Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.


Я. Гордин. Мятеж реформаторов.

Сообщений 31 страница 40 из 54

31

Вечер 13 декабря.

Государственный совет, на котором должны были быть оглашены документы, подтверждающие отречение Кон​стантина, и манифест о восшествии на престол Николая, по настоянию нового императора назначили на восемь ча​сов вечера.

До этого Николай вызвал к себе командующего Гвар​дейским корпусом Воинова, уведомил его о предстоящей назавтра присяге, повелел собрать утром всех полковых командиров и генералов гвардии.

Воинов отдал соответствующее распоряжение началь​нику штаба корпуса генералу Нейдгардту 2-му. Нейд​гардт немедленно разослал следующую бумагу:

«Циркулярно по секрету Начальник штаба Гвардейского корпуса генерал-майор Нейдгардт 2-й имеет честь уведомить, что г. коман​дующий Гвардейским корпусом приказать изволил за​втрашнего дня, то есть 14 числа сего декабря, в 7 часов утра всем г. г. генералам, полковым командирам, равно командирам л. г. Саперного баталиона, Гвардейского эки​пажа и Артиллерийских бригад, явиться в Зимний дворец к его императорскому высочеству государю великому князю Николаю Павловичу. Одетым быть в полной парад​ной форме, а г. г. генералам в лентах»5.

Члены Государственного совета между тем ждали по​явления Николая, а Николай ждал приезда Михаила Пав​ловича, чтобы представить его государственным мужам как непосредственного свидетеля позиции Константина. Михаил, поздно получивший вызов в столицу, опаздывал.

Наконец в половине одиннадцатого Николай решил действовать, не дожидаясь брата. Он отправился в залу, где заседал совет.

«Подойдя к столу, я сел на первое место, сказав:

— Я выполняю волю брата Константина Павловича.

И вслед за тем начал читать манифест о моем вос​шествии на престол».

В то время, когда члены Государственного совета ждали великого князя Николая, на квартиру Рылеева при​ехали из дома Сперанского члены общества капитан Корнилович и обер-прокурор Сената Краснокутский, побы​вавшие уже у Трубецкого, но не заставшие его. Они привезли точные сведения о завтрашней присяге.

Краснокутский сообщил, что Сенат собирается для присяги в семь часов утра.

В нашей исторической литературе существует мнение, что Николай, извещенный Ростовцевым о плане восста​ния, специально назначил присягу Сената на столь ран​ний час, чтобы лишить возможности мятежные полки захватить сенаторов на заседании. Это неверно. Декабристы и не рассчитывали успеть с солдатами на площадь к сенатской присяге. Они знали, что полки присягают после правительственных учреж​дений. Им было известно, что присяга в полках начнет​ся не ранее восьми утра, а до начала присяги они и не надеялись поднять солдат. Еще днем 13 декабря на встрече у Оболенского Рылеев говорил Арбузову, что войска будут присягать в семь или восемь утра. А Булатову, как мы знаем, предлагал быть в казармах гре​надер в семь часов. Вечером же, увидевшись с Булато​вым, назначил сбор на восемь утра 14 декабря, ибо очевидно было, что между началом присяги Сената и присягой войск должно пройти время.

(Кроме того, семь утра вовсе не было для Петербурга той поры ранним временем.)

Лидеры тайного общества не сомневались, что ежели им удастся совершить переворот, арестовать император​скую фамилию и взять под контроль здание Сената, то собрать сенаторов с помощью сенатских курьеров будет несложно. Застанут они сенаторов в Сенате или нет — их совершенно не волновало. Во всяком случае, нет ни одного указания, что они беспокоились по этому поводу. Зато есть прямые свидетельства, что они намеревались созвать сенаторов уже после выхода войск. Якубович утверждал, что восставшие хотели «восклицаниями со​брать Сенат», «кричать «Ура, Константин!», пока не соберется Сенат». Якубович, разумеется, дал здесь весь​ма приблизительный вариант. Но нам важно его пред​ставление об очередности действий — сперва вывести войска, а потом созывать сенаторов.

13 декабря члены тайного общества начали сходиться у Рылеева между семью и восемью часами вечера. При​ехали Арбузов, Михаил Бестужев, капитан Михаил Пущин, Репин, пришел Александр Бестужев. Приехали Краснокутский и Корнилович с сообщением о часе прися​ги. Затем приехал Трубецкой.

Все уже было решено. Но Трубецкой решил еще раз проверить готовность офицеров и реальность вывода войск. Его — едва ли не единственного — мучила мысль о солдатах, которых они могут зря погубить в случае за​ведомого поражения.

«13-го числа, когда я пришел к Рылееву,— показывал князь Сергей Петрович,— я нашел уже несколько чело​век. Репин оказывал неуверенность, чтоб можно было вывести Финляндский полк, если даже солдаты и откажут​ся от присяги (на последнее он надеялся); Бестужев (Московский) также говорил, что он не может вывести роту, когда другие роты не тронутся, и оба они спраши​вали, что делать в таком случае? Я отвечал, чтоб ста​раться поддержать солдат в отказе от присяги до тех пор, как услышат, что какой другой полк вышел или что прочие присягнули; в последнем случае делать нечего, а в первом, услышавши, что другой полк вышел, то и их полк, верно, выйдет». Это утверждение вполне правдоподобно. Трубецкой, как мы знаем, считал главным и решающим моментом действия захват дворца. Ни мос-ковцы, ни финляндцы не имели к этому отношения. Пер​выми должны были выйти Гвардейский экипаж и, воз​можно, измайловцы — ударная группа. После их выхода и успеха — а при своевременном выступлении успех был гарантирован — другие подготовленные части, безуслов​но, последовали бы их примеру. О чем и говорил дикта​тор. Если срывается первая акция восстания, считал Тру​бецкой, проблематично и все остальное.

Но Рылеева такая позиция не устраивала. Именно в этот вечер с абсолютной откровенностью выявилась раз​ница в подходе Рылеева и Трубецкого к самой сути рево​люционного действия. Трубецкой, и в этом он сходился с Николаем Бестужевым, полагал целесообразной только хорошо подготовленную в военном отношении операцию с высокими шансами на успех.

Для Рылеева драгоценен и безусловен был сам факт восстания, вне зависимости от непосредственного резуль​тата.

Далее Трубецкой рассказывает: «Рылеев на это вскричал: „Нет, уж теперь нам так оставить нельзя, мы слишком далеко зашли, может быть, нам уже и измени​ли". Я отвечал: „Так других, что ли, губить для спасения себя?" Бестужев (адъютант) возразил: „Да, для исто​рии" (кажется, прибавил: „страницы напишут"). Я отвечал: „Так вы за этим-то гонитесь?!"»

Столь резко они разговаривали между собой впервые.

Мы помним, что сказал Рылеев Розену накануне — 12-го числа: «Все-таки надо». Несмотря ни на что. Это была его главная идея. Николай Бестужев вспоминал потом слова, которые Рылеев повторял в те дни: «Тактика революций заключается в одном слове: дерзай!»

Но Трубецкому была чужда подобная тактика. Он продолжал беседовать с ротными командирами, призы​вая их мыслить и действовать реалистично. Почти все они на следствии это подтвердили.

Быть может, из-за происшедшего столкновения Ры​леев поздно вечером 13 декабря просил Штейнгеля на​писать свой вариант манифеста для Сената: «Напиши, пожалуй, на всякий случай». Видимо, он не намеревался отступать и в том случае, если Трубецкой сочтет восста​ние бессмысленным.

Надо иметь, однако, в виду, что Трубецкой на след​ствии старался преувеличить свою осторожность и нере​шительность, равно как и нерешительность многих дру​гих. Штейнгель, наблюдавший происходящее в тот вечер на квартире Рылеева, оставил несколько иную картину, схожую по темам и направлению разговоров, но с иным градусом настроения: «Пущин ручался за своего брата и за некоторых офицеров конной артиллерии, что они дали слово не присягать... Репин заверил, что за часть Фин​ляндского полка он отвечает. Бестужев Николай и лей​тенант Арбузов отвечали за Гвардейский экипаж; Бестужев Московского полка — за свою роту. Корнилович, если это точно он, высокий, белокурый, торжественно уверял, что во второй армии сто тысяч готовы и что он ручается головою». С одной стороны, Штейнгель утвер​ждает, что вечером 13 декабря заговорщики «уверились в силе», но с другой — подтверждает, что Трубецкой, когда все разошлись, при нем, Штейнгеле, «говорил Рыле​еву тихо, что «если увидим, что на площадь выйдут мало, рота или две, то мы не пойдем и действовать не будем», с чем и Рылеев согласился».

Арбузов и Репин отправились в казармы своих частей. (Арбузов позже вернулся.) Их сменили другие. Приехал Сутгоф: «Когда я приехал с Палицыным к Рылееву, я там застал Гвардейского экипажа Кюхельбекера, князя Трубецкого, Бестужева (Александра.— Я. Г.), коннопио-нерского офицера (Михаила Пущина.— Я. Г.) и Измайловского (Кожевникова.— Я. Г.), графа Коновницына 1-го и еще одного офицера Гвардейского генеральского штаба (Искрицкого.— Я. Г.)».

Палицын из этого посещения запомнил еще Корниловича.

Рылеев дал штабным офицерам Палицыну, Коновницыну и Искрицкому задание на утро 14 декабря — объез жать полки, следить за прохождением присяги и коорди​нировать действия членов общества в разных полках.

Затем, по свидетельству Сутгофа, Рылеев поехал в Финляндский полк. Однако он скоро возвратился. С кем он виделся у финляндцев — можно лишь гадать. У Розена он не был. Репин только что покинул его квар​тиру. Остается — Тулубьев.

Приехали Щепин-Ростовский и Одоевский. Приехал, расставшись с Милорадовичем, Якубович. Милорадович отправился во дворец — на заседание Государственного совета, а Якубович — в штаб завтрашнего восстания.

В докладе Следственной комиссии, суммировавшем сведения, полученные в ходе допросов, сказано: «Соб​рание их в сей вечер (13 числа) было столь же много​численно и беспорядочно, как прошедшее: все говорили, почти никто не слушал». Кроме желания представить тайное общество сборищем буйных и беспомощных на деле фантазеров и крикунов, следователи искренне не видели за внешними проявлениями возбуждения и энтузиазма по​следовательной, упорной и строгой организационной работы лидеров общества. Но мы знаем, что на «про​шедшем» собрании— 12 декабря — были приняты важ​ные решения, четко распределены роли; 13 декабря под слоем неизбежной суеты, смены лиц, нервозности, сомне​ний составители доклада тоже просмотрели последние приготовления к восстанию и резкие столкновения позиций. То, что они пытаются представить разнузданным фарсом, было прологом высокой трагедии

Но это бурление поверхности и атмосфера взвинчен​ного ожидания и на самом деле были. И не могли не быть. К восстанию готовились не холодные аскеты или твердолобые фанатики. К восстанию готовились молодые страстные люди, любившие жизнь. Они готовы были умереть, но куда больше жаждали победить. За не​сколько часов до решительного момента общеполитиче​ские соображения, примеры древних героев и романти​ческий патриотизм отступили — перед молодыми гвар​дейцами оказалась неумолимая реальность, требовавшая конкретных действий, хладнокровных, целеустремленных, а то и жестоких. И вели они себя в эти последние часы по-разному.

Очевидно, в тот вечер Якубович, верный своей любви к завышенным декларациям, которые он вовсе не скло​нен был реализовать, предложил разбить кабаки, выне​сти из церкви хоругви и идти ко дворцу — гипертрофи​рованный вариант идеи Батенкова «приударить в бара​бан», «собрать толпу и заставить вести с собой перего​воры».

Михаил Бестужев через тридцать с лишним лет в воспоминаниях воспроизвел именно атмосферу последних часов, сведя в рылеевской квартире всех, кто был в ней в разные промежутки времени: «Шумно и бурливо сове​щание накануне 14 в квартире Рылеева. Многолюдное собрание было в каком-то лихорадочно-высоконастроен​ном состоянии. Тут слышались отчаянные фразы, неудо​боисполнимые предложения и распоряжения, слова без дел...»

Было и это. Но сам же Бестужев пишет, что там при​сутствовали люди, которые — как он и Сутгоф — остава​лись спокойны и деловиты. И в них была суть происходя​щего...

Щепин, Михаил Бестужев отправились в свой полк.

Между одиннадцатью и двенадцатью часами Алек​сандр Бестужев и Якубович, возможно вместе с Арбузо​вым, уехали в Гвардейский экипаж. Бестужев повез Яку​бовича посмотреть заранее, где расположены казармы гвардейских матросов, и познакомить его с офицерами, которых Якубовичу предстояло по плану возглавить на следующее утро.

Механизм был запущен сильно и умело. Все казалось выполнимым.

0

32


Отступление
о цареубийстве.

В начале первого часа Николай вышел из залы, где засе​дал Государственный совет, и пошел в свои комнаты. Он шел мимо вытягивавшихся при его появлении кон​ногвардейцев, стоявших во внутреннем карауле. Коман​довал внутренним караулом князь Александр Одоевский.

Перед тем как лечь спать, Николай сказал Алек​сандре Федоровне, своей супруге: «Неизвестно, что ожи​дает нас. Обещай мне проявить мужество и, если при​дется умереть,— умереть с честью».

Его предчувствия были небезосновательны не только потому, что династия могла быть отстранена от власти. В доме Российско-Американской компании на Мойке, совсем недалеко от Зимнего дворца, соратниками началь​ника внутреннего караула в этот день многократно об​суждалась проблема цареубийства.

Вопрос — что делать с императорской фамилией по​сле победы восстания,— естественно, обдумывался в Се​верном обществе и раньше. Мнения расходились: от уничтожения до вывоза морем за , границу. Но тогда прения носили теоретический характер, теперь — через несколько часов — этот вопрос, быть может, пришлось бы решать практически и радикально.

Потенциальный цареубийца Якубович предназначался для другого дела. Главной фигурой в этом плане стал в канун восстания Каховский. Каховский, «ходячая оппо​зиция», как назвал его Рылеев, человек, раздираемый противоречивыми страстями и тенденциями,— герой одиночка и целеустремленный организатор, убежденный сторонник народовластия, подозревающий даже Рылеева в излишнем властолюбии, и поклонник сильной лич​ности в революции, человек с трезвым пониманием экономических и политических бед России и романти​ческий тираноборец. Каховский, резко возражавший про​тив мгновенной мысли Рылеева зажечь Петербург в случае отступления- «чтоб и праха немецкого не оста​лось», и «пламенный террорист», по выражению Штейн​геля, кричавший 12-го числа: «С этими филантропами ни​чего не сделаешь; тут просто надобно резать, да и только».

Отношения Каховского и Рылеева в продолжение 1825 года — с тесной дружбой, расхождениями, новыми сближениями, принципиальными спорами, но с конечной неразрывностью уз, ибо они были необходимы друг другу,— являют собой многосложный сюжет для отдель​ной книги. Сейчас мы коснемся одного аспекта — царе​убийства.

Рылеев, удержавший в свое время Якубовича — по видимости, неуправляемого,— исподволь готовил вместо него Каховского. Цареубийству и самопожертво​ванию посвящались их долгие беседы и споры. В дни междуцарствия Каховский был готов к своей роли, хотя его мучили сомнения, что его «полагают кинжалом», орудием чужих целей, «ступенькой для умников».

