Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.


Я. Гордин. Мятеж реформаторов.

Сообщений 41 страница 50 из 54

41

Поражение Милорадовича.

Пока Николай медленно вел преображенцев по Адми​ралтейскому бульвару к Сенатской площади, Милорадо​вич с Башуцким в отобранных у обер-полицмейстера са​нях торопились в казармы Конной гвардии, расположен​ные за Исаакиевской площадью. Но попасть туда оказа​лось совсем не просто. Башуцкий вспоминал: «На углу бульвара и Исаакиевской площади должно было остано​виться. Быстрая рекогносцировка доказала нам, что не было никакой возможности ни пройти, ни проехать здесь на площадь эту... Вся она была сплошная масса народа, обращенного лицом к монументу». (Надо иметь в виду, что до окончания строительства Исаакиевского собора обе площади — Исаакиевская и Сенатская — представ​лялись современникам единым целым.) Военному гене​рал-губернатору Петербурга пришлось делать крюк через Поцелуев мост на Мойке, чтобы попасть к конногвар​дейским казармам. В это время к Сенату бежали жители столицы. Их влекло не просто любопытство, но и смутное понимание значительности происходящего. Гвардейский бунт в столице...

Было около двенадцати, когда Милорадович с адъю​тантом добрались до цели. Милорадович остался ждать на улице, а Башуцкого послал в казармы. «В конюшнях, когда я вошел, было чрезвычайное движение — седла​ли, мундштучили лошадей, люди одевались, суетились. Я побуждал их торопиться, переходя из конюшни в ко​нюшню и встречая офицеров, я передавал им повеление, данное государем графу. Когда я вышел на улицу, граф все ходил так же быстро, по временам он нетерпеливо по​глядывал на свои часы. Подняв голову, он спросил: «Где же полк?»—«Тотчас»,— отвечал я. Он продолжал опять несколько минут свою судорожную и задумчивую ходьбу».

Нетрудно догадаться, о чем думал в эти минуты Милорадович, оказавшийся в совершенном тупике. Он должен был усмирять бунт, который сам же и спровоци​ровал, во всяком случае — сознательно допустил. Он должен был теперь силой сажать на трон Николая, чтобы затем расплатиться за события 25—27 ноября. Он понял уже, что массового мирного выступления гвардии не по​лучается, а вооруженный бунт был для него не​приемлем...

Быстрый выход Конной гвардии — не только из-за ее высокой боеспособности, но и потому, что ее шефом был цесаревич,—значил чрезвычайно много для нового импе​ратора. Недаром он послал за конногвардейцами немед​ленно по получении рокового известия.

Но с Конной гвардией происходило нечто странное.

Сам Орлов описал события в тонах вполне бравур​ных, но его мемуары дают тем не менее любопытную картину: «Первый, который известил меня о происшест​виях в Московском полку, был адъютант графа Бенкен​дорфа, ротмистр Толстой, Павел Матвеевич, ныне в от​ставке. Он привез мне высочайшее повеление быть с лейб-гвардии Конным полком в готовности. Это было ис​полнено во всех эскадронах по собственноручному моему приказанию. Минут пять по отправлении приказания адъютант государя императора (ныне генерал-адъютант) Перовский привез мне повеление выводить полк и вести его на Адмиралтейскую площадь. Я немедленно сам по​шел в казармы. Люди одевались. Идя мимо них, я громко повторял приказание: «Одеваться как можно скорее и бежать в конюшни седлать лошадей». Далеко впереди меня шел только что сменившийся с внутреннего караула князь Одоевский. Мне рассказывали впоследствии, что он говорил одевавшимся людям: «Успеете, нечего торо​питься». От этого однако ж не произошло и не могло произойти замедления, потому что я сам был в казармах и вышел из них, только когда большая половина людей была в конюшнях. Тут я сел на приведенную мне лошадь и поехал на Сенатский мост. Цель моя была осмотреть расположение мятежников и выбрать безопасную дорогу для проведения полка на площадь. Бунтовщики меня узнали и стали кричать: «Вот Орлов выезжает с медными лбами». (Имелись в виду металлические каски конно​гвардейцев.— Я- Г.) Стоявший в толпе сенатский обер-секретарь ухватился за мою ногу, умолял не ехать на площадь, где меня наверное убьют. Я поблагодарил его за добрый совет и сказал, что выеду на площадь не ина​че, как с вверенным мне полком. Возвратясь к казармам, я нашел почти всех лошадей оседланными и приказал трубить тревогу. В эту минуту приехал граф Милорадо​вич...»

Тут надо остановиться и заняться хронометриро​ванием.

Николай, получив известие о мятеже московцев, сразу же через Нейдгардта послал приказание Конной гвардии быть готовой к выступлению. Было это около одиннадца​ти часов. Нейдгардт перепоручил эту миссию Толстому. Для того чтобы от Зимнего дворца верхом или в санях добраться до казарм Конной гвардии, нужно было не более пятнадцати минут. Толпа на Исаакиевской площа​ди еще не собралась.

Корнет Рынкевич, отдавший около одиннадцати же часов свои сани Одоевскому возле самой Исаакиевской площади, пошел в казармы, где был, естественно, в нача​ле двенадцатого, показал: «Я, отдавши ему их, отпра​вился в казармы; только что я взошел, услышаны были крики и велено полку седлать; я побежал на свою квар​тиру и хотел одеваться в колет и кирасы, дабы сле​довать за полком, но попадавшиеся мне навстречу люди кричавшие: «Русские русских колют», так сильно по​трясли меня, что я, забыв все, и долг, и службу, надел партикулярный сюртук и отправился на конец Горо​ховой...»

Стало быть, конногвардейцы стали седлать лошадей в самом начале двенадцатого. И даже если к приезду Милорадовича — к двенадцати часам — «почти все ло​шади были оседланы», то это нельзя считать большим достижением.

Однако если принять версию Орлова, то совершенно непонятно все дальнейшее.

Башуцкий рисует происходящее в начале первого часа совершенно иначе: «Между тем не было выведено ни одной лошади. Вскоре заслышался топот по звонкой ледяной коре улицы и со стороны Сарептского переул​ка на больших рысях явился эскадрон или взвод, не знаю, того же полка, стоявший где-то в других казармах (на Звенигородской улице.—Я. Г.) ...В то же время вые​хали А. Ф. Орлов, его адъютант Бахметев и несколько офицеров. Там-сям усатый кирасир, выведя свою лошадь, ставил ее в принадлежащий ряд и, застегнув за луку трензель, уходил. «Куда ты?»—«Забыл рукавицы, ваше благородие»,— отвечал он, или что-нибудь подобное. Время бежало. Не было и 30—40 лошадей, выведенных подобным образом».

Кому верить — Орлову или Башуцкому? Орлов был заинтересован, чтобы в книге Корфа, для которого он писал свои мемуары, его действия и поведение полка вы​глядели образцово, и эта установка, естественно, форми​ровала его версию. Эта черта Орлова-мемуариста была хорошо известна. Корф записал для себя: «Как скоро пришла ожиданная записка Орлова, содержащая в себе не только опровержение показаний Башуцкого, но и не​которые новые сведения, цесаревич (великий князь Александр Николаевич, будущий Александр II.— Я- Г.), смеясь, передал мне слова государя: „что Орлов уже столько раз рассказывал мне эту историю, что наконец и сам больше не знает, что осталось в его рассказах прав​ды и что он в разные времена придумал для их при​красы"»15.

У Башуцкого же, человека вполне верноподданного, писавшего о декабристах зло и уничижительно, не было никакой причины клеветать на Конную гвардию. То, что он в данном случае говорил правду, подтверждает сам ход событий.

Орлов так рассказывает важнейший эпизод — не​желание Милорадовича ждать полк, за которым он, собственно, приехал, и его выезд на Сенатскую площадь: «В эту минуту приехал граф Милорадович и с довольно встревоженным видом сказал мне: „Пойдемте вместе, поговорим с бунтовщиками". Я отвечал: „Я оттуда, последуйте моему совету, граф, не ходите. Тем людям необходимо совершить преступление. Не следует давать им повода. Что до меня, то я не могу и не должен следовать за вами. Мое место рядом с полком, который я должен отвести к императору в соответствии с приказом". Мило​радович: „Что это за генерал-губернатор, который не может пролить свою кровь, когда он должен ее про​лить..."»16

Башуцкий рисует финал пребывания Милорадовича в Конном полку несколько иначе: «Взглянув на свои часы, на линию, где должно было быть полку, и на А. Ф. Орло​ва, граф горячо сказал ему: „Что ж ваш полк? Я ждал 23 минуты и не жду более! Дайте мне лошадь!"»

Судя по тому, как поздно появился на площади полк, Башуцкий пишет чистую правду — полк, как мы видим, вышел только через полчаса после отъезда Милорадо​вича на площадь.

А Милорадович торопился. Он пребывал в чрезвы​чайном нервном напряжении — и было отчего. Он пони​мал, хорошо зная нового императора, что злопамятный и самолюбивый Николай не простит ему унижений, от​странения от престола, тяжких тревог междуцарствия, демонстративного бездействия 12—13 декабря. Теперь Милорадович должен был совершить нечто из ряда вон выходящее, искупить свою вину, доказать свою незаме​нимость и лояльность, или же его ждали опала, отставка, возможная высылка из столицы, прозябание в провин​ции. Для него, привыкшего быть хозяином столицы, жить бурной, разнообразной, яркой жизнью, это означало ги​бель.

И теперь, когда стало ясно, что все идет не по его плану, что гвардия выходит из-под контроля и каждая минута усугубляет этот разрыв между его замыслами и реальностью, он решил отчаянно сыграть еще раз и пере​ломить судьбу.

Взяв лошадь у Бахметева, приказав Башуцкому сле​довать за ним, Милорадович поскакал к площади.

«У выезда из Конногвардейской улицы близ мане​жа,— рассказывает Башуцкий,— А. Ф. Орлов, нагнав графа, просил его обождать одну минуту, уверяя, что полк тотчас готов, и напоминая, что ему предоставлена была честь сопровождать графа. „Нет, нет,— отвечал он ему запальчиво,— нет, я не хочу вашего (грубое ругатель​ство) полка! Да я и не хочу, чтоб этот день был запят​нан кровью... я кончу один это дело!.."»

Было начало первого. Московцы больше часа стояли у Сената.

Первые двадцать — тридцать минут заняло построение каре. Оболенский, Пущин, Рылеев и Каховский присое​динились к своим товарищам, когда каре уже было построено.

В это время, как и позже, наибольшую активность проявили те декабристы, которые не участвовали в вы​воде войск из казарм. Эта акция требовала такого колос​сального напряжения душевных и физических сил, что значительная часть ресурсов оказывалась исчерпанной. Не нужно думать, что члены тайного общества легко увлекли за собой тысячи солдат. Как мы видели на при​мере Московского полка и как еще увидим, это был про​цесс мучительный, медленный. Требовалось огромное усилие, чтобы трансформировать солдатское недоволь​ство в энергию целенаправленного действия, довести солдат до того уровня убежденности, когда открытое неповиновение высшим командирам казалось им естествен​ным и законным. Для этого приходилось использовать концентрированную мощь внушения. Там, где у офице​ров-заговорщиков не хватало этой мощи, войска остава​лись в состоянии внутреннего сопротивления присяге, но открытого взрыва не происходило. Так было у измайловцев...

Когда в начале двенадцатого лидеры общества Рыле​ев, Оболенский, Пущин, Александр Бестужев собрались в московском каре, они, естественно, сразу стали думать о дальнейших действиях. Перед ними находился Сенат — фактически беззащитный. Но для того чтобы собрать сенаторов и «заставить Сенат подписать конституцию», надо было взять власть в столице. Надо было овладеть дворцом, арестовать Николая и обеспечить себе поддерж​ку большинства полков.

Начать активные действия можно было бы с подходом мобильных войсковых частей и с появлением военных руководителей.

Понятно было, что неопределенная позиция Булатова и странное отсутствие Трубецкого еще больше услож​няют и без того сложную обстановку, вызванную само​устранением Якубовича и развалом первоначального плана. И тем не менее те руководители общества, что были уже на площади, надеялись на появление Булатова с лейб-гренадерами и Гвардейского экипажа, надеялись, что Трубецкой придет и отдаст четкие приказания.

С противной стороны еще не появилось ни единого солдата. Этим надо было пользоваться. Реальное руко​водство в это время легло на Рылеева, Оболенского и Пущина.

Между одиннадцатью и двенадцатью часами было предпринято следующее — Пущин послал приехавшего Розена в Финляндский полк, послал Кюхельбекера ис​кать Трубецкого, Рылеев с Репиным — на исходе две​надцатого часа — поспешили к финляндцам, на помощь Розену. То есть продолжался активный процесс собира​ния сил. До прихода подкреплений предпринять что-либо иное было невозможно.

После короткого появления Петра Бестужева стало ясно, что вот-вот должен подойти Гвардейский экипаж.

Площадь была вся уже заполнена народом.

В это время перед правым фасом каре, обращенным к строящемуся собору, появился Милорадович...

Чтобы подъехать к каре, ему надо было миновать цепь, выставленную восставшими. В следственном деле унтер-офицера Александра Луцкого сказано: «По при​ходе на Петровскую площадь он, Луцкий, был из колон​ны мятежников отряжен Александром Бестужевым для содержания цепи с строгим от него и Щепина-Ростов​ского приказанием, чтоб не впускать никого (на пло​щадь.— Я. Г.), а против упорствующих стрелять, что на самом деле было исполняемо (!) ...Собственно зависящие от него, Луцкого, действия были те, что исполнял он приказания упомянутых лиц, а когда подошел (явная ошибка: Милорадович был на коне.— Я- Г.) к нему граф Милорадович и сказал: „что ты, мальчишка, делаешь", то он, Луцкий, назвав графа Милорадовича изменником, спросил его: „куда девали шефа нашего полка?"»

Патрульные выполняли свой долг отнюдь не формаль​но. Когда конный жандарм Артемий Коновалов попытал​ся отгонять толпу от каре, то «прибежали к нему, Коно​валову, л.-г. Московского полка несколько человек, кото​рые сначала отобрали у него палаш, а потом один из них (Луцкий.— Я- Г.) проколол штыком бывшую под ним, Коноваловым, лошадь в трех местах и ударил его несколько раз прикладом по спине и три раза в грудь, от чего он, Коновалов, сделавшись без чувств, упал с лошади».

Милорадовича, несмотря на все свое возбуждение, Луцкий и его солдаты тронуть не решились. Он про​рвался сквозь цепь и подскакал вплотную к каре.

Было от четверти до половины первого.

Башуцкий рассказывает: «Раздвигая людей лошадью и криком, чтоб посторонились, граф медленно подвигался по тесной, с трудом очищавшейся дорожке. Так добра​лись мы до толпы бунтовщиков, перед которою в де​сяти— двенадцати шагах граф остановился. Я стал с правой стороны его лошади, народ, отшатываясь, от​ступал за его лошадь и, столпясь тесно кругом, оставил место впереди свободным».

Я говорил уже, что воспоминания о наполеоновских войнах были для русских военных людей того времени могучей объединяющей связью. Воспоминания о совмест​ном подвиге были неким паролем, создававшим в людях разных слоев и классов ощущение братства. Тем более что официально эти воспоминания не поощрялись. Былая боевая общность оппозиционно противопоставля​лась участниками походов нынешней ситуации. Это создавало и возможности для демагогии.

Хорошо знающий психологию солдата, Милорадович начал свою речь именно с этого: «Солдаты! Солдаты!.. Кто из вас был со мной под Кульмом, Люценом, Бауценом?..»

Милорадовича прекрасно знали. Знали и его герои​ческое прошлое. Но это было именно прошлое. Слишком много надежд связано было у солдат с выходом на пло​щадь, чтобы они по призыву даже такого авторитетного генерала, как Милорадович, безропотно вернулись в ка​зармы — вернулись в прошлое.

Вряд ли Милорадович мог бы увести московцев с пло​щади, но смутить их он мог. Он показывал шпагу с дарственной надписью от Константина и клялся в пре​данности цесаревичу. Как друг Константина он убеждал солдат в истинности его отречения. И вообще-то человек Интенсивного темперамента и волевого напора, Мило​радович в этот момент яростно спасал себя, свою государственную карьеру. Дилемма была проста: или он единолично ликвидирует мятеж, доказав свое огромное влияние в гвардии, после чего Николай не решится убрать его, либо — он погиб...

Оболенский показал: «Во время приезда графа Милорадовича я в каре возмутителей не стоял, но находился впереди с патрульными шестью человеками л.-гв. Московского полка (солдаты Луцкого прикрывали направление со стороны Конногвардейского манежа, патруль Оболенского — со стороны Зимнего дворца.— Я. Г.), с которыми возвратился назад, увидев, что граф довольно долго разговаривает с нижними чинами. Подо​шел к графу, я ему сказал: «Ваше сиятельство, из​вольте отъехать и оставить в покое солдат, которые де​лают свою обязанность». На вторичное мое приглаше​ние граф обернулся ко мне, отвечая: «Почему ж мне не говорить с солдатами?» Я ему в третий раз повторил то же и, видя, наконец, что он стоит на том же месте, я, имея шпагу в руке, не помню, у кого из рядовых взял ружье, и подошел к графу, решительно повторя ему, чтоб он отъехал. Граф, который стоял ко мне спиной, оборотил лошадь налево и ударил лошадь шпорами — в одно время раздался выстрел из рядов, и я, не помню каким образом, желая ли ударить штыком лошадь, или невольным движением ударил слегка штыком по седлу и, вероятно, попал также в графа... Граф поскакал, а я возвратился к своему посту».

Выстрелил в Милорадовича Каховский. В этом по​ступке нашла наконец разрешение напряженная тяга «русского Брута» к роковому тираноборческому акту. Каховский сказал потом, что если бы сам император подъехал к каре, то он и по нему бы выстрелил.

Как и все поступки Каховского, выстрел в Милора​довича имел два плана—общеромантический и конкретно-тактический. Милорадовича надо было убрать от каре. Каховский сделал это радикально.

От штыкового удара и выстрела лошадь генерал-гу​бернатора шарахнулась в сторону. Милорадович упал на землю. Башуцкий едва успел подхватить его и немно​го смягчить удар. С огромным трудом, угрозами и по​боями, адъютанту удалось заставить четырех человек из толпы помочь ему отнести тяжело раненного графа в конногвардейские казармы.

Ночью Милорадович умер.

Он сам спровоцировал междуцарствие, а тем самым сделал возможным выступление гвардии. Но те ограни​ченные цели, которые он преследовал в своей политиче​ской игре, не могли устроить дворянский авангард.

Милорадович — волею обстоятельств — оказался на до​роге куда более целеустремленной и решительной силы, чем его «генеральская оппозиция». И погиб.

Дворянский авангард, действовавший в этот день с мужеством отчаяния, готов был перешагнуть не только через генеральские трупы, но и через труп императора.

И солдаты поддерживали эту решимость офицеров.

Сразу после выстрела Каховского фас каре, обращен​ный к Исаакиевскому собору, дал нестройный залп. Сол​даты стреляли не в кого-то конкретного. Очевидно, это было выражение возбуждения и сочувствия тем, кто поднял руку на генерал-губернатора. Каховский по​казал: «Я выстрелил по Милорадовичу, когда он пово​рачивал лошадь, выстрел мой был не первый, по нем выстрелил и весь фас каре, к которому он подъезжал». Разумеется, утверждение, что выстрел его был не первый, для Каховского способ защиты. (Из тела Милорадовича извлекли пистолетную пулю.) Но что ружейные выстре​лы не выдуманы Каховским — несомненно. О ружейных выстрелах в момент гибели Милорадовича говорит Би​биков1. О ружейных выстрелах в этот момент говорит Николай в записках. О том же свидетельствует ответ Оболенского на вопрос следствия: «Тем менее могу ули​чить Каховского, что он первый по графе выстрелил». Если бы прозвучал один только выстрел, то не стоял бы вопрос — кто выстрелил первый.

Стреляли или не стреляли в этот момент солдаты — проблема не теоретическая. Это были первые выстрелы восстания, и они сыграли свою роль в развитии событий.

Было около половины первого.

0

42

Гвардейский экипаж.
11 часов —12 часов 50 минут.

Николай между тем продвигался с преображенцами по Адмиралтейскому бульвару в сторону площади. Он по​сылал одного за другим гонцов в Конную гвардию, удив​ляясь, что полк не выходит.

Пройдя до середины бульвара, они услышали выстре​лы, и вскоре прибежал флигель-адъютант Голицын, из вестивший Николая о ранении Милорадовича. Сенатская площадь была рядом. Пройдя еще немного, император и преображенцы увидели стрелковую цепь восставших и услышали крики: «Ура, Константин!» В это время возле Николая появился Якубович и между ними состоялся короткий разговор, речь о котором впереди.

