Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.


Я. Гордин. Мятеж реформаторов.

Сообщений 41 страница 50 из 54

41

Поражение Милорадовича.

Пока Николай медленно вел преображенцев по Адми​ралтейскому бульвару к Сенатской площади, Милорадо​вич с Башуцким в отобранных у обер-полицмейстера са​нях торопились в казармы Конной гвардии, расположен​ные за Исаакиевской площадью. Но попасть туда оказа​лось совсем не просто. Башуцкий вспоминал: «На углу бульвара и Исаакиевской площади должно было остано​виться. Быстрая рекогносцировка доказала нам, что не было никакой возможности ни пройти, ни проехать здесь на площадь эту... Вся она была сплошная масса народа, обращенного лицом к монументу». (Надо иметь в виду, что до окончания строительства Исаакиевского собора обе площади — Исаакиевская и Сенатская — представ​лялись современникам единым целым.) Военному гене​рал-губернатору Петербурга пришлось делать крюк через Поцелуев мост на Мойке, чтобы попасть к конногвар​дейским казармам. В это время к Сенату бежали жители столицы. Их влекло не просто любопытство, но и смутное понимание значительности происходящего. Гвардейский бунт в столице...

Было около двенадцати, когда Милорадович с адъю​тантом добрались до цели. Милорадович остался ждать на улице, а Башуцкого послал в казармы. «В конюшнях, когда я вошел, было чрезвычайное движение — седла​ли, мундштучили лошадей, люди одевались, суетились. Я побуждал их торопиться, переходя из конюшни в ко​нюшню и встречая офицеров, я передавал им повеление, данное государем графу. Когда я вышел на улицу, граф все ходил так же быстро, по временам он нетерпеливо по​глядывал на свои часы. Подняв голову, он спросил: «Где же полк?»—«Тотчас»,— отвечал я. Он продолжал опять несколько минут свою судорожную и задумчивую ходьбу».

Нетрудно догадаться, о чем думал в эти минуты Милорадович, оказавшийся в совершенном тупике. Он должен был усмирять бунт, который сам же и спровоци​ровал, во всяком случае — сознательно допустил. Он должен был теперь силой сажать на трон Николая, чтобы затем расплатиться за события 25—27 ноября. Он понял уже, что массового мирного выступления гвардии не по​лучается, а вооруженный бунт был для него не​приемлем...

Быстрый выход Конной гвардии — не только из-за ее высокой боеспособности, но и потому, что ее шефом был цесаревич,—значил чрезвычайно много для нового импе​ратора. Недаром он послал за конногвардейцами немед​ленно по получении рокового известия.

Но с Конной гвардией происходило нечто странное.

Сам Орлов описал события в тонах вполне бравур​ных, но его мемуары дают тем не менее любопытную картину: «Первый, который известил меня о происшест​виях в Московском полку, был адъютант графа Бенкен​дорфа, ротмистр Толстой, Павел Матвеевич, ныне в от​ставке. Он привез мне высочайшее повеление быть с лейб-гвардии Конным полком в готовности. Это было ис​полнено во всех эскадронах по собственноручному моему приказанию. Минут пять по отправлении приказания адъютант государя императора (ныне генерал-адъютант) Перовский привез мне повеление выводить полк и вести его на Адмиралтейскую площадь. Я немедленно сам по​шел в казармы. Люди одевались. Идя мимо них, я громко повторял приказание: «Одеваться как можно скорее и бежать в конюшни седлать лошадей». Далеко впереди меня шел только что сменившийся с внутреннего караула князь Одоевский. Мне рассказывали впоследствии, что он говорил одевавшимся людям: «Успеете, нечего торо​питься». От этого однако ж не произошло и не могло произойти замедления, потому что я сам был в казармах и вышел из них, только когда большая половина людей была в конюшнях. Тут я сел на приведенную мне лошадь и поехал на Сенатский мост. Цель моя была осмотреть расположение мятежников и выбрать безопасную дорогу для проведения полка на площадь. Бунтовщики меня узнали и стали кричать: «Вот Орлов выезжает с медными лбами». (Имелись в виду металлические каски конно​гвардейцев.— Я- Г.) Стоявший в толпе сенатский обер-секретарь ухватился за мою ногу, умолял не ехать на площадь, где меня наверное убьют. Я поблагодарил его за добрый совет и сказал, что выеду на площадь не ина​че, как с вверенным мне полком. Возвратясь к казармам, я нашел почти всех лошадей оседланными и приказал трубить тревогу. В эту минуту приехал граф Милорадо​вич...»

Тут надо остановиться и заняться хронометриро​ванием.

Николай, получив известие о мятеже московцев, сразу же через Нейдгардта послал приказание Конной гвардии быть готовой к выступлению. Было это около одиннадца​ти часов. Нейдгардт перепоручил эту миссию Толстому. Для того чтобы от Зимнего дворца верхом или в санях добраться до казарм Конной гвардии, нужно было не более пятнадцати минут. Толпа на Исаакиевской площа​ди еще не собралась.

Корнет Рынкевич, отдавший около одиннадцати же часов свои сани Одоевскому возле самой Исаакиевской площади, пошел в казармы, где был, естественно, в нача​ле двенадцатого, показал: «Я, отдавши ему их, отпра​вился в казармы; только что я взошел, услышаны были крики и велено полку седлать; я побежал на свою квар​тиру и хотел одеваться в колет и кирасы, дабы сле​довать за полком, но попадавшиеся мне навстречу люди кричавшие: «Русские русских колют», так сильно по​трясли меня, что я, забыв все, и долг, и службу, надел партикулярный сюртук и отправился на конец Горо​ховой...»

Стало быть, конногвардейцы стали седлать лошадей в самом начале двенадцатого. И даже если к приезду Милорадовича — к двенадцати часам — «почти все ло​шади были оседланы», то это нельзя считать большим достижением.

Однако если принять версию Орлова, то совершенно непонятно все дальнейшее.

Башуцкий рисует происходящее в начале первого часа совершенно иначе: «Между тем не было выведено ни одной лошади. Вскоре заслышался топот по звонкой ледяной коре улицы и со стороны Сарептского переул​ка на больших рысях явился эскадрон или взвод, не знаю, того же полка, стоявший где-то в других казармах (на Звенигородской улице.—Я. Г.) ...В то же время вые​хали А. Ф. Орлов, его адъютант Бахметев и несколько офицеров. Там-сям усатый кирасир, выведя свою лошадь, ставил ее в принадлежащий ряд и, застегнув за луку трензель, уходил. «Куда ты?»—«Забыл рукавицы, ваше благородие»,— отвечал он, или что-нибудь подобное. Время бежало. Не было и 30—40 лошадей, выведенных подобным образом».

Кому верить — Орлову или Башуцкому? Орлов был заинтересован, чтобы в книге Корфа, для которого он писал свои мемуары, его действия и поведение полка вы​глядели образцово, и эта установка, естественно, форми​ровала его версию. Эта черта Орлова-мемуариста была хорошо известна. Корф записал для себя: «Как скоро пришла ожиданная записка Орлова, содержащая в себе не только опровержение показаний Башуцкого, но и не​которые новые сведения, цесаревич (великий князь Александр Николаевич, будущий Александр II.— Я- Г.), смеясь, передал мне слова государя: „что Орлов уже столько раз рассказывал мне эту историю, что наконец и сам больше не знает, что осталось в его рассказах прав​ды и что он в разные времена придумал для их при​красы"»15.