Цареубийство не входило как существенный компо​нент в план Трубецкого. Это была сфера Рылеева. Хотя и другие лидеры общества понимали, насколько устране​ние Николая облегчило бы захват власти.

Уже после полуночи — в ночь с 13 на 14 декабря — Оболенский приехал к Рылееву (можно с уверенностью сказать, что он не присутствовал на последнем собра​нии в штаб-квартире общества только потому, что завязывал последние организационные узлы). Он хотел узнать об окончательных решениях. Застал у Рылеева Пущина и Каховского, а вскоре к ним присоединился Александр Бестужев.

Оболенский рассказывал следователям об этой встре​че: «После нескольких минут разговора он (Каховский.— Я. Г.) и Пущин надели шинели, чтобы ехать, я сам уже прощался с ним, как Рылеев при самом расстании нашем подошел к Каховскому и, обняв его, сказал: «Любезный друг, ты сир на сей земле, ты должен собою жертво​вать для общества — убей завтра императора». После сего обняли Каховского Бестужев, Пущин и я. На сие Каховский спросил нас, каким образом сие сделать ему. Тогда я подал мысль надеть ему лейб-гренадерский мун​дир и во дворце сие исполнить. Но он нашел сие невоз​можным, ибо его в то же мгновение узнают. После сего предложил не помню кто из предстоящих на крыльце дождаться прихода государя, но и сие было отвергнуто как невозможное».

Оболенский — по вполне понятной причине — послед​ней фразой смягчил ситуацию. Александр Бестужев внес существенные коррективы: «Когда, воротясь из экипажа, вошел я в кабинет Рылеева, Оболенский и Пущин на вы​ходе целовали Каховского; когда я сделал то же, проща ясь с ними, Рылеев сказал мне: „Он будет ждать царя на Дворцовой площади, чтоб нанести удар"».

Для Рылеева цареубийство должно было предшест​вовать захвату дворца или совпасть с ним по времени.

Трубецкой об этом замысле узнал только на следст​вии.

0

33

Ночь на 14 декабря.

Вернувшись от Рылеева в казармы Гвардейского экипа​жа, Арбузов сообщил сослуживцам о завтрашней прися​ге и постарался воодушевить и укрепить их. Было уже за полночь, но никто из офицеров-моряков не спал.

Мы не знаем, разумеется, всего, что происходило в экипаже, но главная ситуация ночных часов известна нам из показаний мичмана Дивова, подтвержденных дру​гими показаниями.

Дивов поздно приехал в казармы, на квартиру, где он жил вместе с братьями Беляевыми. У них сидели лей​тенант Бодиско, мичман Бодиско и измайловский поручик Гудимов. «Они мне сказали, что великий князь Констан​тин Павлович отказался от престола и что поутру будет присяга». И далее идет эпизод, очень характерный: «Гудимов рассказывал, что слышал от Львовых (измай​ловские офицеры.— Я- Г.), что сейчас у отца их был член Совета Мордвинов и что он, уезжая во дворец для при​нятия присяги, говорил: „Может быть, я уже более не возвращусь, ибо решился до конца жизни противиться сему избранию",— а обращаясь к детям Львова, сказал: „Теперь вы должны действовать"».

Лейтенант Бодиско передает тот же эпизод подроб​нее и в более резких тонах: «...г. Гудимов, будучи у г. Бе​ляевых 13 числа, сказал: Государственный совет собира​ется во дворце, адмирал Николай Семенович Мордви​нов объявил бывшим у него офицерам гвардии (назвав г. Львовых): «Совет призывают для принесения присяги новому императору»,— что он до последней капли крови будет защищать правое дело, и стыдно будет им, госпо​дам офицерам, «буде не последуют его примеру». Вскоре после этого пришел г. Арбузов и присовокупил, что адми​рала не пустили в Совет и он уже возвратился домой. Еще г. Гудимов уверял, что во все полки были подсы​лаемы лазутчики, которые донесли, что все солдаты расположены быть верными данной ими присяге».

Бодиско добавляет еще один весьма важный штрих, который упустили и Дивов, и Беляевы: «Когда г. Арбузов пришел к г. Дивову, г. Гудимов хотел ему говорить, но первый, остановя его, спросил: «Да ты когда там был?» На ответ г. Гудимова, что он был поутру, г. Арбузов воз​разил, что он сей час оттуда». Речь здесь может идти только о квартире Рылеева. И стало быть, измайловец Гудимов предстает активно сочувствующим тайному об​ществу агитатором.

Маловероятно, чтобы Мордвинов столь определенно призывал братьев Львовых к неповиновению. Но на пу​стом месте такие легенды не возникают. Тем более что Львовы, как и Гудимов, были связаны с тайным общест​вом. Следствие располагало сведениями, что Львовых предупредил о будущем восстании подпоручик Ростов​цев.

(Как бы то ни было, мы точно знаем, что утром 14 декабря перед присягой гвардейские офицеры просили совета у Мордвинова. Его дочь вспоминала: «...прибе​жал к отцу Г. Д. Столыпин, в большом смущении и со слезами спрашивал: что делать? „У меня три сына, моло​дые офицеры гвардии, приказано сегодня присягать Ни​колаю Павловичу, Г... уверяет, что Константин Павлович не отрекся"». Графиня Мордвинова в воспоминаниях ста​ралась всячески доказать верноподданность покойного отца. По ее словам, адмирал посоветовал Столыпиным присягать. Но главное здесь то, что именно к Мордви нову в утро перед мятежом обратились за столь риско​ванными разъяснениями.)

Очевидно, состоялся некий разговор оппозиционного адмирала с молодыми офицерами, который они истолко​вали в своем духе, и скорее всего не без оснований. А декабристы немедля превратили это толкование в сред​ство агитации.

Дивов вслед за Бодиско подтверждает, что Арбузов вошел во время рассказа Гудимова и сообщил, что Морд​винов вернулся домой. Затем Арбузов сказал офицерам: «Господа, зная ваш образ мыслей, кажется, я могу говорить с вами открыто. Завтра, вы знаете, что будет присяга; мы не должны присягать и приготовить к тому и роты. Завтра, когда люди откажутся от присяги, пользу​ясь сим, выведем роты на Петровскую площадь, где уже будут все полки, и там принудим Сенат утвердить сос​тавленную давно уже конституцию, чтобы ограничить государя». Обратись к Бодиско, сказал: «Вероятно, и вы не откажетесь содействовать?» — но Бодиско ему отвечал, что он со своею ротою не будет: «Ибо как могу действо​вать, не зная вашего плана. Вы бываете между теми, с которыми составили заговор, вы знаете весь план и, может быть, даже уверены в хорошем окончании оного: я же, не зная ни плана, ни одного из ваших сообщников, как могу вам дать слово к содействию». После сего ответа Арбузов старался уверить, что опасаться неудачи нечего, что все полки будут на площади и что он и сам всего плана не знает, но то лишь, что нужно ему самому делать, и открыл ему лишь то, что можно, что «если вы точно не на словах показывали любовь к отечеству, то не должны ли, оставя самолюбие, действовать всеми сила​ми». Бодиско еще колебался. И Арбузов ушел, сказав, что у него гости.

Но, в отличие от лейтенанта Бодиско, трое мичманов, присутствовавших при этом разговоре (Гудимова уже не было), безоговорочно согласились действовать.

Гости, о которых упомянул Арбузов,— Якубович с Александром Бестужевым. Об этой важной встрече мы, к сожалению, имеем только свидетельство старшего Беляе​ва, пришедшего в самом конце ее. А по косвенным дан​ным ясно, что Якубович разговаривал с несколькими рот​ными командирами. Когда братья Беляевы явились к Ар​бузову, Якубович с Бестужевым собрались уже уходить. Якубович стоял со шляпой в руке. Желая ободрить молодых моряков и не упустить случая покрасоваться, он сказал им: «Господа, хотя я и не сомневаюсь, чтобы вы не были храбры, но вы еще все никогда не были под пулями, и я вам покажу пример собою». Тут и он, и Бестужев уверили мичманов в сочувствии гвардии их общему делу и в несомненности успеха.

Конечно же, эти протокольные записи, даже при оби​лии живых деталей, не дают представления о той атмо​сфере суровой целеустремленности (Арбузов), колебаний (лейтенант Бодиско), восторженного энтузиазма (Дивов, Беляевы), в которой проходили эти часы. «Когда мы ос​тались одни с Беляевыми,— рассказывал двадцатилетний Дивов,— то восхищались торжеством, если будет удача, и воображали, как народ нас будет приветствовать как избавителей».

Большинство офицеров-моряков готово было наутро следовать за Якубовичем. Однако суть их предназначе​ния — захват дворца — знал лишь Арбузов. Вероятно, было решено открыть им истину, только когда мощная инерция восстания исключит всякие колебания, а геро​ическая фигура Якубовича, его красноречие и темпе​рамент увлекут даже слабодушных.

Якубович отправился домой, Бестужев — к Рылееву.

Тогда же в дом Российско-Американской компании приехал Булатов, заезжавший перед тем к Якубовичу, но разъехавшийся с ним. «„Здравствуйте, друзья мои, я сде​лал для вас всех то, что тяжелее было для меня всего на свете, я простился с милыми моими сиротками",— и сле​зы покатились из глаз моих. Бестужев принял во мне участие и сквозь слезы проговорил, обратя взор к небу: „Боже, неужели отечество не усыновит нас?" — „Ну, оставьте это",— сказал я им; требовал, чтобы Рылеев сказал мне, как он распорядился и много ли мы имеем силы. Он насчитал мне очень довольно, и вот они: Измай​ловский целый полк, Финляндский батальон, Московские две роты, лейб-гренадер две роты, экипаж весь, кавалерии будет часть и также артиллерии. Рылеев говорит, что Якубович поехал в батальон экипажа с ними гово​рить и поведет их; мне это стало досадно потому, что я Дал ему слово защищать друг друга. Я опять сказал ему, что если войска не придут и их будет мало, то я не поте​ряю даром детей и моего имени и действовать не буду; распоряжения одни и те же и нового только, что в 8 ча​сов собраться».

В булатовском тексте, как всегда, много сведений и смысла.

Не вызывает сомнений, что в ночь с 13 на 14 декабря вожди общества были уверены в Измайловском полку — по настроению молодых офицеров; в 1-м батальоне Фин​ляндского полка, которым командовал Тулубьев, по​скольку 2-й батальон Моллера шел в караул (и породил эту уверенность, скорее всего, результат вечерней поезд​ки Рылеева в полк; с ротами московцев Михаила Бесту​жева и Щепина и лейб-гренадерами все было ясно и ранее; в экипаже находились верный Арбузов и несколь​ко офицеров, готовых идти за Якубовичем. Рассчитывали они и на кавалерию — имелся в виду коннопионерный эскадрон младшего Пущина, и на артиллерию — конно-артиллерийскую бригаду, с которой был связан старший Пущин.

На исходе 13 декабря тайное общество располагало внушительными и преимущественно надежными силами. Дело было за четкостью исполнения приказаний дикта​тора.

Булатов уехал, недоумевая, почему Якубович все же взялся исполнять план Трубецкого, когда они словом обязались ориентироваться друг на друга...

Первый эпизод надвигающихся событий произошел еще поздним вечером.

Ротный командир Преображенского полка, а впослед​ствии генерал-адъютант Игнатьев вспоминал: «Во 2-ю роту, составленную из молодых солдат, вошел внезапно незнакомый офицер в адъютантском мундире6. Польстив нижним чинам уверением, что вся гвардия ждет от них примера и указания, объявил он в превратном виде о наз​начении на следующее утро присяги государю импера​тору Николаю Павловичу и уверял, что он собою по​жертвовал, чтобы спасти первый полк русской гвардии от присяги, дерзновенно называемой им клятвопреступле​нием. Фельдфебель7, человек умный и вполне надежный, послал предупредить начальство и убеждал Чевкина пре​кратить пагубные рассказы, но безуспешно. Выведенные из терпения его дерзостию, нижние чины объявили Чевкину, что они его не выпустят. На беду, не случилось в казармах ни ротного, ни баталионного, ни полкового ко​мандиров. Пришел дежурный по баталиону, перед тем прикомандированный из армии офицер, князь Урусов, то​варищ Чевкина по Пажескому корпусу. Чевкин встретил его жалобами (на французском языке) на грубость ниж​них чинов и угрозами, что он известит начальников о его неисправностях. Урусов, сам испуганный, повелительным голосом приказал его выпустить. Тотчас после его отъ​езда Косяков доложил начальству обо всем, и в про​должение ночи Чевкин был отыскан и арестован... В тяжком волнении длилась бесконечная ночь»8.

Эпизод этот странен и непонятен по сию пору. Плохо верится, чтобы Чевкин действовал сам по себе. Известно, что лидеры общества думали о способах воздействия на преображенцев, стоявших рядом с дворцом и представ​лявших собой главную опасность при попытке ареста Николая и его семейства. Не установлено никаких свя​зей Чевкина с обществом. Но и связей Рылеева с измай-ловцем Гудимовым (переведенным после 14 декабря из гвардии в армию) тоже нет на поверхности. Очевидно, мы плохо знаем этот второй ряд декабристской пери​ферии.

Во всяком случае, появление Чевкина в казармах ря​дом с Зимним дворцом было зловещим признаком...

Государственный совет не оказал сопротивления воца​рению Николая, потому что было уже ясно, что Кон​стантин трона не примет. Хотя некоторые из членов сове​та — Милорадович, Сперанский, Мордвинов — могли с надеждой ждать завтрашнего утра.

Николай понимал, что через несколько часов решать​ся будет не просто вопрос престолонаследия, но вопрос его жизни и существования династии. Он понимал — ему понадобится максимум аргументов, чтобы, если вспыхнут волнения, убедить гвардейские полки в справедливости и законности второй присяги. Он понимал, что заговорщи​ки предложат гвардии свои аргументы, что козырей у них много и, быть может, главный из них — его, Николая, ре​путация. И потому необходим был великий князь Ми​хаил, живой свидетель отречения Константина. Более популярный среди солдат, умеющий разговаривать с солдатами.

А Михаила Павловича все не было. На разбитой, за​метенной снегом ночной российской дороге могло про​изойти что угодно.

Николай с ужасом думал, что присяга начнется в отсутствие Михаила. Он послал своего флигель-адъютанта Василия Перовского на заставу, через которую должен был въехать в город великий князь.

Перовский вспоминал: «Что касается собственно ме​ня, то к вечеру 13 числа и ночь с 13-го на 14-е я провел на Нарвском въезде в ожидании е. и. в. кн. Михаила Павловича, коего государь император повелел мне преду​предить, что утром 14-го числа назначена войсковая присяга».

Николай опасался, как бы его брат, не зная серьез​ности положения, не отправился прежде всего отдыхать с дороги. Перовскому было предписано, перехватив Ми хайла Павловича на заставе, объяснить ему ситуацию и не медля везти во дворец. Волею обстоятельств младший брат стал для Николая залогом спасения. И, как мы увидим, император не преувеличивал. Задержись Михаил на два-три часа — пала лошадь, сломался эки​паж,— и события могли пойти по-иному.

Караул на Нарвской заставе несли солдаты Москов​ского полка. Начальником караула был подпоручик Кушелев. Вместе с Перовским они коротали часы этой тревож​ной ночи. Перовский подробно рассказывал подпоручику о причинах междуцарствия и переприсяги. «Среди ночи Кушелева вызвали из караульной на улицу. То были Щепин и, кажется, Бестужев, приезжавшие уговаривать Кушелева не присягать государю императору Николаю Павловичу. Но офицер этот, предваренный мною, не под​дался злонамеренным внушениям и удержал от того свою команду».

