должен делать.

Почему за сутки до рокового дня завязался этот страшный узел?

Мотивации Якубовича понятны — обманутые ожида​ния несостоявшегося вождя и настойчивое давление Ба​тенкова, предлагавшего ему первую роль при его, Батен​кова, идеологическом руководстве.

А Булатов?

Чем дольше раздумывал он над происшедшим у Ры​леева, тем более укреплялся в своих подозрениях. Ка​ковы были эти подозрения и что имел в виду Яку​бович, говоря о Рылееве: «Но я его подозреваю, и мне кажется, что они подозрительны почти все»?

Идея бонапартизма, узурпации власти была естест​венна для русских офицеров первой четверти XIX века. Во-первых, всего пять лет назад умер Наполеон, во-вто​рых, к их услугам была российская история прошлого века. Известно, что многие декабристы подозревали в бонапартизме Пестеля. Рылеев при первом знакомстве заподозрил Трубецкого в «честолюбивых видах». Батен​ков примерял на себя роль, которую играл некогда Бирон при малолетнем Иоанне Антоновиче.

Но если в решающий момент ядро тайного общества сумело отказаться от взаимных подозрений и нравствен но встать на уровень одушевляющей их бескорыстной идеи, то декабристская периферия и должна была до кон​ца испытывать такого рода сомнения. Трудно сказать, действительно ли Якубович усомнился в чистоте намере​ний Трубецкого и Рылеева, но тактически в тот момент ему выгодно было укрепить подозрения Булатова. Что он и сделал.

Вернувшись домой, Булатов после разговора с Якубо​вичем уже не сомневался, а был убежден. «...Я думал 14-го числа узнать, и если найду настоящую пользу оте​чества в планах, и как искуснее Трубецкого в военном ремесле, а духом тверже и того более, то и предлагал обещаемое войско свое разделить на два отряда, и, на​деюсь, после моих распоряжений, сделанных в моей го​лове, товарищи мои препоручили бы мне начальство войск наших». Здесь от возбуждения и торопливости Бу​латов проговаривается: оказывается, он выдвигал свой собственный план действий — «предлагал обещаемое войско свое разделить на два отряда»,— который считал более «искусным», чем план Трубецкого. И надеялся, что члены общества — «товарищи»,— узнав этот план, когда дойдет до дела, вручат власть именно ему.

Но подоплека была, разумеется, не в изъянах плана Трубецкого.

«Товарищами я называю из нашей партии не всех, а тех только, которые так же обмануты, как и я, и которые стремились к пользе отечества. А те, которые хотели ис​требить законную власть и подлыми изобретениями взойти в правление государством, а может быть, и трон российский, принадлежащий законным государям цар​ской крови Романовых, и те подлые, бесчестные люди, которым оставалась, может быть, одна тюрьма надеж​дою, могут ли они называться товарищами благород​ного заговорщика? Трубецкой напрасно имел надежду владеть народом — он имел во мне и Якубовиче врагов, и этого довольно».

Булатов был уверен, что Рылеев и его сподвижники стараются для того лишь, чтоб сменить на российском престоле династию Романовых династией Трубецких. И решил помешать этому, перехватив у Трубецкого руко​водство восстанием и тем облагодетельствовать Россию. Трубецкой был корыстным узурпатором, а они с Якубови​чем — «благородными заговорщиками».

Так закончился вечер 12 декабря для Булатова и Якубовича.

Для Рылеева он закончился иначе. После того как все разошлись, в дом Российско-Американской компании приехал Оболенский и сообщил Рылееву и Александру Бестужеву о демарше Ростовцева.

А из Зимнего дворца отправлен был курьер на почто​вую станцию за триста верст от Петербурга, чтобы вер​нуть в столицу великого князя Михаила Павловича.

0

29

Феномен Милорадовича.

Диктатор отдал распоряжения. Ротные командиры гото​вы были действовать. Вернувшись поздно вечером 12 де​кабря от Рылеева, лейтенант Арбузов вызвал фельдфе​беля своей роты Боброва и спросил, любит ли его рота и пойдет ли за ним, куда он прикажет. После утвердитель​ного ответа велел Боброву объявить надежным матро​сам: «Ужели, присягнув Константину Павловичу, будем еще присягать другому царю, Николаю Павловичу или Михаилу Павловичу?» И велел сказать, что ежели будут заставлять менять присягу, то он, Арбузов, поведет роту к измайловцам, а затем они вместе с московцами пойдут к Сенату, где их будут ждать лейб-гренадеры и финлянд​цы, и что они возьмут в Сенате завещание покойного государя, по которому нижним чинам назначено 12 лет службы, и «предпишут свои законы». Это был очень ре​шительный и рискованный шаг. Но Арбузов доверял сво​им матросам. И, как выяснилось, не зря.

При растерянности Николая, одновременно напуган​ного Дибичем и дезориентированного Ростовцевым, при общем настроении гвардии тайное общество могло с вы​сокой степенью уверенности рассчитывать на успех...