У Башуцкого же, человека вполне верноподданного, писавшего о декабристах зло и уничижительно, не было никакой причины клеветать на Конную гвардию. То, что он в данном случае говорил правду, подтверждает сам ход событий.

Орлов так рассказывает важнейший эпизод — не​желание Милорадовича ждать полк, за которым он, собственно, приехал, и его выезд на Сенатскую площадь: «В эту минуту приехал граф Милорадович и с довольно встревоженным видом сказал мне: „Пойдемте вместе, поговорим с бунтовщиками". Я отвечал: „Я оттуда, последуйте моему совету, граф, не ходите. Тем людям необходимо совершить преступление. Не следует давать им повода. Что до меня, то я не могу и не должен следовать за вами. Мое место рядом с полком, который я должен отвести к императору в соответствии с приказом". Мило​радович: „Что это за генерал-губернатор, который не может пролить свою кровь, когда он должен ее про​лить..."»16

Башуцкий рисует финал пребывания Милорадовича в Конном полку несколько иначе: «Взглянув на свои часы, на линию, где должно было быть полку, и на А. Ф. Орло​ва, граф горячо сказал ему: „Что ж ваш полк? Я ждал 23 минуты и не жду более! Дайте мне лошадь!"»

Судя по тому, как поздно появился на площади полк, Башуцкий пишет чистую правду — полк, как мы видим, вышел только через полчаса после отъезда Милорадо​вича на площадь.

А Милорадович торопился. Он пребывал в чрезвы​чайном нервном напряжении — и было отчего. Он пони​мал, хорошо зная нового императора, что злопамятный и самолюбивый Николай не простит ему унижений, от​странения от престола, тяжких тревог междуцарствия, демонстративного бездействия 12—13 декабря. Теперь Милорадович должен был совершить нечто из ряда вон выходящее, искупить свою вину, доказать свою незаме​нимость и лояльность, или же его ждали опала, отставка, возможная высылка из столицы, прозябание в провин​ции. Для него, привыкшего быть хозяином столицы, жить бурной, разнообразной, яркой жизнью, это означало ги​бель.

И теперь, когда стало ясно, что все идет не по его плану, что гвардия выходит из-под контроля и каждая минута усугубляет этот разрыв между его замыслами и реальностью, он решил отчаянно сыграть еще раз и пере​ломить судьбу.

Взяв лошадь у Бахметева, приказав Башуцкому сле​довать за ним, Милорадович поскакал к площади.

«У выезда из Конногвардейской улицы близ мане​жа,— рассказывает Башуцкий,— А. Ф. Орлов, нагнав графа, просил его обождать одну минуту, уверяя, что полк тотчас готов, и напоминая, что ему предоставлена была честь сопровождать графа. „Нет, нет,— отвечал он ему запальчиво,— нет, я не хочу вашего (грубое ругатель​ство) полка! Да я и не хочу, чтоб этот день был запят​нан кровью... я кончу один это дело!.."»

Было начало первого. Московцы больше часа стояли у Сената.

Первые двадцать — тридцать минут заняло построение каре. Оболенский, Пущин, Рылеев и Каховский присое​динились к своим товарищам, когда каре уже было построено.

В это время, как и позже, наибольшую активность проявили те декабристы, которые не участвовали в вы​воде войск из казарм. Эта акция требовала такого колос​сального напряжения душевных и физических сил, что значительная часть ресурсов оказывалась исчерпанной. Не нужно думать, что члены тайного общества легко увлекли за собой тысячи солдат. Как мы видели на при​мере Московского полка и как еще увидим, это был про​цесс мучительный, медленный. Требовалось огромное усилие, чтобы трансформировать солдатское недоволь​ство в энергию целенаправленного действия, довести солдат до того уровня убежденности, когда открытое неповиновение высшим командирам казалось им естествен​ным и законным. Для этого приходилось использовать концентрированную мощь внушения. Там, где у офице​ров-заговорщиков не хватало этой мощи, войска остава​лись в состоянии внутреннего сопротивления присяге, но открытого взрыва не происходило. Так было у измайловцев...

Когда в начале двенадцатого лидеры общества Рыле​ев, Оболенский, Пущин, Александр Бестужев собрались в московском каре, они, естественно, сразу стали думать о дальнейших действиях. Перед ними находился Сенат — фактически беззащитный. Но для того чтобы собрать сенаторов и «заставить Сенат подписать конституцию», надо было взять власть в столице. Надо было овладеть дворцом, арестовать Николая и обеспечить себе поддерж​ку большинства полков.

Начать активные действия можно было бы с подходом мобильных войсковых частей и с появлением военных руководителей.

Понятно было, что неопределенная позиция Булатова и странное отсутствие Трубецкого еще больше услож​няют и без того сложную обстановку, вызванную само​устранением Якубовича и развалом первоначального плана. И тем не менее те руководители общества, что были уже на площади, надеялись на появление Булатова с лейб-гренадерами и Гвардейского экипажа, надеялись, что Трубецкой придет и отдаст четкие приказания.

С противной стороны еще не появилось ни единого солдата. Этим надо было пользоваться. Реальное руко​водство в это время легло на Рылеева, Оболенского и Пущина.

Между одиннадцатью и двенадцатью часами было предпринято следующее — Пущин послал приехавшего Розена в Финляндский полк, послал Кюхельбекера ис​кать Трубецкого, Рылеев с Репиным — на исходе две​надцатого часа — поспешили к финляндцам, на помощь Розену. То есть продолжался активный процесс собира​ния сил. До прихода подкреплений предпринять что-либо иное было невозможно.

После короткого появления Петра Бестужева стало ясно, что вот-вот должен подойти Гвардейский экипаж.

Площадь была вся уже заполнена народом.

В это время перед правым фасом каре, обращенным к строящемуся собору, появился Милорадович...

Чтобы подъехать к каре, ему надо было миновать цепь, выставленную восставшими. В следственном деле унтер-офицера Александра Луцкого сказано: «По при​ходе на Петровскую площадь он, Луцкий, был из колон​ны мятежников отряжен Александром Бестужевым для содержания цепи с строгим от него и Щепина-Ростов​ского приказанием, чтоб не впускать никого (на пло​щадь.— Я. Г.), а против упорствующих стрелять, что на самом деле было исполняемо (!) ...Собственно зависящие от него, Луцкого, действия были те, что исполнял он приказания упомянутых лиц, а когда подошел (явная ошибка: Милорадович был на коне.— Я- Г.) к нему граф Милорадович и сказал: „что ты, мальчишка, делаешь", то он, Луцкий, назвав графа Милорадовича изменником, спросил его: „куда девали шефа нашего полка?"»

Патрульные выполняли свой долг отнюдь не формаль​но. Когда конный жандарм Артемий Коновалов попытал​ся отгонять толпу от каре, то «прибежали к нему, Коно​валову, л.-г. Московского полка несколько человек, кото​рые сначала отобрали у него палаш, а потом один из них (Луцкий.— Я- Г.) проколол штыком бывшую под ним, Коноваловым, лошадь в трех местах и ударил его несколько раз прикладом по спине и три раза в грудь, от чего он, Коновалов, сделавшись без чувств, упал с лошади».

Милорадовича, несмотря на все свое возбуждение, Луцкий и его солдаты тронуть не решились. Он про​рвался сквозь цепь и подскакал вплотную к каре.

Было от четверти до половины первого.