Было около половины первого. И тут наконец галопом пришла Конная гвардия. Чтобы выйти из казарм, полку понадобилось почти полтора часа!

Николай приказал Орлову выстроить эскадроны спи​ной к Адмиралтейству, чтобы закрыть восставшим на​правление на Зимний дворец. Одна рота преображен​цев двинута была на набережную и перекрыла подход к Исаакиевскому мосту. Остальная часть батальона оста​лась на углу бульвара и площади — при императоре. Николай начал свой главный в этот день маневр — окружение мятежников. Но пока что у него было слиш​ком мало сил. Галерная, по которой могли прийти гвар​дейские матросы, и набережная Невы, откуда ждали лейб-гренадер, оказались открытыми...

Командир бригады генерал Сергей Шипов, один из основателей декабристского движения, друг Пестеля и Трубецкого, приехал в экипаж сразу после попытки Ар​бузова вывести роты до присяги. Очевидно, призыв Арбу​зова и распоряжение Шилова строить экипаж прозвучали почти одновременно — в начале двенадцатого часа.

Возбужденные и озлобленные матросы выстроились во дворе казарм, и Шипов приказал приступать к при​сяге. Но когда Качалов перед чтением высочайшего манифеста скомандовал: «На караул!»— экипаж дружно не выполнил команду. Подготовленные к неповиновению своими офицерами, матросы в этот первый момент ока​зались решительнее офицеров.

В свою очередь, поведение нижних чинов дало воз​можность офицерам разговаривать с командованием твердо и дерзко.

Лейтенант Вишневский, не проявлявший до того осо​бой активности, но захваченный общим настроением, потребовал от Шилова веских доказательств отречения Константина. Остальные ротные командиры поддержа​ли его.

Шипов уже знал — не мог не знать о мятеже московцев. Разговорами с Трубецким он был подготовлен к возможным событиям. И теперь, столкнувшись с открытым неповиновением офицеров и нижних чинов, он ко​нечно же понял, что происходит. И, несмотря на свои прониколаевские декларации, он повел себя отнюдь не так круто, как того требовали его долг и престиж. Он стал уговаривать экипаж, убеждать офицеров. И естественно, его нерешительность только усилила недоверие матросов.

Шилову не дали прочесть манифест и отречение Кон​стантина. Матросы отказались присягать. Тогда Шипов приказал Вишневскому, как зачинщику, отдать саблю. Остальные ротные командиры заявили, что и они в таком случае отдают сабли — то есть готовы идти под арест.

Но происходящее никак не могло устроить Бестуже​ва и Арбузова. Задача была не в том, чтобы удержать матросов от присяги, а в том, чтобы вести их на соедине​ние с московцами. И тут снова трагически сказывалось отсутствие лидера...

Понимая свое бессилие и не желая или не рискуя при​бегать к крутым мерам, Шипов ушел в канцелярию эки​пажа и приказал ротным командирам следовать за со​бой. Экипаж остался в строю. При ротах теперь были только полные энтузиазма мичманы.

Разъяренные матросы требовали вернуть им лейте​нантов. Петр Бестужев между тем, очевидно по просьбе стар​шего брата, побывал на Сенатской площади. Он расска​зал об этом на следствии, но, в соответствии со своей линией защиты, постарался представить дело так, как будто он пытался понять происходящее и образумить старших братьев. Огромное количество данных неоспо​римо свидетельствует о другом — он был полностью осве​домлен о происходящем и энергично действовал в поль​зу восстания. Но и в своих трансформированных усло​виями показаниях он передал замечательную фразу Михаила Бестужева, сказанную на площади. Когда младший брат, придя в каре, очевидно, высказал сомне​ния в успехе,— на площади стояли одни московцы, выход экипажа был еще проблематичен,— то старший ответил ему: «Ничего, мой милый, мы вышли, вороти​ться поздно!» Пронзительная естественность этой фразы свидетельствует о ее подлинности...

Около двенадцати Петр Бестужев вернулся в эки​паж — ему не сразу удалось попасть на двор казарм — и сообщил Николаю Бестужеву, что московцы одни стоят у Сената.

Николай Бестужев понял, что ждать больше нельзя.

Прежде всего надо было освободить ротных коман​диров, арестованных Шиповым в канцелярии. Он пору​чил это Беляевым и Дивову. Те бросились в казармы. Поскольку освобождение силой офицеров, арестованных бригадным командиром,— поступок глубоко криминаль​ный, то участники акции всячески обходили на след​ствии этот эпизод — не совсем ясно, при каких обстоя​тельствах произошло освобождение ротных командиров. Известно только, что по дороге мичманы встретили Шипова, который приказал им вернуться, но они его не послушались. Так или иначе, ротные командиры оказа​лись снова при батальоне.

Экипаж бурлил. Некоторые роты брали боевые патроны. Командир экипажа пытался этому помешать. Напряжение достигло предела. Надо было выводить матросов.

Вышедший к строю лейтенант Чижов, друг Петра Бестужева, стал громко рассказывать матросам, что в московском полку убили генерала, который заставлял солдат присягать.

Тут Николай Бестужев сделал последнюю попытку найти старшего офицера, за которым пошли бы и мат​росы, и офицеры.

Дивов, находившийся в этот момент рядом с ним перед строем экипажа, рассказывал: «Капитан-лейте​нант Бестужев 1-й подошел к капитан-лейтенанту Ко​зину (своему старому товарищу.— Я. Г.), чтобы вел батальон на площадь, говоря: „Николай Глебович, ради бога, веди батальон, медлить нельзя, дело идет о спасе​нии отечества, каждый миг дорог",— и, не видя ответа, сбросил с себя шинель и сказал: „Если ты не поведешь, я принимаю команду"».

Николай Бестужев, человек спокойной, целенаправ​ленной отваги, не хотел брать на себя руководство экипажем не из робости. Он никогда не служил в этой части, его там плохо знали, а он был уверен, что в такой момент экипаж должен возглавить лидер, люби​мый и уважаемый большинством офицеров и матросов. Лидер, который в случае надобности мог бы повести экипаж не просто на площадь, но и в бой.

Но обстоятельства не оставляли ему выхода — он должен был или отказаться от мысли вывести матро​сов на помощь московцам, поднятым его братьями, или принять на себя командование, а с ним и всю ответ​ственность. Он понимал это. После восстания он сказал: «Я сделал все, чтобы меня расстреляли».

В тот момент, когда Николай Бестужев принял реше​ние, с площади донеслись ружейные выстрелы.

Дальнейшее произошло мгновенно.

Услышав выстрелы, Петр Бестужев, конечно же, по​думал о братьях — Александре и Михаиле, которых не​давно видел перед каре московцев. Он бросился к строю, крича: «Ребята! Что вы стоите! Слышите стрельбу? Это ваших бьют!»

Этот крик был тем психологическим запалом, который вызвал взрыв.

Николай Бестужев скомандовал: «За мной! На пло​щадь! Выручить своих!»

Тысяча сто гвардейских матросов ринулись за ним в ворота, отбросив Качалова, пытавшегося задержать колонну.

Шипов предпочел в эти минуты не появляться во Дворе. Старшие офицеры — капитан-лейтенанты Лялин и Козин — хранили нейтралитет.

Гвардейский морской экипаж в полном составе, с ротными и взводными командирами, бежал по набережной Екатерингофского и Крюкова каналов к Галерной улице, выходившей на Сенатскую площадь.

Финляндский полк.

В начале десятого часа утра генерал Головин, командир 4-й гвардейской бригады, в которую входил Финляндский полк, приехал в казармы полка и поздравил офицеров, собравшихся у полкового командира, с новым импера тором. Офицеры молчали. Как мы помним, одиннадцать офицеров-финляндцев встречались за три дня до этого с Оболенским у Репина и сочувственно отнеслись к агитации против новой присяги.

Поручик Розен выступил вперед и спросил у бригад​ного командира: «Где же наш государь цесаревич?»— «Вот я сейчас прочту — и узнаете!»—отвечал Головин.

Затем последовало долгое чтение манифеста и сопровождающих документов.

В это утро финляндцы не имели еще связи с центром. Решительно настроен был один Розен. Репин, числивший​ся больным, не мог появиться в полку. Полковники Моллер и Тулубьев, которые могли не допустить прися ги, из игры вышли. Моллер охранял Зимний дворец.

В одиннадцать часов Финляндский полк присягнул в присутствии командующего гвардейской пехотой генера ла Бистрома.

После присяги Розен поехал к Репину, а от него домой. Едва успел он надеть парадную форму для предстоящего визита во дворец, как вбежал подпоручик Базин, один из участников совещания 11 декабря, и сообщил, что «на площади множество войска и народу». Они бросились к Сенату. На следствии Розен показал: «Доезжая до конца моста (Исаакиевский наплавной мост.— Я- Г.), нельзя было далее ехать от тесноты, мы соскочили из саней, не знаю, куда пошел подпоручик Базин, но я, видя на площади войско со знаменами, вошел в ближний каре лейб-гвардии Московского полка, где видел двух офицеров оного полка, мне незнакомых. Солдаты кричали: „Ура, Константин!" В ту же секунду вышел из каре и поехал в полк, где у казарм нашел пол​ковников Тулубьева и Окулова, капитана Вяткина и под​поручиков Насакина 2-го и Бурнашева; говорил им, что был в каре возмутившихся, что все полки идут к пло​щади и что нам должно идти туда же. Полковник Тулу​бьев на то согласился, и я вбежал во двор казарм и закричал на дворе: „Выходи!" В сие время собрались прочие офицеры и сам полковник Тулубьев в этом же дворе, и тогда вошел я в роту и сказал: „Выходите ско​рее, уже все полки идут к площади!"»

Этот текст — прекрасный образец декабристских по​казаний, в которых соединились видимость фактической правды и утаивание смысла происходящего. В Фин​ляндском полку и на самом деле все происходило почти так, как показал Розен. Почти...

Показания Розена принципиально корректируются как нашим знанием о его предшествующих и последую​щих действиях, так и его правдивыми и, как правило, точными воспоминаниями.

Во-первых, Розен, придя домой с присяги, получил за​писку Рылеева, который просил его быть в казармах Московского полка. Это может показаться странным — зачем офицера, который должен поднимать финляндцев, приглашать к московцам, у которых есть свои офицеры-заговорщики? Но это — на первый взгляд. Розен, отно​сившийся всю жизнь к Рылееву с огромным уважением, назвавший в его честь одного из сыновей (второго он назвал Евгением в честь Оболенского), наверняка не мог перепутать или запамятовать такой факт, как получе​ние записки от Рылеева и ее содержание. Записка эта, безусловно, ждала Розена уже давно — он ведь ушел из дому до восьми часов. Рылеев, зная о том, что при​сяга у финляндцев еще не началась, конечно же, про​сил Розена связать Финляндский полк с Московским для единовременных действий. Это была одна из многих утренних акций Рылеева по координации действий буду​щих мятежных частей. И отправлена записка была, оче​видно, после визита Якубовича к Бестужеву, когда от​пала надежда на удар гвардейских матросов по двор​цу, который и стал бы сигналом к действиям остальных полков.

В воспоминаниях Розен рассказывает о своем приходе в каре восставших очень близко к тексту показаний — но тут обнаруживается суть происходящего. «Взъехав на Исаакиевский мост, увидел густую толпу народа на другом конце моста, а на Сенатской площади каре Московского полка. Я пробился сквозь толпу, пошел прямо к каре, стоявшему по ту сторону памятника, и был встречен громким — Ура! В каре стояли князь Д. А. Щепин-Ростовский, опершись на татарской саб​ле, утомившись и измучившись от борьбы во дворе Казарм, где он с величайшим трудом боролся: переранил бригадного командира В. Н. Шеншина, полков​ника Фридрихса, батальонного полковника Хвощинского, двух унтер-офицеров и наконец вывел свою роту; за ней следовала и рота М. А. Бестужева 3-го и еще по несколько десятков солдат из других рот. Князь Ще​пин-Ростовский и М. А. Бестужев ждали и просили по​мощи, пеняли на караульного офицера Якова Насакина, отчего он не присоединялся к ним с караулом своим? Я на это подтвердил им данную мною инструкцию на​кануне. (Насакин был на совещании 11 декабря, и Розен 13-го числа просил его, как караульного началь​ника при Сенате, охранять вход в здание, пока оно не потребуется восставшим.— Я- Г.) Всех бодрее в каре стоял И. И. Пущин, хотя он, как отставной, был не в военной одежде, но солдаты охотно слушали его коман​ду, видя его спокойствие и бодрость. На вопрос мой Пущину, где мне отыскать князя Трубецкого, он мне ответил: „пропал или спрятался,— если можно, то до​стань еще помощи, в противном случае и без тебя тут довольно жертв"».

Было около двенадцати часов дня. Конная гвардия еще не вышла из казарм, а 1-й батальон преображен​цев еще находился на Дворцовой площади. Московцы стояли у Сената, окруженные только возбужденной толпой.

Розен бросился обратно в казармы своего полка.

Проведенное на следующий день после восстания полковое следствие выяснило, что «штабс-капитан Репин был в каре мятежников, во все время бунта уезжал и приезжал, и многих проходящих уговаривал к ним пристать».

Сам Репин на первом допросе скупо показал: «В день 14-го числа, услыша, что на площади есть шум, я пошел в шинели на оную, чтоб увидать, в чем оный состоит. Придя, нашел Московского полка карей, кричащий «ура!». Я подошел к карею и от оного поехал в свой полк, интересуясь, что в оном делалось».

Репин точно обозначает свои действия, не открывая их смысла. А смысл в них был, и немалый.

Вильгельм Кюхельбекер показал, что на площади, возле каре московцев, поручик Финляндского полка Цебриков, сочувствующий тайному обществу, «угова​ривал Рылеева еще раз съездить в Финляндский полк».

Штейнгель показал: «В 7-м часу вечера (14 декаб​ря.— Я. Г.) пошел я к Рылееву, коего спрашивал, был ли он там (на Сенатской площади.—Я. Г.); он сказал, что ездил токмо уговаривать Финляндский полк...»

Все три поездки — Розена, Репина и Рылеева — про​изошли приблизительно в одно время — от четверти пер​вого до четверти второго. Они должны были встретиться у казарм. Так оно и было, ибо существует документ, фиксирующий эту встречу.

Держа в памяти показания Розена и Репина, а так​же свидетельства о поездке Рылеева в Финляндский полк, прочитаем этот документ — записку генерала Головина о расследовании поведения полковника Тулубьева:

«Касательно баталиона л.-гв. Финляндского полка, по распросам у всех ротных командиров, оказывается, что баталион выведен был из казарм до получения еще через генерал-адъютанта графа Комаровского высочай​шего повеления, точно по приказанию баталионного ко​мандира полковника Тулубьева; что в то же время при​ехал к казармам капитан Репин, рапортовавшийся до того больным, который, разговаривая с полковником Тулубьевым, сказал между прочим вслух, что граф Милорадович убит, а Шеншин и Фридрихе ранены; что в сем разговоре их будто бы участвовал поручик 6-го Розен, еще неподалеку от них, по словам капитана Титова, находился будто бы какой-то человек во фра​ке, приехавший с Репиным, который, казалось, также принимал тут некоторое участие, хотя стоял в отдалении, и капитан Титов полагает, что едва ли это не был Рыле​ев, с которым Репин всегда был в тесной дружбе. По​том баталион был отпущен в казармы по приказанию полкового командира, полученному через поручика Гри-бовского, который нарочно послан был от полковника Тулубьева в Зимний дворец.

Полковник Тулубьев со своей стороны утвержда​ет, что он баталион вывел из казарм под ружье, не приказывая, однако же, брать с собою боевых патронов, по известию от полицмейстера Дершау, что Московский полк, взбунтовавшись, вышел на Исаакиевскую пло​щадь и стреляет, что сие известие передано ему было через полковника Окулова и что баталион вывел он на тот конец, чтоб иметь его в готовности под глазами. Что капитана Репина он точно видел на улице, но особо с ним ничего не говорил, а что он сказал ему громко при многих офицерах по-французски: «Милорадович ранен...» — и потом по-русски: «Кровь наша, полковник, льется, помогите!» Больше же никакого он разговора с ним не имел, и во фраке никого тут не видел, и не знает, был ли кто.

Полковник Окулов показывает, что полицмейстер Дершау точно уведомил его о беспорядке, происшедшем в Московском полку, и что есть раненые и даже уби​тые генералы. Что он с известием сам пошел тотчас к полковнику Тулубьеву как к старшему и застал его еще на квартире и что сей последний по известию сему при​казал ротам выходить из казарм»'17

Генерал Головин затем делает вывод, благоприят​ный для Тулубьева. И Головин, и Окулов явно хотели представить поведение полковника в выгодном для него свете и объяснить такой опасный для этого дня факт, как вывод батальона без приказа свыше, служеб​ным рвением.

В это можно было бы поверить — даже зная о принадлежности Тулубьева к тайному обществу,— если бы не финал его поведения в этот день. Когда генерал-адъютант Комаровский привез приказ Николая выступать и батальон двинулся к Сенату, чтобы принять участие в подавлении восстания, полковник Тулубьеи не пошел с батальоном, которым командовал! Он фактически отказался защищать нового императора. Это стало главным обвинением против него.

Дело наверняка могло кончиться и каторгой, но Нико​лай не хотел, чтоб среди мятежников, которых пред​ставляли кучкой развратных или беспомощных молодых людей, был еще один — кроме Трубецкого — гвардии полковник. Поскольку все действия Тулубьева носили характер нерешительный, двусмысленный, то его просто отправили в отставку...

Но теперь, располагая разнообразными свидетель​ствами, мы можем представить себе, что же произошло в это время в Финляндском полку.

Около половины первого Розен вернулся в полк с пло​щади. Он застал перед казармами Тулубьева, Окулова, Вяткина и двух своих единомышленников — Насакина 2-го и Бурнашева. Окулов сознательно сместил после довательность событий — Тулубьев в этот момент уже знал о мятеже московцев, но батальон не выводил. Дей​ствия батальона зависели от него. Младшие офицеры готовы были его поддержать. Он знал, что мятеж, от участия в котором он вчера отказался, начался, и начал​ся успешно и решительно, убиты и ранены генералы, пытавшиеся противостоять действиям его товарищей по тайному обществу. Полковник Тулубьев не мог не пони​мать, что у восставших есть шансы на победу. Харак​тер происшествий в Московском полку показал ему, что с противниками восставшие не церемонятся. Известие о рубке в московских казармах вообще было сильным пси​хологическим фактором — оно должно было резко влиять на позиции гвардейских офицеров разных рангов: одних оно оттолкнуло от восставших, других поставило перед возможностью гибели от руки собственных товарищей офицеров или солдат, третьим показало вдохновляющую решимость восставших. У нас мало материала, чтобы анализировать этот важнейший процесс воздействия слухов о кровавой схватке в Московском полку на созна​ние гвардейских офицеров и генералов, но в случае с Тулубьевым это сыграло несомненную роль...

У нас нет оснований сомневаться в фактической точ​ности показаний Розена. Он сообщил Тулубьеву, с кото​рым имел неоднократные разговоры в предыдущие дни, с которым накануне, очевидно, говорил Рылеев,— этому осведомленному, но колеблющемуся человеку Розен сооб​щил о том, что московцы стоят на площади, что восста​ние началось, что «все полки идут к площади и нам должно идти туда же». Разумеется, для Тулубьева, Ро​зена, Насакина, Бурнашева эта фраза имела совершен​но определенный смысл — речь шла о движении на по​мощь московцам. И полковник Тулубьев согласился. Мы не знаем, что именно сказал ему Розен, но изложил он свои новости убедительно. Он помнил просьбу Пущина — «Достань еще помощи».

Полковник Тулубьев согласился выводить батальон, чтобы спешить к Сенату, возле которого стояли только московцы. Нет, стало быть, возможности считать по​ведение Тулубьева лояльным к Николаю. Он согласился вести батальон туда, где стояли только мятежные роты.

Было начало первого. О приближении к площади преображенцев Розен еще не знал..

В неопубликованном деле Тулубьева последующее сформулировано так: «Барон Розен при нем (Тулубьеве.— Я Г.) велел людям выходить»18

Не Тулубьев выстроил батальон по получении из вестий от полицмейстера, а Розен с согласия Тулубьева, по приезде с площади — от мятежного каре. «Дьяволь​ская разница», как говорил Пушкин.

Но тут приехали Репин и Рылеев, которые выехали от Сената позже,— они уже знали о ранении Милорадо​вича.

Первое, что сделал возбужденный Репин,— крикнул Тулубьеву, что убит Милорадович. И это было для пол​ковника чересчур. До этого ему был известен факт выхо​да полка —«вышел на Исаакиевскую площадь и стре​ляет». (Причем, «стреляет» явно позднейшего проис​хождения. До часу дня никто на площади не стрелял.) Он слышал об эксцессах мятежа, но судьба Милорадо​вича оглушила его.