Был, однако, в столице человек, который фактически Держал в руках будущие события, поскольку у него име​лась полная возможность не допустить даже попытки мятежа.

Это был военный генерал-губернатор Петербурга граф Михаил Андреевич Милорадович.

Утром 12 декабря Милорадович получил от Николая список заговорщиков, в котором из присутствующих в тот момент в Петербурге лиц значились Рылеев и Михаил Бестужев. Решено было «немедля их арестовать». Так Николай писал в записках. Но и в дневниковой записи 12-го числа после совещания с Голицыным и Милорадовичем сказано, «какие принять меры». То есть решение было принято.

О сообщении Ростовцева Николай, скорее всего, из​вестил генерал-губернатора на следующее утро. Но изве​стил наверняка. Об этом сообщает в дневнике императ​рица Мария Федоровна.

Зная фамилию Рылеева и то обстоятельство, что присяга может стать поводом для выступления заговор​щиков, Милорадович обязан был действовать.

Николай писал потом: «Граф Милорадович должен был верить столь ясным уликам в существовании заговора и в вероятном участии других лиц, хотя об них не упоминалось; он обещал обратить все внимание полиции, но все осталось тщетным и в прежней беспечности».

Полиция генерал-губернатора вовсе не была беспо​мощной. После волнений в Семеновском полку агенты Милорадовича собрали подробные данные о настроениях гвардии. Они умели делать свое дело, когда им приказы​вали.

В данном случае, чтобы предотвратить мятеж, нужно было всего-навсего установить наблюдение за извест​ными заговорщиками. Два дня наблюдения — 12 и 13 де​кабря — за квартирой Рылеева дали бы исчерпывающее представление о составе заговора. Позднейшие разгово​ры о том, что Милорадович знал о собраниях у Рылеева, но считал их встречами литераторов, являются совер​шенным вздором. Во-первых, Рылеев был обозначен в де​пеше Дибича как один из активных заговорщиков, и, следовательно, подозрительны были все, кто его посещал. Во-вторых, ездили к нему в эти два дня никак не литераторы. За двое суток его квартиру, находящуюся не где-нибудь на окраине, а в парадном районе, на Мойке, посетили добрых два десятка гвардейских офицеров разных полков. Причем некоторые по нескольку раз. И в самое разное время — от раннего утра до поздней ночи. Десятка толковых соглядатаев хватило бы, чтоб установить места жительства и, соответственно, личности этих регулярных гостей заговорщика. Это было, как теперь говорится, исключительно дело техники.

Как возмущенно писал Николай, «бунтовщики были уже в сильном движении, и непонятно, что никто сего не видел». И в самом деле — нужно было не хотеть это​го видеть, чтобы не увидеть.

Правда, есть сведения, что, когда 13 декабря воен​ный министр Татищев предложил Николаю произвести аресты, тот отказался, чтобы не подумали, что аресто​вывают честных сторонников Константина. Эпизод этот мог иметь место. Но мотивы Николая понять легко: производить аресты должен был не он и не военный ми​нистр, а тот, чьей законной обязанностью и правом это было,— генерал-губернатор. И Николай, как мы знаем, ждал от Милорадовича действий. Но приказывать ему в данной ситуации он еще не имел законного права.

Я абсолютно не верю в апокрифическое легкомыслие Милорадовича, которое якобы и было причиной его без​действия. Я не верю, что Александр, очень чувствитель​ный к проблемам государственной безопасности и поли​тического сыска, стал бы держать на ключевом посту по​жилого мотылька, проводящего время в интрижках с актрисами.

Многочисленные агенты генерал-губернатора приноси​ли ему подробные сведения о происходящем в городе. 5 декабря, например, великая княгиня Александра Фе​доровна записала в дневнике, что Милорадович «передал все ходящие по городу толки и разговоры солдат».

Адъютант Милорадовича Башуцкий вспоминал: «Воен​ный генерал-губернатор беспрерывно получал записки, донесения, известия, по управлению секретной части бы​ла заметна особая хлопотливость, все люди Фогеля (агент тайной полиции.— Я. Г.) были на ногах, кар​манная записная книжечка графа была исписана соб​ственными именами, но он не говорил ничего, не дей​ствовал...» А в примечении к этой фразе Башуцкий пишет: «В книжке этой, найденной по смерти графа на его столе, были вписаны его рукою почти все имена нахо​дившихся здесь заговорщиков». Башуцкий, разделявший общее недоумение по поводу бездействия генерал-гу​бернатора, пытался объяснить его «российской безза​ботностью». Но это слабое объяснение.

Хуже ли, лучше ли, но Милорадович свое дело знал. И если он, будучи столь осведомленным, не предприни​мал никаких шагов, чтобы предотвратить выступление гвардии против Николая, значит, он не хотел этого де​лать.

Милорадович, лидер генеральской группировки, жела​ющей Константина, совершил «тихий переворот» 27 Ноября. Он не допустил Николая на престол, тем самым вызвав хорошо понятную ненависть великого князя. Он был виновником междуцарствия и всех волнений и стра​хов, с ним связанных. Он не мог не понимать, что при Николае он долго на первых ролях не останется. Его ждала неминуемая отставка.