Башуцкий рассказывает: «Раздвигая людей лошадью и криком, чтоб посторонились, граф медленно подвигался по тесной, с трудом очищавшейся дорожке. Так добра​лись мы до толпы бунтовщиков, перед которою в де​сяти— двенадцати шагах граф остановился. Я стал с правой стороны его лошади, народ, отшатываясь, от​ступал за его лошадь и, столпясь тесно кругом, оставил место впереди свободным».

Я говорил уже, что воспоминания о наполеоновских войнах были для русских военных людей того времени могучей объединяющей связью. Воспоминания о совмест​ном подвиге были неким паролем, создававшим в людях разных слоев и классов ощущение братства. Тем более что официально эти воспоминания не поощрялись. Былая боевая общность оппозиционно противопоставля​лась участниками походов нынешней ситуации. Это создавало и возможности для демагогии.

Хорошо знающий психологию солдата, Милорадович начал свою речь именно с этого: «Солдаты! Солдаты!.. Кто из вас был со мной под Кульмом, Люценом, Бауценом?..»

Милорадовича прекрасно знали. Знали и его герои​ческое прошлое. Но это было именно прошлое. Слишком много надежд связано было у солдат с выходом на пло​щадь, чтобы они по призыву даже такого авторитетного генерала, как Милорадович, безропотно вернулись в ка​зармы — вернулись в прошлое.

Вряд ли Милорадович мог бы увести московцев с пло​щади, но смутить их он мог. Он показывал шпагу с дарственной надписью от Константина и клялся в пре​данности цесаревичу. Как друг Константина он убеждал солдат в истинности его отречения. И вообще-то человек Интенсивного темперамента и волевого напора, Мило​радович в этот момент яростно спасал себя, свою государственную карьеру. Дилемма была проста: или он единолично ликвидирует мятеж, доказав свое огромное влияние в гвардии, после чего Николай не решится убрать его, либо — он погиб...

Оболенский показал: «Во время приезда графа Милорадовича я в каре возмутителей не стоял, но находился впереди с патрульными шестью человеками л.-гв. Московского полка (солдаты Луцкого прикрывали направление со стороны Конногвардейского манежа, патруль Оболенского — со стороны Зимнего дворца.— Я. Г.), с которыми возвратился назад, увидев, что граф довольно долго разговаривает с нижними чинами. Подо​шел к графу, я ему сказал: «Ваше сиятельство, из​вольте отъехать и оставить в покое солдат, которые де​лают свою обязанность». На вторичное мое приглаше​ние граф обернулся ко мне, отвечая: «Почему ж мне не говорить с солдатами?» Я ему в третий раз повторил то же и, видя, наконец, что он стоит на том же месте, я, имея шпагу в руке, не помню, у кого из рядовых взял ружье, и подошел к графу, решительно повторя ему, чтоб он отъехал. Граф, который стоял ко мне спиной, оборотил лошадь налево и ударил лошадь шпорами — в одно время раздался выстрел из рядов, и я, не помню каким образом, желая ли ударить штыком лошадь, или невольным движением ударил слегка штыком по седлу и, вероятно, попал также в графа... Граф поскакал, а я возвратился к своему посту».

Выстрелил в Милорадовича Каховский. В этом по​ступке нашла наконец разрешение напряженная тяга «русского Брута» к роковому тираноборческому акту. Каховский сказал потом, что если бы сам император подъехал к каре, то он и по нему бы выстрелил.

Как и все поступки Каховского, выстрел в Милора​довича имел два плана—общеромантический и конкретно-тактический. Милорадовича надо было убрать от каре. Каховский сделал это радикально.

От штыкового удара и выстрела лошадь генерал-гу​бернатора шарахнулась в сторону. Милорадович упал на землю. Башуцкий едва успел подхватить его и немно​го смягчить удар. С огромным трудом, угрозами и по​боями, адъютанту удалось заставить четырех человек из толпы помочь ему отнести тяжело раненного графа в конногвардейские казармы.

Ночью Милорадович умер.

Он сам спровоцировал междуцарствие, а тем самым сделал возможным выступление гвардии. Но те ограни​ченные цели, которые он преследовал в своей политиче​ской игре, не могли устроить дворянский авангард.

Милорадович — волею обстоятельств — оказался на до​роге куда более целеустремленной и решительной силы, чем его «генеральская оппозиция». И погиб.

Дворянский авангард, действовавший в этот день с мужеством отчаяния, готов был перешагнуть не только через генеральские трупы, но и через труп императора.

И солдаты поддерживали эту решимость офицеров.

Сразу после выстрела Каховского фас каре, обращен​ный к Исаакиевскому собору, дал нестройный залп. Сол​даты стреляли не в кого-то конкретного. Очевидно, это было выражение возбуждения и сочувствия тем, кто поднял руку на генерал-губернатора. Каховский по​казал: «Я выстрелил по Милорадовичу, когда он пово​рачивал лошадь, выстрел мой был не первый, по нем выстрелил и весь фас каре, к которому он подъезжал». Разумеется, утверждение, что выстрел его был не первый, для Каховского способ защиты. (Из тела Милорадовича извлекли пистолетную пулю.) Но что ружейные выстре​лы не выдуманы Каховским — несомненно. О ружейных выстрелах в момент гибели Милорадовича говорит Би​биков1. О ружейных выстрелах в этот момент говорит Николай в записках. О том же свидетельствует ответ Оболенского на вопрос следствия: «Тем менее могу ули​чить Каховского, что он первый по графе выстрелил». Если бы прозвучал один только выстрел, то не стоял бы вопрос — кто выстрелил первый.

Стреляли или не стреляли в этот момент солдаты — проблема не теоретическая. Это были первые выстрелы восстания, и они сыграли свою роль в развитии событий.

Было около половины первого.

0

42

Гвардейский экипаж.
11 часов —12 часов 50 минут.

Николай между тем продвигался с преображенцами по Адмиралтейскому бульвару в сторону площади. Он по​сылал одного за другим гонцов в Конную гвардию, удив​ляясь, что полк не выходит.

Пройдя до середины бульвара, они услышали выстре​лы, и вскоре прибежал флигель-адъютант Голицын, из вестивший Николая о ранении Милорадовича. Сенатская площадь была рядом. Пройдя еще немного, император и преображенцы увидели стрелковую цепь восставших и услышали крики: «Ура, Константин!» В это время возле Николая появился Якубович и между ними состоялся короткий разговор, речь о котором впереди.

Было около половины первого. И тут наконец галопом пришла Конная гвардия. Чтобы выйти из казарм, полку понадобилось почти полтора часа!

Николай приказал Орлову выстроить эскадроны спи​ной к Адмиралтейству, чтобы закрыть восставшим на​правление на Зимний дворец. Одна рота преображен​цев двинута была на набережную и перекрыла подход к Исаакиевскому мосту. Остальная часть батальона оста​лась на углу бульвара и площади — при императоре. Николай начал свой главный в этот день маневр — окружение мятежников. Но пока что у него было слиш​ком мало сил. Галерная, по которой могли прийти гвар​дейские матросы, и набережная Невы, откуда ждали лейб-гренадер, оказались открытыми...

Командир бригады генерал Сергей Шипов, один из основателей декабристского движения, друг Пестеля и Трубецкого, приехал в экипаж сразу после попытки Ар​бузова вывести роты до присяги. Очевидно, призыв Арбу​зова и распоряжение Шилова строить экипаж прозвучали почти одновременно — в начале двенадцатого часа.