Перовский ошибся. К Кушелеву приезжали Михаил Бестужев и князь Кудашев, который членом общества не был, но вошел в проконстантиновскую группу, созданную Бестужевым. Зачем же они оказались среди ночи на краю города? Та часть роты Кушелева, что стояла в ка​рауле, все равно не успевала в казармы к присяге, да она и не была решающей боевой силой.

Пресняков, не склонный к беспочвенным предположе​ниям, выдвигает любопытную версию: «...надо полагать, что их (Бестужева и Кудашева.— Я- Г.) мыслью было склонить на свою сторону начальника караула, с его помощью не пропустить в город Михаила или его аресто​вать, так как приезд этого представителя Констан​тина грозил, как было им ясно, сорвать их агитацию в войсках»9.

Если это так — а иначе трудно объяснить ночной вояж Бестужева,— то перед нами еще одно свидетельство, что план действий был продуман руководителями общества куда подробнее и основательнее, чем это вы​явилось на следствии. Эпизод с Кушелевым, скажем, вообще не всплыл.

Такая акция, как арест московцами великого князя, шефа полка, почти не выполнимая в иных условиях, была реальна в данном случае, ибо Кушелев как караульный начальник обладал исключительной властью и мог, убе​ждая солдат, сослаться на инструкцию свыше, приве​зенную Михаилом Бестужевым. Бестужев был в ту ночь дежурным по караулам, и, таким образом, соблюдалась полная видимость законности. Для солдат это было крайне важно.

Однако столь значимая акция, которая могла иметь серьезнейшее влияние на ход событий, сорвалась из-за присутствия в карауле флигель-адъютанта полковника Перовского. И дело тут, скорее всего, не в его разъ​яснениях, а в том, что его присутствие, его вмешатель​ство как непосредственного представителя высшей власти могло нейтрализовать в решающий момент приказ Ку​шелева...

Поручика Розена разбудил ночью вестовой, который принес приказ командира полка всем офицерам собрать​ся на его квартире к восьми часам утра (Розен пишет в воспоминаниях о семи часах, но это ошибка — к семи часам полковые командиры вызваны были во дво​рец). «Сон прошел; с женою рассуждали об обязан​ностях христианина, гражданина, о предстоящих опас​ностях, о коих в эти последние дни мы беспрестанно беседовали; я мог ей совершенно открыться,—ее ум и сердце все понимали. Наконец, с молитвою предались воле божьей». (Розен женился в апреле 1825 года на сестре своего сослуживца и друга Ивана Малиновского, лицейского товарища Пушкина. Посаженной матерью на свадьбе была жена полковника Тулубьева. Гостей раз​влекал поручик Финляндского полка Павел Греч — ост​ряк и балагур, брат известного литератора...)

Мичман Петр Бестужев, пришедший после полуночи к брату Александру, увидел, что тот заряжает пистолеты.

Истерзанный сомнениями Булатов почти не спал в эту ночь — писал прощальные письма, приводил в порядок бумаги, молился...

Не спал Якубович, взвешивая возможные варианты поведения.

Кончалась ночь рубежа. Начинался день 14 декабря, который сам по себе станет огромной эпохой, огромным, необозримым историческим пространством.

В эти ночные часы шансы тайного общества на по​беду были гораздо выше, чем у Николая. В случае выполнения плана Трубецкого растерявшемуся и внутренне готовому к катастрофе императору с его немногочислен​ными сторонниками нечего было бы противопоставить стремительному удару заговорщиков.

0

34

Восстание

Утро лидеров.

КАХОВСКИЙ провел ночь в тяжелых сомнениях. Он много месяцев готовил себя к цареубийству. В отличие от Якубовича он не был позером и декламатором. Жесто​кий и благородный жертвенный акт был для него потреб​ностью — оправданием его несчастной, неудавшейся жизни, реализацией его высоких мечтаний. Каховский был человеком безоглядной решимости и храбрости. Сам по себе акт тираноубийства не пугал его. Но в конкретной ситуации этот акт связан был с одним страш​ным условием — цареубийца должен был действовать сам по себе, ни в коем случае не обнаруживать свою при​надлежность к тайному обществу. Будучи схвачен — умереть молча. Избегнув расправы — навсегда бежать из России. По мысли Рылеева, тайному обществу нельзя было компрометировать себя в глазах народа убийством императора, даже в случае свержения самодержавия.

Каховский готов был жертвовать собой. Но не ценой позора, проклятья, бегства. Это было выше его сил. Он мечтал о славе Брута, а не об участи изгоя.

Еще вечером 13 декабря Александр Бестужев, не сочувствующий идее цареубийства, просил Каховского утром прийти к нему. Около шести часов утра Кахов​ский пришел.

Александр Бестужев так описал эту сцену: «„Вас Рылеев посылает на площадь Дворцовую?" — сказал я. Он отвечал: „Да, но мне что-то не хочется". — „И не хо​дите,— возразил я,— это вовсе не нужно". — „Но что скажет Рылеев?" — „Я беру это на себя; будьте со всеми на Петровской площади"».

Каховский был еще у Бестужева, когда пришел Яку​бович. Сам он сообщил об этом скупо: «14-го в 6 часов утра был у Бестужева и при Каховском отказался от сего поручения (взятия дворца.— Я. Г.), предвидя, что без крови не обойдется...»

В эти минуты и началась трагедия 14 декабря.

Мы не знаем, уговаривал ли Александр Бестужев Якубовича, не знаем, чем на самом деле аргументиро​вал «храбрый кавказец» свой отказ. Но и Бестужев, и Каховский поняли: план восстания рушится.

На одном из последующих допросов Якубович пока​зал: «„Когда я отказывался Бестужеву от поручения при Каховском, то последний сказал: „А Булатов будет ли со своими?.."»

Очевидно, они знали уже и о сепаратном альянсе Якубовича с Булатовым. Отчаянный вопрос Каховского, так много сделавшего для выхода лейб-гренадер, озна​чал: если нам изменяет Якубович, то как поступит его друг Булатов, поведет ли свой полк?

В эту страшную минуту Якубович отлично сознавал, каковы будут последствия его отказа. Он так до конца и не признался в намерении возглавить штурм дворца (хо​тя у следствия были неопровержимые доказательства), но в один из моментов проговорился: «Отказавшись быть орудием их замысла бунтовать войски и лично дей​ствовать, расстроил их план, и был первая и решитель​ная неудача в намерении...»

Можно было бы поверить в гипотетичность этой фра​зы (каковой и представлял ее Якубович), можно было бы принять за причину отказа боязнь крови — «без крови не обойдется». Но у нас нет такой возможности — мы знаем о воздействии на Якубовича Батенкова, знаем о договоренности кавказца с Булатовым и об их совмест​ных идеях. Своим отказом возглавить экипаж и идти на дворец — не когда-нибудь, а непосредственно перед началом восстания! — Якубович выбивал почву из-под ног Трубецкого. Он не препятствовал восстанию вообще, он тут же дал слово Бестужеву быть у Сената,— он сде​лал невозможным именно то восстание, которое плани​ровал Трубецкой. Он в полном соответствии с намерения​ми Булатова устранял диктатора, ибо знал, что Тру​бецкой придает решающее значение взятию дворца. Яку​бович делал невозможным восстание, задуманное Тру​бецким, но при этом навязывал де-факто тайному об​ществу аморфный план Батенкова. Он исключил возмож​ность четкого, рассчитанного революционного действия и открыл путь для импровизации — «приударить в бара бан», «собрать толпу», вести переговоры с император​ской фамилией, сидящей в Зимнем дворце, и так далее.

За ночь он сделал свой выбор. В хаосе, который должен был заменить четкий план Трубецкого, открывалась возможность перехватить лидерство и повести иг​ру по-своему.

Якубович был проницателен и сообразителен. И он вполне сознавал, что разгадать его игру не так уж труд​но. Но и в день восстания, и позже его, несомненно, му​чила совесть — именно потому, что он понимал катастро​фический смысл совершенного. Недаром на заглавном листе журнала «Московское ежемесячное издание», ко​торый давали декабристам читать в камеры, он наколол булавкой: «Я имел высокие намерения, но богу, верно, неугодно было дать мне случай их выполнить. Братцы! не судите по наружности и не обвиняйте прежде време​ни». (В конце следствия журнал с этим текстом попал в руки озлобленному, измученному Каховскому, и тот передал его в Следственную комиссию.)

Как бы то ни было, хорошо продуманный, сулящий успех план рушился.

Следует иметь в виду, что увлечь солдата того вре​мени на штурм императорской резиденции было делом необычайно трудным. Тут требовался или такой любимый и авторитетный командир, как Булатов для гренадер, или же столь яркий и поражающий воображение вожак, как Якубович.

Якубович уехал домой, а Бестужев и Каховский бро​сились к Рылееву...

Как мы знаем, декабристы на следствии избегали говорить о своих внутренних раздорах, а следователи этим не очень интересовались. Потому разговор Рылеева с Александром Бестужевым и Каховским о Якубовиче в то утро неизвестен нам.

Нам чрезвычайно важно все, что происходило в ран​ние утренние часы в квартире Рылеева. Однако восстановить это нелегко, несмотря на имеющиеся показа​ния.

Трубецкой рассказал на следствии, что «ходил к Ры​лееву часов в 7, поутру, и нашел, что он еще в постеле... Пока я был у него, сошел к нему Штейнгель (жив​ший наверху в том же доме). Разговора о предшествую​щем вечере не было, ни о предположениях на сей день... Я рассказал только, что собирается Сенат, а Штейнгель сказал: «Пойду дописывать манифест, который, кажется, останется в кармане, он у меня в голове почти совсем кончен». С сим словом он пошел, и я тоже встал. Тут я узнал, что Штейнгель пишет манифест... Когда я встал, чтобы идти, приехал Репин сказать Рылееву, что в Финляндском полку офицеров потребовали к полковому ко​мандиру...»

Из этого показания следует, что диктатор был пер​вым, кто пришел к Рылееву в это утро,— Рылеев был еще в постели. Стало быть, Александр Бестужев и Каховский еще не приходили к нему с известием об отказе Яку​бовича.

Это подтверждается и показаниями Штейнгеля: «По​утру 14-го, встав рано, я действительно набросал свои мысли на бумагу и, не докончив, сходил вниз к Рылееву на минуту, чтобы узнать, что у них делается, и застал тут князя Трубецкого». Штейнгель давал показания откро​венные и подробные и, конечно же, не умолчал бы о таком потрясающем известии, как выход Якубовича из активной игры.

И тут приходится корректировать время. Очевидно, Якубович пришел к Бестужеву уже после шести часов (он мог точно не помнить, мог в показаниях не придать значения пятнадцати — двадцати минутам). А Трубецкой пришел, когда еще не было семи часов. И в то время, когда Трубецкой встретился у Рылеева со Штейнгелем и Репиным, Якубович объяснялся с Бестужевым и Кахов​ским. Тем более что Александр Бестужев назвал вре​менем прихода Якубовича семь часов утра.

Офицеры-финляндцы были оповещены о сборе у ко​мандира полка очень рано (Розен говорит даже о ночи), следовательно, и Репин мог приехать с этим известием между шестью и семью часами утра.

Что же касается сбора сенаторов, о котором уже знал Трубецкой, то и он должен был начаться около полови​ны седьмого, ибо официально заседания приказано было начать в семь часов.

Все сходится. Мы можем с высокой степенью вероят ности утверждать, что Якубович приехал к Бестужеву около половины седьмого, а Трубецкой, Штейнгель и Ре​пин встретились у Рылеева без четверти семь. Тру​бецкой жил совсем близко от Рылеева, санной езды там было несколько минут, а путь его лежал мимо Сената, где он и мог видеть подъезжающих сенаторов.

От этих временных вех мы и будем отталкиваться.

В семь часов Трубецкой ушел от Рылеева, не зная об измене Якубовича. Никаких угрожающих симптомов не было.

Как только ушли Штейнгель, Репин и Трубецкой, по​явились Александр Бестужев и Каховский со своим страшным известием...

Начальник штаба восстания князь Евгений Оболен​ский выехал из дому в седьмом часу. Он отправился вер​хом по темному Петербургу объезжать казармы. До при​сяги было еще далеко, но Бистром уже поехал во дворец, а Оболенский хотел свидеться с офицерами полков, на которые надеялись. Он поскакал по Фонтанке к измайловцам, а затем в Московский полк. Кого из офицеров видел он в этот, свой приезд, трудно сказать. С молоды​ми измайловцами он, судя по всему, не встречался. Но главным среди сторонников тайного общества был в полку капитан Богданович, который после восстания по​кончил с собой, и никаких сведений о его действиях в эти часы не осталось. Между тем именно с ним мог встречаться тогда Оболенский. Не было бы следов пребыва​ния Оболенского и в Московском полку, если бы Петр Бестужев не показал, что этим утром он видел в доме Российско-Американской компании Оболенского и своего брата Михаила. Очевидно, заехав в московские казармы, Оболенский привез к Рылееву Михаила Бестужева, вер​нувшегося из поездки на Нарвскую заставу.

Тут они узнали об отказе Якубовича.

Хотя диктатор отсутствовал, но группа, собравшаяся в эти минуты у Рылеева, была достаточно представительной, чтобы в критической ситуации принять самос​тоятельные решения,— Рылеев, Оболенский, Каховский и трое Бестужевых. Решения, которые они приняли, были ответственными.

Во-первых, мичман Петр Бестужев немедленно от​правлен был с запиской в Гвардейский экипаж предупредить Арбузова, чтоб он не ждал Якубовича. Но, разу​меется, это не могло быть единственным содержанием за​писки. Из текста ее дословно известна только одна фраза, воспроизведенная младшим Бестужевым: «Бог за правое дело!» Но это, вероятно, по аналогии с известной нам запиской Рылеева Булатову, была концовка. О чем мог писать Рылеев Арбузову в этот тяжкий момент? Счи​тается, что речь в ней шла о замене Якубовича Нико лаем Бестужевым. Это маловероятно. Если бы это было так, то Николай Бестужев был бы без замедлений вызван к Рылееву. Во всяком случае, он был бы извещен о клю​чевой роли, которая ему теперь предназначалась. Ничего подобного не произошло. Николай Бестужев, явно ни о чем не подозревая, пришел к Рылееву только к девяти часам, в самый последний момент.

Суть записки могла быть только одна — Рылеев про​сил Арбузова самому возглавить экипаж. Как мы увидим, поведение старшего Бестужева в экипаже это под​тверждает...

Но, как уже говорилось, далеко не всякий мог повести экипаж на дворец. А офицеры-моряки ждали именно Якубовича. Арбузов был всего лишь один из них, а Яку​бович — легендарная фигура, не только герой, обстрелян​ный и заслуженный, но и представитель высоких оппози​ционных сил, которые, по представлению мичманов и лейтенантов Гвардейского экипажа, стояли за подготов​кой восстания. У Арбузова этого ореола не было. И для матросов Арбузов был хотя и любимый, но только коман​дир одной из рот.

Неудовлетворительность кандидатуры Арбузова как руководителя операции по захвату дворца выяснилась в тот момент, когда уже надо было действовать. Начались поиски другого командующего. На это ушло драгоцен​ное время. И никто не решился бросить восставших матросов на дворец...