Отстраняя Николая и провозглашая императором своего друга Константина, он не мог поверить, что цесаревич откажется занять трон уже после того, как ему присягнет империя. Отказ Константина его потряс. «Я на него надеялся, а он губит Россию!» — сказал он. Но Константин своим отказом губил не столько Россию, сколько Милорадовича, которому уже не было пути на​зад. Генерал-губернатору сочувствовало достаточно вы​сокопоставленных военных, которые тоже на многое были готовы, чтобы не допустить Николая на престол. Вспом​ним Потапова с его намеками.

Милорадович вовсе не был беспечен. Он знал, что во время присяги могут быть волнения. Но он знал и то, что отказ гвардии присягать Николаю — единственный способ заставить Константина принять корону, а ему, Милорадовичу, спасти карьеру. Это была чрезвычайно рискованная игра, но он уже слишком далеко зашел.

Конечно, это была авантюра. Но Милорадович по на​туре и был азартным авантюристом.

И тут возникает вопрос: что знал Милорадович? Ограничивались ли его сведения тем, что сообщили Дибич и Ростовцев? Получил ли он дополнительные данные от своих агентов? Был ли он как-то связан с декабрист​ским центром? Близкий к нему человек, полковник Глин​ка, на руках которого Милорадович умер 14 декабря, во время междуцарствия не раз бывал у Рылеева и знал о замыслах тайного общества. (Якубович и Булатов, выхо​дя вечером 12 декабря от Рылеева, встретили идущего в штаб восстания Глинку.) Был ли Глинка неким связую​щим звеном между декабристами и Милорадовичем? Был ли неким источником сведений для графа полюбив​шийся ему Якубович, которого он поощрял в нежелании присягать Николаю? (А значит, у них были разговоры на эту тему.)

Естественно, Милорадович не мог сочувствовать ради​кальному варианту переворота. Но если ему было дано понять, что есть люди, которые сорвут присягу Николаю и утвердят на троне Константина, то он вполне мог за​крыть глаза на деятельность этих людей. До поры до времени их интересы совпадали. Он, разумеется, не хотел мятежа. Но батенковский вариант — отказ от присяги, выход полков за город, мирные переговоры с властью о кандидате на трон — его вполне устроил бы. В такой си​туации он мог рассчитывать снова стать арбитром и овладеть положением. И тут фигура Якубовича при​обретает новое значение. Отсутствие же намеков на этот сюжет как в неопубликованном деле Глинки, так и в деле Якубовича удивления не вызывает — следствие вов​се не склонно было хоть как-то компрометировать покой​ного полководца. А Якубович не хотел афишировать свою «особую деятельность» внутри тайного общества — Булатова, например, он упоминает на следствии считанные разы и говорит о нем как о незнакомом человеке, а Ба​тенкова, как известно, не упоминает вообще.

Доказать это предположение на сто процентов возмож​ности нет. Для этого не хватает данных. Но никакое иное объяснение того, что сделал (вернее — не сделал!) Мило​радович 12—13 декабря, не выдерживает критики.

Милорадович сознательно предоставил заговорщикам свободу действий, с тем чтобы вмешаться, когда он соч​тет нужным и как он сочтет нужным.

Милорадовича погубили его огромное самомнение и неверная оценка расстановки сил. Он явно считал, что у «генеральской оппозиции» и у «офицерского заговора» общие интересы.

«Русский Баярд» мыслил слишком узкими и уста​ревшими категориями. С Якубовичем и Булатовым он на​шел бы общий язык. С Рылеевым и Трубецким — нет.

0

30

День 13 декабря.

На рассвете этого дня за тысячи верст от столицы — в Тульчине, где располагался штаб 2-й армии, был аре​стован полковник Пестель. Дибич начал разгром Южно​го общества.

В Петербурге об этом знать, разумеется, не могли, но и там для вождей тайного общества день начался тре​вожно. Утром Рылеев оповестил своих соратников о встрече Ростовцева с Николаем и, стало быть, о том, что великий князь предупрежден о возможном мятеже. (Лю​бопытно, что лица, которым Ростовцев непосредственно сообщил о своем поступке, на следствии о том молчали. Оболенский вспоминал Ростовцева исключительно как члена общества, которому он отдавал распоряжения, а в рылеевском деле имя Ростовцева вовсе не упоминается.) Как реагировали руководители заговора на акцию «благородного предателя», мы узнаём со слов Штейнгеля, Александра и Николая Бестужевых.

Штейнгель показывал: «...13 числа он (Рылеев.— Я- Г.) мне объявил, что Ростовцев предварил государя, и показал мне его черновое письмо и самый разговор его с государем, кои Ростовцев ему доставил, вероятно, для того, чтобы их остановить. Я спросил: „Что вы те​перь думаете, неужели действовать?" — „Действовать непременно,— отвечал он,— Ростовцев всего, как ви​дишь, не открыл, а мы сильны, и отлагать не должно"».