Возбужденные и озлобленные матросы выстроились во дворе казарм, и Шипов приказал приступать к при​сяге. Но когда Качалов перед чтением высочайшего манифеста скомандовал: «На караул!»— экипаж дружно не выполнил команду. Подготовленные к неповиновению своими офицерами, матросы в этот первый момент ока​зались решительнее офицеров.

В свою очередь, поведение нижних чинов дало воз​можность офицерам разговаривать с командованием твердо и дерзко.

Лейтенант Вишневский, не проявлявший до того осо​бой активности, но захваченный общим настроением, потребовал от Шилова веских доказательств отречения Константина. Остальные ротные командиры поддержа​ли его.

Шипов уже знал — не мог не знать о мятеже московцев. Разговорами с Трубецким он был подготовлен к возможным событиям. И теперь, столкнувшись с открытым неповиновением офицеров и нижних чинов, он ко​нечно же понял, что происходит. И, несмотря на свои прониколаевские декларации, он повел себя отнюдь не так круто, как того требовали его долг и престиж. Он стал уговаривать экипаж, убеждать офицеров. И естественно, его нерешительность только усилила недоверие матросов.

Шилову не дали прочесть манифест и отречение Кон​стантина. Матросы отказались присягать. Тогда Шипов приказал Вишневскому, как зачинщику, отдать саблю. Остальные ротные командиры заявили, что и они в таком случае отдают сабли — то есть готовы идти под арест.

Но происходящее никак не могло устроить Бестуже​ва и Арбузова. Задача была не в том, чтобы удержать матросов от присяги, а в том, чтобы вести их на соедине​ние с московцами. И тут снова трагически сказывалось отсутствие лидера...

Понимая свое бессилие и не желая или не рискуя при​бегать к крутым мерам, Шипов ушел в канцелярию эки​пажа и приказал ротным командирам следовать за со​бой. Экипаж остался в строю. При ротах теперь были только полные энтузиазма мичманы.

Разъяренные матросы требовали вернуть им лейте​нантов. Петр Бестужев между тем, очевидно по просьбе стар​шего брата, побывал на Сенатской площади. Он расска​зал об этом на следствии, но, в соответствии со своей линией защиты, постарался представить дело так, как будто он пытался понять происходящее и образумить старших братьев. Огромное количество данных неоспо​римо свидетельствует о другом — он был полностью осве​домлен о происходящем и энергично действовал в поль​зу восстания. Но и в своих трансформированных усло​виями показаниях он передал замечательную фразу Михаила Бестужева, сказанную на площади. Когда младший брат, придя в каре, очевидно, высказал сомне​ния в успехе,— на площади стояли одни московцы, выход экипажа был еще проблематичен,— то старший ответил ему: «Ничего, мой милый, мы вышли, вороти​ться поздно!» Пронзительная естественность этой фразы свидетельствует о ее подлинности...

Около двенадцати Петр Бестужев вернулся в эки​паж — ему не сразу удалось попасть на двор казарм — и сообщил Николаю Бестужеву, что московцы одни стоят у Сената.

Николай Бестужев понял, что ждать больше нельзя.

Прежде всего надо было освободить ротных коман​диров, арестованных Шиповым в канцелярии. Он пору​чил это Беляевым и Дивову. Те бросились в казармы. Поскольку освобождение силой офицеров, арестованных бригадным командиром,— поступок глубоко криминаль​ный, то участники акции всячески обходили на след​ствии этот эпизод — не совсем ясно, при каких обстоя​тельствах произошло освобождение ротных командиров. Известно только, что по дороге мичманы встретили Шипова, который приказал им вернуться, но они его не послушались. Так или иначе, ротные командиры оказа​лись снова при батальоне.

Экипаж бурлил. Некоторые роты брали боевые патроны. Командир экипажа пытался этому помешать. Напряжение достигло предела. Надо было выводить матросов.

Вышедший к строю лейтенант Чижов, друг Петра Бестужева, стал громко рассказывать матросам, что в московском полку убили генерала, который заставлял солдат присягать.

Тут Николай Бестужев сделал последнюю попытку найти старшего офицера, за которым пошли бы и мат​росы, и офицеры.

Дивов, находившийся в этот момент рядом с ним перед строем экипажа, рассказывал: «Капитан-лейте​нант Бестужев 1-й подошел к капитан-лейтенанту Ко​зину (своему старому товарищу.— Я. Г.), чтобы вел батальон на площадь, говоря: „Николай Глебович, ради бога, веди батальон, медлить нельзя, дело идет о спасе​нии отечества, каждый миг дорог",— и, не видя ответа, сбросил с себя шинель и сказал: „Если ты не поведешь, я принимаю команду"».

Николай Бестужев, человек спокойной, целенаправ​ленной отваги, не хотел брать на себя руководство экипажем не из робости. Он никогда не служил в этой части, его там плохо знали, а он был уверен, что в такой момент экипаж должен возглавить лидер, люби​мый и уважаемый большинством офицеров и матросов. Лидер, который в случае надобности мог бы повести экипаж не просто на площадь, но и в бой.

Но обстоятельства не оставляли ему выхода — он должен был или отказаться от мысли вывести матро​сов на помощь московцам, поднятым его братьями, или принять на себя командование, а с ним и всю ответ​ственность. Он понимал это. После восстания он сказал: «Я сделал все, чтобы меня расстреляли».

В тот момент, когда Николай Бестужев принял реше​ние, с площади донеслись ружейные выстрелы.

Дальнейшее произошло мгновенно.

Услышав выстрелы, Петр Бестужев, конечно же, по​думал о братьях — Александре и Михаиле, которых не​давно видел перед каре московцев. Он бросился к строю, крича: «Ребята! Что вы стоите! Слышите стрельбу? Это ваших бьют!»

Этот крик был тем психологическим запалом, который вызвал взрыв.

Николай Бестужев скомандовал: «За мной! На пло​щадь! Выручить своих!»

Тысяча сто гвардейских матросов ринулись за ним в ворота, отбросив Качалова, пытавшегося задержать колонну.

Шипов предпочел в эти минуты не появляться во Дворе. Старшие офицеры — капитан-лейтенанты Лялин и Козин — хранили нейтралитет.

Гвардейский морской экипаж в полном составе, с ротными и взводными командирами, бежал по набережной Екатерингофского и Крюкова каналов к Галерной улице, выходившей на Сенатскую площадь.

Финляндский полк.

В начале десятого часа утра генерал Головин, командир 4-й гвардейской бригады, в которую входил Финляндский полк, приехал в казармы полка и поздравил офицеров, собравшихся у полкового командира, с новым импера тором. Офицеры молчали. Как мы помним, одиннадцать офицеров-финляндцев встречались за три дня до этого с Оболенским у Репина и сочувственно отнеслись к агитации против новой присяги.

Поручик Розен выступил вперед и спросил у бригад​ного командира: «Где же наш государь цесаревич?»— «Вот я сейчас прочту — и узнаете!»—отвечал Головин.

Затем последовало долгое чтение манифеста и сопровождающих документов.

В это утро финляндцы не имели еще связи с центром. Решительно настроен был один Розен. Репин, числивший​ся больным, не мог появиться в полку. Полковники Моллер и Тулубьев, которые могли не допустить прися ги, из игры вышли. Моллер охранял Зимний дворец.