Вторым решением Рылеева, Оболенского и Александра Бестужева был направлен к лейб-гренадерам Кахов​ский. Он должен был предупредить Сутгофа и Панова о происходящем, подтвердить реальность выступления. И еще одно: есть основание считать, что лейб-грена​деры получили через Каховского если не приказание, то предложение огромной важности. Но об этом — позже.

Было не менее половины восьмого, когда Петр Бесту​жев, Каховский, Оболенский и Михаил Бестужев поки​нули рылеевскую квартиру.

В Сенате только что начали при свечах читать мани​фест Николая, завещание Александра и письма Констан​тина.

0

35

Зимний дворец.

14 декабря император Николай встал около шести часов. Около семи часов явился командующий Гвардейским корпусом генерал Воинов. Поговорив с ним, Николай вышел в залу, где собраны были вчерашним приказом гвардейские генералы и полковые командиры.

Молодой император неплохо владел собой. Но можно себе представить, с какой тревогой всматривался он в ос​вещенные пламенем свечей лица генералов и полковни​ков.

Когда 12 декабря он написал паническое письмо в Таганрог князю Волконскому, то он имел в виду не толь​ко таинственных заговорщиков, скрывающихся где-то за стенами дворца. Он знал, как не любит и не хочет его большинство генералитета.

Утром 14 декабря, еще до встречи с полковыми ко​мандирами, он написал короткое письмо своей сестре, герцогине Саксен-Веймарской: «Молитесь богу за меня, дорогая и добрая Мария! Пожалейте несчастного бра​та — жертву воли божией и двух своих братьев! Я удалял от себя эту чашу, пока мог, я молил о том провиде​ние, и я исполнил то, что мое сердце и мой долг мне по​велевали. Константин, мой государь, отверг присягу, ко​торую я и вся Россия ему принесли. Я был его под​данный: я должен был ему повиноваться. Наш ангел должен быть доволен — воля его исполнена, как ни тя​жела, как ни ужасна она для меня. Молитесь, повторяю, богу за вашего несчастного брата; он нуждается в этом утешении — и пожалейте его!»

Письмо это, написанное человеком, который гордился своим подчеркнутым мужеством и солдатской выдер​жкой, не свидетельствует о спокойной готовности встре​тить опасность.

Бенкендорфу, который пришел к нему во время оде​вания, Николай сказал: «Сегодя вечером, быть может, нас обоих не будет более на свете; но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг».

Для того чтобы думать так, надо было сознавать себя противостоящим некоей грозной силе. Тут мало было знать о заговоре офицеров в небольших чинах и стат​ских литераторов. Для того чтобы ожидать смертель​ной опасности непосредственно в день вступления на престол, мало было помнить о рассуждениях Ростовцева относительно военных поселений и Кавказского корпуса. Опасность должна была казаться близкой и неотврати​мой.

Ужас положения императора был в том, что каждый из генералов и полковников, стоявших перед ним в зале Зимнего дворца, мог оказаться его врагом. Эти люди 27 ноября не дали ему взойти на престол. Милорадович и Воинов заставили его нарушить волю Александра и присягнуть Константину. Чего можно было ждать от их непосредственных подчиненных? Бенкендорф, Орлов, Сухозанет, Левашев, Геруа... А остальные? Помня о пре​достережениях Милорадовича, Николай тем не менее не верил, что солдаты могут выступить против него сами по себе. Оппозицию гвардии он воспринимал как нечто еди​ное— штаб-офицеры и генералы играли тут немалую роль. (И он был прав.)

Николай сначала рассказал генералам и полковникам предысторию междуцарствия, затем прочитал завещание Александра и отречение Константина. «Засим, получив от каждого уверение в преданности и готовности жертво​вать собой, приказал ехать по своим командам и при​вести их к присяге».

Тут же присутствующим вручен был циркуляр:

«Его императорское величество высочайше повелеть изволил г. г. генералам и полковым командирам по учи-нении присяги на верность и подданство его величеству отправиться первым в старейшие полки своих дивизий и бригад, вторым — к своим полкам.

По принесении знамен и штандартов и по отдании им чести сделать вторично на караул, и старейшему при​том или кто из старших внятно читает, прочесть вслух письмо его императорского высочества государя цесаре​вича великого князя Константина Павловича к его импе​раторскому величеству Николаю Павловичу и манифест его императорского величества (которые присланы будут); после чего взять на плечо, сделать на молитву и привести полки к присяге, тогда, сделав вторично на караул, опустить знамена и штандарты, а полки рас​пустить.

Генерал-от-кавалерии Воинов.

14 декабря 1825 С.-Петербург».

Генералам, штаб- и обер-офицерам предписывалось быть во дворце после присяги к одиннадцати часам — к молебну и высочайшему выходу. Потом быстро поняли, что далеко не все полки успеют присягнуть, и пере​несли съезд на час дня. Но мало кто смог узнать об этой перемене. Офицеры многих полков сразу после присяги бросились во дворец, и это, как мы увидим, имело нема​лое значение.

Генералы и полковые командиры присягнули во двор​це и отправились по своим дивизиям, бригадам и полкам. Было около восьми часов утра.

Процедура в Сенате и Синоде, начавшаяся в семь ча​сов двадцать минут чтением многочисленных и много​словных документов, только что закончилась.

После этого — причем отнюдь не сразу — началась присяга в полках.

Первой — не ранее половины девятого — присягнула Конная гвардия. Это было сделано специально — шефом полка был Константин, и присяга конногвардейцев должна была успокоительно подействовать на остальные полки.

О том, когда начали присягать остальные части, можно судить по 1-му Преображенскому батальону, сто​явшему рядом с дворцом, так что командирам не при​шлось долго до него добираться. «В 9-ть часов утра,— писал потом преображенец Игнатьев,— бригадный ко​мандир генерал-майор Шеншин прибыл в казармы 1-го баталиона и, потребовав к себе баталионного и ротных командиров, прочел им грамоты и манифест, объявляю​щий о вступлении его величества на престол. За сим от​дано было приказание баталиону одеваться и следовать в дворцовый экзерцир-гауз, что и было без промедления исполнено. Туда прибыли к сему времени командующий корпусом генерал-от-кавалерии Воинов и командующий пехотою генерал-лейтенант Бистром 1-й»11.

Таким образом, 1-й батальон преображенцев присяг​нул около десяти часов. Присяга прошла гладко. Баталь​ону придавали особое значение по его близости ко двор​цу, и потому накануне солдатам были розданы деньги и водка сверх положенной. Членов тайного общества в ба​тальоне не было. Попытка Чевкина последствий не имела.

Два первых донесения о присяге — Конной гвардии и преображенцев — несколько успокоили Николая. Тем более что Милорадович снова заверил его, что в городе спокойно.

Было десять часов утра.

Ни новый император, ни его клевреты, напряжен​но присматривающиеся к происходящему, не сделали ничего для предотвращения возможного бунта. Они ждали...

В это утро правительственной стороной был предпри нят один только практический шаг. Предпринял его ми​нистр финансов Канкрин.

«Г. С.-Петербургскому
вице-губернатору.

Весьма нужное. В собственные руки.

Секретно.

Старайтесь, чтоб... без большой огласки кабаки, штофные подвалы и магазейны были заперты, по крайней мере с наступлением ночи; в каком-либо случае, что ста​нут насильно отпирать кабаки, выливать вино.

Канкрин.

14-го декабря.

0

36

Штаб восстания.
8—10 часов утра.

В начале девятого Оболенский вернулся домой от Рыле​ева. Он нашел генерала Бистрома 2-го, младшего брата командующего гвардейской пехотой, в беспокойстве «насчет Карла Ивановича». Это странно, ибо волнения в полках еще не начались и оснований для беспокойства как будто не было. Но, очевидно, в доме Бистромов знали немало, а старший брат не скрывал от младшего своего отношения к новому императору и своих надежд на день присяги.

Оболенский снова сел в седло и стал объезжать полки.

Прежде всего он поскакал в Гвардейский экипаж, ибо была еще надежда, что моряки начнут действовать по плану, несмотря на отсутствие Якубовича. Но при​сяга в экипаже еще не начиналась. Тогда он двинулся к измайловцам. Там было тихо — готовились к присяге. Он побывал у егерей и в Московском полку. Но Оболен​ский не только выяснял положение — он искал Бистрома, он везде спрашивал, «был ли генерал в казармах».

В то время, когда начальник штаба восстания подъе​хал к Московскому полку, Михаил Бестужев, Щепин хо​дили по ротам и призывали солдат не нарушать данную присягу. Солдаты слушали сочувственно...

На следствии, перечисляя пункты своего утреннего маршрута, Оболенский не упомянул свое посещение Ры​леева около семи часов. (Он сказал об этом значитель​но позже — в связи с Каховским). Скрыл он и свой вто​рой заезд в штаб восстания. Это понятно — он хотел представить свои поездки как выполнение служебных обязанностей старшего адъютанта командования гвар​дейской пехотой. Заезды к Рылееву обнаруживали ис​тинный смысл его действий. И мы не узнали бы об этой второй встрече в доме Российско-Американской компа​нии, если бы о ней не сообщил Булатов.

По хронометрии получается, что Оболенский поскакал к Рылееву прямо от московских казарм. Очевидно, он привез обнадеживающие сведения. Во всяком случае, Александр Бестужев тут же отправился к московцам.

Сразу после его ухода появился Пущин, а за ним Булатов.

Было около девяти часов.

Полковник Булатов выехал из дому около восьми часов. Прежде всего он поехал к Якубовичу. Якубович вернулся от Бестужева и находился дома. «Он встречает меня в дверях с чашкою кофею; мы поговорили о пред​стоящем нашем деле. И что же я слышу от него? „Во​образите себе, что они со мной сделали,— говорит Яку​бович,— обещали, что я буду начальником батальона экипажа, я еду туда и что же? Меня господа лейтенанты заставляют нести хоругвий, вот прекрасно! Я сам старее их и столько имею гордости, что не хочу им повино​ваться"».

Рассказ об обидах, которые нанесли Якубовичу в эки​паже, был совершенной ложью, предназначенной довер​чивому Булатову. Мы знаем из нескольких показаний, что «храброго кавказца» с полным уважением приняли накануне молодые моряки и на прощание он обещал по​казать им пример, как надо стоять под пулями. А в дан​ном случае он говорил то, что хотел от него услышать Булатов. И Булатов воспринял мистификацию Якубовича как должное: «Ответ мой был ему, что мы будем обма​нуты, и потому подтвердили еще слово: один без другого не выезжать и не приступать к делу».

На этом Булатов оставил Якубовича допивать кофий...

От Якубовича Булатов заехал в Главный штаб. «От​сюда я поехал к Рылееву и у него в первый раз увидел Оболенского. Он ужасно обрадовался моему приходу, и мы, увидясь первый раз, поздоровались, пожали друг другу руки. Я спросил их: «Что же, господа, как наши дела?»—«Все хорошо»,— отвечали мне; ну, я вам опять повторю, друзья мои: «Если войска будет мало, я себя марать не стану и не выеду к вам». Пущин спросил: «Да много ли вам надобно?»—«Столько, как обещивал Рылеев». Я опять спросил об артиллерии и кавалерии, но не получил ответа; в это время вызвал кто-то Рыле​ева...»

Что могли они сказать, Булатову о количестве войск, когда по договоренности с ним Якубович не только разру​шил основу плана, но и поставил под сомнение выход Измайловского полка — по численности самой крупной силы из тех, на кого твердо рассчитывали. С кавалерией дело было плохо — И. Пущин сообщил перед приходом Булатова, что его брат отказывается выводить эскадрон.

Что будет в артиллерии, они еще не знали. А Булатов, сам отнюдь не способствовавший привлечению живой силы, отказавшийся выводить лейб-гренадер и согласив​шийся встретить и возглавить их по дороге на площадь, Булатов, участник «заговора внутри заговора», поддер​жавший Якубовича в его сепаратистских действиях, тре​бовал под свою команду все роды войск. Это был факти​ческий отказ от взятых им на себя накануне обяза​тельств.

Он хитрил с Рылеевым, Оболенским и Пущиным, он не сказал им, требуя у них отчета, что полчаса назад опять договорился с Якубовичем действовать только с учетом интересов друг друга —«один без другого не вы​езжать и не приступать к делу». Булатов до самого конца старался представить себя и Якубовича жертвами обма​на со стороны Трубецкого и Рылеева. А все было на​оборот.

Поставив свои невыполнимые условия, Булатов уехал. Вслед за ним уехал Оболенский.

А к Рылееву второй раз за это утро спустился Штейн​гель— прочитать написанный им манифест. «...Я прочи​тал им манифест, мною сочиненный, и только что я его дочитал, как взошел молодой Ростовцев и сказал, что большая часть гвардии уже присягнула».

Ростовцев продолжал свою игру, основанную на дез​информации. 12-го числа он обманывал Николая, утром 14-го он пытался обмануть лидеров тайного общества. К девяти часам присягнула только Конная гвардия, что не имело решающего значения.

Ростовцев ушел, а Штейнгель поднялся к себе и ра​зорвал свой умеренный манифест, смысл которого был в том, что раз «оба великие князя не хотят быть отца​ми народа, то осталось ему самому избрать себе прави​теля, и что потому Сенат назначает до собрания депута​тов Временное правительство...». Манифест этот подра​зумевал — в полном соответствии с действиями Ростов​цева — добровольный отказ Николая от престола, что вкупе с отказом Константина создавало ситуацию, в ко​торой решение мирно переходило в Сенат. Для плана, исходной точкой которого был арест Николая, приняв​шего престол, манифест никак не годился.

Линии Штейнгеля и Ростовцева постоянно пересе​каются фатальным образом: стоило Штейнгелю прочитать манифест, ради которого Ростовцев фактически и старался,— как подпоручик немедленно появляется.

Неизвестно, что ответили Ростовцеву Рылеев и Пу​щин. Ни тот ни другой даже не упомянули на след​ствии об этом многозначительном эпизоде...

Еще при Штейнгеле приехал вызванный запиской Вильгельм Кюхельбекер. Его послали на Сенатскую площадь ждать войска и при их появлении кричать: «Ура, Константин!»

И тут принесли записку от Трубецкого. Князь Сергей Петрович вызывал Рылеева к себе. Он получил известие о присяге полковых командиров во дворце и желал знать, что происходит в полках.

Рылеев послал за извозчиком.

Было начало десятого. Пришел Николай Бестужев и, как было условлено, отправился в экипаж. Ему, разумеется, сообщили об отказе Якубовича.

Ушел Оболенский.

Рылеев и Пущин поехали к Трубецкому.

«14-го числа в 10-м часу был у меня Рылеев с Пу​щиным (статским)... я им дал прочесть манифест, за ко​торым я посылал в Сенат, и после того они уехали; выхо​дя, Пущин мне сказал: „Однако ж, если что будет, то вы к нам приедете?" Я, признаюсь, не имел духу просто ска​зать „нет" и сказал: „Ничего не может быть, что ж мо​жет быть, если выйдет какая рота или две?" Он отвечал: „Мы на вас надеемся"»...

Это была горькая и страшная сцена. Горькая и страшная прежде всего для самого Трубецкого. Она, разумеется, не исчерпывалась чтением манифеста и об​меном несколькими репликами. Трубецкой сообщил при​ехавшим, что присягнула еще только Конная гвардия, и потребовал — как диктатор — сведений о деятельности в полках.