Маятник пошел назад—Тулубьев приказал рас​пустить батальон.

Мы можем представить себе эту тяжкую сцену —-терзающийся сомнениями, теряющий внезапно вспыхнувший энтузиазм Тулубьев, пораженный результатом своих слов Репин, в отчаянии кричащий ему: «Кровь наша, полковник, льется, помогите!» Репин слышит стрельбу на площади — второй час пополудни — и ве​рит, что для Тулубьева кровь московцев —«наша кровь»

А чуть поодаль стоит Рылеев и видит, как исчезает надежда на тысячи штыков Финляндского полка...

Сегодня, зная все обстоятельства, мы понимаем ту роль, которую мог сыграть выход на площадь финлян​дцев. На площади в это время — со стороны Николая — только батальон преображенцев, скованный московским каре, и Конная гвардия. Выход финляндцев создавал перевес сил у мятежников.

Для того чтобы контролировать здание Сената и противостоять преображенцам и Конной гвардии, мос​ковского каре было достаточно. Финляндцы могли быть использованы как мобильная ударная сила.

Зимний дворец защищала в этот момент только рота этого же Финляндского полка — появление на Дворцо​вой площади батальона Тулубьева могло и должно было сильнейшим образом воздействовать на солдат караула...

Но кто бы двинул финляндцев на дворец?

Появление у Сената в этот ранний час кроме москов​цев еще и Финляндского батальона могло оказать силь​нейшее влияние на настроение Трубецкого. Своим ясным военным умом он не мог не осознать выгоды положения. Перед финляндцами, перешедшими Исаакиевский мост, открывалось незащищенное направление удара — но невскому льду на дворец.

Находившийся, как мы увидим, все первые часы вос​стания между Дворцовой и Сенатской площадями, Трубецкой без промедления узнал бы о выходе фин​ляндцев.

И тут надо помнить еще одно — для того чтобы у сол​дат хватило решимости атаковать дворец, со всеми выте​кающими последствиями, их должен был вести офицер, обладающий или высоким званием, то есть служебным, иерархическим авторитетом, что придало бы этой акции законность в глазах солдат, или же высоким личным авторитетом, способный увлечь солдат эмоционально.

Потому офицеры-моряки выбрали своим лидером Яку​бовича.

В данном случае служебный авторитет гвардии пол​ковника Тулубьева мог сыграть решающую роль.

Крупная войсковая единица во главе с законным ко​мандиром — в первый период восстания, когда мятежники имели полную свободу действий, ибо им противо​стояли незначительные силы,— была бы фактором огром​ной значимости.

Даже после самоустранения Якубовича и Булатова в день 14 декабря было несколько моментов, когда линия успеха готова была резко пойти вверх. И хотя опреде​лялось это ненавистной Трубецкому игрой и сочетанием случайностей, но возможность такая тем не менее возникала.

Согласие Тулубьева на выход из казарм батальона было первой из таких возможностей.

На несколько трагически напряженных минут судьба восстания оказалась в руках полковника Тулубьева. Но решимость его была кратковременной и неустойчивой. Вихрь событий, который придал бы силы Рылееву, Оболенскому, Пущину, который понес вперед молодых офицеров-моряков и лейб-гренадер, оказался слишком силен для него. Полковника Тулубьева этот вихрь сломал.

Батальон вернулся в казармы.

Рылеев в отчаянии бросился к лейб-гренадерским казармам на Петроградскую сторону, «но, не доехав до оных, встретился с Корниловичем и, узнав от него, что Сутгоф уже со своею ротою пошел на площадь, воро​тился».

Было около часа дня.

0

43

Лейб-гвардии Гренадерский полк.
10—12 часов.

Около восьми часов утра к Панову и Сутгофу в лейб-гренадерские казармы приехал Каховский. Он не просто навестил своих младших друзей и подопечных по тай​ному обществу, но, бесспорно, сообщил им о позиции Якубовича. Более того, дальнейший ход событий дает ос​нования предположить, что Каховский по поручению штаба восстания произвел и принципиальную переакцен​тировку плана. Поскольку — с самоустранением Якубо​вича — надежда на Гвардейский экипаж как на ударную часть ослабла, то лейб-гренадеры, которых должен был возглавить любимый ими полковник Булатов, по логике вещей выдвигались на первый план.

И здесь — в который уже раз!— приходится говорить об огромном значении для восстания строевых команди​ров в штаб-офицерских чинах, обладающих влиянием на солдат своей части. Как многозначительно, что в разгар мятежа члены тайного общества предлагают командо​вать московцами полковнику Хвощинскому, а гвардей​скими матросами — капитан-лейтенанту Козину. Выход из игры Якубовича сразу во много раз снизил в гла​зах декабристов боевую ценность Гвардейского экипажа. То, что во главе лейб-гренадер еще значился Булатов, делало полк пригодным для той роли, которая пред​назначалась первоначально морякам. Как мы увидим, действия «колонны Панова» делают это предположение отнюдь не беспочвенным...

У лейб-гренадер Каховский пробыл недолго — в на​чале десятого часа он был уже в Московском полку.

За связь штаба восстания с лейб-гренадерами ответ​ствен был Петр Коновницын. Около девяти часов, по​бывав в Конной артиллерии и возле Кавалергардского полка, он отправился выполнять прямое поручение Обо​ленского. «...Приехал я в лейб-гренадерский полк к Сут-гофу, где увидел Панова и Кожевникова, мне до сего не​знакомых, они просили меня узнать, что делается в горо​де, то я и отправился на Петровскую площадь, где, не найдя никого, полагал я, что возмущение не будет иметь действия, и, желая спасти Сутгофа, отправился обратно в лейб-гренадерский полк, но, проезжая мимо штаба, увидел сани Искрицкого, зашел к нему, и он мне подтвер​дил, что все в городе спокойно».

Вскоре Искрицкий узнал, что московцы выступили, но сообщить об этом Коновницыну уже не мог. Это не​доразумение — неверная информация, которой Искриц​кий снабдил Коновницына,— привело к печальным по​следствиям. Из Гвардейского штаба Коновницын бросил​ся к лейб-гренадерам. «Полк уже был выведен к присяге. Панов стоял у ворот (это замечательная деталь — пору​чик Панов столь жадно ждал известий, что вышел к во​ротам казарм!—Я- Г.); я ему сказал, чтоб они присяг​нули императору Николаю Павловичу, а он передал это Сутгофу. Я же поехал домой, полагая, что все кончено».

Шел одиннадцатый час.

Готовые к действию, но сбитые с толку сообщением Коновницына, не решающиеся бессмысленно рисковать солдатами, Сутгоф и Панов встали в строй для присяги. Положение их было тем более затруднительно, что их то​варищ по полку прапорщик Жеребцов, сочувствовавший их замыслам, приехав из города в одно приблизитель​но время с Коновницыным, сообщил, что сам видел зна​мена, которые несли из всех полков после присяги...

Лейб-гренадеры присягали неохотно. «Я видел,— утверждал Сутгоф,— что многие солдаты не поднимали рук и говорили между собой во время присяги».

Сутгоф и Панов заявили потом на следствии, что при​сягали чисто формально, ибо «в душе готовились к воз​мущению». Вообще, что касается этих двух офицеров, то поражают спокойное достоинство и, я бы сказал, спартанская ясность и твердость их ответов.

Подпоручик Андрей Кожевников, человек менее уравновешенный, чем Сутгоф и Панов, измученный на пряжением последних суток, не мог вынести бездействия. Он еще перед присягой, во время построения, как утвер​ждает полковое следствие, «явился пред 2 баталион в нетрезвом виде, здоровался с некоторыми людьми и спро​сил, зачем выходят. На ответ же, что идут к присяге, сказал: „Как? Ведь вы недавно присягали Константи​ну?"» Версия о нетрезвости Кожевникова идет от него самого. Защищаясь на следствии, он сказал, что, «желая ободриться, чрез меру ослабил себя горячим напитком» - Сутгоф впоследствии категорически это отрицал. Но, как бы то ни было, Кожевников находился в состоянии край​него возбуждения. Во время присяги он выбежал на га лерею офицерского флигеля и закричал: «Ребята! Не присягайте! Обман!» Его арестовали.

Полк присягнул и был распущен по казармам.

Вскоре после одиннадцати к лейб-гренадерам при​мчались Одоевский и Палицын. Сутгоф показал: «После присяги прибыл корнет князь Одоевский ко мне, который сказал: „Что вы делаете? Вы изменяете своему слову. Все полки уже на площади"».

И тут мы снова вступим в область предположений. Либо Одоевский хотел воодушевить Сутгофа и, зная, что эмиссары тайного общества уже находятся в полках, намеренно предвосхитил результат их деятельности, ли​бо — что вероятнее — по дороге в полк они с Палицыным получили какие-то новые сведения от московцев. Ведь когда Одоевский пересел на Васильевском острове в сани Палицына, московцы уже стояли на площади — по дру​гую сторону Невы.

Полковое следствие установило, что к казармам подъ​езжали два офицера — с черным и белым султанами — и стыдили солдат за переприсягу. Это и были Одоевский и Палицын. Возможно, что, пока Одоевский искал Сут​гофа, Палицын оставался на улице, и потому Сутгоф его не назвал.

Реакция Сутгофа на укор Одоевского была мгновен​ной и безукоризненно четкой. Он бросился в свою роту и сказал солдатам: «Ребята, вы напрасно присягнули, ибо прочие полки стоят на площади и не присягают. Наденьте поскорее шинели и амуницию, зарядите ружья, следуйте за мною на Петровскую площадь и не выда​вайте меня!»

По опросу солдат и офицеров — сразу же после вос​стания — полковое следствие воссоздало удивительную картину: «Вся почти рота, следуя сему внушению, мгно​венно оделась и побежала за своим поручиком. Полко​вой командир полковник Стюрлер, известясь о сем про​исшествии, поспешил догонять онутб, и, достигнув уже в Дворянской улице, стал останавливать и уговаривать лю​дей, но поручик Сутгоф, находясь впереди толпы, кри​чал: «Ребята, не выдавай, не слушайте его, а подавай​ся вперед!» Усилия полкового командира остались тщет​ны, а рота бросилась с большим еще противу прежнего стремлением за поручикбм».

И дело здесь было не только в преданности роты Сутгофу, но и в самом настроении солдат, в остром ощуще​нии общего неблагополучия происходящего и в готовно​сти сопротивляться высокому командованию.

1-я рота лейб-гвардии Гренадерского полка, в шине​лях, с запасом хлеба, с боевыми патронами в сумках, с заряженными ружьями, бежала к Сенату.

В казармах осталась большая часть двух батальонов.

Мы не знаем, успел ли Сутгоф предупредить Панова и был ли Панов в этот момент в пределах досягаемости. Но, конечно, весть о выходе 1-й роты мгновенно распро​странилась в полку, взвинчивая солдат.

А 1-я рота прошла сквозь Петропавловскую крепость, которую в этот день охраняли те же лейб-гренадеры, бес​препятственно пропустившие своих однополчан, спусти​лась на невский лед и бегом двинулась по реке к Сенат​ской площади.

Было около половины первого.

0

44

У Сената.
После половины первого.

Николай продолжал осуществлять свой пассивный план окружения восставших. Сразу после Конной гвардии пришел 2-й батальон преображенцев, который поставлен был на углу площади и Адмиралтейского бульвара вместе с ротами 1-го батальона, примыкая к левому флангу конногвардейских эскадронов. Подошедший валергардский полк поставлен был на самом бульваре на подходе к площади, перекрыв направление на Зимний дворец.

Пришло около двух эскадронов коннопионеров.

События на площади в это время разворачивались чрезвычайно стремительно и густо.

Для того чтобы понять характер происходящего, на​до, помимо всего прочего, представить себе топографию этого театра военных действий. Сенатская, или, как ее чаще тогда называли, Петровская, площадь была стисну​та с одной стороны заборами, огораживающими стройку Исаакиевского собора, сараями со строительными при​надлежностями, штабелями дров, грудами камня, лежав​шими на углу Адмиралтейства и набережной. Расстоя​ние между боевыми порядками мятежников и правитель​ственными войсками измерялось десятками метров. Между эскадронами Конной гвардии, стоявшими спиной к Адмиралтейству, и фасом московского каре было около пятидесяти метров. Судя по воспоминаниям Николая, груды камней лежали и в тылу конногвардейцев.

Небольшое пространство между восставшими и вой​сками императора заполнено было шумной, находящейся в постоянном движении толпой. Все это, вместе взятое, чрезвычайно затрудняло передвижение войск и делало невозможным любой стремительный маневр. Правитель​ственным войскам было крайне сложно атаковать мятеж​ное каре, но и восставшие оказывались в тактической ло​вушке, о которой мы еще будем говорить.

Относительно спокойными и выжидательными были только первые полтора часа пребывания московцев на площади, да и то построение каре, присоединение многих членов тайного общества, приезд и отъезд офицеров свя​зи, представителей других частей, все увеличивающаяся возбужденная толпа создавали впечатление разнообра​зия и активности. Затем события приняли по-настоящему бурный и динамичный характер — появление Милорадо​вича и выстрел Каховского, прибытие Конной гвардии и преображенцев, предвещавшие возможное боевое столкновение или же переход их на сторону восстав​ших, медленное движение сквозь толпу роты преобра​женцев и эскадронов конногвардейцев для охвата мя​тежников.

С этого момента на первый план выдвигается Оболен​ский — единственный, по отсутствии Трубецкого, Якубо​вича, Булатова, представитель военного руководства восстания. Он понимал свою ответственность и находился в постоянном напряжении и готовности реагировать на события. «...Я сам был в столь смятенном положении от встречи моей с графом и едва минувшей опасности, угро​жавшей нам от разговора его с солдатами и вновь угро​жающей от приближающегося батальона Преображен​ского полка». Декабристы ждали атаки превосходящих сил. Но ее не последовало.

Николай в этот первый период чувствовал себя очень и очень неуверенно. И не без оснований. Когда он в очеред​ной раз выехал на площадь с бульвара, то из толпы ему закричали: «Поди сюда, самозванец, мы тебе покажем, как отнимать чужое». Николай, как бы ни бодрился он в записках, ощущал идущую со всех сторон враждеб​ность, которую сознавал как опасность совершенно реальную. Ни малейшей решимости быстро и жестко по​давить мятеж он не проявлял. Он не был уверен ни в генералитете, ни в большинстве полков. А настроение окружающей толпы его подданных было совершенно оче​видным. Для них, как и для многих солдат из лояльных частей, он был лишь удачливым самозванцем.

Больше всего в этот момент Николай — вопреки воен​ному здравому смыслу — не хотел прямого столкновения. Капитан Преображенского полка Игнатьев вспоминал: «Когда подошли другие войска, государь приказал прин​цу Евгению Вюртембергскому занять ротою его величес​тва Исаакиевский мост. Отправляя его от себя, государь сказал капитану (самому Игнатьеву.— Я- Г.): «ты ста​нешь с ротою, где принц поставит, и если будут по вас стрелять, не отвечай, пока я сам не прикажу. Ты головой мне отвечаешь"»19. Николай, таким образом, настойчиво ориентировал своих сторонников на пассивность, на поло​жение страдательное. И приказ этот выполнялся неукос​нительно. Когда эскадрон коннопионеров стал неожидан​но менять позицию и Игнатьеву показалось, что коннопионеры атакуют его роту, он и тогда не сделал даже при​готовлений к отпору.

Само по себе стягивание войск к площади не было ре​шением проблемы. Проблему могла решить массирован​ная атака на мятежное каре, с тем чтобы ликвидировать очаг мятежа до присоединения к московцам других пол​ков. Каждая минута промедления в это время работала на тайное общество. Но император, собравший к часу дня у Сената сильный кулак пехоты и кавалерии, во мно​го раз по численности превосходящий мятежников, прин​ципиально бездействовал. Хотя ждать можно было только ухудшения обстановки, он ждал.

И дождался.

Временные промежутки между событиями в этот пе​риод восстания оказываются при рассмотрении необычайно короткими. Если около двадцати минут первого, когда ранен был Милорадович, на площади стояли одни московцы, а преображенцы с императором еще только подходили, то за последующие полчаса каре оказалось лицом к лицу с одним пехотным батальоном и двумя ка​валерийскими полками.

А приблизительно без четверти час пришла рота лейб-гренадер Сутгофа и примкнула к фасу каре, обращенно​му к набережной.

Наискось пройдя по замерзшей Неве, лейб-гренадеры поднялись на набережную — возле Исаакиевского моста был водопой Конной гвардии. И тут выяснилось, что и операция по окружению московцев — единственное, что предпринял Николай,— совершенно бессмысленна. Кон​ногвардейцы и преображенцы, блокировавшие набе​режную, не сделали даже попытки задержать мятежную роту. Тот же капитан Игнатьев воспроизвел удивитель​ную картину: «Когда лейб-гренадеры отдельными коман​дами, входя с Невы, беспрепятственно бежали возле, на присоединение к своим, чтобы стать в ряды мятежников, солдаты роты его величества приподнимали их сумы и, удостоверяясь, по их тяжести, что полное число боевых патронов в них заключалось, острились между собою, уверяя, что их пули не попадут»20. Все мемуарные свиде​тельства сторонников Николая о том, что преображенцы рвались уничтожить мятежников, гроша ломаного не стоят рядом с этой сценой. Никакого озлобления против восставших солдаты самого надежного полка явно не ис​пытывали.

Приход роты Сутгофа был моментом огромной значи​мости и для восставших, и для правительственной сторо​ны. Он показал, что московцы не одиноки, что процесс сопротивления присяге развивается, что можно ждать любых сюрпризов.

В материалах полкового следствия говорится: «По по​казанию нижних чинов 1-й роты видно, что поручик Сутгоф, прибежав на площадь, поцеловался с кня​зем Щепиным-Ростовским... в сие время подошло много партикулярных людей с пистолетами, кинжалами и саблями и стали целовать поручика Сутгофа, а людям го​ворили: „Ребята, как можно старайтесь не выдавать нас. Вот скоро прибегут сюда на помощь и финляндского пол​ка солдаты"».

Кривая настроения восставших резко пошла вверх. Бестужевы, Пущин, Каховский, Щепин знали, что в Фин​ляндском полку сейчас находятся Розен, Рылеев, Репин. И они верили, что им удастся вывести финляндцев.

Но в это время полковник Тулубьев уже распустил выстроенный было для движения к площади батальон...

События, как я уже говорил, в эти полчаса шли чрез​вычайно густо. Если бы мы могли взглянуть сразу после ранения Милорадовича на Сенатскую площадь и приле​гающее пространство с птичьего полета, то увидели бы непрерывное движение войск в разных направлениях и с разной интенсивностью. Мы увидели бы, как в половине первого, обогнув заборы, пришла Конная гвардия и пять ее эскадронов двинулись вдоль Адмиралтейства, а два медленно, сквозь толпу, пошли глубоким обходом по со​седним улицам, чтобы выйти на площадь с другой сторо​ны и закрыть Галерную. Мы увидели бы, как за спинами пяти конногвардейских эскадронов, ставших тылом к фа​саду Адмиралтейства, пошла 1-я рота преображенцев, которую вели принц Евгений Вюртембергский и флигель-адъютант полковник Бибиков, чтобы перекрыть подходы к Исаакиевскому мосту. Через несколько минут после то​го, как преображенцы заняли свою позицию, с Невы вы​шла рота Сутгофа. И еще мы увидели бы, как тысячи и тысячи людей из разных концов столицы тянутся к пло​щади...

Гвардейский экипаж был вырван из состояния пассив​ного мятежа выстрелами на площади. Что это были за выстрелы? Считается, что моряки услышали залпы мос​ковцев, отбивавших атаку кавалерии. Но кавалерийские атаки начались значительно позднее.

Первыми выстрелами в этот день были выстрелы мос​ковцев после ранения Милорадовича. Они и были услы​шаны в морских казармах и переломили, двинули ход событий. Они произвели на гвардейских матросов такое потрясающее впечатление именно потому, что были первы​ми знаками начавшейся схватки сторонников и противни​ков Константина. После этого стрельба на площади велась постоянно. Но уже в присутствии и при участии эки​пажа.

Экипаж прибыл к Сенату вскоре после лейб-гренадер Сутгофа.

Не успел полковник Бибиков вернуться с набережной в «ставку» императора на углу площади и бульвара, как получил новое задание. «В эту минуту вдали, от Мор​ских казарм, показывается Морской экипаж, бегущий по Галерной с распущенным знаменем. Государь, оборотясь к Бибикову (Бибиков пишет о себе в третьем лице.— Я. Г.), изволил приказать: «пойди и узнай, что делается с экипажем и что он медлил прибытием». Ничего не было положительно известно о расположении этой части войск. Бибиков бросился бегом вдоль забора Исаакиевской церкви и сквозь толпу народа, швырявшего камнями и по​леньями дров в близ стоявший конногвардейский полк. Бибикову пришлось пробиваться сквозь толпу и прохо дить сквозь цепь, расставленную мятежниками,— его схватили, едва не убили и жестоко избили»21.