В одиннадцать часов Финляндский полк присягнул в присутствии командующего гвардейской пехотой генера ла Бистрома.

После присяги Розен поехал к Репину, а от него домой. Едва успел он надеть парадную форму для предстоящего визита во дворец, как вбежал подпоручик Базин, один из участников совещания 11 декабря, и сообщил, что «на площади множество войска и народу». Они бросились к Сенату. На следствии Розен показал: «Доезжая до конца моста (Исаакиевский наплавной мост.— Я- Г.), нельзя было далее ехать от тесноты, мы соскочили из саней, не знаю, куда пошел подпоручик Базин, но я, видя на площади войско со знаменами, вошел в ближний каре лейб-гвардии Московского полка, где видел двух офицеров оного полка, мне незнакомых. Солдаты кричали: „Ура, Константин!" В ту же секунду вышел из каре и поехал в полк, где у казарм нашел пол​ковников Тулубьева и Окулова, капитана Вяткина и под​поручиков Насакина 2-го и Бурнашева; говорил им, что был в каре возмутившихся, что все полки идут к пло​щади и что нам должно идти туда же. Полковник Тулу​бьев на то согласился, и я вбежал во двор казарм и закричал на дворе: „Выходи!" В сие время собрались прочие офицеры и сам полковник Тулубьев в этом же дворе, и тогда вошел я в роту и сказал: „Выходите ско​рее, уже все полки идут к площади!"»

Этот текст — прекрасный образец декабристских по​казаний, в которых соединились видимость фактической правды и утаивание смысла происходящего. В Фин​ляндском полку и на самом деле все происходило почти так, как показал Розен. Почти...

Показания Розена принципиально корректируются как нашим знанием о его предшествующих и последую​щих действиях, так и его правдивыми и, как правило, точными воспоминаниями.

Во-первых, Розен, придя домой с присяги, получил за​писку Рылеева, который просил его быть в казармах Московского полка. Это может показаться странным — зачем офицера, который должен поднимать финляндцев, приглашать к московцам, у которых есть свои офицеры-заговорщики? Но это — на первый взгляд. Розен, отно​сившийся всю жизнь к Рылееву с огромным уважением, назвавший в его честь одного из сыновей (второго он назвал Евгением в честь Оболенского), наверняка не мог перепутать или запамятовать такой факт, как получе​ние записки от Рылеева и ее содержание. Записка эта, безусловно, ждала Розена уже давно — он ведь ушел из дому до восьми часов. Рылеев, зная о том, что при​сяга у финляндцев еще не началась, конечно же, про​сил Розена связать Финляндский полк с Московским для единовременных действий. Это была одна из многих утренних акций Рылеева по координации действий буду​щих мятежных частей. И отправлена записка была, оче​видно, после визита Якубовича к Бестужеву, когда от​пала надежда на удар гвардейских матросов по двор​цу, который и стал бы сигналом к действиям остальных полков.

В воспоминаниях Розен рассказывает о своем приходе в каре восставших очень близко к тексту показаний — но тут обнаруживается суть происходящего. «Взъехав на Исаакиевский мост, увидел густую толпу народа на другом конце моста, а на Сенатской площади каре Московского полка. Я пробился сквозь толпу, пошел прямо к каре, стоявшему по ту сторону памятника, и был встречен громким — Ура! В каре стояли князь Д. А. Щепин-Ростовский, опершись на татарской саб​ле, утомившись и измучившись от борьбы во дворе Казарм, где он с величайшим трудом боролся: переранил бригадного командира В. Н. Шеншина, полков​ника Фридрихса, батальонного полковника Хвощинского, двух унтер-офицеров и наконец вывел свою роту; за ней следовала и рота М. А. Бестужева 3-го и еще по несколько десятков солдат из других рот. Князь Ще​пин-Ростовский и М. А. Бестужев ждали и просили по​мощи, пеняли на караульного офицера Якова Насакина, отчего он не присоединялся к ним с караулом своим? Я на это подтвердил им данную мною инструкцию на​кануне. (Насакин был на совещании 11 декабря, и Розен 13-го числа просил его, как караульного началь​ника при Сенате, охранять вход в здание, пока оно не потребуется восставшим.— Я- Г.) Всех бодрее в каре стоял И. И. Пущин, хотя он, как отставной, был не в военной одежде, но солдаты охотно слушали его коман​ду, видя его спокойствие и бодрость. На вопрос мой Пущину, где мне отыскать князя Трубецкого, он мне ответил: „пропал или спрятался,— если можно, то до​стань еще помощи, в противном случае и без тебя тут довольно жертв"».

Было около двенадцати часов дня. Конная гвардия еще не вышла из казарм, а 1-й батальон преображен​цев еще находился на Дворцовой площади. Московцы стояли у Сената, окруженные только возбужденной толпой.

Розен бросился обратно в казармы своего полка.

Проведенное на следующий день после восстания полковое следствие выяснило, что «штабс-капитан Репин был в каре мятежников, во все время бунта уезжал и приезжал, и многих проходящих уговаривал к ним пристать».

Сам Репин на первом допросе скупо показал: «В день 14-го числа, услыша, что на площади есть шум, я пошел в шинели на оную, чтоб увидать, в чем оный состоит. Придя, нашел Московского полка карей, кричащий «ура!». Я подошел к карею и от оного поехал в свой полк, интересуясь, что в оном делалось».

Репин точно обозначает свои действия, не открывая их смысла. А смысл в них был, и немалый.

Вильгельм Кюхельбекер показал, что на площади, возле каре московцев, поручик Финляндского полка Цебриков, сочувствующий тайному обществу, «угова​ривал Рылеева еще раз съездить в Финляндский полк».

Штейнгель показал: «В 7-м часу вечера (14 декаб​ря.— Я. Г.) пошел я к Рылееву, коего спрашивал, был ли он там (на Сенатской площади.—Я. Г.); он сказал, что ездил токмо уговаривать Финляндский полк...»

Все три поездки — Розена, Репина и Рылеева — про​изошли приблизительно в одно время — от четверти пер​вого до четверти второго. Они должны были встретиться у казарм. Так оно и было, ибо существует документ, фиксирующий эту встречу.

Держа в памяти показания Розена и Репина, а так​же свидетельства о поездке Рылеева в Финляндский полк, прочитаем этот документ — записку генерала Головина о расследовании поведения полковника Тулубьева:

«Касательно баталиона л.-гв. Финляндского полка, по распросам у всех ротных командиров, оказывается, что баталион выведен был из казарм до получения еще через генерал-адъютанта графа Комаровского высочай​шего повеления, точно по приказанию баталионного ко​мандира полковника Тулубьева; что в то же время при​ехал к казармам капитан Репин, рапортовавшийся до того больным, который, разговаривая с полковником Тулубьевым, сказал между прочим вслух, что граф Милорадович убит, а Шеншин и Фридрихе ранены; что в сем разговоре их будто бы участвовал поручик 6-го Розен, еще неподалеку от них, по словам капитана Титова, находился будто бы какой-то человек во фра​ке, приехавший с Репиным, который, казалось, также принимал тут некоторое участие, хотя стоял в отдалении, и капитан Титов полагает, что едва ли это не был Рыле​ев, с которым Репин всегда был в тесной дружбе. По​том баталион был отпущен в казармы по приказанию полкового командира, полученному через поручика Гри-бовского, который нарочно послан был от полковника Тулубьева в Зимний дворец.