Странное впечатление производит этот диалог. В воп​росе Штейнгеля — осторожная надежда, что все кончит​ся мирным образом, в ответе Рылеева — бодрость и ре​шимость, как будто акция Ростовцева пошла на пользу обществу. Он уверен, что Ростовцев не выдал ничего су​щественного.

Александр Бестужев пишет несколько иначе: «В тот же день я узнал, что он писал письмо к ныне царствую​щему императору. Сначала он обманул Оболенского, сказав, что будто бы Николай Павлович журил его за какие-то стихи, а потом отдал и письмо, но настоящее ли, мы сомневались, и это еще более придало нам решимости».

Николай Бестужев: «...дошло до сведения нашего, что г. Ростовцев, имев прежде наше доверие, письменно отнесся к самому императору о существовании общества. Сие решило нас назначить во время присяги собрание на площади близ Сената». В другом месте: «...внезапное известие, что общество уже обнаружено письмом г. Рос​товцева к его высочеству Николаю Павловичу... решило нас поступить так, как то показало несчастное 14 де​кабря».

Очень все же странно. Почему о таком экстраорди​нарном событии, как предательство доверенного члена тайного общества, друга одного из лидеров, наглухо мол​чат самые осведомленные лица? Оболенский демонстративно называет Ростовцева в ряду тех, кто никого не пре​давал и старался выполнить ответственные поручения,— называет не через двадцать лет, а через несколько дней или недель после восстания. И неужели Оболенский в своем христианском всепрощении дошел потом до такой благостности, что не только не упрекнул своего друга и сподвижника, подло воспользовавшегося его доверием, но и вступил с ним в дружескую переписку?

Почему Николай Бестужев противоречит Рылееву (в передаче Штейнгеля), говоря, что Ростовцев сообщил императору о «существовании общества»? Из двукратно​го утверждения о том Николая Бестужева явствует, что он не знал содержания письма Ростовцева, которым располагал Рылеев. А в воспоминаниях, созданных уже на поселении, получив сведения, наверно, от Оболенско​го, он пишет, что в письме Ростовцева «ничего не было упомянуто о существовании общества», то есть пишет ту правду, о которой прежде не знал. Почему?

Объяснение здесь может быть одно — Рылеев и Обо​ленский превратили неопределенное и даже дезинформи​рующее письмо Ростовцева в средство агитации за не​медленное выступление, не ознакомив членов общества с документом, но представив его более опасным, чем он был на самом деле. Тот же Николай Бестужев говорит: «...он (Рылеев.— Я. Г.) объявил мне, что Ростовцев пи​сал письмо к императору Николаю Павловичу... и что общество наше и заговор известен». Отсюда ясно, что Рылеев не показал Бестужеву письма, а пересказал его в соответствующем духе. Николай Бестужев четырежды возвращается к этой теме,— по-видимому, Рылеев наибо​лее подробно обсуждал ее именно с ним.

Все утро у Рылеева ушло на «ростовцевский сюжет». Он был у Трубецкого. Потом поехал к Николаю Бесту​жеву. Из следственных дел явствует, что Рылеев опове​стил очень ограниченный круг людей. Николай Бестужев в воспоминаниях утверждает, что он посоветовал Рыле​еву действовать. Очевидно, Трубецкой держался такого же взгляда. Во всяком случае, акция Ростовцева лишь укрепила заговорщиков в намерении выступить в момент присяги.

О присяге стало известно в тот же день.

Николай Бестужев показывал: «Поутру 13 числа Ры​леев приезжал к матушке моей поздравить ее с приездом из деревни (когда он и сообщил Бестужеву о Ростовцеве.— Я. Г.) и, взяв меня с собою, отвез к Торсону, от​куда я едучи, встретился с Батенковым и братом моим, едущими в коляске. Тут Батенков объявил о известии, что цесаревич отказался и завтрашний день будет новая присяга, и мы все трое отправились к Рылееву». Однако в другом месте он сформулировал свое показание не​сколько по-иному: «Декабря 13, видевшись со Сперан​ским, Батенков сказал... что Сперанский, возвратись из Совета, объявил ему, что завтрашний день назначена присяга его величеству Николаю Павловичу и что цесаревич отказался совершенно». Но Государственный совет, на котором был Сперанский, заседал вечером, а встретился Николай Бестужев с Батенковым и братом Александром в середине дня. Николай Бестужев явно перепутал две разные встречи с Батенковым.

Тот факт, что о присяге вожди общества узнали днем, как мы увидим, подтверждается.

И встреча, о которой пишет Бестужев, была, и была она нерадостной...

День 13 декабря, как и предыдущий, прошел в не​истовой деятельности по собиранию сил. План был ясен, но неясны те штыки и сабли, которые сделали бы его реальным. И на Бестужева возложили обязанность до​биться от полковников Финляндского полка четкого от​вета.