Ничего утешительного он не услышал. Рылеев и Пу​щин могли рассказать ему о предательстве Якубовича, самоустранении Булатова. Еще ничего не произошло. Еще не присягал ни один из намеченных к восстанию полков. Все еще могло быть — если бы помощники диктатора, профессиональные храбрецы Якубович и Булатов, выполнили свои обязательства перед об​ществом.

В десятом часу диктатор Трубецкой услышал, что главные исполнители его плана отказываются этот план выполнять. Что они фактически устранились. Он понял, что заменить их некем. Он сам не обладал импозант​ностью и бешеным красноречием Якубовича, не было за ним, давно оставившим строевую службу, той солдат​ской веры и привязанности, которую питали к Булатову лейб-гренадеры, предназначенные для завершения и за​крепления захвата власти в столице.

Полки еще могли выступить. Но Трубецкой увидел — с большей ясностью, чем кто бы то ни было,— что за​думанная им стройная боевая операция стремительно сдвигается в сторону хаотического мятежа. Ведь даже первый, согласованный с Батенковым, вариант плана — движения полков друг за другом должно было проходить под четким руководством.

Рылеев, с его идеей революционной импровизации, не мог ощущать трагичности происходящего с такой остротой, как Трубецкой.

Ни один из руководителей Северного общества не вел такой сложной игры со следствием, как диктатор. По​этому к его показаниям надо относиться с осторож​ностью. Даже не к фактической стороне, а к тому пред​ставлению, которое Трубецкой настойчиво создает о себе самом. Внимательная исследовательница судьбы дикта​тора В. П. Павлова тщательно проанализировала этот аспект поведения Трубецкого на следствии и показала, Что робкий, колеблющийся, старающийся уклониться от Деятельности перед восстанием диктатор есть прежде всего создание самого Трубецкого. Ему удалось убедить даже такого проницательного наблюдателя, как Боров​ков. На самом же деле мы видели, с какой энергией и твердостью готовил восстание ветеран тайных обществ. Все его качества остались при нем и утром 14 декабря. Но страшно и, на его взгляд, непоправимо изменилась ситуация.

Чтобы понять, что произошло с Трубецким в эти утренние часы, надо вспомнить и то огромное напряжение, которое выпало на его долю в последние несколько суток. 12 и 13 декабря были сплошным вихрем встреч с самыми разными людьми — от товарищей по заговору до высоких сановников и генералов, вихрем совещаний, споров, поисков необходимых союзников. Он не спал ночь на 14 декабря. Он ощущал на себе ответственность за все дело, за всех его участников. Он понимал, что завер​шается целая эпоха, у истоков которой он стоял со свои​ми сподвижниками и друзьями.

В нем не было романтической гибкости Рылеева и спокойной несокрушимости Пущина.

В отличие от Рылеева и Пущина, полковник Трубец​кой сказал себе, что он проиграл это сражение.

Нет оснований доверять его показаниям на следствии, будто все утро он только и мечтал, чтобы восстание не состоялось. Это была игра. Он еще готов был возглавить войска, если бы они вышли одновременно и вовремя — даже без занятия дворца. Как мы увидим — он ждал развития событий.

Но бесспорно — сообщение Рылеева и Пущина что-то надломило в душе смертельно уставшего от напряже​ния Трубецкого.

Об этой сцене в доме на Английской набережной мы знаем только из двух кратких, повторяющих друг друга показаний князя Сергея Петровича. Ни Пущин, ни Рыле​ев не сказали об Этом почти ничего. Пущин в своих по​казаниях об утре 14 декабря упрямо пропускал этот эпи​зод. (На прямой вопрос следствия он подтвердил, что Трубецкой говорил утром о нецелесообразности начинать с малым количеством войск. И все.) Трубецкой сказал только то, что соответствовало тому облику «антидикта​тора», который он выстраивал перед следствием. О существе разговора — ни слова. Они не хотели открывать следствию свои внутренние дела такого глубокого и мучи​тельного уровня...

Было около половины десятого. Рылеев с Пущиным вышли от Трубецкого.

На Сенатской площади они встретили Одоевско​го, который отвел сменившийся караул в казармы и шел домой переодеться. Жил он на Исаакиевской пло​щади.

Скорее всего, тогда же Пущин и Рылеев встретили прапорщика конной артиллерии князя Александра Гагарина. Он сообщил им о попытке нескольких офицеров-артиллеристов поднять солдат. Очевидно, Гагарин вы​полнял функции связного, иначе его появление у Сената в этот час непонятно. Он должен был ждать присяги в части.

Любопытно, что в показаниях Пущина данного эпизо​да нет, хотя он зафиксирован с его слов в «Алфавите де​кабристов», в справке о Гагарине. Это свидетельствует, как и ряд других фактов, о редактуре следственных мате​риалов после окончания работы комиссии и уничтожении части первичных протоколов, что подтверждается о сожжении черновых записей показаний декаб​ристов12.

Рылеев и Пущин поехали к московским казармам — ворота были заперты, внутрь попасть в штатской одежде было невозможно. Поехали мимо Измайловского полка к Гвардейскому экипажу. Заехали к младшему Пущину, убедились, что он болен и эскадрон выводить не будет.

В своих показаниях Пущин дважды говорит, что утром они ездили с Рылеевым на Дворцовую площадь и долго ходили по бульвару — Адмиралтейскому, надо по​лагать. Они еще надеялись на появление Гвардейского экипажа перед дворцом. Но войска не шли. Рылеев и Пущин вернулись на рылеевскую квартиру. Оставалось только ждать. Теперь все зависело от тех, кто находился в полках...

Оболенский на следствии показал, что последним пунктом его маршрута был 2-й батальон Преображенского полка, стоявший возле Таврического сада. Оболен​ский поехал в этот район после разговора с Булатовым, потому что здесь, рядом с преображенцами, стояла гвардейская артиллерия. Несколько офицеров конной артил​лерии обещали ему и Пущину свое содействие.

Возле Таврического сада Оболенский встретил иду​щего пешком знакомого офицера, который сказал, что в конной артиллерии волнения. Оболенский бросился туда — это было первое обнадеживающее известие. Ар​тиллеристы и в самом деле волновались. Еще до прися​ги граф Иван Коновницын, младший брат Петра Коновицына, офицера Гвардейского генерального штаба, собрал группу офицеров, которые выразили командова​нию свое недоверие и взбудоражили солдат. Но старшие офицеры повели себя решительно, Коновницын и его то​варищи были арестованы и заперты в солдатских казармах.

Штейнгель показал, что, спустившись около девяти часов утра к Рылееву, он застал у него Пущина, который рассказывал Рылееву, что к нему прибежали два офице​ра конной артиллерии, которых начальник арестовал, но они выломали в комнате дверь и ушли, и что он им сказал, что без людей в них надобности нет, и отослал их назад, к своему месту, дабы напрасно не по​гибли».

Когда Оболенский подъехал к казармам конной артиллерии, там уже все было кончено. Он спросил у ка​питана Пистолькорса, одного из тех, кто подавил попыт​ку мятежа, о Коновницыне. Пистолькорс ответил, что Коновницын куда-то ускакал (как мы знаем — к Пущи​ну). Оболенский хотел войти в казармы, но Пистолькорс сказал, что для этого нужно разрешение находящегося здесь командующего артиллерией генерала Сухозанета. Сухозанет писал потом в воспоминаниях: «Замечательно, что в это время приехал и хотел войти адъютант гене​рала Бистрома князь Оболенский, но когда ему сказали, что без доклада генералу Сухозанету его не впустят, то он ускакал стремглав».

Оболенский торопился в Московский полк, в котором, по его расчетам, должно уже было что-то решиться. Он подъехал к казармам и узнал, что некоторые роты «от​казались от присяги и, ранив генералов Шеншина и Фре​дерикса, пошли на Сенатскую площадь».

Был одиннадцатый час утра 14 декабря 1825 года.

0

37


Московский полк.

Михаил Бестужев и Щепин-Ростовский стали поднимать солдат около девяти часов. Они начали с 6-й роты, кото​рой командовал Щепин, потом пошли в 3-ю роту Бесту​жева. То, что они говорили, было потом с небольшими вариантами восстановлено полковым следствием путем опроса солдат: «Ребята, вы присягали государю импера​тору Константину Павловичу, крест и евангелие целова​ли, а теперь будем присягать Николаю Павловичу?! Вы, ребята, знаете службу и свой долг!» Через некоторое время Щепин вернулся уже один в свою роту и сказал: «Ребята, все обман! Нас заставляют присягать насильно. Государь Константин Павлович не отказался от престо​ла, а в цепях находится; его высочество шеф полка (ве​ликий князь Михаил.— Я. Г.) задержан за четыре стан​ции и тоже в цепях, его не пускают сюда».

И солдаты верили. Они поверили потому, что все это было вполне возможно. Они не сомневались в том, что Николай Павлович может, чтобы захватить трон, зако​вать в цепи своих братьев. Они верили — вот что за мечательно. Каковы же были их представления о полити​ческих нравах империи и личных качествах претендента на престол?

Офицеры полка — штабс-капитаны Волков и Лашкевич, поручик Броке и подпоручик князь Цицианов, — обещавшие содействие, активной агитации не вели, но самим своим присутствием как бы подтверждали сказан​ное, во всяком случае не возражали.

Когда в десятом часу приехал в полк Александр Бестужев, солдат были возбуждены и наэлектризова​ны. Сразу после Александра Бестужева приехал от лейб-гренадер Каховский, сообщил, что гренадеры готовы действовать, и сказал: «Господа, не погубите лейб-гре​надер нерешительностью!» И ушел в Гвардейский экипаж.

Александр Бестужев в своем парадном адъютантском мундире и сверкающих гусарских (не по форме) сапогах пошел в сопровождении офицеров-московцев по ротам.

Александр Бестужев, известный тогда уже литератор и решительный драгунский офицер, не зря дружил с Яку​бовичем. В нем не было совершенно аморального авантю​ризма «храброго кавказца», но романтическая бравада и кавалерийская лихость были ему вполне свойственны Федор Глинка показал о нем: «Я ходил задумавшись, а он рыцарским шагом, и, встретясь, говорил мне: «Вое​вать! Воевать!» Я всегда отвечал: «Полно рыцарство​вать! Живите смирнее!»— и впоследствии всегда почти прослышивалось, что где-нибудь была дуэль, и он был секундантом или участником».

Он любил сильную фразу. Незадолго до восстания он, входя в кабинет Рылеева и перешагивая порог, сказал: «Переступаю через Рубикон, а Рубикон значит — руби кон, то есть все, что попадается!» На следствии ему пришлось объяснять, что он не имел в виду истребление императорского семейства.

Но, в отличие от Якубовича, он был идеологически готов к революционному действию. Он готовил себя к подвигу не только в сфере романтических мечтаний. Когда в канун выступления он сказал: «Или мы ляжем на месте, или принудим Сенат подписать конституцию»— то это была программа действия, а не эффектная формула.

Вклад Александра Бестужева в подготовку восста​ния явно скромнее вклада Рылеева, Трубецкого, Оболен​ского, Каховского. Он, по его собственным словам, гото​вил себя к «военному делу», к вооруженному участию в мятеже. И 14 декабря он доказал, что его декларации — не пустые слова.

Придя в казармы Московского полка и оценив обста​новку, Александр Бестужев начал игру ва-банк. «Гово​рил сильно — меня слушали жадно»— так он определил свои отношения с московцами.

Полковое следствие опросом солдат выяснило, что Александр Бестужев говорил в 6-й роте, «что он приехал от государя Константина Павловича секретным образом, дабы предупредить полки, что их обманывают; что Кон​стантин Павлович жалует их пятнадцатилетней службою, любит Московский полк и прибавит жалование. ...Щепин-Ростовский, оба Бестужевых, Волков и Броке пошли в 3-ю роту; при входе в оную присоединился к ним подпо​ручик князь Цицианов и... капитан Лашкевич; вошедши в покои роты, оба Бестужева и Щепин-Ростовский возму​щали нижних чинов теми же словами и потом ушли в 5-ю роту, где первых трое говорили то же нижним чинам, что и в прочих ротах... из 5-й роты Щепин-Ростовский и оба Бестужевы с поручиком Броке были во 2-й фузи-лерной роте и тоже возмущали нижних чинов не прися​гать, внушая при том им, кто не будет держаться преж ней присяги, то тех колоть. Причем Александр Бес​тужев фельдфебелю Сергузееву велел приказать людям взять с собою боевые патроны. Потом оба Бестужевых и Щепин-Ростовский были опять в 3-й фузилерной роте и подстрекали нижних чинов к уклонению от присяги; между прочим Александр Бестужев сказал людям, что покойного государя отравили, и Михайло Бестужев велел взять с собою боевые патроны».

Агитация, как видим, велась страстно, напористо, жестко —«кто не будет держаться прежней присяги, то тех колоть!».

Офицеры готовились к боевым действиям, а не к де​монстрации. Приказав солдатам брать боевые патроны, они вооружались и сами. Щепин послал фельдфебеля сво​ей роты на квартиру, откуда тот принес ему пистолет и боевую (в отличие от форменной шпаги) черкесскую саблю. Он велел фельдфебелю тут же зарядить пистолет ружейной пулей, а когда та оказалась велика, то нарезать из нее картечей.

В это время в казармы примчались из Гвардейского экипажа Петр Бестужев и Палицын для выяснения об​становки и оповещения моряков. Щепин велел передать, что полк выступает.

3-я и 6-я роты выбегали во двор для построения.

Пришло приказание офицерам собираться к полко​вому командиру — так делалось во всех полках перед присягой. Щепин крикнул посланному, что «он не хочет знать генерала!». Он был яростно возбужден еще с ве чера. Но это возбуждение и неистовый темперамент сослужили в эти минуты хорошую службу восстанию.

Когда роты в полном составе вышли из казармы, «Щепин и Михайло Бестужев приказали зарядить ружья и первый с саблею, а последний с пистолетом в руках, закричавши «ура», выбежали с ротами на большой двор, причем нижние чины имели ружья на руку, а впереди их барабанщик бил тревогу. Подпоручик Веригин, соби​равший в это время офицеров к полковому командиру, был окружен ими на большом дворе, коему Щепин гро​зя саблею, а Александр Бестужев пистолетом, прину​ждали его вынуть шпагу и кричать с ними «ура» Констан​тину...»

На крики и барабанный гром из казарм выбегали солдаты других рот и пристраивались к ротам Щепина и Бестужева. Первые ряды стали выбегать с полкового двора на Фонтанку. Но тут оказалось, что забыли взять знамя. Вернулись за знаменем. При этом произошла пу​таница, солдат, выносивших знамя, приняли за сторон​ников Николая, началась рукопашная, в которой Щепин, рубя на стороны, пробился к знамени и вынес его в голо​ву колонны. Солдат, которого Щепин ранил, крикнул ему: «Ваше сиятельство! Я за императора Константина, и хотя вы меня ранили, я иду умереть с вами!»

Перед тем как началась схватка за знамя, к Щепину подошел полковник Московского полка Неелов и сказал: «Любезный князь, я всегда готов был пролить кровь за императора Константина и готов сейчас стать в ваши ряды прапорщиком!» Это был один из тех колеблющихся, которых много было в этот день и поведение которых определялось конъюнктурой. Быть может, полковник Не​елов пошел бы с восставшей частью полка на площадь и сыграл свою роль в событиях дня, если бы не началась схватка за знамя, задержавшая выступление рот с пол​кового двора. А эта задержка привела к инцидентам, которые не могли не смутить полковника Неелова, ока​завшегося в результате по другую сторону черты.