Полковник Тулубьев со своей стороны утвержда​ет, что он баталион вывел из казарм под ружье, не приказывая, однако же, брать с собою боевых патронов, по известию от полицмейстера Дершау, что Московский полк, взбунтовавшись, вышел на Исаакиевскую пло​щадь и стреляет, что сие известие передано ему было через полковника Окулова и что баталион вывел он на тот конец, чтоб иметь его в готовности под глазами. Что капитана Репина он точно видел на улице, но особо с ним ничего не говорил, а что он сказал ему громко при многих офицерах по-французски: «Милорадович ранен...» — и потом по-русски: «Кровь наша, полковник, льется, помогите!» Больше же никакого он разговора с ним не имел, и во фраке никого тут не видел, и не знает, был ли кто.

Полковник Окулов показывает, что полицмейстер Дершау точно уведомил его о беспорядке, происшедшем в Московском полку, и что есть раненые и даже уби​тые генералы. Что он с известием сам пошел тотчас к полковнику Тулубьеву как к старшему и застал его еще на квартире и что сей последний по известию сему при​казал ротам выходить из казарм»'17

Генерал Головин затем делает вывод, благоприят​ный для Тулубьева. И Головин, и Окулов явно хотели представить поведение полковника в выгодном для него свете и объяснить такой опасный для этого дня факт, как вывод батальона без приказа свыше, служеб​ным рвением.

В это можно было бы поверить — даже зная о принадлежности Тулубьева к тайному обществу,— если бы не финал его поведения в этот день. Когда генерал-адъютант Комаровский привез приказ Николая выступать и батальон двинулся к Сенату, чтобы принять участие в подавлении восстания, полковник Тулубьеи не пошел с батальоном, которым командовал! Он фактически отказался защищать нового императора. Это стало главным обвинением против него.

Дело наверняка могло кончиться и каторгой, но Нико​лай не хотел, чтоб среди мятежников, которых пред​ставляли кучкой развратных или беспомощных молодых людей, был еще один — кроме Трубецкого — гвардии полковник. Поскольку все действия Тулубьева носили характер нерешительный, двусмысленный, то его просто отправили в отставку...

Но теперь, располагая разнообразными свидетель​ствами, мы можем представить себе, что же произошло в это время в Финляндском полку.

Около половины первого Розен вернулся в полк с пло​щади. Он застал перед казармами Тулубьева, Окулова, Вяткина и двух своих единомышленников — Насакина 2-го и Бурнашева. Окулов сознательно сместил после довательность событий — Тулубьев в этот момент уже знал о мятеже московцев, но батальон не выводил. Дей​ствия батальона зависели от него. Младшие офицеры готовы были его поддержать. Он знал, что мятеж, от участия в котором он вчера отказался, начался, и начал​ся успешно и решительно, убиты и ранены генералы, пытавшиеся противостоять действиям его товарищей по тайному обществу. Полковник Тулубьев не мог не пони​мать, что у восставших есть шансы на победу. Харак​тер происшествий в Московском полку показал ему, что с противниками восставшие не церемонятся. Известие о рубке в московских казармах вообще было сильным пси​хологическим фактором — оно должно было резко влиять на позиции гвардейских офицеров разных рангов: одних оно оттолкнуло от восставших, других поставило перед возможностью гибели от руки собственных товарищей офицеров или солдат, третьим показало вдохновляющую решимость восставших. У нас мало материала, чтобы анализировать этот важнейший процесс воздействия слухов о кровавой схватке в Московском полку на созна​ние гвардейских офицеров и генералов, но в случае с Тулубьевым это сыграло несомненную роль...

У нас нет оснований сомневаться в фактической точ​ности показаний Розена. Он сообщил Тулубьеву, с кото​рым имел неоднократные разговоры в предыдущие дни, с которым накануне, очевидно, говорил Рылеев,— этому осведомленному, но колеблющемуся человеку Розен сооб​щил о том, что московцы стоят на площади, что восста​ние началось, что «все полки идут к площади и нам должно идти туда же». Разумеется, для Тулубьева, Ро​зена, Насакина, Бурнашева эта фраза имела совершен​но определенный смысл — речь шла о движении на по​мощь московцам. И полковник Тулубьев согласился. Мы не знаем, что именно сказал ему Розен, но изложил он свои новости убедительно. Он помнил просьбу Пущина — «Достань еще помощи».

Полковник Тулубьев согласился выводить батальон, чтобы спешить к Сенату, возле которого стояли только московцы. Нет, стало быть, возможности считать по​ведение Тулубьева лояльным к Николаю. Он согласился вести батальон туда, где стояли только мятежные роты.

Было начало первого. О приближении к площади преображенцев Розен еще не знал..

В неопубликованном деле Тулубьева последующее сформулировано так: «Барон Розен при нем (Тулубьеве.— Я Г.) велел людям выходить»18

Не Тулубьев выстроил батальон по получении из вестий от полицмейстера, а Розен с согласия Тулубьева, по приезде с площади — от мятежного каре. «Дьяволь​ская разница», как говорил Пушкин.

Но тут приехали Репин и Рылеев, которые выехали от Сената позже,— они уже знали о ранении Милорадо​вича.

Первое, что сделал возбужденный Репин,— крикнул Тулубьеву, что убит Милорадович. И это было для пол​ковника чересчур. До этого ему был известен факт выхо​да полка —«вышел на Исаакиевскую площадь и стре​ляет». (Причем, «стреляет» явно позднейшего проис​хождения. До часу дня никто на площади не стрелял.) Он слышал об эксцессах мятежа, но судьба Милорадо​вича оглушила его.

Маятник пошел назад—Тулубьев приказал рас​пустить батальон.

Мы можем представить себе эту тяжкую сцену —-терзающийся сомнениями, теряющий внезапно вспыхнувший энтузиазм Тулубьев, пораженный результатом своих слов Репин, в отчаянии кричащий ему: «Кровь наша, полковник, льется, помогите!» Репин слышит стрельбу на площади — второй час пополудни — и ве​рит, что для Тулубьева кровь московцев —«наша кровь»

А чуть поодаль стоит Рылеев и видит, как исчезает надежда на тысячи штыков Финляндского полка...

Сегодня, зная все обстоятельства, мы понимаем ту роль, которую мог сыграть выход на площадь финлян​дцев. На площади в это время — со стороны Николая — только батальон преображенцев, скованный московским каре, и Конная гвардия. Выход финляндцев создавал перевес сил у мятежников.

Для того чтобы контролировать здание Сената и противостоять преображенцам и Конной гвардии, мос​ковского каре было достаточно. Финляндцы могли быть использованы как мобильная ударная сила.

Зимний дворец защищала в этот момент только рота этого же Финляндского полка — появление на Дворцо​вой площади батальона Тулубьева могло и должно было сильнейшим образом воздействовать на солдат караула...

Но кто бы двинул финляндцев на дворец?

Появление у Сената в этот ранний час кроме москов​цев еще и Финляндского батальона могло оказать силь​нейшее влияние на настроение Трубецкого. Своим ясным военным умом он не мог не осознать выгоды положения. Перед финляндцами, перешедшими Исаакиевский мост, открывалось незащищенное направление удара — но невскому льду на дворец.

Находившийся, как мы увидим, все первые часы вос​стания между Дворцовой и Сенатской площадями, Трубецкой без промедления узнал бы о выходе фин​ляндцев.