Вообще, надо сказать, что восставшие очень активно пикетировали площадь. Когда Одоевский прискакал к Сенату после поездки к лейб-гренадерам (он, очевидно, побывал дома и взял коня), он возглавил выдвинутый вперед взвод московцев, усиливший стрелковую цепь.

Теперь понятно, почему конногвардейцы были отправ​лены к Галерной глубоким обходом. Пройти коротким пу​тем они могли бы только с боем, а этого Николай не хо​тел. Два эскадрона Конной гвардии еще пробирались где-то, когда с Галерной вырвались матросы Гвардейско​го экипажа. Тысяча сто человек встали колонной к атаке между заборами и московским каре. И снова в рядах восставших началось ликование. Теперь возле монумента основателя гвардии стояло около двух тысяч мятежных гвардейцев, и основы, на которых воздвигнуто было зда​ние империи, ощутимо заколебались.

Гвардейский экипаж пришел с большинством офице​ров, с полным составом нижних чинов. Значительная часть матросов имела боевые заряды в сумах. Моряки тоже выдвинули стрелковую цепь под командой Михаила Кюхельбекера.

Было не менее часа пополудни...

К сожалению, даже подробные воспоминания участ​ников событий — с той и с другой стороны — не дают сколько-нибудь точной хронологии дня. А следствие этой хронологией не интересовалось — следователи и сами знали, что когда происходило. И нам приходится устана​вливать очередность и время того или иного действия по отрывочным данным, по сопоставлениям фактов, наконец, по логике ситуаций.

Например, можно с уверенностью сказать, что кавале​рийские атаки начались уже после подхода лейб-гренадер Сутгофа и экипажа. Выясняется это достаточно про​сто. Конная гвардия подошла к площади не ранее поло​вины первого, а лейб-гренадеры и матросы пришли от без четверти час до часу. Таким образом, между этими со​бытиями прошло не более двадцати минут — получаса. За это время конногвардейские эскадроны выстроились вдоль Адмиралтейства, а рота преображенцев встала на набережной. На ограниченной заборами, сараями, камнями, заполненной толпой площади каждый маневр требо​вал немало времени. Известно, что конногвардейцы ата​ковали мятежников с нескольких направлений — «эскад​роны со всех сторон понеслись в атаку», как свидетель​ствует принц Евгений. Есть и еще свидетельства такого рода. Но это значит, что атака производилась уже после того, как два эскадрона вышли к Сенату. А все эти пере​мещения никак не могли быть проделаны за те двадцать минут, что московцы и Конная гвардия были одни на площади. Николай просто не успел бы организовать ата​ку каре до прихода других восставших частей. Кроме то​го, как мы увидим, есть и прямые свидетельства, что еще до атаки матросы и лейб-гренадеры стояли рядом с московцами...

Два эскадрона конногвардейцев под командованием полковников Апраксина и Вельо, направленные к Сенату и Синоду, чтобы закрыть Галерную и занять позицию для возможной атаки, первыми столкнулись с восставшими. Полковник Вельо перед началом маневра осмотрел пло​щадь и увидел весьма нерадостную для правительствен​ных войск картину: «Деревянный забор около строящегося Исаакиевского собора выступал вперед у дома Военного министерства, и шайка революционеров, покинув свою прежнюю позицию перед Сенатом, скучилась перед этим забором и образовала каре, фронт коего обращен был к памятнику Петра I, левая сторона каре была обращена к дому, где ныне Синод... Правый фланг мятежников был обращен к Адмиралтейской площади. Забор служил им опорой с четвертой стороны. Каре это состояло из гре​надер, моряков, Московского полка...» Ошибка Вельо относительно перемещения «шайки революционеров» понятна — колонна Гвардейского экипажа, вставшая между заборами и каре московцев, создала у него впе​чатление, что все построение сдвинулось в эту сторону. Тем более что матросы и в самом деле стояли гораздо ближе к заборам, чем мы обычно думаем и чем это изо​бражается на планах. Поручик Цебриков, офицер-фин​ляндец, который находился на площади с экипажем, по​казал: «Когда я во второй раз подходил к матросам впе​реди стоящим, то сказал 4-му взводу подвинуться к забо​ру, дабы не пускать черни...» То есть колонна экипажа стояла настолько близко от заборов, что небольшое пере​мещение взвода перекрывало проход из одной части пло​щади в другую. Каре и колонна к атаке, стало быть, рассекли площадь пополам. Недаром все передвижения правительственных войск происходили вокруг Исаакиевского собора и по соседним улицам.

И впечатление Вельо, и печальная участь Бибикова, ранее не сумевшего пройти мимо заборов и задержанного цепью московцев, свидетельствуют о том, что восставшие в этот период были хозяевами площади. Атаковать бое​вые порядки, которые благодаря особенности окружаю​щего пространства контролировали огнем в упор все че​тыре направления, было, конечно же, трудно и опасно...

Глубоким обходом подойдя к площади со стороны Си​нода и Сената, эскадроны Апраксина и Вельо. Столкну​лись с тяжкими препятствиями. Вельо вспоминал: «По​дойдя к нашему манежу (рядом с площадью.— Я- Г.), Апраксин остановился. Я подъехал к нему спросить, в чем дело. Он указал мне на шайку мятежников, скры​вавшихся за забором и вооруженных палками с гвоздя​ми, ружьями и ножами, и затем мы увидели, что весь ле​вый фланг мятежников целится в нас. Тогда я посовето​вал Апраксину скомандовать своему и моему эскадронам галопом проскакать меж них — что он и исполнил, но в момент нашего натиска нас осыпали градом пуль из это​го каре. Большая часть выстрелов ударилась о наши кирасы, не причинив нам вреда».

Движение этих двух эскадронов было фактически прорывом по узкому коридору в толпе народа, частично вооруженного, между фасадом Сената и фасом москов​ского каре. В первые мгновения восставшие решили, что конногвардейцы присоединяются к ним. Колонна экипа​жа пропустила их мимо себя без выстрелов, а московцы встретили криками: «Ура, Константин!» Но когда конно​гвардейцы ответили: «Ура, Николай!» — то московцы без команды дали два неприцельных залпа с руки, ранив не​сколько человек. Это, конечно, была «демонстрация си​лы». Если бы огонь велся прицельно, то оба эскадрона, находившиеся в полутора десятках шагов от каре, были бы уничтожены. Подоспевший от набережной Михаил Бестужев остановил стрельбу. «Когда кавалерия обска​кивала, я удерживал людей и закричал, чтобы никто не осмеливался стрелять».

Ни та ни другая сторона еще не хотела боевых дей​ствий. Николай рассчитывал, что мятежные части вернут​ся в казармы, поняв безнадежность своего положения, и не хотел провоцировать их на наступательные действия, а декабристы твердо рассчитывали на присоединение выве​денных против них полков. Когда конногвардейцы оказа​лись вплотную перед каре московцев, то была сделана попытка перетянуть их на сторону восставших. Кавалер​гард Горожанский, член тайного общества, придя в са​мом начале восстания к каре и поговорив с Одоевским, поднялся затем в Сенат и оттуда, из окна, наблюдал за происходящим. К сожалению, он крайне скупо рассказал о том, что он видел с этого идеального наблюдательного пункта. Но о попытке агитировать конногвардейцев он сообщил дважды в своих показаниях: «Тут много ходило во фраках, т. е. в партикулярном платье, с пистолетами, но лица вовсе мне неизвестные, по крайней мере из окна не мог заметить, но знаю, из офицеров видел все Одоев​ского, который что-то рассуждал руками к Конной гвар​дии». И еще: «А я, увидя его (Одоевского.— Я. Г.) дей​ствия, будучи в Сенате, откуда хотя и не слышно было разговоров, но видно было, как он декламировал».

Речь идет, естественно, все о тех же двух эскадронах, что, едва не погибнув, стали у Сената. Но ощутимого ре​зультата эта агитация не дала. Конногвардейцы могли симпатизировать и требованиям восставших, и лично сво​ему сослуживцу Одоевскому, но никто из конногвардей​ских офицеров, членов тайного общества, не решился в этой ситуации призвать солдат к неповиновению, а сол​даты, находясь в строю, не решились проявить инициа​тиву...

И вот тогда, скорее всего, Николай решился атако​вать. Он понимал, что дальше выжидать опасно. Ему бы​ло известно о волнениях в Измайловском полку, который все не приходил, и, если бы он вышел на стороне мятеж​ников, это было бы для Николая катастрофой. Все еще не было Семеновского полка. Неизвестно, что происходило с оставшимися ротами Московского полка. Не было на площади великого князя Михаила, бросившегося в мос​ковские казармы. Не было на площади командующего гвардейской пехотой генерала Бистрома. Не было Егер​ского полка. Не было финляндцев, за которыми послан был генерал Комаровский. Неизвестно было, на чьей сто​роне появятся на площади полки.

А кроме того, все активнее становились толпы народа. Николай так изобразил этот момент:

«Шум и крик делались все настойчивее, и частые ру​жейные выстрелы ранили многих в Конной гвардии и перелетали через войска; большая часть солдат на стороне мятежников стреляли вверх.

Выехав на площадь, желал я осмотреть, не будет ли возможности, окружив толпу, принудить к сдаче без кро​вопролития. В это время сделали по мне залп, пули про​свистали мне через голову, и, к счастию, никого из нас не ранило. Рабочие Исаакиевского собора из-за заборов на​чали кидать в нас поленьями. Надо было решиться поло​жить сему скорый конец, иначе бунт мог сообщиться чер​ни, и тогда окруженные ею войска были бы в самом труд​ном положении».

Императора в равной степени тревожило настроение войск и народа.

Первая атака — по моим расчетам — началась около половины второго. Это подтверждается и тем, что остав​шиеся в казармах роты лейб-гренадер именно в это вре​мя двинулись к площади, услышав залпы. Казармы пол​ка были далеко, и нужны были именно массированные залпы, а не разрозненная стрельба, чтобы потрясти сознание лейб-гренадер и подтолкнуть их к мятежу...

Атака Конной гвардии на боевые порядки восставших шла с двух направлений — от Адмиралтейства и от Сена​та. Есть целый ряд свидетельств об этой атаке. Они не​четки по хронологии, но дают ощущение происходящего.

Сам Николай описал атаки кратко: «Я согласился ис​пробовать атаковать кавалерию. Конная гвардия первая атаковала поэскадронно, но ничего не могла произвести и по тесноте, и от гололедицы, но в особенности не имея от​пущенных палашей. Противники в сомкнутой колонне имели всю выгоду на своей стороне и многих тяжело ра​нили, в том числе ротмистр Велио лишился руки».

Принц Евгений объясняет целесообразность кавале​рийской атаки тем, что «в пехоте чувствовался недоста​ток, но кавалерии было довольно». На стороне императо​ра и в самом деле в то время из пехотных полков были только преображенцы.

Принц Евгений предлагал атаковать толпу народа и опрокинуть ее на боевые порядки восставших, тем самым сбив их с позиции и рассеяв. Однако замысел этот не удался. «Предвидя опасность, народная толпа разбежа​лась, прежде чем последовал сигнал к атаке, и внезапно опустевшая площадь представила глазам мятежную ко​лонну, готовую принять бой. Когда, наконец, сигнал был подан, и кавалерийские эскадроны со всех сторон по неслись в атаку, то их встретили из колонны мятежни​ков несколькими отдельными выстрелами, а под конец даже и залпами. По большей части они были направле​ны в воздух, но все-таки несколько всадников было убито и ранено».

Полковник Вельо тоже подтверждает атаку с двух направлений: «Когда я увидел, что 4 и 5 эскадроны, сто​явшие около дома Военного министерства, перешли в наступление, я хотел скомандовать своему то же и под​нял руку с палашом — но в эту минуту пуля ударилась в мой локоть и проскочила сквозь него». Вельо стоял, как мы помним, у Сената, а 4-й и 5-й эскадроны — со сторо​ны Адмиралтейства.

Атака не удалась. И вовсе не потому, что палаши были не отпущены, то есть не наточены,— рубанув пехотинца по голове и тупым тяжелым палашом, можно вы​вести его из строя. Да и задача была у кавалерии вполне определенная — ей надо было смять и рассеять пехоту, а для этого достаточно вломиться в нее конями. Но Конная гвардия, проскакав несколько метров, стала поворачивать, хотя, по свидетельству Сутгофа, московцы и лейб-гренадеры обошлись с ней очень гуманно: «Пер​вые атаки производились на лейб-гренадер и московцев, которые с большим успехом отражали конногвардейцев холостыми зарядами; последняя атака была на Гвардей​ский экипаж, тут им не поздоровилось, матросы их встре​тили боевыми зарядами, ранили полковника Вельо и многих конногвардейцев». Сутгоф, вспоминавший это через много лет, не совсем прав — Вельо был ранен в первой атаке. Истина, очевидно, заключается в том, что экипаж поддержал батальным огнем фас каре, выходя​щий к Сенату. То, что лейб-гренадеры отбивали первую атаку холостыми зарядами, ясно и из показаний Сутгофа на следствии. Он на первом допросе показал, что его ро​та пришла, имея в ружьях холостые патроны, «но после атаки кавалерии зарядили люди боевыми патронами».

Не меньший урон, чем от огня, конногвардейцы у Се​ната понесли от камней и поленьев людей, забравшихся на сенатскую крышу. Эта бомбардировка велась постоян​но, и в конце концов два эти эскадрона вынуждены бы​ли переместиться на набережную — к Исаакиевскому мосту.

Но главной причиной неудачи конногвардейцев — прекрасно обученных, прошедших наполеоновские войны кавалеристов, умевших рисковать жизнями,— было их нежелание доводить дело до смертельной схватки.

Николай еще несколько раз посылал кавалерию: «Кавалергардский полк равномерно ходил в атаку, но без большого успеха». Вернее, без всякого успеха.

Сами декабристы вспоминали на следствии о кава​лерии как о чем-то не очень серьезном.

Арбузов показал: «Когда первый раз конногвардей​ский офицер велел кавалерии идти на экипаж, что я за​метил из движения руки, пошел сейчас к первому диви​зиону, где у некоторых солдат уже ружья были наизго​товку. Кавалерия в это время стала подвигаться, я велел взять ружья на руку и сам стал между первым и вторым взводом. Кавалерия, подъехав, постояла несколько и по команде своего офицера пошла на свое место, а я пошел на левый фланг, ибо тут составляться стала куча фра​ков. Спустя долгое время стоял спиной к батальону, вдруг услышал с правого фланга выстрелы, увидя бара​банного старосту, закричал, чтоб ударил отбой, что в то же время исполнено, и пальба прекратилась». Есть множество свидетельств, что офицеры-декаб​ристы приказывали солдатам не стрелять во всадников, а целиться' в лошадей, равно как и вообще удержи​вали солдат от стрельбы. А стрельбы на площади было много, и стреляли именно восставшие. Солдаты без команды реагировали огнем на всякие перемещения ка​валерии. Но, как правило, стреляли вверх. Очевидно, в воинственность кавалеристов они не верили.

Однако все необходимые меры предосторожности при​нимались. Александр Бестужев показал: «Ружье у ка​кого-то унтер-офицера я... брал, когда Конная гвардия вторично пошла на нас в атаку, ибо, стоя на углу карея во фронте, я с саблею подвергался с двух сторон нападе​нию, а на штык лошадь не пойдет».

Восставшие не хотели обострять обстановку, но были готовы к любому повороту событий.

Скорее всего, интенсивные атаки кавалерии — Конной гвардии и кавалергардов — происходили приблизитель​но с половины второго до двух часов. Результатов они не дали, и Николай отказался от этих попыток.

К двум часам подошли наконец остальные полки, и окружение было завершено. Пришел с большим опозда​нием Измайловский полк, за которым специально был послан генерал Левашев. Николай поставил этот полк в резерве — в тылу преображенцев на Адмиралтейском бульваре, лишив тем самым ненадежных измайловцев возможности прямого контакта с мятежниками.

Пришел Семеновский полк во главе с бывшим членом тайного общества Иваном Шиповым и встал по другую сторону площади, со стороны Конногвардейского манежа.

Михаил Павлович привел те роты московцев, которые ему удалось уговорить. Их поставили у заборов — на углу бульвара и площади. А великий князь повел — разумеется, обходным путем — сводный батальон пав-ловцев в Галерную.

Теперь все возможные пути наступательных действий или отхода восставших были перекрыты.

Николай, однако, очень беспокоился о безопасности дворца. И около двух часов император, взяв с собой эскадрон кавалергардов, поехал на Дворцовую площадь.

0

45

Феномен Бистрома.

Оценивая впоследствии поведение различных лиц 14 де​кабря, император Николай, сообщив об уликах, которые были против Сперанского и Мордвинова, написал: «Странным казалось тоже поведение покойного Карла Ивановича Бистрома, и должно признаться, что оно со​вершенно никогда не объяснилось. Он был начальником пехоты гвардейского корпуса; брат и я были его два дивизионные подчиненные ему начальники. У генерала Бистрома был адъютантом известный князь Оболен​ский. Его ли влияние на своего генерала, или иные причины, но в минуту бунта Бистрома нигде не можно было сыскать; наконец он пришел с лейб-гвардии Егер​ским полком, и хотя долг его был — сесть на коня и при​нять начальство над собранной пехотой, он остался пе​ший в шинели перед Егерским полком и не отходил ни на шаг от оного, под предлогом, как хотел объяснить потом, что полк колебался, и он опасался, чтоб не при​стал к прочим заблудшим... Поведение генерала Бистро​ма показалось столь странным и малопонятным, что он не был вместе с другими генералами гвардии назначен в генерал-адъютанты, но получил сие звание позднее».

Генерал-адъютантское звание Бистром получил толь​ко после активного вмешательства принца Евгения Вюртембергского. Чтоб так оскорбить одного из самых за​служенных генералов, командующего гвардейской пехо​той, надо было иметь серьезные основания.

Николай знал куда больше, чем написал здесь. Он знал и о роли Бистрома 25—27 ноября.

Возможно, что кроме полной пассивности на площа​ди, дружеского покровительства Оболенскому и под​держки замыслов Милорадовича император числил за Бистромом и другие грехи.

Поведение командующего гвардейской пехотой в день 14 декабря — одно из основных составляющих сложней​шей событийной мозаики. И, чтобы понять смысл и ха​рактер действий генерала, надо проследить его путь с утра.

Присягнув вместе с гвардейским генералитетом во дворце в девять часов, Бистром около десяти часов при​сутствовал на присяге 1-го батальона преображенцев, что соответствовало циркуляру — он наблюдал за при​сягой в старейшем полку, потом он заехал в казармы 2-го Преображенского батальона у Таврического сада, а оттуда отправился в 4-ю пехотную бригаду, состоявшую из Финляндского и Егерского полков.

В донесении штабу Гвардейского корпуса «о проис​шествии 14-го числа» командующий 4-й бригадой генерал Головин уделил так много места действиям Бистрома, что неизбежно возникает мысль — то ли от него требова​ли сведений о поведении начальника пехоты, то ли ему самому это поведение показалось странным и он полу​сознательно пытался его разгадать. Во всяком случае, подробное донесение Головина дает основания для не​которых выводов. «Около 11-ти часов генерал-лейтенант Бистром 1-й прибыл ко мне на квартиру,— пишет Голо​вин,— где, дождавшись, пока принесут знамена, и бата-лионы (Финляндского полка.— Я. Г.), кроме роты его высочества, которая была в карауле, выстроились на проспекте против своего госпиталя, прибыл к полку вслед за мною».

Присяга в Финляндском полку, как мы знаем, прошла спокойно.

«Потом генерал-лейтенант Бистром 1-й отправился к Измайловскому полку, а я, спустя несколько времени, поехал в казармы лейб-гвардии Егерского полка... Тогда было уже около 11-ти часов»22. (При сопоставлении донесения Головина с другими источниками выясняет​ся, что он сдвигает время вперед приблизительно на пол​часа.)

Присяга у измайловцев уже закончилась, и не совсем понятно, зачем поехал туда Бистром, которому надлежа​ло посещать не присягнувшие еще полки. В этот момент произошла некая странность — хотя император и коман​дование корпуса были крайне заинтересованы в скорей​шем проведении присяги, Бистром запретил приводить к присяге Егерский полк, пока он сам туда не прибудет. Никакие правила или циркулярные указания не требова​ли его присутствия у егерей в момент присяги. И тем не менее он счел нужным надолго задержать присягу этого полка.