Когда восставшие роты во второй раз двинулись на набережную, им наперерез бросились подоспевшие ко​мандир бригады генерал Шеншин, командир полка гене​рал Фредерике и командир батальона полковник Хвощинский. Увидев Щепина, размахивающего саблей, Фре​дерике кинулся к нему с криком: «Что вы делаете?!» Александр Бестужев «наставил ему пистолет в лицо, повторяя: „Убьют вас, сударь!"». Солдаты закричали в ря​дах: «Отойди, убьем!» Фредерике шарахнулся, но Ще​пин-Ростовский рубанул его саблей по голове, и коман​дир полка упал. Затем князь сшиб с ног и бригадного генерала. Полковник Хвощинский в это время пытался уговорить Бестужева. Тут была несколько иная ситуа​ция— полковник Хвощинский был в прошлом членом тайного общества «Союз благоденствия». Очевидно, Александр Бестужев это знал, ибо он не стал угрожать полковнику, а вместе с Михаилом предложил ему возгла​вить восставший полк. (Из этого эпизода можно понять, как остро ощущали декабристы необходимость в «густых эполетах», в штаб-офицерах,— в сутолоке схватки они предлагают Хвощинскому первое место в надежде, что полк поведет полковник!) Но Хвощинский так громко возмущался их действиями, что привлек внимание Ще​пина, и тот трижды ударил его саблей.

При этой сцене присутствовал еще один генерал — начальник штаба гвардии Нейдгардт. Но он стоял в сто​роне. На следствии Щепин сказал, что он не тронул Нейдгардта, так как тот «не вынимал шпаги». И эта нейтральная позиция начальника штаба гвардии — многозначительна...

Теперь путь свободен. Около семисот готовых на все солдат во главе с тремя готовыми на все офицерами дви​нулись с заряженными ружьями по Гороховой к Сенату. Щепин обернулся к Александру Бестужеву и крикнул: «К черту конституцию!»

Роты шли беглым шагом с криком: «Ура, Констан​тин!» Барабаны били тревогу.

С 1762 года ничего подобного не происходило в Петербурге.

Восстание началось.

Но началось оно совсем не так, как планировалось. Первая восставшая часть не шла на дворец, чтобы одним внезапным ударом нейтрализовать власть, а вышла к Се​нату, оповестив тем самым противника о мятеже и дав ему возможность собрать силы.

Московцы и должны были идти к Сенату. Но — после броска Гвардейского экипажа на дворец или одновре​менно с ним. А они выступили первыми.

Задуманная Трубецким, одобренная Рылеевым и Оболенским четкая боевая операция закончилась, не начавшись. Ее сорвали Якубович и Булатов.

Начиналась революционная импровизация, безуслов​но грозная для власти, но с гораздо меньшими шанса​ми на успех.

Когда Московский полк шел по Гороховой мимо квар​тиры Якубовича, он вышел на улицу и, подняв на острие сабли шляпу, пошел впереди полка.

Было около половины одиннадцатого.

0

38

Вокруг Сената.
10—11 часов.

В барабанном громе восставшие московцы стремитель​но прошли по Гороховой, заставляя встречных — офи​церов и статских кричать: «Ура, Константин!»

Движение мятежных рот к Сенату было событием эпохальным не только по своему тактическому конкретному смыслу, но и по смыслу общеисторическому. Впер​вые за последние шестьдесят с лишним лет гвардейская масса снова активно вмешалась в политическую жизнь страны, пытаясь диктовать самодержавию свою волю. Переворот 1801 года был явлением совершенно иного порядка — акцией сильных персон, договорившихся с ве​ликими князьями. Это был дворцовый переворот в узком смысле слова. Здесь же мы имеем дело — фактичес​ки — с низовым движением. Солдаты Московского и дру​гих восставших полков потому так легко поверили агитции декабристов, что ее содержание полностью отвечало их представлениям и желаниям. Московцев вывели не просто именем Константина как такового, но — идеей доброго царя, защитника справедливости. Декабристы понимали эту утопическую сторону русского народного сознания и взывали прежде всего к ней. Мечта о со​циальной справедливости, воплощенная в фигуре спра​ведливого царя, обещавшего сбавить срок службы или готового соблюсти добрую волю умершего — а потому тоже перешедшего в сферу утопической справедли​вости — императора Александра,— вот что прежде всего вело вооруженных гвардейцев к Сенату, этому, по народ​ному представлению, гаранту справедливости и закон​ности.

Роты пересекли Исаакиевскую площадь, обогнули за​боры, опоясывающие то место, где возводился собор, и вышли к бронзовому Петру. Бестужевы и Щепин на​чали строить каре возле монумента — ближе к Сенату. Они действовали точно по плану — закрепили за тайным обществом подходы к этому зданию. С той же целью была выслана стрелковая цепь в сторону Адмирал​тейского бульвара, отрезавшая Сенат от Зимнего дворца.

Маленький караул финляндцев у входа в здание ни​какой роли не играл. В случае решительных действий он был бы или смят, или присоединился к восставшим.

Пока трое офицеров строили каре — особенно трудно рассчитать и построить неполные роты,— Якубович с площади ушел...

Служба связи у руководителей общества была поставлена лучше, чем мы себе обычно представляем. Наша информация, как правило, зависит от того, на​сколько успешно следствие вытягивало сведения у арестованных декабристов. Там, где подследственные упорствовали, там и мы осведомлены далеко не доста​точно. (И непонятно — жалеть об этом или же этому радоваться!) Офицеры Генерального штаба Коновницын, Искрицкий, Палицын на следствии пытались представить свои утренние разъезды по городу как результат любо​пытства, не имеющего никакого практического смысла. На самом же деле сопоставление различных данных по​казывает, что они интенсивно выполняли свои функции, связывая полки, помогая координировать их действия и оповещая штаб восстания.

Кюхельбекер показал: «Имена их (конноартиллеристов Вилламова и Малиновского.— Я. Г.) услышал я впервые от Пущина, когда 14 декабря поутру во второй раз зашел к Рылееву. Рассказывая мне, что происходит в Гвардейском экипаже, в Московском полку и так далее, он, Пущин, между прочим упомянул и об Конной артиллерии и о том, что Вилламов и Малиновский не хотели присягать...»

В одиннадцатом часу в штабе восстания ясно пред​ставляли себе, что делается в войсках. И это, конечно, был результат деятельности офицеров связи.

Рылеев и Пущин на следствии говорили о чрезвычай​но важных утренних часах скупо, почти не называя фа​милий тех, с кем они в эти часы виделись. Рылеева и до​прашивали главным образом о другом, а Пущин умело создавал картину пассивного ожидания, блуждания по улицам, растерянности и сомнения в возможности начать восстание. На самом же деле в эти часы шла энергичная, целенаправленная деятельность.

Петр Коновницын показал на следствии: «13 декабря Оболенский, Бестужев и Рылеев сообщили мне о заду​манном ими возмущении и поручили наблюдать за дви​жениями лейб-гренадерского полка, а Искрицкому — за полками, расположенными вдоль Фонтанки. Вследствие сего на другой день поутру заехал я в конноартиллерий-ские казармы, где Лукин мне сказал, что офицеры согла​сились отдать свои сабли, чтобы не быть принуждаемыми действовать против мятежников, которых они полагали защитниками прежде данной присяги; потом, проезжая мимо Кавалергардского полка, встретил я Муравьева (Александр Муравьев, младший брат Никиты Муравье​ва, член общества.— Я- Г.), который мне сказал, что полк их примет присягу, но что стрелять по мятежникам они не будут; наконец, поехал я в лейб-гренадерский полк к Сутгофу, где видел я Панова и Кожевникова, мне до сего незнакомых, они просили меня узнать, что делается в городе...»

Потом Коновницын еще дважды ездил к лейб-грена​дерам.

Граф Коновницын был сыном знаменитого генерала 1812 года, и следователи обращались с ним сравнительно мягко. Потому он, конечно, о многом умолчал. Но даже из его неполных показаний вырисовывается картина на​пряженной связной работы.

Искрицкий поутру был в Измайловском полку, потом в Московском, именно в тех, что расположены в районе Фонтанки.

Около десяти часов, не дождавшись никого на площа​ди, Кюхельбекер пошел в их общую с Одоевским кварти​ру на Исаакиевской площади. Одоевский только что вер​нулся после встречи с Рылеевым и Пущиным. Он и Кюхельбекер решили ехать к Рылееву. Одоевский взял с собой пистолет, а другой дал Кюхельбекеру.

Когда они приехали, Рылеев и Пущин были уже дома, и к ним пришел прапорщик Палицын, известивший их о присяге в Измайловском полку. Показательно, что на вопрос Одоевского: «Какие полки еще не присягну​ли?»— Рылеев ответил совершенно точно: «Московский, Финляндский, Экипаж, Лейб-гренадерский...»

Обсудив положение, Рылеев и Пущин послали Кюхельбекера в Гвардейский экипаж, а Одоевского — в Финляндский полк, для связи. Палицын должен был посетить лейб-гренадер.

В эти часы практическое руководство целиком сосре​доточилось в руках Рылеева и Пущина, которые держа​лись вместе, ибо им предстояло в случае успеха вдвоем вести переговоры с Сенатом.

Они сейчас делали все возможное, чтобы обеспечить одновременность выступления, чтоб хоть как-нибудь ком​пенсировать страшный урон, нанесенный Якубовичем. Рылеев и Пущин верили, что выход первых рот взорвет ситуацию и послужит запалом для общего движения гвардии...

Революционную концепцию Рылеева можно назвать концепцией снежной лавины — когда сорвавшаяся с вер​шины глыба льда нарушает общее равновесие и возникает неостановимое движение гигантских снежных масс.

В отличие от Трубецкого, между десятью и одиннад​цатью часами утра 14 декабря Рылеев, Пущин и Оболен​ский были полны нервной надежды — все еще могло произойти.

Бешеный революционный темперамент и агитацион​ное искусство Рылеева возбуждали молодых офицеров, соприкасавшихся с ним в это утро.

Одоевский, измученный после суточного дежурства во дворце, не спавший ночь, бодро мчался теперь к фин​ляндцам. Выйдя от Рылеева, он пошел пешком, так как извозчик был отпущен, через Исаакиевскую площадь к Неве, к наплавному мосту,— Финляндский полк стоял по ту сторону Невы. У своего дома он увидел подъезжаю​щего корнета-конногвардейца Ринкевича, которого он не​давно принял в тайное общество. Тот сменился с полко​вого караула и спешил за инструкциями. Мы не знаем, что за инструкции дал Одоевский Ринкевичу. Знаем только, что он взял у корнета сани и дальше поехал на них. Уже на Васильевском острове Одоевский встретил Палицына, с которым недавно виделся у Рылеева. Оче​видно, Палицын проезжал мимо Финляндского полка и выяснил, что там все тихо, ибо он отговорил Одоевского туда ехать, а пригласил его с собой к лейб-гренадерам. Одоевский согласился и пересел в сани Палицына... Было около одиннадцати часов.

В это время в рылеевской.квартире что-то произошло. Есть основания предполагать, что к Рылееву примчался Искрицкий, побывавший в московских казармах сразу после выхода восставших рот. Во всяком случае, около одиннадцати часов Рылеев и Пущин поспешили к Сенату.

На Исаакиевской площади, возле Синего моста, они встретили Якубовича, у которого были свои замыслы. Неизвестно, посвятил ли он в них Рылеева и Пущина.

Они бросились дальше и, обогнув строящийся собор, увидели внушительное каре московцев.

Оболенский или уже был в каре, или пришел тотчас.

Не хватало Трубецкого и Булатова.

0

39

Зимний дворец.
11 —12 часов.

Великий князь Михаил Павлович приехал в Петербург около девяти часов утра. Встретивший его у Нарвской заставы Перовский передал приказание нового импера​тора спешить во дворец. Туда прибыли к половине десятого.

Николай хорошо помнил мрачные прогнозы Михаила. «Ну, ты видишь, что все идет благополучно,— сказал он при встрече,— войска присягают, и нет никаких беспо​рядков».— «Дай бог,— отвечал Михаил,— но день еще не кончился».

Первым известил императора о начале тревожных происшествий генерал Сухозанет, приехавший во дворец из казарм конной артиллерии. (Нам придется еще обра​щаться к воспоминаниям Сухозанета, и потому надо сказать, что воспоминания эти, отличающиеся напыщен​ным хвастовством, доходящим до прямой глупости, тем не менее довольно точно передают фактическую сторону дела.) «Государь вышел,— рассказывал Сухозанет,— с лицом спокойно-сериозным, и когда я вкратце рассказал, что нарушенный порядок восстановлен, что винов​ные арестованы и сабли их отосланы к коменданту, то государь сказал: «Возвратите им сабли — я не хочу знать, кто они»,— и, возвысив голос, грозным тоном до​бавил: «Но ты мне отвечаешь за все головою». Я возвра​тился в конную артиллерию...»

В этот момент Николай еще не столько мог, сколько хотел надеяться, что замешательство в конной артиллерии— естественное следствие путаницы с присягами, и не более того. Ему смертельно не хотелось осознавать, что обширный заговор, о котором его известил Дибич и на который намекал Ростовцев, начинает обнаружи​вать себя в действии. Его приказ возвратить сабли артиллеристам был попыткой убедить себя и Сухозанета в случайности происшедшего.

Однако он вызвал Михаила Павловича, успевшего переодеться в артиллерийский мундир — тот был с рождения шефом гвардейской артиллерии,— и послал его вслед за Сухозанетом: удостоверить артиллеристов в за​конности присяги.

Но с десяти часов, с момента приезда Сухозанета, Николай напряженно ждал страшных вестей. И они не замедлили явиться.

Уцелевший при избиении генералов в Московском полку Нейдгардт, как только мятежные роты выбежа​ли со двора, поспешил во дворец.

Николай вспоминал об этом роковом моменте:

«Спустя несколько минут после сего (отъезда к артил​леристам Михаила Павловича.— Я. Г.) явился ко мне генерал-майор Нейдгардт, начальник штаба Гвардейского корпуса, и, взойдя ко мне совершенно в расстройстве, сказал:

— Ваше величество! Московский полк в полном вос​стании; Шеншин и Фредерике тяжело ранены, а мятеж​ники идут к Сенату; я едва их обогнал, чтоб донести вам об этом. Прикажите, пожалуйста, двинуться против них первому батальону Преображенского полка и Конной гвардии».

Сам по себе текст не может передать колорита этой встречи и разговора. Слова Николая о Нейдгардте — «совершенно в расстройстве»— слабая тень того, как должен был выглядеть начальник штаба, на глазах кото​рого четверть часа назад рубили двух генералов и полковника, а сам он чудом избежал этой участи.

Особенность психологического быта представителей верхнего слоя Российской империи состояла в том, что они сознавали вулканичность почвы, по которой ходили ежедневно. Они знали и помнили, что против постоян​но раздраженного крестьянства у них есть одна защи​та — солдаты. А против солдат, ежели они выйдут из по​виновения, никакой защиты нет. Слабость военно-бюро​кратической диктатуры — в ограниченности и примитив​ности опоры, в отсутствии свободы маневра. После волне​ний в Семеновском полку не единожды и не одно генераль​ское сердце обрывалось при мысли, что поддержи семеновцев сочувствующие им преображенцы и измайловцы — и противопоставить им было бы нечего. Гвардия не пошла бы против «коренных полков». А первое следствие выхо​да гвардии из-под контроля — избиение ненавистных начальников...