И тут надо помнить еще одно — для того чтобы у сол​дат хватило решимости атаковать дворец, со всеми выте​кающими последствиями, их должен был вести офицер, обладающий или высоким званием, то есть служебным, иерархическим авторитетом, что придало бы этой акции законность в глазах солдат, или же высоким личным авторитетом, способный увлечь солдат эмоционально.

Потому офицеры-моряки выбрали своим лидером Яку​бовича.

В данном случае служебный авторитет гвардии пол​ковника Тулубьева мог сыграть решающую роль.

Крупная войсковая единица во главе с законным ко​мандиром — в первый период восстания, когда мятежники имели полную свободу действий, ибо им противо​стояли незначительные силы,— была бы фактором огром​ной значимости.

Даже после самоустранения Якубовича и Булатова в день 14 декабря было несколько моментов, когда линия успеха готова была резко пойти вверх. И хотя опреде​лялось это ненавистной Трубецкому игрой и сочетанием случайностей, но возможность такая тем не менее возникала.

Согласие Тулубьева на выход из казарм батальона было первой из таких возможностей.

На несколько трагически напряженных минут судьба восстания оказалась в руках полковника Тулубьева. Но решимость его была кратковременной и неустойчивой. Вихрь событий, который придал бы силы Рылееву, Оболенскому, Пущину, который понес вперед молодых офицеров-моряков и лейб-гренадер, оказался слишком силен для него. Полковника Тулубьева этот вихрь сломал.

Батальон вернулся в казармы.

Рылеев в отчаянии бросился к лейб-гренадерским казармам на Петроградскую сторону, «но, не доехав до оных, встретился с Корниловичем и, узнав от него, что Сутгоф уже со своею ротою пошел на площадь, воро​тился».

Было около часа дня.

0

43

Лейб-гвардии Гренадерский полк.
10—12 часов.

Около восьми часов утра к Панову и Сутгофу в лейб-гренадерские казармы приехал Каховский. Он не просто навестил своих младших друзей и подопечных по тай​ному обществу, но, бесспорно, сообщил им о позиции Якубовича. Более того, дальнейший ход событий дает ос​нования предположить, что Каховский по поручению штаба восстания произвел и принципиальную переакцен​тировку плана. Поскольку — с самоустранением Якубо​вича — надежда на Гвардейский экипаж как на ударную часть ослабла, то лейб-гренадеры, которых должен был возглавить любимый ими полковник Булатов, по логике вещей выдвигались на первый план.

И здесь — в который уже раз!— приходится говорить об огромном значении для восстания строевых команди​ров в штаб-офицерских чинах, обладающих влиянием на солдат своей части. Как многозначительно, что в разгар мятежа члены тайного общества предлагают командо​вать московцами полковнику Хвощинскому, а гвардей​скими матросами — капитан-лейтенанту Козину. Выход из игры Якубовича сразу во много раз снизил в гла​зах декабристов боевую ценность Гвардейского экипажа. То, что во главе лейб-гренадер еще значился Булатов, делало полк пригодным для той роли, которая пред​назначалась первоначально морякам. Как мы увидим, действия «колонны Панова» делают это предположение отнюдь не беспочвенным...

У лейб-гренадер Каховский пробыл недолго — в на​чале десятого часа он был уже в Московском полку.

За связь штаба восстания с лейб-гренадерами ответ​ствен был Петр Коновницын. Около девяти часов, по​бывав в Конной артиллерии и возле Кавалергардского полка, он отправился выполнять прямое поручение Обо​ленского. «...Приехал я в лейб-гренадерский полк к Сут-гофу, где увидел Панова и Кожевникова, мне до сего не​знакомых, они просили меня узнать, что делается в горо​де, то я и отправился на Петровскую площадь, где, не найдя никого, полагал я, что возмущение не будет иметь действия, и, желая спасти Сутгофа, отправился обратно в лейб-гренадерский полк, но, проезжая мимо штаба, увидел сани Искрицкого, зашел к нему, и он мне подтвер​дил, что все в городе спокойно».

Вскоре Искрицкий узнал, что московцы выступили, но сообщить об этом Коновницыну уже не мог. Это не​доразумение — неверная информация, которой Искриц​кий снабдил Коновницына,— привело к печальным по​следствиям. Из Гвардейского штаба Коновницын бросил​ся к лейб-гренадерам. «Полк уже был выведен к присяге. Панов стоял у ворот (это замечательная деталь — пору​чик Панов столь жадно ждал известий, что вышел к во​ротам казарм!—Я- Г.); я ему сказал, чтоб они присяг​нули императору Николаю Павловичу, а он передал это Сутгофу. Я же поехал домой, полагая, что все кончено».

Шел одиннадцатый час.

Готовые к действию, но сбитые с толку сообщением Коновницына, не решающиеся бессмысленно рисковать солдатами, Сутгоф и Панов встали в строй для присяги. Положение их было тем более затруднительно, что их то​варищ по полку прапорщик Жеребцов, сочувствовавший их замыслам, приехав из города в одно приблизитель​но время с Коновницыным, сообщил, что сам видел зна​мена, которые несли из всех полков после присяги...

Лейб-гренадеры присягали неохотно. «Я видел,— утверждал Сутгоф,— что многие солдаты не поднимали рук и говорили между собой во время присяги».

Сутгоф и Панов заявили потом на следствии, что при​сягали чисто формально, ибо «в душе готовились к воз​мущению». Вообще, что касается этих двух офицеров, то поражают спокойное достоинство и, я бы сказал, спартанская ясность и твердость их ответов.

Подпоручик Андрей Кожевников, человек менее уравновешенный, чем Сутгоф и Панов, измученный на пряжением последних суток, не мог вынести бездействия. Он еще перед присягой, во время построения, как утвер​ждает полковое следствие, «явился пред 2 баталион в нетрезвом виде, здоровался с некоторыми людьми и спро​сил, зачем выходят. На ответ же, что идут к присяге, сказал: „Как? Ведь вы недавно присягали Константи​ну?"» Версия о нетрезвости Кожевникова идет от него самого. Защищаясь на следствии, он сказал, что, «желая ободриться, чрез меру ослабил себя горячим напитком» - Сутгоф впоследствии категорически это отрицал. Но, как бы то ни было, Кожевников находился в состоянии край​него возбуждения. Во время присяги он выбежал на га лерею офицерского флигеля и закричал: «Ребята! Не присягайте! Обман!» Его арестовали.

Полк присягнул и был распущен по казармам.

Вскоре после одиннадцати к лейб-гренадерам при​мчались Одоевский и Палицын. Сутгоф показал: «После присяги прибыл корнет князь Одоевский ко мне, который сказал: „Что вы делаете? Вы изменяете своему слову. Все полки уже на площади"».

И тут мы снова вступим в область предположений. Либо Одоевский хотел воодушевить Сутгофа и, зная, что эмиссары тайного общества уже находятся в полках, намеренно предвосхитил результат их деятельности, ли​бо — что вероятнее — по дороге в полк они с Палицыным получили какие-то новые сведения от московцев. Ведь когда Одоевский пересел на Васильевском острове в сани Палицына, московцы уже стояли на площади — по дру​гую сторону Невы.

Полковое следствие установило, что к казармам подъ​езжали два офицера — с черным и белым султанами — и стыдили солдат за переприсягу. Это и были Одоевский и Палицын. Возможно, что, пока Одоевский искал Сут​гофа, Палицын оставался на улице, и потому Сутгоф его не назвал.