Генерал Головин между тем направился к егерям. «По прибытии в лейб-гвардии Егерский полк нашел я полкового командира полковника Гартонга и всех офи​церов 1-го баталиона, ибо 2-ой находился в карауле, собранными в дежурной комнате, и люди были уже одеты в казармах. Но так как начальник назначил присяге быть при себе, то, дабы не заставлять его дожидаться, если не держать баталиона слишком рано собранным во дво​ре, приказал я полковнику Гартонгу послать к не​му офицера, который бы заблаговременно мог нас пре​дуведомить, когда выводить людей строиться для при​сяги».

Головин нервничал. Он понимал, что присяга должна была уже закончиться во всех полках — было около двенадцати (он ехал от финляндцев, с Васильевского острова, напрямик через Неву, туда, где «вдоль Фонтан​ки» стояло большинство пехотных полков, в том числе егеря, не менее двадцати минут),— а егеря оставались неприсягнувшими.

И тут выясняется вторая странность — измайловцы стояли совсем рядом с егерями, и Бистрому естествен​но было поспешить именно к неприсягавшим и дожидав​шимся его егерям. Но Головину и Гартонгу стало извест​но, что начальник гвардейской пехоты собрался предва​рительно посетить Московский полк, что было странно,— егеря стояли между измайловцами и московцами, и, чтобы попасть к московцам, Бистрому надо было спе​циально миновать егерей.

Начальник гвардейской пехоты как мог оттягивал присягу Егерского полка.

Но дальнейшие события внесли коррективы в планы Бистрома.

Головин доносит: «Спустя несколько времени отправ​ленный с сим поручением прапорщик Нольянов прибыл обратно. Полковник Гартонг, вышедший к нему навстре​чу, возвратился в дежурную комнату и сказал мне ти​хонько, что прапорщик Нольянов, думая найти началь​ника пехоты в Московском полку, поехал в казармы Гле-бова дома, где его не было; но он нашел там все в вели​чайшем смятении; что нижние чины толпою теснились на дворе, офицеры бегали с обнаженными шпагами; что генерал-майоры Шеншин 1-й и Фридрихе были порубле​ны, и что наконец большая часть Московского полка, схвативши знамена, побежали из казарм на улицу с кри​ком: «Ура Константину!» Полковник Гартонг, пересказав сие, предложил мне привести 1-й баталион его полка к присяге, не дожидаясь начальника пехоты и пока слухи о беспорядках, происходивших в Московском полку, еще не распространились».

Теперь нужно прервать последовательность происхо​дящего и попытаться понять, почему генерал Бистром до последнего предела оттягивал присягу именно Егер​ского полка.

Бистром командовал гвардейскими егерями двенадцать лет. Он стал командиром полка в 1809 году и прошел с егерями десятки сражений. Именно гвардейские егеря приняли под Бородином первый удар французов (имеет​ся в виду не бой у Шевардинского редута, а главное сра​жение). Современник писал: «Кто видел Бистрома с храбрым л.-гв. Егерским полком, оборонявшего мост в Бородинской битве, тот при желании воспламенить душу и приподнять дух солдат не будет прибегать к рыцар​ским временам и не станет искать в седой старине для личной храбрости лучшего примера»23.

Лейб-гвардии Егерский полк в войну 1812 года и во время заграничных походов получил все возможные на​грады за храбрость — кроме георгиевских знамен он имел еще и георгиевские трубы.

Егеря, отличавшиеся самоубийственной храбростью даже среди русских гвардейских полков, были достойны своего командира, а командир — умный, спокойный, абсолютно бесстрашный — достоин своих солдат.

В 1825 году в полку было еще немало солдат, которые дрались рядом с Бистромом под Бородином, под Люце-ном и Кульмом, которые выносили своего раненого ко​мандира с поля боя. Егеря пошли бы за Бистромом куда угодно. И он это знал.

Знал он и то, что полк был против переприсяги. Егеря во время междуцарствия говорили об этом открыто. Ше​фом полка был цесаревич Константин. И егеря грозили, что если их будут заставлять присягать другому, то они пойдут за своим шефом в Варшаву.

В полку прекрасно помнили «норовскую историю», происшедшую три года назад и стоившую егерям лучших офицеров. И солдаты, и Бистром знали цену образован​ному, храброму офицеру капитану Норову, который про​шел в составе полка Отечественную войну и загранич​ные походы, был тяжело ранен под Кульмом, выполняя приказ Бистрома, и Николаю, не нюхавшему пороху сол​дафону, оскорбительно третировавшему боевых офице​ров.

Без сомнения, храбрец и умница Норов, три года сра​жавшийся на глазах у Бистрома, был ему ближе, чем Николай...

Лейб-гвардии Егерский полк был предан Бистрому, хотел сохранить верность Константину и не любил Нико​лая. (Когда 14 декабря полк шел к площади, то часть солдат попыталась вернуться в казармы — защищать Николая они не хотели.)

Петр в критические моменты опирался на Семенов​ский и Преображенский полки, Меншиков — на Ингер-манландский полк, Анна Иоанновна и Бирон создали себе опору в виде Измайловского полка. Это была тра​диция российской политики.

В критической ситуации 14 декабря Бистром хотел иметь под рукой лично преданный ему полк. Причем Полк, не связанный присягой Николаю.

И если бы Головин и Гартонг, придя в ужас от из​вестий о бунте московцев, не нарушили приказа своего Начальника, Бистром привел бы на площадь полк, сохра​нявший верность Константину...

Тогда возникает другой вопрос: зачем нужно это было Начальнику гвардейской пехоты? Ответ может быть один: Бистром, принявший с начала междуцарствия сторону Милорадовича, заверивший Оболенского, что присягнет только Константину, вел ту же игру, что и Милорадо​вич,— то есть надеялся на сопротивление гвардии пере​присяге и собирался принять некое участие в последую​щих событиях. И в этом случае полк, всецело ему пре​данный, готовый выполнить любой его приказ, да еще к тому же не присягавший новому императору, был бы очень кстати.

Но мог ли Бистром знать о готовившемся выступле​нии? Даже если не принимать во внимание вполне воз можный альянс с Милорадовичем, то целый ряд обстоя​тельств указывает на его осведомленность, разумеется ограниченную, о деятельности его адъютантов и их друзей.

Розен писал в воспоминаниях: «С лишком два месяца все подозревали его (Бистрома.— Я- Г.) тайным причаст​ником восстания или, по крайней мере, в том, что он знал о приготовлениях к 14-му декабря, потому что большая часть его адъютантов были замешаны в этом деле, а старший из них был главным зачинщиком и начальство​вал над восставшими солдатами».

Розен передает дошедшие до него слухи. Но важно прежде всего то, что мысль о причастности Бистрома к восстанию казалась тогда вполне естественной. Важно, что Розен и его современники отнюдь не отвергали ее как абсурдную. Это, по их мнению, могло быть. О том же, собственно, говорит и Николай.

У тех, кто связывал поведение Бистрома с влиянием Оболенского, были для этого основания — Оболенский и Ростовцев, члены тайного общества, жили в соседних с генералом комнатах. У Оболенского в последние дни перед восстанием устраивались довольно многочисленные собрания офицеров. Там бывали и кавалеристы, которые не находились в его ведении, как старшего адъютанта командования гвардейской пехотой. Мог ли Бистром не замечать этих сборищ?

Почему, как мы помним, младший брат Бистрома генерал Бистром 2-й беспокоился о нем утром 14 де​кабря?

Почему начальник гвардейской пехоты, выполнив свой формальный долг — посетив присягу «коренного» Преображенского полка, стал объезжать именно нена​дежные части — Финляндский и Измайловский полки? Случайность это или нет? Мог ли он знать от Оболенского, что эти полки особенно не расположены к Нико​лаю?

финляндский, Измайловский, Московский и Егерский полки были в поле зрения Бистрома утром 14 декабря.

Когда Оболенский утром объезжал полки, то спешил 0н вслед за Бистромом, пытаясь застать его в казармах. «Ехал мимо казарм Гвардейского экипажа, Измайлов​ского, Семеновского, Егерского и Московского, брав све​дения, учинена ли присяга или нет, и был ли генерал в казармах». Кроме Семеновского полка, который было просто не миновать на этом маршруте, Оболенский объ​езжал опять-таки, во-первых, ненадежные части, а во-вторых, те, которыми особенно интересовался в эти часы Бистром.

Сообщил ли Оболенский Бистрому о готовящемся сопротивлении второй присяге? Бистром ли, любивший своего адъютанта, всецело ему доверявший и нуждав​шийся в его организационной помощи, сообщил ему нечто, известное ему самому от Милорадовича с его тай​ной полицией, собиравшей данные о настроениях в пол​ках? Можно только гадать. Но явная связанность их действий в это утро наводит на размышления.

И еще один штрих — почему Бистром, узнав о роли Ростовцева в событиях, о его свидании с императором, грубо порвал со своим вторым адъютантом? Почему он решился резко отстранить от себя офицера, которого после восстания демонстративно приблизил молодой им​ператор?

Бистром вопреки своим намерениям не посетил после Измайловского Московский полк, быть может потому, что узнал о мятеже московцев,— в это время дня мало кто об этом не знал. Поехал ли он к егерям прямо от измайловцев или заезжал еще куда-то — неизвестно. Но у егерей он оказался после двенадцати, когда 1-й баталь​он уже присягнул. Делать было нечего — Бистром одоб​рил действия Головина.

Услышав — возможно, не впервые — от Головина о событиях в Московском полку, Бистром, вместо того что​бы немедленно туда поспешить для наведения порядка, Послал поручика Бера, адъютанта Головина, за подроб​ностями. Что крайне странно.

Бистром был человеком блестящей храбрости. Нет оснований думать, что он боялся ехать в казармы мятеж​ного полка. Он не желал этого делать по каким-то иным причинам. Быть может, потому, что, приехав туда, он волей-неволей должен был бы агитировать за Николая. А он этого явно не хотел.

Поручик Бер вернулся с известием, что командующий корпусом Воинов уже у московцев и требует Бистрома к себе. Бистром поехал, взяв с собой Головина.

Официальные и официозные сведения о происходив​шем в Московском полку после ухода восставших рот, которыми мы обычно пользуемся, отнюдь не соответ​ствуют действительности. Те роты, которые в начале одиннадцатого часа не последовали за Щепиным и Бес​тужевым, волновались и бурлили в казармах. Прапор​щик Нольянов, появившийся в Московском полку около двенадцати, «нашел там все в величайшем смятении... нижние чины толпою теснились на дворе, офицеры бега​ли с обнаженными шпагами». (Это никак не может от​носиться к самому мятежу, ибо с тех пор прошло уже более часа.)

Офицеры с обнаженными шпагами пытались обуздать возбужденных солдат. И в какой-то степени им это уда​лось. Во всяком случае, когда Бистром и Головин прибы​ли к московцам, они застали роты неприсягнувшими (первый час дня!), но уже в строю.

«По прибытии нашем на Глебов двор, где был уже и командующий корпусом, нашли мы примерно роты две, стоявшие во фронте, и многих офицеров лейб-гвардии Московского полка, которые рассказали нам вкратце происшедший в полку известный беспорядок. Стоявшие в строю люди были совершенно спокойны; но другая куча числом около сорока, стоявшая далее в углу при входе на другой двор, казалось, были в расположении буйном. К сей последней начальник пехоты, поздоровавшись с фронтом, подошел, и я также вместе с ним; люди, со​ставлявшие сию отдельную кучу, были разных рот, в мун​дирах и с ружьями. Они не показывали, впрочем, ника​ких дерзких намерений, сохраняли должную вежливость; но только не хотели строиться, отзываясь, что роты их нет, видно также было, что они находятся в смущении и недоверчивости насчет присяги. Пока начальник пехоты старался уговорить людей сих, чтобы они возвратились к своему долгу, объясняя им все обстоятельства вступле​ния на престол государя императора Николая Павлови​ча, так и то, что их обманывают под предлогом верности прежде данной присяге, прибыл его высочество великий князь Михаил Павлович. После чего вскоре оставшиеся тут люди Московского полка стали принимать присягу без всякого уже сопротивления». Все это тоже довольно странно.

Имея в своем распоряжении две роты — около пяти​сот штыков,— начальник гвардейской пехоты тратит вре​мя на уговоры сорока непослушных солдат. И не доби​вается ни малейшего успеха. Он занимается этим, хотя рядом стоят две смирные, но неприсягнувшие роты. Офи​церы сумели их построить, но не сумели заставить при​сягнуть. Не сумел заставить их присягнуть командующий корпусом. Да, видно, не очень и старался — во всяком случае, Головин ни словом не упоминает о каких-либо его действиях в этом направлении.

Командующий корпусом молчит. Начальник пехоты не хочет и попытаться прибегнуть к силе, чтобы ликвидиро​вать опасную и тягостную паузу и привести оставшуюся часть полка к полной покорности.

Присяга Николаю происходит только по прибытии великого князя Михаила. А если бы он не приехал?

Михаил описал потом этот эпизод весьма выразитель​но: «Когда великий князь вошел на полковой двор, эти че​тыре роты (в казармах осталось около двух с половиной рот.— Я. Г.) стояли в сборе; перед ними ожидал священник в облачении за налоем, и расхаживали в недоуме​нии командир гвардейского корпуса Воинов и командо​вавший гвардейскою пехотою Бистром».

Если сравнить поведение Воинова и Бистрома с тем, как вел себя в подобной ситуации, скажем, преданный Николаю Сухозанет, отнюдь не превосходящий их храб​ростью, то ясно, что оба они были очень мало заинтере​сованы в присяге московских рот Николаю.

По сути дела, Бистром весь день вел себя по отноше​нию к новому императору не только пассивно, но и не лояльно.

Бистром вернулся в Егерский полк, привел его в рай​он Сенатской площади и встал с ним на Адмиралтейском бульваре — за Измайловским полком.

Среди тех генералов, которые находились в этот день на передовой линии, окружали императора, водили в ата​ку кавалерию, пытались уговорить мятежников, Бистрома не было. Он ни разу не появился перед фронтом восстав​ших. Он не сделал ничего, чтобы помочь Николаю. Он, второе по значению лицо в корпусе.

Ои стоял в тылу императорских войск — между Се​натской и Дворцовой площадями — во главе преданных ему гвардейских егерей и ждал...

Ои стоял в очень выгодной позиции. Между ним и Зимним дворцом не было ни одного взвода. Перед ним стоял ненадежный Измайловский полк с несколькими офицерами-заговорщиками. Полк, который некогда был так же оскорблен Николаем, как и Егерский.

В случае активных и удачных действий восставших два эти полка могли перейти на их сторону, и тогда по​ложение Николая стало бы безнадежным.

Бистром ждал.

Принц Евгений Вюртембергский запомнил свой корот​кий разговор с Бистромом. Поскольку генерал находился возле егерей, то и разговор этот происходил рядом с пол​ком. «Генерал Бистром, начальник всей гвардейской пе​хоты, на вопрос мой, полагается ли он на своих подчиненных, отвечал: «Как на самого себя. Но,— прибавил он с усмешкой,— этим еще немного сказано: будь я про​клят, если знаю, о чем идет спор».

Бистром, разумеется, все прекрасно знал. Но ответ его весьма двусмыслен.

0

46

Финляндский полк.
После часу дня.

О происшествии в Финляндском полку после отъезда Рылеева существуют как мемуарные свидетельства, так и документы, зафиксировавшие событие по горячим сле​дам.

Генерал граф Комаровский, посланный императором за полком, вспоминая через много лет, перепутал слиш​ком многое. И пользоваться его записками можно в весь​ма ограниченном объеме.

Командир бригады генерал Головин, составивший свою записку в 1850 году специально для историогра​фа Корфа, гораздо ближе к действительности. Ему же принадлежит официальное донесение на эту тему.

Но основной источник — показания на следствии по​ручика Розена, главного действующего лица «финлянд​ского сюжета».

Розен рассказал через несколько дней после вос​стания: «Батальон выстроился одетый в мундирах и ки​верах (по приказу Тулубьева и Розена.— Я- Г.) и был тотчас распущен в казармы с тем, чтобы совсем разде​ваться, но через минуту получил опять приказание перео​деваться в шинели и фуражки и взять боевых патронов. Тут батальон скоро выстроился, и генерал-адъютант Комаровский и бригадный командир генерал-майор Голо​вин повели его к Сенатской площади. Взойдя на мост, выстроили взводы, на половине оного остановились в сомкнутых ротных колоннах, и там приказано было заря​жать ружья. По заряжению сказано было: «Вперед!» Карабинерный взвод тронулся с места в большом заме​шательстве, а мой стрелковый взвод закричал громко три раза: «Стой!» Капитан Вяткин (ротный командир.— Я. Г.) тотчас обратился к моему взводу, убеждал людей, чтобы следовали за карабинерами, но тщетно, и они продолжали кричать: «Стой!» Возвратился генерал-адъютант Комаровский и спрашивал людей, отчего они не следуют за первым взводом, на что взвод отвечал: «Мы не знаем,куда и на что нас ведут. Ружья заряжены, сохрани бог убить своего брата, мы присягали государю Константину Павловичу, при присяге и у обедни целова​ли крест!» Его высокопревосходительство приказал им раздаться в середине и подъехал к позади стоящей второй ротной колонне, которой часть было двинулась, но остановилась, и мой взвод опять закричал: «Стой!» Гене​рал-адъютант Комаровский уехал, взвод стоял смирно; спустя несколько времени хотели идти вперед унтер-офи​церы Кухтиков и Степанов и четыре человека с правого фланга, взвод опять закричал: «Стой!» Я подбежал к этим людям, возвратил их на свои места, угрожая зако​лоть шпагою того, кто тронется с места. До сего не было мною сказано ни единого слова. Видя, что старания рот​ного командира и убеждения генерал-адъютанта оста​лись тщетными, не смел полагать, что мои старания были бы действительными, и к тому народ, который шел на остров по обеим сторонам моста, мимоходом говорил людям, что все на площади кричат: «Ура, Константин!» В сие время пролетели три пули мимо меня и пятого ря​да, люди было осадили, но я их остановил, говоря: «Стой смирно и в порядке, вы оттого не идете вперед, что верны присяге, данной государю, так стой же; я дол​жен буду отвечать за вас; я имею жену беременную, име​ние, следовательно, жертвую гораздо большим, чем кто-либо, а стою впереди вас; пуля, которая мимо кого про​свистела, того не убивает». Потом пришел бригадный командир, которого я встретил донося, что мой взвод еще не присягал. Его превосходительство тоже убеждал людей, чтоб вперед идти, но тщетно».

Как это часто бывало с декабристами на следствии, Розен здесь точно излагает факты, утаивая при этом главное. И картина получается бессмысленной. Почему взвод, не присягавший еще Николаю (солдаты были в карауле), остановился сам собой — это еще можно по​нять, но почему тогда командир взвода грозит заколоть шпагой того, кто хочет выполнить приказ высшего на​чальства,— совершенно неясно.

В воспоминаниях, где не все рассказано точно по вре​мени, Розен тем не менее дает ключ к странной ситуации на мосту. «Нас остановили на середине Исаакиевского моста подле будки; там приказали зарядить ружья; боль​шая часть солдат при этом перекрестилась,— писал Розен через несколько десятков лет.— Быв уверен в повинове нии моих стрелков, вознамерился сначала пробиться сквозь карабинерный взвод, стоявший впереди меня, и сквозь роту Преображенского полка... занявшую всю ши​рину моста со стороны Сенатской площади. Но как толь​ко я лично убедился, что восстание не имело начальника, следовательно не могло быть единства в предприя​тии, и не желая напрасно жертвовать людьми, а также будучи не в состоянии оставаться в рядах противной сто​роны,— я решился остановить взвод мой в ту минуту, когда граф Комаровский и мой бригадный командир ско​мандовали всему батальону: вперед!— взвод мой едино​гласно и громко повторил: стой! — так что впереди стояв​ший карабинерный взвод дрогнул, заколебался, тронул​ся не весь... Батальонный командир наш, полковник А. Н. Тулубьев, исчез, был отозван в казарму, где квартиро​вало его семейство. Дважды возвращался ко мне бри​гадный командир, чтобы сдвинуть мой взвод, но напрасны были его убеждения и угрозы».

Теперь все встало на свои места. Розен сам остано​вил солдат, чтобы не допустить присоединения батальо​на к правительственным войскам. И сделал все возмож​ное, чтобы не пропустить на берег стоящие за его взво​дом роты. Роты могли смять стрелковый взвод, но они не хотели этого делать. Розен стоял на мосту со шпагой в руке и ждал. Он, разумеется, не мог видеть с моста — плоского наплавного моста,— есть у восставших началь​ник или нет. Эту ситуацию он достроил в своем воображении мемуариста. В тот момент он просто понял, что ему со взводом не пробиться сквозь карабинеров и Пре​ображенскую роту. Вот если бы полковник Тулубьев сде​лал свой выбор и возглавил батальон, то он смог бы при​вести финляндцев в ряды восставших. За ним пошли бы все роты. Поручик Розен в том конкретном положении, в котором он оказался, двинуть батальон на прорыв не мог.