Вот именно это и начиналось.

Николай был куда более осведомлен и ориентирован в ситуации, чем Нейдгардт, и потому ужас его был глуб​же и дальновиднее. «Меня весть сия поразила, как гро​мом, ибо с первой минуты я не видел в сем первом ослу​шании действие одного сомнения, которого всегда опа​сался, но, зная о существовании заговора, узнал в сем первое его доказательство».

Надо отдать должное Николаю: он сумел взять себя в руки и отдать приказания, которые предложил ему Нейдгардт,— привести в боевую готовность те две части, которые к этому времени присягнули,— преображенцев и конногвардейцев. А владеть собой ему было нелегко: он в эти минуты не знал ни масштаба, ни непосредствен​ной цели заговора. Он мог ожидать массового непови​новения, резни. Перед ним, конечно же, встали апокалип​тические картины, изображенные Ростовцевым,— импе​рия в огне, крови, развалинах...

Он послал флигель-адъютанта Бибикова (друга Тру​бецкого, женатого на сестре Сергея Муравьева-Апостола) сказать, чтоб приготовили коня. А сам направился к главному караулу. По дороге он встретил генерала Ап​раксина, командира Кавалергардского полка, и приказал выводить полк к Сенатской площади,— кавалергарды только что присягнули. «На лестнице встретил я Воинова в совершенном расстройстве. Я строго припомнил ему, что место его не здесь, а там, где войска, вверенные ему, вышли из повиновения».

Воинов, один из виновников междуцарствия и собы​тий 27 ноября, был «в совершенном расстройстве» по причине вполне основательной. Если предположения наши верны и Воинов, принадлежавший к генеральской оппозиции против Николая, как и Милорадович, уповал на мирный отказ гвардии изменить присяге, то теперь он увидел, к чему привела эта рискованная игра. Избие​ние генералов в Московском полку свидетельствовало о том, что ситуация развивается совсем не так, как хоте​лось бы, и разъяренные солдаты, ведомые отчаянными офицерами, вряд ли будут разбираться в оттенках гене​ральских позиций. Но, как бы то ни было, Воинов бро​сился в московские казармы...

В это время прибыл из этих казарм полковник Хво​щинский, живое свидетельство ярости мятежников.

Принц Евгений Вюртембергский вспоминал: «Взор мой упал на Дворцовую площадь (из окна дворца.— Я. Г.). Я был окончательно поражен, увидев какого-то штаб-офицера, который соскочил с саней, снял кивер и показывал на голове кровавые раны».

Видя израненного Хвощинского. видя «несметные тол​пы народа, из среды которого вылетали оглушительные крики» (а это была еще мирная толпа, приветствовав​шая Николая!), принц Евгений вспомнил мрачные пред​чувствия Константина. У всех, кто узнавал о бунте московцев, немедля появлялось ощущение, что начинают​ся события катастрофические — гвардия снова берет в руки судьбу династии.

О первых действиях императора в эти минуты разом взорвавшейся ложной стабильности, имперской стабиль​ности, обнаружившей свою мнимость, рассказал коман​довавший ротой Финляндского полка, занимавший в это время караулы во дворце, поручик Греч. (Всеми карау​лами, как мы знаем, во дворце и прилегающих районах командовал член тайного общества полковник Моллер.)

«Едва вступил во дворец главный караул, как госу​дарь император изволил выйти к оному из внутренних комнат в сопровождении генерал-адъютанта Кутузова и лейб-гвардии Московского полка полковника Хвощинско​го. Когда караул выстроился на платформе, государь изволил предупредить, чтоб при отдании чести барабан​щики били поход и салютовало знамя».

Это характерные детали — Николай хотел, чтобы его первое соприкосновение с войсками в качестве императора было обставлено со всей ритуальной торжественностью. И дело здесь не в солдафонском его педантиз​ме, а в тех надеждах, которые он возлагал на психоло​гическое воздействие воинских ритуалов.

«По отдании чести государь изволил поздороваться с людьми, которые ответствовали троекратным «ура!». По том государь спросил у людей, присягали ли они? На что ответили они, что присягали. «Кому присягали?»— из​волил спросить государь. Караульные ответили: «Вам. ваше величество!»—«Кому — вам?»— был вопрос госу​даря. Ответ: «Государю императору Николаю Павловичу!» Вслед за тем государь изволил благодарить ниж​них чинов за верную службу и, отозвавшись потом, что теперь придется показать верность свою на самом деле, спросил: «Готовы ли вы за меня умереть?» Получив от​вет удовлетворительный, государь приказал зарядить ружья и, обратясь к караульным офицерам, сказал: «Гос​пода! Я вас знаю и потому не говорю вам ничего». Когда зарядили ружья, государь вывел караул к воротам, с внешней стороны, на площадь и приказал удвоить все наружные посты»13.

От этого первого соприкосновения Николая с войска ми зависело очень многое. Нелояльность караула — даже пассивная — потребовала бы немедленной его замены, что создало бы сумятицу во дворце и, став известным в полках, увеличило бы сомнения и колебания. Кроме того, разговор с караулом определил самоощущение нового императора. В дальнейшем он уже не испытывает столь дотошно — кому присягали, готовы ли умереть и так да​лее. Он просто командует.

Таким образом, успешность важнейших первых шагов императора связана была с позицией двух офицеров — начальника караулов Моллера и командира 6-й егерской роты Финляндского полка поручика Павла Греча.

Павел Иванович Греч, брат известного и тогда еще весьма либерального литератора Николая Ивановича Греча, мог с полным успехом оказаться членом тайного общества. Умный, живой, веселый человек, он через свое​го брата был близко знаком со старшими Бестужевыми, с Рылеевым, с Дельвигом и со многими другими. Когда после ареста Розена привели в Зимний дворец, то Греч, «добрый мой товарищ», как назвал его Розен, в присут​ствии смущенного полковника Моллера сказал, кивнув арестованному: «Ах, душа, жаль тебя!»

В этот день люди нередко оказывались по разные стороны черты достаточно случайно...

Поручику Гречу, «доброму товарищу» мятежника Ро​зена, выпало охранять и защищать вход во дворец.

Около половины двенадцатого император Николай, распорядившись караулом, оказался на Дворцовой пло​щади перед толпой взволнованного и любопытствующего народа.

Вскоре вышел и построился батальон преображенцев, а затем появился Милорадович.

Эта последняя встреча Милорадовича с Николаем описана свидетелями неоднократно — и каждый раз по-иному.

Сам Николай писал: «Поставя караул поперек ворот, обратился я к народу, который, меня увидя, начал сбе​гаться ко мне и кричать «ура». Махнув рукой, я просил, чтоб мне дали говорить. В то же время пришел ко мне граф Милорадович и, сказав: «Дело плохо; они идут к Сенату, но я буду говорить с ними»,— ушел, и я более его ни видел, как отдавая ему последний долг».

Адъютант Николая Адлерберг, присутствовавший при этом, рассказывал: «Граф Милорадович подъехал к госу​дарю, когда 1-й баталион Преображенский подошел к углу дома Главного штаба, где начинается Адмиралтей​ская площадь. После донесения графом о случившемся его величество сказал ему: «Вы долго командовали гвардиею; солдаты вас знают, чтут и уважают; уговорите их, убедите, что они заблуждаются; словам вашим они, вероятно, поверят». Не утверждаю, чтобы это были точные слова государя, но за верность смысла их от​вечаю»14.

Флигель-адъютант Бибиков, тоже стоявший в это время рядом с Николаем, свидетельствует:

«Вскоре после донесения генерала Нейдгардта о при​бытии мятежных рот Московского полка на Сенатскую площадь не подошел, а прискакал на своей лошади граф Милорадович и, не имея возможности за толпою народа приблизиться к государю, с лошади через народ сказал приводимые слова.

Менее чем через пять минут, через столько времени, сколько нужно было графу Милорадовичу доскакать от государя до Сенатской площади, послышались оттуда ружейные выстрелы.

Государь вздрогнул и, приподняв руки, держа еще недочитанный манифест, громко воскликнул: „Боже мой, первая кровь пролита!"»Здесь, конечно, перепутано все на свете. Милорадо​вич от дворца отправился не на Сенатскую площадь, стреляли по нему гораздо позже. Но любопытно, что у Бибикова, как и у Адлерберга, Милорадович — вер​хом.

Но самое пространное и важное, хотя и весьма противоречивое, свидетельство принадлежит адъютанту Милорадовича Башуцкому, оказавшемуся в этот момент возле царя — рядом с преображенцами: «Граф Милора​дович пришел через площадь от бульвара, следовательно, он подходил к государю сзади в то время, когда его ве​личество шел вдоль фронта батальона. Мы шли в некото​ром расстоянии за государем, а потому я сейчас увидел графа. Все в его появлении было необычайно, все было диаметрально противоположно его привычкам и поня​тиям: он шел почти бегом, далеко отлетала его шпага, ударяясь о его левую ногу (впрочем, это и всегда было особенностью его походки), мундир его был расстегнут и частично вытащен из-под шарфа, воротник был не​сколько оторван, лента измята, галстук скомкан и с висящим на груди концом,— это не могло не удивить нас. Но каковым же было наше изумление, когда с лихора​дочным движением, с волнением до того сильным, что оно нарушило в нем всякое понятие о возможном и при​личном, граф, подойдя к государю сзади, вдруг резко взял его за локоть и почти оборотил его к себе лицом. Взглянув быстро на это непонятное явление, государь с выражением удивления, но спокойно и тихо отступил назад. В ту же минуту Милорадович горячо и с выра​жением глубокой грусти произнес, указывая на себя: «Государь, вот в какое состояние они меня привели,— теперь только одна сила может воздействовать!» Не спрашивая ни о чем, государь на эту выходку ответил сперва строгим замечанием: «Не забудьте, граф, что вы ответствуете за спокойствие столицы»,— и тотчас же при​казанием: «Возьмите конную гвардию и с нею ожидайте на Исаакиевской площади около манежа моих повеле​ний, я буду на этой стороне с преображенцами близ угла бульвара». При первом слове государя Милорадович вдруг, так сказать, очнулся, пришел в себя, взглянув быстро на беспорядок своей одежды, он вытянулся, как солдат, приложил руку к шляпе, потом, выслушав пове​ление, молча повернулся и торопливо пошел назад по той же дороге».

Когда Николай ознакомился с воспоминаниями Башуцкого, он остался крайне недоволен. «У г. Башуцкого, кажется, очень живое воображение. Это все — совершенная выдумка». Естественно, Николаю никак не могло понравиться описание разговора между ним и Милорадовичем. Но плохо верится, чтобы Башуц​кий мог выдумать такую уникальную деталь — генерал-губернатор, поворачивавший молодого царя лицом к се​бе. В этом спонтанном движении концентрируется мно​гое: и привычное пренебрежение Милорадовича к Нико​лаю, и ярость оттого, что он ошибся в расчетах и события вышли из-под контроля, и отчаяние от близкой рас​платы за рискованную игру последних недель, и обыч​ная решительность и грубоватость «русского Боярда».

В этом жесте, нарушающем все нормы этикета, тем не менее нет фальши — его видишь.

Это отчаянное движение — первое свидетельство ме​таморфозы, происходившей в эти минуты с Милорадовичем. Он превращался из политического игрока в траги​ческую фигуру...

Военный генерал-губернатор Петербурга, вернувшись после присяги во дворце домой, вскоре приказал подать карету и, по свидетельству того же Башуцкого, поехал отведать кулебяки к актрисе Екатерине Телешовой, в которую был влюблен. Уезжая, он приказал своему адъютанту: «Распорядитесь, чтобы в одно мгновение мне было дано знать обо всем, что бы ни случилось». Его мучили тревожные предчувствия. За считанные минуты между приездом из дворца и отъездом к Телешовой он четырежды говорил о дурных предзнаменованиях. Уходя, он сказал, что идет к Катеньке в последний раз. И дело было не в суеверности Милорадовича, а в том тревожном напряжении, с которым он ждал событий, им отчасти и спровоцированных. Но долго он у Телешовой не задержался. Рафаил Зотов, завтракавший в этот день у директора Большого театра Аполлона Александровича Майкова, вспоминал: «Вскоре приехал и Милорадович, со всеми поздоровался и сел за завтрак. Вдруг вошел в комнату начальник тайной полиции Фогель и, подойдя к Милорадовичу, стал ему что-то шептать на ухо. Это было известие, что бунт 14 декабря начался. Граф не про​должал завтрака, простился с хозяином и уехал с Фо​гелем».

Это было не ранее одиннадцати часов утра. Москов​цы уже стояли на площади.

Если верить Башуцкому, к Зимнему дворцу Милора​дович явился в сильно помятом виде — как после рукопашной схватки. И вот этот эпизод в воспоминаниях адъютанта вызывает сильные сомнения.

Майков жил в здании Большого театра, на Театраль​ной площади. Дорога оттуда в Зимний дворец могла про​легать и через Сенатскую площадь. Ничего невозможно​го в том, что Милорадович по пути встретился с мятеж​ными московцами, нет. Но, во-первых, стрелковая цепь, высланная Оболенским, в то время еще не препятствова​ла проезжать по краю площади, и генерал-губернатору надо было специально подъехать к мятежному каре, что​бы столкнуться с восставшими; во-вторых, если Милора​дович подъехал к московцам, сделал попытку уговорить их и получил такой решительный отпор, то психологически совершенно невозможно, чтобы он как ни в чем не бы​вало поехал к ним во второй раз.

Все это сомнительно и по другой причине. Милора​дович, разумеется, не шел пешком с Театральной площа​ди на Дворцовую. Он ехал в своей карете. Возле импера​тора он появился — по разным версиям — или пешим, или верхом. Скорее всего пешим, ибо Башуцкий очень конкретно рассказывает, как после разговора с царем Милорадович и он высадили из саней обер-полицмей​стера Шульгина и поехали в его санях.

К своему рассказу о появлении взволнованного Мило​радовича в разодранном мундире Башуцкий сделал многозначительное примечание: «Причины этого появле​ния, его волнения, явки его в таком виде, предшество​вавших его действий объяснились гораздо позже». Увы, Башуцкий не расшифровал это туманное заявление. А от​носится оно, конечно, не к самому факту мятежа. Об этом уже знали все. Что-то случилось с генерал-губер​натором по дороге. Но что?

Можно было вовсе отмахнуться от этой сцены в передаче Башуцкого, если бы не одна деталь — только он передает приказание Николая Милорадовичу вывести Конную гвардию. А ведь генерал-губернатор и в самом деле отправился с Дворцовой площади в конногвардейские казармы, а вовсе не говорить с мятежниками, как утверждают все остальные мемуаристы...

Как бы то ни было, виновник междуцарствия отпра​вился по приказу нового императора за Конногвардейским полком, чтобы разгонять тех, кто вышел на пло​щадь под его, Милорадовича, лозунгом —«Ура, Констан​тин!».

А император Николай сам возглавил единственное надежное подразделение, которое было у него под рукой,— Преображенский батальон.

Тот факт, что императору пришлось самому вести преображенцев на мятежников, еще не оценен в исторической литературе. А факт этот — поразительный. Рос​сийский самодержец, главнокомандующий армии в сотни тысяч человек, располагающий тысячами генералов и штаб-офицеров, лично выполняет функции командира ба​тальона, каждую минуту рискуя быть убитым.