Настойчивость эта получила еще один мощный им​пульс — стало известно, что 14 декабря 2-й батальон финляндцев, которым командовал Моллер, будет нести караул во дворце и в присутственных местах вокруг дворца, в том числе возле Сената. Таким образом, в случае согласия Моллера содействовать обществу резиденция Николая и всей августейшей фамилии и Сенат оказывались под контролем восставших без вся кого штурма. Обладая в качестве начальника карау​лов большой властью, Моллер мог пропустить во дворец любую воинскую часть. И наоборот — воспрепятствовать проходу недружественных обществу войск.

Днем 13 декабря разыскивающий Моллера Николай Бестужев выяснил, что полковник находится у своего дяди — морского министра. Бестужев послал за ним, пригласив его к капитан-лейтенанту Торсону. «Он явился,— вспоминал Бестужев,— но уже не тот, с кото​рым я говорил накануне. При первом вопросе о его намерениях он вспыхнул, сказал, что не намерен слу​жить орудием и игрушкой в таком деле, где голова не​твердо держится на плечах, и, не слушая наших убежде​ний, ушел».

Тулубьев, узнав о решении Моллера, тоже отказался.

Розен, явно со слов Бестужева, дополнил в своих записках этот важнейший эпизод живыми деталями: «...в этот самый день (14 декабря.— Я- Г.) занимал ка​раулы во дворце, в Адмиралтействе, в Сенате, в при​сутственных местах 2-й батальон л.-гв. Финляндского полка под начальством полковника А. Ф. Моллера, старинного члена тайного общества; в его руках был дворец. Относительно Моллера я должен сказать, что накануне, 13 декабря, был у него Н. А. Бестужев, чтобы склонить его на содействие с батальоном; он положитель​но отказался и среди переговоров ударил по выдвинуто​му ящику письменного стола, ящик разбился. „Вот слово мое,— сказал он,— если дам его, то во что бы то ни ста​ло сдержу его; но в этом деле — не вижу успеха и не хочу быть четвертованным"».

Поручик Розен, только что посвященный в тайну су​ществования общества, имевший молодую жену на сносях, тоже не очень видел успех предприятия и вряд ли так уж мечтал быть четвертованным — но отказаться не счел возможным.

Позиции определялись не абсолютной уверенностью в успехе, а готовностью или неготовностью к действию. Моллер своим согласием почти гарантировал бы успех переворота. Но он был не готов.

Едва ли полковник Моллер до конца понимал, что он делает. Объективно он совершил поступок исторический — зловещий исторический поступок.

Николай Бестужев повествует о своих переговорах с Моллером иронически. Розен говорит об этом совершенно бесстрастно. Но тогда, 13 декабря, они сознавали, что происходит нечто трагическое. Это и была одна из траге​дий кануна восстания, которые, сложившись, образовали на следующий день огромную, страшную фреску гигант​ского перелома, рухнувшей великой надежды.

О завершении «моллеровского сюжета» рассказал на следствии Александр Бестужев: «Накануне (то есть 13 декабря.— Я- Г.) во 2-м часу я увидел во дворе Батен​кова (он, вероятно, шел от Штейнгеля.— Я. Г.), соби​раясь сам ехать. Он спросил: «Куда?» Я сказал, что хо​чется матушку увидеть, которая за два дня только из де​ревни приехала, да спросить брата Николая о Моллере, с которым упросил его Рылеев накануне повидаться. Он сказал: «И мне очень любопытно знать это — поедем вместе». Мы сели в его колясочку, и я ему по-француз​ски рассказал, на какие полки надежда есть. Впрочем, как он плохо объясняется по-французски, а по-русски нельзя было по'близости кучера, да и стук колес мешал, то разговор наш был недолог и прерывен. Я выходил на минуту, чтоб поздороваться с матушкою, и мы поеха​ли назад. Я, между прочим, сказал, что всего можно ожидать от оборота дела. И он сказал: «Конечно, так. Только, по-моему, я бы желал Елисавету или Михаила Павловича, он имеет добрейшую душу и скорее всех примениться бы мог к конституционным формам». У кон​ногвардейского манежа встретились мы с братом Нико​лаем. Он слез с дрожек и на вопрос мой по-француз​ски: «Что Моллер?» — так отвечал: «Моллер решительно отказался». Тут и Батенков сказал: «Это худо, он может донести». Довезши меня домой, он куда-то поехал, а я с братом Николаем, который воротился, вошел к Рыле​еву, где он подробно и рассказал ответ Моллера».

Во время этой встречи столкнулись два важнейших известия — о завтрашней присяге и об отказе Моллера.

Если вспомнить, что братья Бестужевы готовились на следующий день с оружием в руках выводить из казарм мятежные полки, то весь этот конспективный и спокой​ный рассказ наполняется нервной энергией ожидания: прощание с матерью, известие об отказе Моллера, члена тайного общества, становятся драматическими узлами последнего дня. И не нужно напрягать воображение, что​бы представить себе горькую и суровую сцену у Рылеева.

Моллер не донес. Он все же был человеком закваса почти декабристского. Полковник, заступающий в двор​цовый караул, знает о назначенном мятеже — и не до​носит. Согласимся, что это не совсем тривиальная си​туация.