Да и вообще — момент, когда финляндцы могли сыграть решающую роль, был упущен. После того, как Тулубьев распустил батальон, и до момента его выступ​ления прошло более получаса. «В полчаса выстроился батальон»,— вспоминал Розен. И не в том дело, что он точно помнил это обстоятельство, а в том, что опытный фрунтовик Розен точно знал, за сколько может пехотный батальон сменить форму парадную на походную, взять боезапас и выстроиться.

Вместо того чтобы прийти на площадь до половины второго, когда против московцев, моряков и роты лейб-гренадер — то есть двух с лишним тысяч штыков — стоя​ло со стороны Николая только два конных полка и ба​тальон преображенцев, и создать выигрышную тактиче​скую ситуацию, финляндцы пришли около двух часов, когда площадь была плотно окружена и никакие актив​ные действия восставших были уже невозможны.

Розен в воспоминаниях пишет, что в момент останов​ки батальона шел второй час пополудни. Но немудрено через сорок лет ошибиться на сорок минут.

Генерал Головин, которого инцидент с финляндцами касался самым непосредственным образом и мог стоить ему карьеры, дважды писал о нем. Первый раз — на сле​дующий день после восстания в специальном донесении в штаб Гвардейского корпуса, второй — через двадцать пять лет, в упомянутой уже записке для Корфа.

Генерал Головин, сопровождавший Бистрома в Мос​ковский полк, сразу по прибытии туда великого князя Михаила, видя, что московцы успокоились, бросился в Финляндский полк, опасаясь волнений. Выехав по Горо​ховой на Исаакиевскую площадь, он увидел, что Сенат​ская площадь занята «мятежниками и толпами собрав​шегося народа, также и войсками», так что ему пришлось сделать небольшой крюк и пересечь Неву «уже против Горного корпуса». Было не меньше часа пополудни. Тулубьев только что распустил батальон. Тут подоспел и генерал Комаровский с приказом выступать.

«Подходя к мосту,— рассказывает Головин в донесе​нии,— рассудил я нужным оставить на всякий случай 3-ю егерскую роту у проложенной через лед дороги для охранений оной, а три роты повел на мост, построив их в густую взводную колонну и зарядив ружья. Между тем мятежники, занявшие пространство на Петровской пло​щади от монумента до Сената, со всех сторон окружа​лись уже подходящими войсками конницы и пехоты, и в толпе их по временам слышны были ружейные выстрелы. Три роты Финляндского полка, со мною прибывшие, про​шли уже за половину моста, как вдруг на площади от​крылся довольно сильный ружейный огонь и в то же время в середине колонны закричали: «Стой!» По сему крику вся колонна остановилась и пришла в некоторое замешательство. Крик сей, как после уже объяснилось, возбужден был поручиком бароном Розеном...»24

Сильный ружейный огонь на площади неудивите​лен — это было время интенсивных кавалерийских атак. И если Головин правильно выстраивает факты — а про​шли всего сутки!— то и события в Финляндском полку непосредственно вызваны были залпами на площади.

В записке для Корфа — тексте неофициальном — Головин воспроизвел несколько живых деталей:

«На половине пути от казарм к Исаакиевскому мосту встретил нас его высочество принц Евгений Вюртемберг​ский верхом и сказал мне по-французски: „Поспешите со своими солдатами, нужны все".—„Ваше высочество,— отвечал я,— нужны не солдаты, а пушки". Эта встреча осталась у меня в свежей памяти. Мы шли почти бегом.

При переходе через Исаакиевский мост, когда ба​тальон остановился на мосту за стрелковым взводом и когда я, подойдя к сему последнему, приказывал людям идти вперед, то несколько голосов из фронта отозвались: „Да куда же вы нас ведете? Это наши".—„Они бунтов​щики".—„Если они бунтовщики, то мы их перевяжем; зачем нам стрелять по своим; да мы еще и не присяга​ли новому государю"».

Понятно, как трудно было бы Николаю заставить пехотные полки стрелять по восставшим и почему Бистром так хотел оставить егерей неприсягнувшими. Это по​следнее обстоятельство играло в солдатском сознании огромную роль...

На Адмиралтейском бульваре стоял впереди своих егерей генерал Бистром. И ждал.

На Исаакиевском мосту стоял с обнаженной шпагой поручик Розен впереди двух с половиной рот финляндцев.

Когда-то генерал Бистром водил в самоубийственные атаки егерей и финляндцев, входивших в специальный отряд Ермолова, преследовавший отступающих из Москвы французов...

Поручик Розен писал через много лет: «С лишком два часа стоял я неподвижно в самой мучительной внутрен​ней борьбе, выжидая атаки на площади...» Он был уве​рен, что в случае атаки восставших он сможет увлечь роты за собой и поддержать удар своих единомышлен​ников.

На одном из допросов начальник Главного штаба генерал Дибич сказал Розену, после разговора об оста​новленных им ротах: «Понимаю, как тактик вы хотели составить решительный резерв». Розен промолчал.

Собственно, так оно и было. И вполне возможно, что в случае активных действий на площади ему удалось бы двинуть в нужном направлении своих финляндцев.

Но реальны ли были эти действия?

0

47

Лейб-гренадеры.
После половины первого

Когда Сутгоф увел на площадь свою 1-ю роту, Панов немедленно стал готовить выход остальных рот. В мате​риалах полкового следствия сказано: «Спустя некоторое время пришел во 2-ю гренадерскую роту, а из оной в 4-ю, поселил в нижних чинах подозрение к учиненной прися​ге, говоря, что их обманули, что настоящий царь наш Константин, что весь Гвардейский корпус не присягает Николаю Павловичу, собравшись на Петровской площа​ди, что им будет худо за то, что приняли легковерно при​сягу, приказывал скорее людям одеваться в шинели и обещал их вести на Петровскую площадь, если они согласны будут за ним следовать».

Хотя, судя по формуляру, Панов в это время был из батальонных адъютантов переведен во фрунтовые командиры, но, очевидно, еще не получил под команду определенной войсковой единицы. Потому он обращался ко всем. Поручик Панов, двадцати одного года, делав​ший успешную гвардейскую карьеру, недавно еще — на обеде с Булатовым — пивший за здоровье своей не​весты из ее башмачка, во втором часу дня 14 декабря начал игру ва-банк. Он принадлежал к той группе моло​дых членов тайного общества, которые в этот день, ре​шив действовать, не знали колебаний.

Задача перед ним была неимоверной трудности — убедить тысячу солдат, рассредоточенных по казармам, в необходимости отвергнуть, перечеркнуть только что при​нятую присягу и пойти за ним, вопреки воле командо​вания, в неизвестность.

В Московском полку было трое активных заговорщи​ков, поддержанных еще несколькими офицерами. При​чем Михаил Бестужев и Щепин были ротными команди​рами. В Гвардейском экипаже почти все офицеры, все ротные командиры подали матросам пример непослуша​ния и пошли на площадь вместе с экипажем.

Панов был один.

А против него были ротные командиры, батальон​ный командир, командир полка. И все же — он решился.

Обстоятельства ему помогли. Полковник Стюрлер по​лучил приказ вести полк к императору и вывел роты на казарменный двор. Гренадеры были при боевых патро​нах.

Полковое следствие свидетельствует: «Когда же оба баталиона, состоявшие из 4-х рот 2-го и двух первого, были построены вместе в колонну и оставались довольно долгое время на дворе, то поручик Панов старался каждую команду полкового командира и действие, ходя между каждым взводом, представлять людям с худой и для них опасной стороны». Разумеется, нельзя полностью доверять показаниям подавленных разгромом восстания солдат, но основная линия агитации, которую в этих чрезвычайных обстоятельствах выбрал Панов, просмат​ривается достаточно ясно. «...Когда 1-я рота прежде сего уведена была поручиком Сутгофом на Петровскую пло​щадь, то полковник Стюрлер при вторичном выводе рот велел расставить кругом цепь и не пропускать никого обратно, как из 1-й роты, равно и прочих посторонних людей, то поручик Панов говорил людям: «Смотрите, вот как начальники боятся — становят цепь. Полки придут сюда и всех вас перебьют за ложную присягу». Когда же командовано было заряжать ружье, то и тут приказы​вал людям сего не исполнять, а советовал лучше сдаться без драки, когда придут противу их полки Гвардейского корпуса, и, наконец, приготовив таким образом людей, взошел в середину колонны, первый подал знак к возму​щению криком: «Ура!» — и повел роты в совершенном рас​стройстве на Петровскую площадь».

Но сам момент выхода лейб-гренадер был куда дра​матичнее. Когда наэлектризованные и колеблющиеся солдаты стояли в колонне, с площади донеслись залпы. Тогда Панов, понимая, что наступил переломный момент и ждать далее нельзя, выхватил шпагу и бросился в ряды гренадер с криком: «Слышите, ребята, там уже стреляют! Побежим на выручку наших, ура!»

Мощная колонна — в лейб-гренадеры отбирали осо​бенно высоких и сильных солдат — опрокинула охраняв​ший ворота караул и, вырвавшись на улицу, бросилась в направлении Невы.

Было это сразу после половины второго. «Уже стре​ляют...»— стало быть, это были первые залпы по кавалерии. Разрозненных выстрелов в отдаленных казармах полка могли и не услышать.

Старшие офицеры полка во главе с полковником Стюрлером пытались остановить, задержать колонну. Но теперь это было уже невозможно.

И здесь, как у московцев и моряков, решающую роль сыграл волевой напор, героический порыв представителя тайного общества. Можно было готовить восста​ние холодной головой, но выводить полки оказалось воз​можным только так. В Измайловском и Финляндском полках не хватило именно порыва.

То, что произошло далее, требует внимательного рассмотрения.

Часть пути — до Невы — колонна Панова прошла маршрутом Сутгофа. Спустилась на лед. Самый прямой и скорый путь к Сенату лежал именно по Неве, как и по​шел Сутгоф. Но Панов почему-то выбрал другой путь. Он со своими солдатами пошел «наискось к Мрамор​ному дворцу», как показал он сам. Поднявшись на на​бережную у Мраморного дворца, близ Марсова поля, Панов повел опять-таки колонну не кратчайшим путем по набережной, а, сделав крюк, свернул на Мильонную улицу (нынешнюю улицу Халтурина) и повел колонну на Дворцовую площадь.

Это были не беспричинные зигзаги растерявшегося юноши со шпагой. Панов вел себя точно и целеустремленно, и каждый его поворот имел смысл.

В своих лихорадочных разъездах по городу, о кото​рых у нас пойдет еще речь, полковник Булатов в четвер​том часу оказался именно в том месте, где поднялся на набережную лейб-гренадерский батальон. И не случайно. Как мы помним, он должен был где-то на пути ждать лейб-гренадер, чтобы их возглавить. «...Я велел себя везти по набережной, единственно для того, чтобы уви​деть лейб-гренадер и предостеречь Сутгофа, что он обма​нут; но, подъезжая к Фагаринской пристани или, кажет​ся, у Мраморного дворца, спросил я: «Прошли ли лейб-гренадеры?» Мне отвечали; «Давно уже». —«Досадно»,— сказал я».

Как мы увидим далее, Булатов искал лейб-гренадер не только для того, чтобы их предостеречь. При всей откровенности он все же несколько корректировал свои истинные намерения в письме великому князю. Но сейчас важно то место, где рассчитывал он встретить полк. С любой точки короткого отрезка между Гагаринской на​бережной и Мраморным дворцом он мог увидеть грена​дер, пересекающих Неву. Он приехал туда от Исаакиев​ской площади, то есть от поля действий. Он ехал на​встречу полку, который должен был возглавить. И Па​нов совершенно точно выводит колонну именно на это место. Очевидно, у Панова и Сутгофа существовала поэтому поводу договоренность с Булатовым. Но Сутгоф, по малочисленности своего отряда, счел за благо присое​диниться к более крупным силам. Панов же попытался придерживаться намеченного плана. Его девяти сотням штыков было по силам выполнять самостоятельные за​дачи.

Таким образом, выход Панова на набережную у Мра​морного дворца ясен.

А далее? Не встретив Булатова, поручик, как мы знаем, сделал непонятный на первый взгляд маневр. Но только — на первый взгляд... Ибо маршрут по Мильон-ной улице выводил Панова прямо к главным воротам Зимнего дворца.

Существуют разные версии причин, по которым лейб-гренадеры подошли к дворцу, вошли в дворцовый двор и вернулись обратно, не сделав попытки захватить дво​рец. Сам Панов показал: «Мы... зашли во дворец Зим​ний, думая, что тут Московцы, но, найдя на дворе сапе​ров, вернулись назад». И далее: «Когда мы подходили ко дворцу, то в него вступали саперы; я принял их за Из​майловских и думал тут же найти московских, а так как цель моя была соединиться с ними, то я и взошел на двор, но только что увидел, что тут их нет, то и воротил​ся». Все эти объяснения не соответствовали реальным обстоятельствам, и следствие в них не поверило. Автор официозной версии барон Корф писал в своей книге: «На пути ему (Панову.— Я- Г.) вдруг пришла ужасная мысль — овладеть Зимним дворцом...» И в данном случае он почти прав. Почти — потому, что мысль эта пришла Панову не «вдруг».

Есть несколько свидетельств очевидцев и участни​ков ситуации у Зимнего дворца. И картина из их свидетельств вырисовывается крайне интересная.

Поручик Финляндского полка Греч, приятель Розена, как мы помним, командовал главным караулом. Он рас​сказывал: «После полудня, часу во втором (это был уже третий час.— Я. Г.), явились пред дворцом несколько рот л.-гв. Гренадерского полка, обманутых мятежниками и предводимых поручиком Пановым. Видя, что дворец охраняем караулом снаружи, поручик Панов начал уго​варивать караул присоединиться к ним и пропустить их во дворец, но встретив непоколебимость и безмолвие, бросился в ворота. Караул, уменьшенный в числе при удвоенных постах, не мог бы удержать напора мятежников. Комендант, бывший при том, приказал ему рассту​питься, вероятно для избежания столкновения и действия оружием при дворце и полагая, что мятежники, увидев во дворце саперов, не пойдут далее. Так и случилось»25.

Но Греч несколько заглаживает происшедшее. Адъю​тант Милорадовича Башуцкий, приехавший в конце дня во дворец к своему отцу генералу Башуцкому, который и был комендантом, пропустившим лейб-гренадер, увидел отца с «окровавленною на лице повязкой». Он дает к этой фразе сноску: «Сбитый с ног л.-гв. Гренадерским полком, измятый, он страдал весь день и долго после...»

Стало быть, не так спокойно прошли гренадеры. Они именно прорвались в дворцовый двор.

Но тогда напрочь рушится версия Панова. Он не мог видеть саперов, вступающих во дворец, и принять их за измайловцев, ибо саперы уже стояли во дворе. Если он встретил у ворот караул, верный Николаю, категориче​ски отказавшийся пропустить его солдат, то он никак не мог предположить, что за спинами этого караула стоят московцы. Он по реакции караула понял, разумеется, что дворец в руках императора, и решил захватить его. Он считал, что дворцовый двор пуст, и силой проложил себе дорогу туда.

Но поручик Панов был не тот человек, чтобы решить​ся на такую дерзкую импровизацию. Весь комплекс его действий — попытка встретить Булатова, выбор маршру​та, прорыв в дворцовый двор — все это говорит о том, что он был ориентирован на захват дворца. Ориентиро​ван Каховским, приехавшим рано утром в полк от Рыле​ева с известием об измене Якубовича. Очевидно, Рылеев, Оболенский, Александр Бестужев решили заменить Гвар​дейский экипаж с Якубовичем гренадерами с Булатовым.

Они, конечно, знали о сепаратных отношениях Батен​кова, Якубовича, Булатова, но не понимали серьезности этого контрзаговора. Не найдя Булатова, Панов явно по​пытался реализовать этот новый план самостоятельно.

Панова часто упрекали потом и малоосведомленные современники, и тем более позднейшие исследователи, что он, уже будучи во дворе дворца, не овладел им и не арестовал императорскую фамилию...

Что же произошло во дворце?

Поручик лейб-гренадерского полка барон Зальца оста​вил по этому поводу очень любопытный мемуар: «1825года 14-го декабря в 12-м часу утра я находился в Кава​лергардском зале Зимнего дворца, где в тот день назна​чен был высочайший выход. В 1-ом часу (как уже говорилось, в третьем.— Я. Г.) вдруг большая часть из собравшихся к выходу в зале бросилась к окнам против большого двора, куда подошел и я. Тогда я увидел, что л.-гв. Гренадерского полка нижние чины, одетые в разные формы (то есть в парадную и походную.—.Я. Г.), в боль​шом числе бегали по середине двора в величайшем бес​порядке и грелись от холода. Первая моя мысль была присоединиться к своему полку, почему, сбежав по бли​жайшей лестнице, я стал расспрашивать нижних чинов о причине их сходбища, на что и получил ответ: „Мы ни​чего не знаем, нас привел сюда поручик Панов", указы​вая на него в толпе. Увидев Панова, я бросился к не​му: мне казалось, он был занят чем-то важным, прило​жив руку к голове. Схватив его за нее, я спросил: „Па​нов, скажи мне, что все это значит?" Тут он, как будто пробудившись ото сна, поднял обнаженную шпагу, кото рую держал все время в руке, и отвечал с криком: „Ос​тавь меня!" Видя, что я от него не отстаю и требую ре​шительного объяснения, он закричал с гневом: „Если ты от меня не отстанешь, то я прикажу прикладами тебя убить!" Вслед за сим, как бы с новою мыслию, он за​кричал окружающей толпе, подняв шпагу: „Ребята, за мною!"»26

Записка эта была написана через четверть века после событий, но детали, содержащиеся в ней, очень досто​верны. Такие детали и в самом деле запоминаются на всю жизнь.

Ситуация с прорывом гренадер в Зимний дворец была одной из роковых, ключевых ситуаций дня. Захват двор​ца мог круто изменить положение. Захват дворца и арест августейшего семейства ошеломляюще повлияли бы как на самого императора, так и на его сторонников. Он мог резко изменить настроение колеблющихся солдат и офи​церов. Он сделал бы невозможным — при таких залож​никах — обстрел мятежников картечью и, напротив, сде​лал бы неизбежными конструктивные переговоры. Он дал бы возможность восставшим продержаться до темно​ты. И так далее. Трудно предсказать, как повернулись бы события после захвата дворца. Но ситуация бы измени​лась.

Что остановило Панова — природная нерешитель​ность? Социальная ограниченность? Нет. Он был чело​веком действия, а традиция вторжения во дворец у гвардейского офицерства была богатая.

Панова с его батальоном остановили гвардейские саперы.

Гвардейские саперы, тысяча солдат с высокой боевой выучкой, лично преданные Николаю, готовые насмерть драться за своего шефа, не случайно были вызваны имен​но во дворец, а не на площадь. И полковник Геруа сде​лал бы все, чтобы не допустить прорыва мятежников во дворец. Саперы стояли перед расстроенной бегом и схваткой у ворот колонной Панова в боевом строю, с за​ряженными ружьями, готовые к бою. По численности они ненамного превосходили гренадер, но положение их было гораздо выгоднее.

Быть может, Панов и рискнул бы ввязаться в схватку с саперами, рассчитывая на военный опыт и яростный порыв своих солдат. Но в тылу у него стояла полурота финляндцев, которая не могла задержать колонну в во​ротах, но вполне могла — в случае столкновения с саперами — нанести штыковой и огневой удар в спину атаку​ющим лейб-гренадерам.

Недаром поручик Панов стоял, прижав руку ко лбу и мучительно взвешивая обстоятельства. Он понимал вы​году овладения дворцом, но — в отличие от позднейших критиков своих — понимал он и конкретную тактичес​кую обстановку.

У него было куда больше шансов в случае атаки по​губить батальон, чем занять дворец. И Панов принял единственно верное с военной точки зрения решение — он вырвался из дворцового двора и повел солдат на при​соединение к своим.

На Дворцовой площади колонну снова перехватил Стюрлер и вместе с бароном Зальца попытался отнять у гренадер знамя. Ничего из этого не получилось. Грена​деры бежали к Адмиралтейскому бульвару.

А навстречу им двигался Николай с кавалергардским эскортом.

Было около половины третьего. Смеркалось. Усилился мороз.

И на сумеречной Дворцовой площади, покрытой за​мерзшим снегом, разыгрался один из самых поразитель​ных эпизодов этого дня.

Этот эпизод многократно описан в мемуарах.