Реакция Сутгофа на укор Одоевского была мгновен​ной и безукоризненно четкой. Он бросился в свою роту и сказал солдатам: «Ребята, вы напрасно присягнули, ибо прочие полки стоят на площади и не присягают. Наденьте поскорее шинели и амуницию, зарядите ружья, следуйте за мною на Петровскую площадь и не выда​вайте меня!»

По опросу солдат и офицеров — сразу же после вос​стания — полковое следствие воссоздало удивительную картину: «Вся почти рота, следуя сему внушению, мгно​венно оделась и побежала за своим поручиком. Полко​вой командир полковник Стюрлер, известясь о сем про​исшествии, поспешил догонять онутб, и, достигнув уже в Дворянской улице, стал останавливать и уговаривать лю​дей, но поручик Сутгоф, находясь впереди толпы, кри​чал: «Ребята, не выдавай, не слушайте его, а подавай​ся вперед!» Усилия полкового командира остались тщет​ны, а рота бросилась с большим еще противу прежнего стремлением за поручикбм».

И дело здесь было не только в преданности роты Сутгофу, но и в самом настроении солдат, в остром ощуще​нии общего неблагополучия происходящего и в готовно​сти сопротивляться высокому командованию.

1-я рота лейб-гвардии Гренадерского полка, в шине​лях, с запасом хлеба, с боевыми патронами в сумках, с заряженными ружьями, бежала к Сенату.

В казармах осталась большая часть двух батальонов.

Мы не знаем, успел ли Сутгоф предупредить Панова и был ли Панов в этот момент в пределах досягаемости. Но, конечно, весть о выходе 1-й роты мгновенно распро​странилась в полку, взвинчивая солдат.

А 1-я рота прошла сквозь Петропавловскую крепость, которую в этот день охраняли те же лейб-гренадеры, бес​препятственно пропустившие своих однополчан, спусти​лась на невский лед и бегом двинулась по реке к Сенат​ской площади.

Было около половины первого.

0

44

У Сената.
После половины первого.

Николай продолжал осуществлять свой пассивный план окружения восставших. Сразу после Конной гвардии пришел 2-й батальон преображенцев, который поставлен был на углу площади и Адмиралтейского бульвара вместе с ротами 1-го батальона, примыкая к левому флангу конногвардейских эскадронов. Подошедший валергардский полк поставлен был на самом бульваре на подходе к площади, перекрыв направление на Зимний дворец.

Пришло около двух эскадронов коннопионеров.

События на площади в это время разворачивались чрезвычайно стремительно и густо.

Для того чтобы понять характер происходящего, на​до, помимо всего прочего, представить себе топографию этого театра военных действий. Сенатская, или, как ее чаще тогда называли, Петровская, площадь была стисну​та с одной стороны заборами, огораживающими стройку Исаакиевского собора, сараями со строительными при​надлежностями, штабелями дров, грудами камня, лежав​шими на углу Адмиралтейства и набережной. Расстоя​ние между боевыми порядками мятежников и правитель​ственными войсками измерялось десятками метров. Между эскадронами Конной гвардии, стоявшими спиной к Адмиралтейству, и фасом московского каре было около пятидесяти метров. Судя по воспоминаниям Николая, груды камней лежали и в тылу конногвардейцев.

Небольшое пространство между восставшими и вой​сками императора заполнено было шумной, находящейся в постоянном движении толпой. Все это, вместе взятое, чрезвычайно затрудняло передвижение войск и делало невозможным любой стремительный маневр. Правитель​ственным войскам было крайне сложно атаковать мятеж​ное каре, но и восставшие оказывались в тактической ло​вушке, о которой мы еще будем говорить.

Относительно спокойными и выжидательными были только первые полтора часа пребывания московцев на площади, да и то построение каре, присоединение многих членов тайного общества, приезд и отъезд офицеров свя​зи, представителей других частей, все увеличивающаяся возбужденная толпа создавали впечатление разнообра​зия и активности. Затем события приняли по-настоящему бурный и динамичный характер — появление Милорадо​вича и выстрел Каховского, прибытие Конной гвардии и преображенцев, предвещавшие возможное боевое столкновение или же переход их на сторону восстав​ших, медленное движение сквозь толпу роты преобра​женцев и эскадронов конногвардейцев для охвата мя​тежников.

С этого момента на первый план выдвигается Оболен​ский — единственный, по отсутствии Трубецкого, Якубо​вича, Булатова, представитель военного руководства восстания. Он понимал свою ответственность и находился в постоянном напряжении и готовности реагировать на события. «...Я сам был в столь смятенном положении от встречи моей с графом и едва минувшей опасности, угро​жавшей нам от разговора его с солдатами и вновь угро​жающей от приближающегося батальона Преображен​ского полка». Декабристы ждали атаки превосходящих сил. Но ее не последовало.

Николай в этот первый период чувствовал себя очень и очень неуверенно. И не без оснований. Когда он в очеред​ной раз выехал на площадь с бульвара, то из толпы ему закричали: «Поди сюда, самозванец, мы тебе покажем, как отнимать чужое». Николай, как бы ни бодрился он в записках, ощущал идущую со всех сторон враждеб​ность, которую сознавал как опасность совершенно реальную. Ни малейшей решимости быстро и жестко по​давить мятеж он не проявлял. Он не был уверен ни в генералитете, ни в большинстве полков. А настроение окружающей толпы его подданных было совершенно оче​видным. Для них, как и для многих солдат из лояльных частей, он был лишь удачливым самозванцем.

Больше всего в этот момент Николай — вопреки воен​ному здравому смыслу — не хотел прямого столкновения. Капитан Преображенского полка Игнатьев вспоминал: «Когда подошли другие войска, государь приказал прин​цу Евгению Вюртембергскому занять ротою его величес​тва Исаакиевский мост. Отправляя его от себя, государь сказал капитану (самому Игнатьеву.— Я- Г.): «ты ста​нешь с ротою, где принц поставит, и если будут по вас стрелять, не отвечай, пока я сам не прикажу. Ты головой мне отвечаешь"»19. Николай, таким образом, настойчиво ориентировал своих сторонников на пассивность, на поло​жение страдательное. И приказ этот выполнялся неукос​нительно. Когда эскадрон коннопионеров стал неожидан​но менять позицию и Игнатьеву показалось, что коннопионеры атакуют его роту, он и тогда не сделал даже при​готовлений к отпору.

Само по себе стягивание войск к площади не было ре​шением проблемы. Проблему могла решить массирован​ная атака на мятежное каре, с тем чтобы ликвидировать очаг мятежа до присоединения к московцам других пол​ков. Каждая минута промедления в это время работала на тайное общество. Но император, собравший к часу дня у Сената сильный кулак пехоты и кавалерии, во мно​го раз по численности превосходящий мятежников, прин​ципиально бездействовал. Хотя ждать можно было только ухудшения обстановки, он ждал.

И дождался.

Временные промежутки между событиями в этот пе​риод восстания оказываются при рассмотрении необычайно короткими. Если около двадцати минут первого, когда ранен был Милорадович, на площади стояли одни московцы, а преображенцы с императором еще только подходили, то за последующие полчаса каре оказалось лицом к лицу с одним пехотным батальоном и двумя ка​валерийскими полками.

А приблизительно без четверти час пришла рота лейб-гренадер Сутгофа и примкнула к фасу каре, обращенно​му к набережной.

Наискось пройдя по замерзшей Неве, лейб-гренадеры поднялись на