Разные показания разных людей, перекрещиваясь, воссоздают общую картину: утром Рылеев с Бестужевым обсуждают «ростовцевский сюжет», едут к Торсону, Ры​леев уезжает оттуда по делам, а Николай Бестужев вы​зывает Моллера, затем, после разговора с Моллером, спешит к Рылееву, встречает по дороге Батенкова и бра​та Александра, сообщает им печальную новость, Бесту​жевы едут к Рылееву.

Показания Николая Бестужева позволяют проследить и дальнейшее. Рылеев и Николай Бестужев обедают у матери Бестужевых. «После обеда мы поехали с Рыле​евым к штабс-капитану Репину, которого Рылеев хотел видеть и узнать об успехе сделанного ему поручения пре​клонить офицеров своего полка не делать новой прися​ги». (Это было особенно важно теперь, ввиду отказа Моллера и Тулубьева.) «Но как Репин был у своей сестры, то мы, заехав туда, взяли его с собою и привезли ко мне. Рылеев, прося Репина подождать, отлучился куда-то часа на два, и в это время приехал ко мне Батенков, а вскоре и Торсон; сей последний, пробыв у меня несколько минут, ушел к матушке, а мы остались одни, а как Батенков был незнаком с Репиным, то разговор был о посто​ронних предметах и вскоре склонился на Карно и Лафаета». Тут нам представляется редкая возможность узнать, о чем говорили три члена тайного общества накануне восстания, в минуты передышки. «Что говорили о Карно, я того не знаю, отлучаясь несколько раз по обязанности хозяина, но о Лафаете говорили при мне, что случай до​ставил ему гораздо блистательнейшее поприще, нежели Карно, потом о приеме, который сделали ему американцы во время последнего его посещения Америки». Они тол​ковали о Карно — «организаторе победы» революционной Франции над интервентами и о Лафайете — герое аме​риканской революции и деятеле революции француз​ской.

Торсон и Батенков ушли.

Рылеев между тем не случайно просил Репина ждать его. Он поехал к Оболенскому, куда вызваны были рот​ные командиры, сообщить о присяге и получить свежие сведения. Вернувшись, он хотел обсудить вместе с Бесту​жевым и Репиным, ставшим теперь главной надеждой в Финляндском полку, новую ситуацию.

Совещание у Оболенского началось в четыре часа дня. Извещенный запиской Арбузов застал там, кроме хозяина, Рылеева, Щепина-Ростовского и еще ряд офице​ров. «Только что вхожу, Рылеев и Оболенский говорят мне, что завтра присяга...»

(Заслуживает внимания, что совещание происходило на общей квартире Оболенского и Ростовцева и, значит, начальник штаба восстания 13 декабря не опасался Ростовцева и совсем от него не таился.)

Проинструктировав офицеров и назначив Арбузову быть у него в восемь часов вечера, Рылеев направился обратно к Бестужевым. По дороге он заехал за Пущи​ным.

«...Приехал Рылеев с Ив. Пущиным,— свидетельству​ет Николай Бестужев,— которые начали убеждать Репи​на, чтобы он употребил все усилия к склонению офицеров своего полка не делать новой присяги. Репин, хотя пред​ставил несколько оговорок, что он сказывается больным и потому не может выйти к фрунту, сверх того, что рота его стоит в деревне, но со всем тем обещал действовать на офицеров, сколько будет в его возможности, сказывая, что есть несколько человек, на которых он надеется...»

Было уже не менее шести часов пополудни, и Рылеев заторопился к себе на квартиру, куда должны были явиться члены общества. Пущин — с ним.

Около шести часов лейтенант Арбузов, вернувшись от Оболенского в экипаж, вызвал снова фельдфебеля своей роты Боброва и сказал ему: «Теперь ты мне верь, завтра поутру будет присяга Николаю Павловичу, и куда мы денем другого царя? А потому иди в роту и объяви там, чтобы держаться как возможно первой присяги, а за​втрашняя будет обман!»

В это время группа офицеров собралась у Каховского, державшего связь с лейб-гренадерами и измайловцами. Он уже побывал в тот день и у Панова, и у Рылеева.

Подпоручик Измайловского полка Фок показал: «...накануне сего происшествия, 13 декабря, пришел я ве​чером к подпоручику Малютину (племянник Рылеева.— Я. Г.), и он мне сказал, что есть некто Каховский, кото​рый желает меня видеть, и что он живет у Вознесенского моста. Я было хотел к нему ехать вместе, но пришел к не​му подпоручик Андреев 2-й, и они поехали... а я, остав​шись один, поехал к подпоручику Кожевникову, объявил ему то, что мне подпоручик Малютин сказал, и мы по​ехали к Каховскому... У него застали мы подпоручика Ан​дреева, Малютина и еще двух, мне незнакомых,— один свитский офицер, а другой в черном фраке. О фамилии свитского офицера я спрашивал, и, сколько могу упом​нить, то, кажется, что Палицын, а другого как фамилия, не знаю. Кожевников спустя несколько минут куда-то уехал, кажется, что к Рылееву, а неверно утверждать не смею. Каховский говорил нам, что присягать не должно, чтобы люди имели при себе боевые патроны, что он знает, что весь Гвардейский экипаж присягать не хочет, что есть некто Якубович, которого я никогда не видел, кото​рый хочет принять на себя всем управление, и то, что нам должно будет делать во время присяги, чрез нарочно присланных для сего офицеров даст знать. После сего я и Андреев 2-й поехали от него к Кожевникову и нашли уже его дома и остальную часть времени провели у него. Тут же поздно вечером приезжал к нему опять Каховский и спрашивал, где ему сыскать подпоручика лейб-гвардии Гренадерского полка Кожевникова...»