Николай писал:

«Между тем, видя, что дело становится весьма важ​ным, и не предвидя еще, чем кончится, послал я Адлер-берга с приказанием штальмейстеру князю Долгорукову приготовить загородные экипажи для матушки и жены и намерен был в крайности выпроводить их с детьми под прикрытием кавалергардов в Царское Село. Сам же, по​слав за артиллерией, поехал на Дворцовую площадь, дабы обеспечить дворец, куда велено было следовать прямо обоим саперным батальонам — гвардейскому и учебному. Не доехав еще до дома Главного штаба, уви​дел я в совершенном беспорядке со знаменами без офи​церов лейб-гренадерский полк, идущий толпой. Подъехав к ним, ничего не подозревая, я хотел остановить людей и выстроить; но на мое: «Стой!» — отвечали мне:

— Мы — за Константина!

Я указал им на Сенатскую площадь и сказал:

— Когда так,— то вот вам дорога.

И вся сия толпа прошла мимо меня, сквозь все войска и присоединилась без препятствия к своим одинако заблужденным товарищам. К счастию, что сие было так, ибо иначе началось бы кровопролитие под окнами дворца, и участь бы наша была более чем сомнительна».

Говоря далее о заходе лейб-гренадер в дворцовый двор, Николай совершенно справедливо пишет: «Ежели бы саперный батальон опоздал только несколькими мину​тами, дворец и все наше семейство были б в руках мя​тежников, тогда как занятый происходившим на Сенат​ской площади и вовсе безизвестный об угрожавшей с тылу оной важнейшей опасности, я бы лишен был всякой возможности сему воспрепятствовать».

(Да, опоздание гвардейских саперов или своевремен​ный выход лейб-гренадер из казарм могли круто повер​нуть колесо событий. Но — кроме того — в этой ситуа​ции явственно мелькнула тень боевого плана Трубецко​го, а судя по некоторым намекам, и Булатова — сковать правительственные войска у Сената и одновременно воинской частью, имеющей свободу маневра, нанести удар по дворцу. Этот призрак четкой военной револю​ции весь день витал над Петербургом, но ни в один из

моментов так и не нашел воплощения, поскольку основа его была разрушена еще рано утром.)

Николай все рассказывает правильно, кроме одного. На первом же допросе Панов показал: «Встретив кава​лерию, нас останавливающую, я выбежал вперед, закри​чал людям: «За мною!» — и пробился штыками».

Панов давал лаконичные и точные показания. И если бы гренадеры прошли на площадь без боя, то он не стал бы выдумывать штыковой прорыв, многократно увели​чивающий его вину. И члены Следственной комиссии, внимательно рассматривавшие каждый случай примене​ния оружия восставшими, сделали очень определенный вывод, что Панов привел солдат на площадь, «несмотря на встреченное противодействие кавалерии». Версия о том, что лейб-гренадеры были пропущены кавалергар​дами по приказу Николая, родилась позже, когда стала создаваться легендарная картина дня.

Но колонне Панова пришлось выдержать и еще одно столкновение — выход на площадь закрывали егеря, из-майловцы и преображенцы. Эта масса войск при жела​нии могла бы смять лейб-гренадер или расстрелять их огнем во фланг — гренадеры бежали правым флангом вдоль егерей и измайловцев. Но и те и другие пропусти​ли их беспрепятственно. А преображенцев, судя по имеющимся известиям, лейб-гренадеры отбросили. Из этого следует, что Преображенские роты, по численности при​близительно равные колонне Панова, серьезного сопро​тивления не оказали.

Девятьсот солдат Панова присоединились к восстав​шим.

Было не менее половины третьего.

Московцы стояли на площади около четырех часов. Мороз усиливался. Восемь градусов ниже нуля с сырым ветром делали свое дело. Большинство восставших было в мундирах, кроме роты Сутгофа. Солдаты коченели, Московцам трудно было держать строй.

И когда подошли лейб-гренадеры, Александр Бесту​жев, по его показанию, «поставил свежих лейб-гренадер на фасы, московцев внутрь каре». О том, что построение было именно таково, свидетельствует и Щепин-Ростов​ский: «Наш полк тогда находился внутри каре, из лейб-гренадеров составленного». И сам Панов показал: «При​дя на площадь, мы стали возле Московского полка каре-ем». Выстраивать еще одно каре возле московцев при страшной тесноте на площади было, разумеется, негде. Панов имеет в виду именно построение обводом вокруг московцев.

Полковник Стюрлер шел с гренадерами до самой площади, не переставая уговаривать их, пытаясь завладеть полковым знаменем.

Барон Зальца подробно воспроизвел финал этих уго​воров, и ничто не противоречит его версии: «Между Главным Адмиралтейством и Исаакиевским собором я вторично увидел полковника Стюрлера в голове толпы; приблизясь к нему, я увидел, что он старался всячески уговорить людей возвратиться в казармы, на что они от​зывались, что их ведет Панов; так мы следовали до мо​нумента Петра I, здесь меня встретил в партикулярной одежде Каховский, с пистолетом в руке; он обратился сейчас к полковнику Стюрлеру, спрося его по-француз​ски: «А вы, полковник, на чьей стороне».—«Я присягал императору Николаю и остаюсь ему верным»,— отвечал полковник Стюрлер. В это время Каховский в него вы​стрелил, а князь Оболенский закричал: «Ребята, рубите, колите его», и вместе с тем нанес своеручно Стюрлеру об​наженною саблею два удара по голове. Полковник с уси​лием сделал несколько шагов, зашатался и упал»27.

Тут нужна одна поправка — Каховский стрелял в Стюрлера, а Оболенский рубил его шпагой (кстати, Обо​ленский отрицал этот факт), конечно, не просто за его верность Николаю, а за попытки увести с площади гре​надер. Это была вполне осмысленная акция.

Нервы Каховского были напряжены, и он вел себя так, как, по его представлениям, должен вести себя рево​люционер во время мятежа. После ранения Стюрлера он ударил кинжалом свитского офицера, отказавшегося кри​чать: «Ура, Константин!»— что было совершенно необя​зательно, но тут же опомнился и увел офицера в каре, чтобы оказать ему помощь...

Теперь — между половиной третьего и тремя — на площади стояло уже более трех тысяч человек — прибли​зительно три тысячи сто штыков. Только с этого момента, когда закончился динамичный, целеустремленный про​цесс вывода мятежных войск из казарм и движения их к Сенату, восстание действительно сделалось «стоячим».

Началось то, в чем по сию пору упрекают декабрис​тов,— пассивное противостояние правительственным войскам.

Связывают эту пассивность прежде всего с отсут​ствием единой командной воли, единого военного руководства — с отсутствием диктатора Трубецкого.

0

48

Диктатор в день 14 декабря.

Многие из декабристов говорили на следствии о беспре​цедентной ситуации, сложившейся на Сенатской пло​щади.

В первом своем показании вечером 14 декабря потря​сенный крушением всех надежд Рылеев написал: «Князь Трубецкой должен был принять начальство на Сенат​ской площади. Он не явился, и, по моему мнению, это главная причина всех беспорядков и убийств, которые в сей несчастный день случились». Рылеев имеет в виду, что в случае исполнения Трубецким своих обязанностей диктатора восстание победило бы быстро и бескровно...

Александр Бестужев показал: «В день действия обе​щал он (Трубецкой.— Я. Г.) ждать войск на площади, но отчего там не явился — не знаю. Это имело решитель​ное влияние на нас и на солдат, ибо с маленькими эполе​тами и без имени принять команду никто не решался».

Бестужев, как видим, согласен с Рылеевым —«решитель​ное влияние».

Оболенский показал: «Каждый ожидал плана дей​ствий и собственного в оном назначения от князя Тру​бецкого, от которого, однако ж, ничего не получили, ибо 14-го декабря он на площади не был. Посему во всем совершенно произошел беспорядок».

Лидеры общества считали, что неявка Трубецкого имела решающее значение и была причиной поражения восстания. Но какого восстания? У нас уже шла об этом речь, и потому повторим кратко; Рылеев, Оболенский и Бестужев говорят о той революционной импровизации, которую Трубецкой считал авантюрой и которой он противопоставлял свою модель четко организованной военной революции.

А теперь посмотрим, что делал диктатор все эти страшные часы смертельного соревнования группы Николая и тайного общества, при настороженном выжида​нии Бистрома, Александра Вюртембергского с сыновья​ми, Сергея Шипова, который после ухода экипажа ничем не проявил себя как сторонник Николая, штаб-офицеров Гвардейского экипажа и многих офицеров в разных полках.

Мы помним, что в десятом часу Рылеев и Пущин, придя к диктатору, сообщили ему о крушении самой ос​новы разработанного им плана, о выходе из игры Якубо​вича и, скорее всего, Булатова, то есть тех двух лиц, которые и должны были обеспечить военную сторону переворота. Тогда же Трубецкой высказал сомнение в целесообразности начинать мятеж малыми силами — без первого парализующего власть удара.

Сам Трубецкой довольно подробно начертил свой маршрут в роковые часы 14 декабря. Его показания под​тверждаются другими источниками. Но Трубецкой, по​нимавший, что ему грозит смертная казнь, защищался упорно и последовательно, и одним из главных способов этой защиты, как мы помним, было стремление пред​ставить себя растерянным, мятущимся человеком. Так изобразил он и свои передвижения 14 декабря — как метания потерявшего голову заговорщика, понявшего тщетность своих предположений. Но если его внутреннее состояние следователи проверить не могли, то маршрут проверялся легко — Трубецкой все время был на виду,— и, сознавая это, князь говорил правду. И тут выясняется одна любопытная особенность — все часы восстания Трубецкой кружил вокруг главных пунктов развернув​шихся событий: Дворцовой площади, Исаакиевской пло​щади, Сенатской площади.

Расставшись в десятом часу с Рылеевым и Пущиным, диктатор поехал в Главный штаб, убедившись по пути, что Сенатская площадь пуста. Он провел некоторое время в канцелярии дежурного генерала Главного шта​ба, которая находилась рядом с Зимним дворцом. Было около десяти часов утра. Трубецкой знал от Рылеева и Пущина, что в Гвардейский экипаж отправился Николай Бестужев, в Московский полк Александр и Михаил Бес​тужевы, а к лейб-гренадерам поехал Каховский. Стало быть, сохранялась надежда, что полки выйдут. Причем, если наше логическое построение, основанное на дей​ствиях Панова, верно, то Трубецкой мог ожидать удара по дворцу с двух сторон — от казарм экипажа и от ка​зарм лейб-гвардии Гренадерского полка. После само​устранения Якубовича и невыполнимых условий, постав​ленных Булатовым, шансы на успех резко упали. Но пре​бывание диктатора в это время, от десяти до одиннад​цати часов, на Дворцовой площади — многозначи​тельно28. Трубецкой знал, что именно в это время в пол​ках должна происходить присяга. И если бы восстание началось, то оно началось бы именно в это время.

Так оно и было. Московский полк вышел в начале одиннадцатого, а Гвардейский экипаж начал сопротивле​ние присяге приблизительно в это же время.

Прождав около часа, Трубецкой заехал из Главного штаба к своей двоюродной сестре Татьяне Борисовне Потемкиной, которая жила рядом с Дворцовой площа​дью — на Мильонной улице.

Пробыв не более получаса у Потемкиной и, таким образом, не выпуская из поля зрения Дворцовую площадь до половины двенадцатого, Трубецкой поехал на квартиру к своему приятелю Бибикову, флигель-адъю​танту. Полковник Илларион Михайлович Бибиков имел квартиру в здании Главного штаба. Самого Бибико​ва не было — он в это время сопровождал Николая, на​чавшего движение с преображенцами к Сенатской площади. Но Трубецкой оставался около получаса в кварти​ре полковника, находясь, таким образом, рядом с Зимним дворцом. В начале первого он снова оказался на Двор​цовой площади. Разумеется, каждому своему перемеще​нию он находил на следствии вполне лояльное объяснение — в Главном штабе узнавал о времени присяги ино​городним штаб-офицерам, потом ехал домой, чтобы переодеться к визиту во дворец, и т. д. Трубецкой утвер​ждал, что именно в этот момент, в начале первого, вые​хав к Зимнему дворцу, он узнал о мятеже московцев. Поверить в это никак невозможно. Следователи просто не дали себе труда проверить время и направление его поездок с одиннадцати до часу. Даже если Трубецкой успел проехать из Главного штаба на Мильонную до того, как у дворца стала собираться толпа, проведавшая о московском бунте, то уж возвращаясь после полови​ны двенадцатого с Мильонной в здание Главного штаба к Бибикову (к которому вход был, судя по показаниям Трубецкого, с Невского), князь никак не мог не заметить выстроенный батальон преображенцев, волнующуюся толпу, императора, окруженного генералами и адъютан​тами. А увидев это, не мог не выяснить тут же, в чем при​чина происходящего. Даже если — вопреки вероят​ности — Трубецкой ухитрился бы проехать с Мильонной к началу Невского каким-нибудь закоулком, минуя площадь, то на квартире Бибикова он немедленно узнал бы о происшествиях. Там не могли целый час не знать, что происходит у них под окнами.

Скорее всего, Трубецкой отправился к Бибиковым, на​деясь узнать от Иллариона Михайловича о настрое​ниях во дворце (Бибиков был директором канцелярии начальника Главного штаба), а прежде всего, чтобы, не бросаясь в глаза, оставаться рядом с дворцом.

Но даже если предположить невероятное и согласить​ся с показаниями Трубецкого, что, выйдя от Бибиковых в первом часу, он только и узнал о мятеже, то следую​щий его поступок никак не укладывается в логику его по​казаний. Следуя этой логике, он должен был скрыться, уехать в другой конец города, подальше от эпицентра событий, от того места, где с минуты на минуту могли появиться восставшие войска. А что делает Трубецкой? Он опять идет в Главный штаб, идеальный наблюдатель​ный пункт напротив дворца, приходит в канцелярию дежурного генерала и ждет. Но не просто ждет.

На коротком пути от квартиры Бибикова до канцеля​рии дежурного генерала у Трубецкого произошла приме​чательная встреча — он встретил императора Николая. Тот запомнил князя.

Николай в записках рассказывает об этом эпизоде, происшедшем, когда он вступил с преображенцами на Ад​миралтейский бульвар: «Тут, узнав, что ружья не заря​жены, велел баталиону остановиться и зарядить ружья. Тогда же привели мне лошадь, но все прочие были пеши. В то время заметил я у угла дома Главного штаба полковника князя Трубецкого...» Это было именно в на​чале первого, когда Трубецкой направлялся от Бибико​вых к дворцу. Маловероятно, чтобы Николай ошибся. Слишком знаменательна в свете последующих проис​шествий была для него эта встреча.

А если Николай видел в начале первого Трубецкого, наблюдавшего за движением преображенцев к Сенатской площади, то, значит, диктатор был в этот момент ясно осведомлен о происходящем.

В канцелярию дежурного генерала Главного штаба, куда пошел Трубецкой после встречи с императором, все время приходили офицеры, приносящие последние новос​ти. Трубецкой расспросил полковника Ребиндера, только что явившегося с Сенатской площади, о действиях вос​ставших и узнал, что они «только кричат «ура!» Кон​стантину Павловичу и стоят от одного угла Сената до другого». Ребиндер ушел с площади еще до прихода лейб-гренадер и моряков и до ранения Милорадовича. Таким образом, диктатор был вполне в курсе дела — он знал, что на площади одни московцы, знал приблизи​тельно их численность, знал, что главная магистраль от площади к дворцу — Адмиралтейский бульвар — пере​крыта превосходящими силами преображенцев, вполне возможно, что от офицеров, с которыми он беседовал в Главном штабе, знал он и о других распоряжениях Ни​колая — о приказе Конной гвардии, кавалергардам. То есть он представлял себе, что московцы вот-вот окажут​ся в кольце, что атаковать дворец их силами при скла​дывающейся обстановке невозможно и что присоединить​ся сейчас к ним — значит почти наверняка оказаться отрезанным от главного объекта, ключевой точки — Зим​него дворца.

В канцелярию дежурного генерала стекались сведе​ния со всего Петербурга, и место, выбранное Трубецким для ориентации, надо признать удачным.

Однако, поговорив с Ребиндером и, очевидно, теряя последнюю надежду на появление восставших войск у дворца, Трубецкой решил передвинуться к Сенату. Он поехал к Исаакиевской площади, возле которой жила его сестра Елизавета Петровна Потемкина.

В воспоминаниях свояченицы Трубецкого, графини Зинаиды Ивановны Лебцельтерн, жены австрийского посланника, в доме которого был в ту же ночь арестован князь Сергей Петрович, есть сведения о том, что прои​зошло с Трубецким после часу дня. По словам Лебцель​терн, когда Трубецкой приехал в дом Потемкиной, гра​фини не было дома. «Вернулась она не так скоро и сразу же спросила, не приходил ли брат; ей ответили, что при​ходил, но ушел или нет — этого никто не видел; его долго искали по всей квартире, пока графине не пришло в го​лову заглянуть в свою молельню; здесь-то она и обнару​жила его лежащим без сознания перед образами, никто не знал, с какого времени. Его подняли, положили на диван, привели в чувство. На все вопросы он отвечал как-то сбивчиво; и вдруг, услышав отчетливый грохот пушки, схватился за голову и воскликнул: „О боже! вся эта кровь падет на мою голову!"»

Графиня Лебцельтерн после ареста князя специально собирала сведения о его действиях 14 декабря. Эпизод в доме Потемкиной стал ей известен сразу же — из первых рук. И нет оснований ей не доверять.

С Трубецким, изнуренным бешеной деятельностью последних дней, гигантской ответственностью, которую он на себя взял,— не просто за судьбы десятков офицеров и тысяч солдат, а за судьбу России!— потрясенным от​ступничеством Якубовича и Булатова, измученным ожида​нием и сомнениями последних часов, произошло то, что сегодня мы называем нервным срывом.

Я уверен, что, если бы события развивались по его плану, князь Сергей Петрович выполнил бы свой долг. Но вынести бремя тяжко усложнившейся ситуации он не смог и сломался.

Из трех лидеров, на которых держалась подготовка к восстанию,— Трубецкого, Рылеева, Оболенского — толь​ко Оболенский до конца и с полным достоинством про​шел день 14 декабря. Отсутствие Рылеева на площади после часу дня, его первое показание во дворце, поста​вившее в труднейшее положение тех, кого допрашивали после него, в том числе и Трубецкого, говорят о том же самом нервном срыве. Мы далеко не полностью представляем себе, в каком нечеловеческом напряжении жили и действовали эти люди последние дни перед восстанием. Люди, сделавшие отчаянную попытку одним героическим усилием перело​мить ход русской истории...

Однако надо рассмотреть и другой — гипотетиче​ский — вариант. Что мог бы предпринять диктатор, ока​жись он с самого начала во главе восставших войск?

Мог бы диктатор, возглавив около одиннадцати часов на Сенатской площади московцев, подменив Якубовича и Булатова, взять Зимний дворец? Вопрос это весьма непростой. Во-первых, Бестужевы и Щепин были ориен​тированы на другую задачу и соответственно ориенти​ровали солдат. Удалось бы декабристам убедить солдат в необходимости захвата дворца? Неизвестно. Но предпо​ложим, что удалось бы. На то, чтобы построить в боевую колонну растянувшиеся во время бега по Гороховой роты, нужно было время. Московцы могли подойти к Зимнему дворцу только около половины двенадцатого.

Генерал Нейдгардт, свидетель мятежа в московских казармах, прискакал во дворец несколько раньше, чем московцы пришли на площадь. Удар гвардейских матро​сов по дворцу был задуман как внезапная операция. Дворец следовало захватить и блокировать входы в него до того, как мог подоспеть Преображенский батальон. Теперь же никакой внезапности уже не получалось. Мос​ковцы встретили бы на подходе к дворцу преображен​цев, которые вместе с караульной ротой Финляндского полка вдвое превосходили по численности нападавших.

Московцы были бы опрокинуты и рассеяны. Николай получил бы возможность бить восставших по частям. Не говоря уже о деморализующем действии разгрома пер​вого мятежного полка на остальных.

Вряд ли Трубецкой пошел бы на такую авантюру, как поздняя попытка малыми силами атаковать дворец, пре​дупрежденный о восстании. Скорее всего, он ждал бы присоединения других частей. Делал бы то, что совер​шенно правильно и разумно делали Оболенский, Бес​тужевы, Пущин.

Московцы помимо контроля над зданием Сената вы​полнили ещу одну существенную функцию — они сковали на Сенатской площади главные силы Николая. До поло​вины второго, от ухода преображенцев до прихода гвар​дейских саперов, дворец был защищен плохо. Отразить удар сколько-нибудь значительных сил рота финляндцев не могла. Панов, как известно, легко прорвался во внут​ренний двор, опрокинув главный караул.

Уведя преображенцев от дворца, Николай совершил крупную тактическую ошибку, которая едва не привела его к катастрофе...