Николай не мог не понимать безумия этого риска. Он знал, что в сложившемся положении все держится на нем и его смерть или тяжелое ранение будут катастро​фой для его группировки, а возможно, и для имперской системы вообще. И он рисковал головой вовсе не из бес​шабашности или любви к опасности — комплекса Кар​ла XII у него не было,— а оттого, что ему некого было послать во главе преображенцев. Те два-три генерала, на которых он мог твердо рассчитывать, отсутствова​ли. Всем остальным он не доверял в достаточной степени. А отдать преображенцев в руки человека, который сам мог быть причастен либо к генеральской оппозиции, либо к заговорщикам, было слишком опасно. И российский самодержец вместо того, чтобы, сидя во дворце, напра​вить на подавление бунта своих генералов, шел пешим через Дворцовую площадь перед гвардейским батальо​ном, шел под выстрелы мятежников.

И эта ситуация еще раз свидетельствовала о шат​кости опоры самодержавия в кризисный момент.

Николай подробно описал свои действия: «Скомандо​вав по-тогдашнему: «К атаке в колонну, первый и осьмой взводы, вполоборота налево и направо!»— повел я батальон левым плечом вперед мимо заборов тогда до​страивающегося дома Министерства финансов и ино​странных дел к углу Адмиралтейского бульвара. Тут, узнав, что ружья не заряжены, велел батальону остано виться и зарядить ружья. Тогда же привели мне ло​шадь...»

Через несколько минут должно было произойти фрон​тальное столкновение самодержавия с дворянским аван​гардом, взявшимся за оружие,— ибо другого пути не ос​тавалось.

Было около двенадцати часов дня.

0

40

Измайловцы и Гвардейский экипаж.
7—11 часов.

Когда Бестужевы и Щепин с боем выводили из казарм Московский полк, провалилась попытка поднять измайловцев.

Присоединение измайловцев к восставшим было ре​ально. Розен, со слов своих осведомленных товарищей, писал в воспоминаниях: «Измайловский полк в тот день был тоже весьма ненадежен». О ненадежности полка знал и Николай, вспоминавший: «В Измайловском полку происходил беспорядок и нерешительность при присяге». После «Измайловской истории» Николай был особенно непопулярен в полку. И появление перед казармами из​майловцев восставшего Гвардейского экипажа с Якубо​вичем должно было оказать на них сильнейшее действие.

Экипаж, однако, по известным нам причинам оставал​ся в казармах, и офицерам-измайловцам приходилось полагаться на собственные силы.

Полковое следствие, проведенное 15 декабря, выясни​ло: «Подпоручики: Кожевников, Фок, Андреев, Малютин и князь Вадбольский еще до принятия присяги, придя в роты ранее своих командиров (которые в то время были у полкового командира), уговаривали солдат не да​вать никому присяги, кроме Константина Павловича. Подпоручик Кожевников и князь Вадбольский во 2-й гренадерской и подпоручик Фок в 4-й ротах приказывали фельдфебелям раздать людям боевые патроны... Во вре​мя присяги все они кричали Константину Павловичу и возбуждали людей к неповиновению...»

В этом перечислении нет главного действующего ли​ца — капитана Богдановича, командира 2-й гренадерской роты. А нет его потому, что в ночь с 14 на 15 декабря член тайного общества Богданович покончил с собой.

Как писал Розен, «в ту же ночь бритвою лишил себя жизни капитан Богданович, упрекнув себя в том, что не содействовал». Это не совсем точная формулировка. Богданович пытался содействовать — во время присяги он выкрикнул имя Константина, но выйти из строя и обра​титься к солдатам с призывом к восстанию, сорвать присягу, как это сделано было в Московском полку, он не решился. И дело было не только в личных качествах того или иного офицера-декабриста. Дело было в особен​ности тех ситуаций, в которых они оказывались. Всеми заговорщиками в полках в это утро владело одно силь​нейшее опасение — оказаться со своими солдатами в одиночестве. Вывести свою роту, батальон, полк — и остаться одним лицом к лицу с правительственными частями. Это было следствием действий Якубовича и Бу​латова, сломавших расчисленный и четкий порядок вы​ступления полков, превративших стройную военную рево​люцию в революционную импровизацию.

Измайловские офицеры активно готовили солдат к выступлению, ожидая или прихода гвардейских матросов, или определенных сведений о движении других пол​ков. Но никаких известий не поступало, и неопределен​ность снизила их решимость.

Вспомним, что и офицеры-московцы приступили к не​обратимым действиям после приезда Каховского, заве​рившего их, что лейб-гренадеры выступят.

Вряд ли Богданович убил себя из страха перед нака​занием — он не совершил ничего непоправимого и мог надеяться на вполне благоприятный исход, как надеялись на него вечером 14 декабря многие заговорщики. Скорее всего, он понял, какую возможность упустил, понял, что его решительность могла изменить результат восстания... И не простил себе слабости.

Момент, когда капитан Богданович, несколько подпо​ручиков и часть солдат во время присяги выкрикнули имя Константина, был одним из роковых моментов дня, моментом возможного поворота.

Но решимости не хватило. Измайловский полк при​сягнул, хотя и остался ненадежным.

Каре Московского полка стояло у Сената, окружен​ное взволнованной и возбужденной толпой, и ожидало прихода других мятежных частей...

В это же время решающие события происходили в Гвардейском экипаже.

В ночь с 13 на 14 декабря молодые офицеры Гвардей​ского экипажа готовились к восстанию не только мораль​но. Мичман Дивов показал: «...Беляев 2-й велел принести оселок и точил им саблю для действий поутру. Я, подой​дя к столу, где он сие делал, увидел пару пистолетов и удивился, найдя их исправленными, спросил его, когда их отдавали починить; он, не ответив на сей вопрос, сказал мне, что пули и порох для них готовы».

Моряки ждали Якубовича, и потому интенсивная под​готовка матросов к выступлению началась рано — не позднее семи часов утра.

Арбузов вызвал фельдфебеля своей роты Боброва и приказал «объявить солдатам, что за 4 станции за Нар​вою стоит 1-я армия и польский корпус и что если вы дадите присягу Николаю Паловичу, то они придут и пере​давят всех». Затем «призвав унтер-офицера Аркадьева,— показал на следствии Арбузов,— я делал и ему внуше​ния всякого рода противу новой присяги».

В это же время ходили по ротам и агитировали братья Беляевы.

Мичман Дивов рассказывал: «После их (Беляевых, с которыми Дивов жил вместе.— Я- Г.) ухода пришел лейтенант Шпейер; я ему рассказал, что мы положили не присягать и что все полки пойдут на площадь, где утвер​дим конституцию. С ним вместе пошел я в 6-ю роту, где вокруг ротного командира лейтенанта Бодиско, собрав​шись, было несколько матросов, и он им говорил, что в принятии присяги они должны руководствоваться своею совестью и что он им ни приказывать, ни советовать не может. Я же со Шпейером подошел к другой кучке, где был унтер-офицер Буторин, и возбуждал их не принимать присягу».

Квартира Арбузова в казармах Гвардейского экипа​жа в эти часы превратилась в штаб. Офицеры приходи​ли, обменивались новостями и мнениями, уходили. При​чем были это не только офицеры экипажа. С восьми до девяти часов у Арбузова дважды побывали мичман Петр Бестужев и прапорщик Палицын — офицеры связи тайного общества. Как показал Дивов, они, «уводя Ар​бузова в другую комнату, возвращались назад и сей же час уезжали, говоря, что им надобно быть во многих полках».

Первое неповиновение нижних чинов произошло вско​ре после восьми часов, когда матросам 1-й роты приказано было идти во дворец за знаменем для присяги. Понадобилось вмешательство командира Гвардейского экипажа капитана 1-го ранга Качалова, чтобы 1-й взвод 1-й роты пошел за знаменем.

Взводу, охранявшему знамя, полагались боевые пат​роны, которые и были ему выданы.

Весь Гвардейский экипаж повторял слухи о генерале или генералах, которые еще затемно предостерегали ча​совых от измены первой присяге. Офицеры-декабристы их, естественно, не разубеждали.

В начале десятого часа в экипаж пришел Николай Бестужев. Он встретился с офицерами-моряками в квартире Арбузова, и то, что он сказал, свидетельствует о подлинных намерениях штаба восстания: «Кажется, мы все здесь собрались за общим делом и никто из присут​ствующих здесь не откажется действовать; откиньте самолюбие, пусть начальник ваш будет Арбузов, ему вы можете ввериться». Возражений, очевидно, не последова​ло, но здесь присутствовали младшие офицеры, находив​шиеся под влиянием Арбузова. Неизвестно было, как от​несутся к его кандидатуре ротные командиры. Однако сам Николай Бестужев не склонен был принимать коман​ду без крайней надобности. Когда кто-то из молодых офицеров сказал: «С вами мы готовы идти»—то он обор​вал его.

Поскольку Арбузов был занят агитацией и подготов​кой матросов и некоторых офицеров, Николай Бестужев взял на себя задачу выяснить общую обстановку и свя​заться с другими полками. Прежде всего — в соответ​ствии с планом, которого декабристы еще пытались при​держиваться,— Николай Бестужев послал в Измайлов​ский полк мичмана Тыртова, а вскоре своего брата Пет​ра в Московский полк. Сам же пошел к капитан-лейте​нанту Лялину.

Капитан-лейтенант Лялин был из тех колеблющихся, которых стечение обстоятельств могло привести и в тот и в другой лагерь. Во всяком случае, он отнюдь не был сто​ронником Николая. В экипаже молодые офицеры в пос​ледние дни столь откровенно проповедовали истинные цели будущего выступления, что не подозревать о подо​плеке их «верности Константину» Лялин просто не мог. Когда в это последнее утро лейтенант Бодиско, встрево​женный и сомневающийся, попросил у него совета, ка​питан-лейтенант отвечал: «Как тут советовать, в этом случае каждый отвечает за себя». Он вовсе не стал при​зывать лейтенанта к послушанию. Наоборот, когда Бо​диско сказал, что можно подождать в казармах и по​смотреть, как поступят другие полки, Лялин (который, по словам Бодиско, «явно сомневался») трезво ответил, что войска, верные Николаю, «могут окружить казармы и, сделавши несколько выстрелов (орудийных.— Я. Г.), заставят присягнуть».

К капитан-лейтенанту Лялину обращался за советом и лейтенант Мусин-Пушкин. Полковое следствие уста​новило, в частности: «В ночь с 13 на 14 приходил в квар​тиру капитан-лейтенанта Лялина, сказывал ему, что завтра поутру, т. е. 14 числа, будет присяга в верно​сти государю императору Николаю Павловичу, и про​сил от Лялина совета, как поступить при сем случае, но, получив в ответ, что утро вечера мудренее, уда​лился».

Лялин ждал — как сложатся обстоятельства.

К этому человеку пошел для переговоров Николай Бестужев. Возможно, он искал кандидата в лидеры Гвардейского экипажа.

Как только Бестужев ушел от Арбузова, там появился Каховский. Его стремительная фигура пронизывает весь этот день. Он приехал в экипаж от московцев, где Бесту​жевы и Щепин только начинали действовать. Перед этим он ездил к лейб-гренадерам. Каховский был наэлектри​зован и энергичен. Он приехал в экипаж не только как связной штаба восстания. Дивов так описал его поведе​ние: «По уходе его (Николая Бестужева.— Я- Г.) прихо​дит молодой человек в синем сюртуке и тоже вышел с Арбузовым в другую комнату. Придя же назад, пред​лагал, не нужно ли кому кинжал; но Арбузов сказал, что уже есть; мы же все отказались. И потом говорил, что артиллерия дожидается лишь нашего выходу, восхищался, что у нас более всех полков благородно мысля​щих и что, конечно, тут все мы участвуем в перевороте, хотя, быть может, ожидает нас и смерть». Потом, поце​ловавшись с каждым из нас, сказал: «Прощайте, госпо​да, до свидания на площади». Спросил: «Где Бестужев 1-й?» Ему сказали, что он у Лялина, и он отправился к нему».

Александр Беляев дополнил рассказ, передав послед​нюю фразу уходящего Каховского: «Лучше умереть, нежели не участвовать в этом».

Какова разница между спокойным, деловым, лишен​ным всякой аффектации поведением Николая Бестужева и романтическим, взвинченным стилем Каховского! Он предлагает морякам кинжалы не потому, разумеется, что во время восстания придется ими драться, а потому, что кинжал — непременный атрибут тираноборчества. «Свободы тайный страж, карающий кинжал...»

Но—в день 14 декабря оказались необходимы оба стиля...

Николай Бестужев пытался в последний момент ус​мирить сумятицу, вызванную неопределенностью поло​жения и отсутствием лидера, привлечь колеблющихся и воодушевить сомневающихся, превратить возбужден​ную группу офицеров в боевую организацию, подготовить их за эти оставшиеся минуты к четкому, единонаправ-ленному действию.

А рядом, в казармах, ждали матросы, уже решившие​ся не присягать Николаю. Но офицеры ждали толчка, начала присяги, которая дала бы конкретный повод для выступления, сильное основание для открытого призыва к мятежу.

Время катастрофически уходило.

Николай Бестужев, понимал, что если успех еще воз​можен, то залог его — в синхронности выступления. Он понимал, что в сложившейся обстановке изоляция друг от друга восставших полков сделает их положение без​надежным. О броске на дворец речи уже не было. Но если бы восставшие стремительно и одновременно сосредоточились на площади, то у них были шансы завладеть инициативой и первыми нанести удары. Во всяком слу​чае — воздействовать на лояльные Николаю части своей многочисленностью и единодушием.

Вернулся Тыртов, которому не удалось проникнуть в охраняемые казармы измайловцев, но которому по​ручик Миллер сообщил о готовности некоторых офице​ров полка стоять насмерть за верность Константину. Это было, разумеется, до присяги.

После половины одиннадцатого вернулся от москов-цев Петр Бестужев и сообщил, что московцы вот-вот двинутся. И тогда Николай Бестужев с Арбузовым сде​лали попытку форсировать события, не дожидаясь при​сяги.

Дивов показал: «Я пришел в 6-ю роту, где уже был лейтенант Бодиско 1-й. Прибегает Арбузов к Бодиско иупрашивает его, чтобы он выводил роту, что московские на площади; но Бодиско сказал, что с экипажем пойдет, но одну роту не выведет. Не убедив Бодиско, Арбузов с бранью побежал в свою роту, говоря: „Итак, вы не хоти​те действовать, вы лишь на словах либералы". Когда он ушел, то Бодиско сказал: „Подите за Арбузовым, он в энтузиазме не знает сам, что делает, уговорите его, чтобы он подождал". Я пошел за ним, но Арбузов из своей роты вышел уже в 1-ю. Войдя в роту, я увидел, что с ним ходит Каховский и что Арбузов говорит: „Ребята, пойдете за мной?" Многие из матросов кричали: „Куда угодно"; тогда он сказал: „Берите ружья и проворнее сходите вниз". Я тоже повторял, чтобы они следовали за своими офицерами. Пришед же к Бодиско, начал я также уговаривать, чтобы он вывел роту, но он отвечал: „Так как, по словам Арбузова, все войска будут действовать, то если мы и опоздаем, не сделаем вреда"».

Позиция Бодиско многозначительна — Арбузов не пользовался среди ротных командиров достаточным авто​ритетом, чтобы увлечь их за собой.

Командир Гвардейского экипажа, видя возбуждение офицеров и матросов, не решался начать присягу без старших начальников. Бистром оповестил его, что при​едет в экипаж позже всех остальных частей. И Качалов ждал командира бригады генерала Шипова.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.