Конспективные показания молодого измайловца Фо​ка, несмотря на их нарочитую краткость и наивность, дают нам картину, достаточно выразительную: Каховский собирал в кулак нити, ведущие к измайловцам и гренаде​рам. Фок наверняка умалчивает о многом из того, что обсуждалось у Каховского. Но сведения о Яку​бовиче, который будет распоряжаться всем, что касается моряков и измайловцев, говорят сами за себя — предстоял захват Зимнего дворца. Молодых офицеров об этом заранее не уведомляли, но их готовили к совместной с экипажем акции. Лидеры общества не без основания считали, что, выйдя во главе солдат под командованием такого яркого началь​ника, как Якубович, они наэлектризуются атмосферой мятежа и выполнят все, что от них потребуется.

Измайловец Кожевников после Каховского посетил Рылеева, где застал Трубецкого, Пущина и Арбузова. Рылеев подтвердил слова Каховского. Вернувшись до​мой, Кожевников отправил в Петергоф, где стоял 3-й батальон Измайловского полка, «своего человека» — слугу — с запиской: он сообщил подпоручику Лаппе все слышанное им в продолжение последних трех дней. В следственном деле Лаппы сохранился текст записки. Это отнюдь не просто сообщение о слышанном: «За​втрашнего дня в 10 часов назначена присяга Николаю Павловичу. Нас несколько человек решились прежде умереть, нежели присягнуть ему».

Подпоручик Фок после встречи с Каховским написал письмо отцу. Он прощался с ним, предполагая, что они, быть может, больше не увидятся, но просил, чтобы отец не огорчался, ибо сын его «если падет, то за отечество».

Измайловские офицеры готовы были действовать. В двух стоявших в столице батальонах их было шестеро во главе с ротным командиром капитаном Богдановичем.

Интенсивная подготовка шла и в Московском полку. Штабс-капитан Щепин-Ростовский, недавно еще очень далекий от всяких политических мечтаний, распропаган​дирован был Михаилом Бестужевым. Но для него главным в надвигающихся событиях было сохранить вер​ность Константину.

На первом допросе Щепина-Ростовского вечером 14 декабря генерал Левашев записал: «...13 числа уже на квартире Щепина-Ростовского собрались Волков, Бесту​жев, Броке, князь Кудашев (а капитан Корнилов за не​сколько дней, по имеющимся слухам, говорил, что он ни за что не присягнет при жизни императора Константина никому другому) и клялись, что прольют последнюю кап​лю крови за императора Константина».

Волков и Кудашев 11 декабря были с Михаилом Бестужевым и Щепиным у Рылеева, где Александр Бестужев и Рылеев убеждали их, что, препятствуя вто​ричной присяге, они сделают святое дело. Это все, что со​хранилось в следственных материалах. Настоящий же разговор, естественно, был более подробным и убедитель​ным.

13 декабря у Щепина речь, судя по всему, тоже не вы​ходила за пределы защиты прав Константина. Щепин по​казывал: «...я также и господина Бестужева (Михаила.— Я- Г.) перебил, когда он начал говорить о конституции, и доказал ему ясно, что она в теперешних наших обстоя​тельствах вредна для России, что подтвердят и господа Волков, Броке и князь Кудашев, и Бестужев клялся идти вместе с нами за цесаревича!»

«Идти за цесаревича» согласны были еще штабс-капи​тан Лашкевич, поручик Цицианов, подпоручик Кушелев и прапорщик Багговут.

Лидеров тайного общества эта ограниченная позиция офицеров-московцев вполне устраивала. Им важно было, чтобы полк вышел к Сенату и блокировал здание, а про​блемами конституции все равно предстояло заниматься Собору.

Офицеры Кавалергардского полка Александр Муравь​ев, Анненков, Арцыбашев и Горожанский обсудили поло​жение 12-го числа и теперь ждали событий.

Сутгоф поддерживал постоянную связь между грена​дерами и тайным обществом. «13-го декабря дали знать Рылееву, что 14-го будут приведены к присяге полки, в это время я был у Каховского, куда приехал за мной Гвардейского штаба прапорщик Палицын и привез меня к Рылееву».

Упоминаемый Сутгофом прапорщик Палицын, подпо​ручик Петр Коновницын, поручик Искрицкий — офицеры Гвардейского генерального штаба — выполняли функции офицеров связи.

Если бы мы могли с достаточной полнотой проследить маршруты членов тайного общества 13 декабря, то мар​шруты эти покрыли бы столицу густой сетью. Как видим, производилась огромная и кропотливая работа, чтобы на​ладить механизм восстания, связать между собой и с ры-леевским центром офицеров-исполнителей.

Якубович был всю вторую половину дня с графом Милорадовичем в гостях у драматурга Шаховского и оттуда вечером отправился к Рылееву.

Булатов провел 13 декабря в напряженном беспокой​стве. Рано утром он повидал Якубовича, и они подтверди​ли свою договоренность вызвать на следующий день к се​бе Трубецкого и Рылеева. О завтрашней присяге они еще не знали. Ближе к вечеру Булатова посетил Сутгоф, кото​рый перед этим был у Каховского и Рылеева. «Я догадал​ся,— рассказывал Булатов, что он имеет во мне надоб​ность, вышел в другую комнату и получил от него письмо следующего содержания: «Любезный друг! Сейчас при​ехал его императорское высочество великий князь Михаил Павлович4, явись завтра, пожалуйста, в 7 часов в лейб-

гвардии Гренадерский полк. Любезный, честь, польза, Россия». Подписано Кондратий Рылеев». Это было неко​торое изменение прежнего плана, по которому Булатов должен был встретить лейб-гренадер по пути от казарм к площади. Булатов от этого изменения отказался. Сутгоф уехал обратно к Рылееву.

Еще до прихода Сутгофа Булатов узнал, что прибыло из Варшавы отречение цесаревича. Записка Рылеева оз​начала, что утром будет присяга и связанный с ней мя​теж.

Покоя Булатов не находил. Он поехал к своим малень​ким дочерям и, плача, простился с ними. «От сих невин​ных творений я поехал к товарищам преступного отца их. Прежде всего заезжаю к избранному мною Якубови​чу; не застав его дома, оттуда — к Рылееву...»

В отличие от всех остальных активных членов обще​ства, которые весь этот день были друг с другом связаны, неоднократно встречались, Булатов и Якубович провели его в стороне и приехали к Рылееву только вечером...

Батенков прожил 13 декабря в растерянности. Он ви​дел Сперанского и обменялся с ним несколькими горько-ироничвскими фразами.

«Мне было очень грустно,— пишет Батенков,— и я вы​шел поспешно от Сперанского, сказал в другой уже зале его дочери, что всякий думает о себе, а об России никто не заботится; она указала на своего малютку, говоря, что это им предоставляется.

Пошел я домой и хотел тотчас ехать к Трубецкому, чтобы узнать у него, не будет ли чего в войсках, но оста​новился и, вспомнив, что дал слово обедать у градского главы или у купца Сапожникова, поехал к Прокофьеву, заезжал в другие места, но не помню куда. В рассеянности и досаде, увидев Рылеева, сказал ему, что все кончено и что мы опять присягнем по манифесту, он, казалось, оста​вил это без внимания. Я обратился к Бестужевым, толко​вал о том, что если бы взять и немного войск да пройти с барабанным боем от полка к полку, то можно бы множе​ство произвести славных дел. Ехав в коляске с А. Бесту​жевым, изъявил желание видеть на престоле Елизавету Алексеевну или Михаила Павловича и, наконец, с спо​койным духом пошел к купцу Сапожникову обедать, иг​рал там на бильярде и в бостон с женщинами.

Я не верил уже, чтобы могло что-нибудь случиться... но, зайдя к Прокофьеву и увидев Рылеева, услышал от него, что завтрашним днем можно воспользоваться и что я буду во Временном правлении с Мордвиновым и Сперанским. Я говорил ему, что Сперанский не примет в таких случаях никакого места, и не расспрашивал со​вершенно ни о чем, ибо он тотчас меня остановил; уехал домой и лег спать...»

Интересно, что в отличие от предшествующих дней, когда Батенков принимал активное участие-в деятельно​сти общества, в последние три дня его как-то отстраняют. Из его рассказа ясно, что с ним — человеком, которого выдвигают во Временное правление! — обсуждать кон​кретные шаги Рылеев воздерживался.

После того как Батенков «сказал целую речь» против идеи захвата дворца и ареста императорской фамилии, он уже не встречался с Трубецким. «Прошло опять около трех суток, кои провел днем в одном рассеянии, а по ут​рам и вечерам в занятии делами, в чтении и мечтаниях, каким образом присвоить власть во Временном правлении и утвердить в России родовое вельможество...» Поскольку Батенков говорит о трех сутках, его отстранение от ак​тивной деятельности произошло 11 декабря, то есть на следующий день после того, как он выступил против ра​дикального плана, а Рылеев с Бестужевым обнаружили его сепаратные переговоры с Якубовичем. Эта дата подтвер​ждается и другими расчетами.

Он по-прежнему был нужен — как правитель дел Вре​менного правления, но подготовка к выступлению и само восстание совершаться должны были без него. Как мы по​мним, когда 12-го числа Батенков находился у Николая Бестужева, с ним велись разговоры о Лафайете и Карно, но никак не о деле.

Виделись ли Батенков и Якубович 13 декабря — неиз​вестно.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.