Трубецкой, стало быть, ждал бы вместе с каре мо​сковцев. Стягивание Николаем всех наличных сил к площади было восставшим выгодно. Второе оперативное направление на дворец— по Неве (прохода к дворцу от Сенатской площади по набережной, как теперь, тогда не было)— было открыто весь день. Появление до часу дня батальона Тулубьева давало восставшим огромные воз​можности. Тем более что финляндцы были легкой пехо​той, предназначенной для стремительных передвижений. Но финляндцы не пришли.

Дающая некоторые возможности тактическая ситуа​ция возникла в час дня, когда на площадь вышли рота Сутгофа и колонна гвардейских матросов. Им противо​стояли только преображенцы, Конная гвардия и кавалер​гарды. Диктатор мог бы немедленно направить матро​сов по Неве на дворец. Но, как мы знаем, расстановка сил в этот момент менялась буквально от минуты к мину​те. После часа Николай уже имел возможность бросить наперерез движущимся по Неве матросам кавалергар​дов— по Адмиралтейскому бульвару. Кавалерия, естест​венно, успела бы к дворцу раньше и прикрыла его хотя бы на некоторое время. А к половине второго уже по​дошел батальон гвардейских саперов.

В том положении, в каком оказались восставшие после крушения утреннего плана, после того как Якубович и Булатов лишили их фактора внезапности, распы​лять силы было крайне опасно.

Приход лейб-гренадер Панова не изменил положения. Я уже говорил, что, выбрав позицию, почти неуязвимую для атак, декабристы оказались к концу дня в тактичес​кой ловушке. И не только потому, что их окружало около двенадцати тысяч штыков и сабель, лояльных Николаю. А потому, что их положение на Сенатской площади почти исключало возможность наступательных действий с их стороны — уже после того, как ими был накоплен вну​шительный войсковой кулак.

Московцы стали каре, исходя из своей главной задачи. И присутствие Трубецкого вряд ли изменило бы это. Рота Сутгофа пристроилась к каре по причине своей малой численности. Наступать каре на площади, сжатой забо​рами, складами, грудами камня, которые лежали и на самой площади, было просто невозможно — каре распа​лось бы и стало беззащитным перед кавалерией. Пере​страиваться в нескольких десятках шагов от противни​ка — значило провоцировать ту же кавалерийскую атаку, отразить которую в процессе перестраивания восставшие не смогли бы. Расстроенная бегом и схватками колонна Панова пришла, когда московцы были уже деморализо​ваны холодом, непонятным стоянием, усталостью, огромным перевесом сил другой стороны.

После половины третьего вступать в бой было уже поздно. Можно было делать только то, что и делали де​кабристы,— ждать темноты, под прикрытием которой не​которые полки могут решиться перейти на их сторону.

В конкретной ситуации, после того как надежда на прорыв к дворцу рухнула, противостояние правительственным войскам, оказывающее несомненное воздействие на умы солдат и побуждающее их к не​повиновению, было единственной возможной формой действия.

И еще одно — когда порицающие декабристов исто​рики говорят о необходимости атак на площади, то ни​когда не называют цели этих атак. Кого надо было ата​ковать? Противостоящие полки, вынуждая их защищать​ся? Что дали бы эти атаки?

Ставку Николая, чтоб захватить его в плен или уничтожить? Но конная группа — Николай и его «штаб» не стали бы дожидаться, пока пехота добежит до них.

Единственным осмысленным объектом атаки могли стать орудия, выдвинутые для стрельбы. Но они были вы​двинуты в последний период восстания, когда гренаде​ры Панова уже стояли обводом вокруг московского каре и, стало быть, не могли быть использованы для атаки.

Брошенная на орудия - к углу бульвара и площа​ди — колонна матросов неминуемо была бы отсечена от остальной массы восставших и контратакована во фланги.

Остается только повторить — в той ситуации, которая сложилась на площади (а сложилась она потому, что был сорван план Трубецкого), восставшие могли только защищаться и вести переговоры, надеясь, что их твер​дость заставит правительство пойти на уступки. То есть в конечном счете реализованной оказалась идея Батенко​ва —«собрать толпу и заставить вести с собой перего​воры».

В том, что происходило в Петербурге после девяти часов утра, была своя крепкая логика. В возникшей и стремительно развивавшейся ситуации диктатору Трубец​кому просто не оставалось места.

Мы видели, что изменить он, по сути дела, ничего не мог.

Он мог разделить со своими сподвижниками их воен​ную трагедию. Но он всю первую половину дня жил и действовал по своей прежней логике, которая не дала ему этой возможности.

И быть может, князь Сергей Петрович, избежавший казни, но проживший невеселую жизнь человека, не мо​гущего оправдаться, не раз пожалел, что не оказался в каре у монумента первому императору...

Чтобы закончить тему «декабристских ошибок» 14 де​кабря, надо сказать о трех «классических» обвинениях: стояние на площади, с которым мы разобрались; необъ​яснимое нежелание Панова захватить дворец, которое мы объяснили; наконец, орудия Гвардейского экипажа, которые не были почему-то взяты на площадь, что оста​вило восставших без артиллерии. Орудия действительно стояли в арсенале экипажа. И на площадь их взять мож​но было. Но стрелять из них на площади никто бы не смог,— все артиллерийские заряды в столице хранились в специальной артиллерийской лаборатории, из которой их с трудом получили даже посланцы генерала Сухоза​нета. Так что и эта ошибка декабристов ошибкой не была.

Те лидеры тайного общества, те молодые офицеры, которые вступили в действие, вывели солдат на площадь и на площади защищались, вели себя в конкретных ус​ловиях идеально точно. Они делали именно то, что могли в этих условиях делать.

И ответственность за провал восстания лежит совсем не на них.

Они и после крушения плана, в сумятице сбитой последовательности действий, неясных задач, отсутствия единого командования, сделали так много, что до послед​него момента качались весы...

И Николай это прекрасно понимал.

0

49

Парламентеры.

Николай прекрасно понимал шаткость и неопределен​ность ситуации и тогда, когда площадь была окружена. Именно тогда он приказал приготовить экипажи для бегства императорского семейства из Петербурга. Он по​нимал, что в любой момент полки могут начать перехо​дить на сторону мятежников. Он понимал, что отнюдь не все генералы прилагают максимум усилий для ликвида​ции мятежа. Он понимал, что в любой момент он может получить, как Милорадович, ружейную или пистолетную пулю. Когда все кончилось, он сказал принцу Евгению: «Самое странное во всем этом, Евгений, так это то, что нас обоих тут же не пристрелили».

Принц Евгений, человек несомненно умный, писал в мемуарах: «И все-таки мы должны сознаться, что воз​можность полного ниспровержения существующего поряд​ка, при данных исключительных обстоятельствах, за​висела от счастливой случайности».

Николай понимал, что время может сработать на мятежников. Что само наличие в центре столицы негаснущего очага возмущения должно порождать сомне​ния в войсках. Он потому и начал с кавалерийских атак, плохо задуманных, неподготовленных и вяло выполнен​ных, что хотел ликвидировать, снять эту ситуацию до прихода других полков. Вернее, начал он с бессмыслен​ного стояния против мятежного каре — в жалкой надеж​де, что этот кошмар развеется, пройдет как во сне. Но ни это ожидание, ни кавалерийские атаки не решили проб​лемы.

Николаю смертельно не хотелось вступать с мятежни​ками в переговоры, после того как они взяли верх в во​оруженных столкновениях. Но другого пути он в тот мо​мент не видел.

Очевидно, первым парламентером, посланным к мятежникам, был генерал Воинов. По своему положению командующего Гвардейским корпусом он и должен был первым попытаться привести мятежников к повинове​нию. Но он, вместе с Бистромом, безуспешно уговари​вал присягнуть оставшихся в казармах московцев, а за​тем, на площади, вел переговоры с восставшими — по имеющимся свидетельствам — до смешного вяло и не​охотно. Генерал Воинов, храбрый и решительный кава​лерийский генерал, будучи, как и Милорадович и Бист​ром, одним из виновников междуцарствия, не нашел в себе — в отличие от Милорадовича — сил для отчаянной попытки исправить свое положение. Не хватило ему — в отличие от Бистрома — воли для спокойного выжидания. Генерал Воинов в этот день играл жалкую роль. Он не​сколько раз пешим и конным приближался к каре и ко​лонне моряков. По одним сведениям, в него стреляли, по другим — народ забросал его камнями... В 1826 году он был смещен с поста командующего, гвардией.

Главные переговоры начались после неудач кавале​рийских атак и по возвращении Николая с Дворцовой площади, где он столкнулся с колонной Панова.

Прежде всего Николай направил к восставшим петер​бургского митрополита Серафима. И то, что в качестве парламентера использован был верховный столичный иерарх,— знаменательно. Это означало провал военных методов — воздействия воинской силой и бесперспектив​ность генеральских приказов и уговоров. Митрополит — Другая психологическая сфера. Присяга — акт, освящен​ный церковью. И митрополит должен был объяснить мятежникам правоту Николая. Для императора, начав​шего с кавалерийских атак, с демонстрации своей не​преклонности, это был шаг назад, явное отступление. Николай осознавал неясность исхода событий, качание весов...

Как мы увидим, митрополит петербургский Серафим и митрополит киевский Евгений оказались на площади после половины третьего. Стало быть, из дворца они бы​ли вызваны между половиной второго и двумя. То есть после первых неудачных кавалерийских атак. Пришлось долго уговаривать двух немолодых иерархов выйти из кареты на сумеречную холодную площадь, на которой то и дело вспыхивала стрельба — восставшие реагировали на перемещения правительственных войск и подбадривали себя.

Вместе с митрополитами приехал дьякон дворцовой церкви Прохор Иванов, который вел официальные за​писи церковной жизни во дворце, а кроме того, собствен​ный домашний дневник. В этом домашнем дневнике он и описал переговоры митрополитов с мятежниками:

«Когда преосвященный Серафим и иподьякон Про​хор (сам мемуарист.— Я. Г.), вышед из кареты, двину​лись к войску, тогда со стороны бунтующих началась сильная перепалка, а предстоящий народ, падая на землю и одерживая духовных особ, говорил: «куда вы? куда вы? ведь убьют и вас, потому что граф Милора​дович смертельно ранен, да и всех, кто их уговаривает, бьют без пощады!» (Действительно, к этому времени был избит Бибиков, избит Ростовцев, попытавшийся уго​варивать восставших, избито еще несколько офицеров.—Я. Г.) Между тем государь император, командуя и распоряжая войском, вторично посылает генерал-адъютан​та Васильчикова, чтоб убедить митрополита от имени его величества идти к мятежникам, невзирая ни на какие опасности. Преосвященный Серафим, повинуясь воззва​нию возлюбленною своего монарха и вспомни слова данныя сегодня присяги: «не щадя жизни своя до послед​ней капли крови» вышел на площадь против бунтую​щих. Тогда-то командир Лейб-гренадерского полка Стюрлер перед глазами владыки был застрелен (этот эпизод дает возможность точно закрепить во времени выход Серафима — около половины третьего.—Я. Г.) и по отведении вскоре скончался. Тут тысячи голосов раз​давались в народе, кто кричит: «не ходите, ранят, убьют!», кто говорит: «идите»; иной с угрозою кричит, что «это дело ваше, духовное, что они не суть неприяте​ли, а христиане»,— итак, митрополит Евгений через по​лицмейстера г. Чихачева вызван был митрополитом Се​рафимом из экипажа, в коем он оставался, тогда приложась оба они к животворящему кресту, решились, жертвуя жизнью за веру, царя и отечество, идти, и пер​вый митрополит Серафим стремительно бросился, имея в руках духовное оружие — крест — к мятежникам, а за ним Евгений и иподьяконы. Увидев они архипастыря своего, с крестом к ним грядущего, начали первоначаль​но креститься, а потом некоторые, особливо из черни, на​чали и прикладываться к кресту; владыко, сблизясь с ними и подняв крест, велегласно говорил им тако: «воины, успокойтесь! Вы против бога и церкви поступи​ли; Константин Павлович, письменно и словесно, трое​кратно отрекся от Российского престола, Николай Павло​вич законно восходит на оный; Синод, Совет и Сенат уже присягнули: вы только одни дерзнули восстать против сего. Вот вам сам бог свидетель, что это есть истина!» Мятежники, особенно два из них офицера, ответство​вали на то, что это несправедливо: «Где Константин? Константин в оковах на станции близ столицы. Подайте его сюда! Ура, Константин! Какой ты митрополит, когда на двух неделях присягнул двум царям? Ты изменник, ты дезертир николаевский; не верим вам, поди прочь. Это дело не ваше: мы знаем, что делаем; пошлите к нам вели​кого князя Михаила Павловича; мы с ним хотим говорить, и пр.» Сколько ни уверял и ни убеждал их влады-ко, однако все сие ими пренебрежено, и когда над голо​вой архиереев начали фехтовать шпагами и вокруг ружья​ми окружили, тогда преосвященные принуждены были поспешно удалиться в разломанный забор к Исаакиевскому собору, в сопровождении черни, и близ Синего моста оба митрополита сели на двух простых извозчи​ков, назади оных иподьяконы стали в стихирях и таким образом возвратились в Зимний дворец»29.

Дневник Прохора Иванова дает возможность точно установить очередность прихода парламентеров — раз мятежники просят прислать к ним великого князя Михаи​ла, ясно, что он у них еще не был.

Описание переговоров внимательным очевидцем сви​детельствует и о твердости восставших. За час до карте​чи, окруженные со всех сторон, они неколебимо настаи​вают на своей первоначальной присяге. Наверняка фехтование шпагами выдумано испуганным дьяконом, но неприязнь солдат— несомненна.

Правда, тут есть два важных обстоятельства.

Во-первых, именно в это время восставшие получили сильное подкрепление — колонна Панова прорвалась на площадь.

Во-вторых, митрополиты разговаривали с моряками, которые стояли у Сената гораздо меньше московцев. Ус​танавливается это достаточно просто: в следственных де​лах офицеров, командовавших московцами,— Алексан​дра Бестужева, Михаила Бестужева, Щепина — нет ни​каких следов споров с митрополитом. А в делах офице​ров-моряков эти следы встречаются постоянно. Напри​мер, в деле Михаила Кюхельбекера сказано, что лейте​нанты Арбузов, Мусин-Пушкин, Бодиско 1-й и Кюхель​бекер «с некоторыми во фраках, встретив митрополита, не допустили его до батальона шагов около 15 и возражали на слова его высокопреосвященства изъявлением сомнения». Это не противоречит утверждениям дьякона, ибо солдаты и за пятнадцать шагов могли слышать «ве​легласные» уговоры митрополита и отвечать ему. Моря​ки стояли ближе к бульвару, по которому приеха​ли иерархи, и естественно, что они подошли к ним первым.

Среди «некоторых во фраках» главным собеседником Серафима был Каховский, и здесь проявивший свою суровую энергию.

Приезд митрополита не дал решительно ничего, хотя Николай и его окружение весьма на иерархов надеялись. Единственный человек, с которым моряки хотели гово​рить, был великий князь Михаил. Но, разумеется, мятеж​ные матросы и офицеры хотели услышать от великого князя вещи вполне определенные...

Ехать на переговоры, зная об участи Милорадовича, было страшно. Но Михаил, нейтральное лицо, посред​ник между Константином и Николаем, мог, по мнению императора, убедить мятежников в законности перепри​сяги. Наверняка мысль об этом варианте приходила в головы Николая и Михаила и раньше, но только те​перь — после прямого требования восставших — царь и великий князь решились.

Михаил Павлович приехал в сопровождении генерала Левашева вскоре после митрополитов. Александр Бесту​жев показал: «Что же касается до раны полковника Стюрлера, то вовсе происшествия сего не видал, мимо меня проходили тогда лейб-гренадеры и закрывали ближнюю к каре часть площади, и я потом видел только бегущего Стюрлера... Я вслед за сим занят был распо​ряжением по фронту, ибо поставил свежих лейб-грена​дер на фасы, а московцев внутрь каре, а потом вско​рости приехал его высочество великий князь Михаил Павлович с генералами, и я ни минуты до рассеяния не имел свободного времени».

Митрополиты ушли сразу после ранения Стюрлера. Выстрелив в полковника, Каховский поспешил устранять другую опасность — уговоры духовных лиц. Для того чтобы рассчитать и построить девятьсот солдат, Панову и Бестужеву нужно было время — не менее двадцати минут. Михаил Павлович приехал, когда лейб-гренадеры уже стояли. Стало быть, это произошло около трех часов. Недаром Александр Бестужев связывает приезд великого князя с близким уже «рассеянием», расстрелом восстав​ших картечью.

Переговоры Михаила не были ни успешны, ни даже настойчивы. Александр Бестужев показал, что «солдаты, подстрекаемые нами, заглушали слова... великого князя Михаила Павловича». Это вполне понятно — он говорилне то, что хотели от него услышать. (Щепин-Ростов​ский утверждал, что Михаил не подъезжал к московцам, но противоречия между его показаниями и показаниями Бестужева нет. Просто московцы в это время уже стояли внутри каре лейб-гренадер — Щепин мог быть тоже внут​ри и не видеть великого князя, а Бестужев постоянно на​ходился на внешнем углу каре — ближнем к Адмиралтейскому бульвару.) Великий князь, очевидно, въехал в интервал между колонной экипажа и каре и мог обра​щаться и к тем, и к другим. Главным образом, он все же говорил с моряками, которые и затребовали его.

Но император и великий князь, зная о существовании тайных обществ и заговора, никак не могли понять про​исходящего. Им казалось, что стоит убедить мятежников в законности переприсяги, в добровольном отречении Константина — и все образуется. Им казалось, что надо просто переспорить заговорщиков, обманувших солдат. Пример Милорадовича ничему их не научил.

Глубокое подспудное ожидание перемен, жажда пере​мен, свойственная не только дворянскому авангарду, но и гвардейской массе, превращала противостояние на декабрьской ледяной площади в куда более серьезное дело, чем просто выбор между двумя претендентами, и для солдат. Ожидание меньшего срока службы, избав​ления от тирании аракчеевцев, вообще ожидание какой-то другой жизни в случае победы — вот что делало сол​дат столь упорными и удерживало их на месте. Добро​вольный уход в казармы, сдача, капитуляция могли, конечно, уменьшить их вину, но отнимали и надежду на другую жизнь.

То, что предлагали им и Милорадович, и великий князь, было, собственно, возвращением к постылому прошлому, а они смутно, но сильно хотели будущего.

Солдаты знали, что тысячи их товарищей, оказав​шихся на той стороне, так же, как и они, ждут этой но​вой жизни. Так почему же им, выбрав момент, не присое​диниться к тем, кто эту жизнь старается вырвать?

Великого князя сбивало с толку это непонятное упрямство мятежников. Но шаткость положения он чувствовал не хуже Николая.

Уговоры Михаила закончились тем, что вперед вышли трое — высокий человек в партикулярном платье и двое офицеров. В руке у штатского был пистолет. И этот вы​сокий человек прицелился в великого князя. Трудно наверняка сказать, что тут произошло. Была создана и тщательно распространялась официальная легенда о трех матросах экипажа, которые бросились на покушавшегося и спасли великого князя. Декабристы — и на следствии, и потом — против этой легенды реши​тельно возражали.

Скорее всего, у поэта-тираноборца Кюхельбекера фатально осекался пистолет — то ли порох подмок, то ли ссыпался с полки. А Одоевский и Цебриков, быть может, вовсе и не желали смерти Михаила. Важно было удалить его от строя. Для них это, быть может, была просто акция устрашения. И она удалась. Великий князь ускакал.

После великого князя снова приезжал Воинов и пы​тался говорить с экипажем. И снова Кюхельбекер, Одоев​ский и Цебриков вынудили его удалиться.

После половины третьего и в самом деле началось «стоячее восстание». Но теперь уже в том-то и был смысл, чтобы выстоять. Продержаться до темноты. Дать возможность другим полкам созреть для отказа от при​сяги.

Но было и «стоячее подавление восстания». После неудачи конных атак, после того, как стало ясно — ни​какое окружение не может помешать мятежникам про​биваться на площадь, Николай только посылал парла​ментеров. Никаких иных действий на площади он не предпринимал. Полки стояли против полков. И всё.

Но вне площади действия предпринимались.

Вскоре после своего прибытия на Сенатскую пло​щадь Николай послал генерала Потапова за артиллерией. Поскольку конная гвардейская артиллерия ском​прометировала себя попыткой бунта, то ставка сделана была на пешую артиллерию. (Разница между конной и пешей артиллерией заключалась в том, что в первой ар​тиллеристы верхом сопровождали свои орудия, а во вто​рой шли за орудиями пешим строем.)

Оповещенный Сухозанет нашел Потапова в 1-й брига​де пешей артиллерии. «...Я вбегаю — Потапов мерял шагами комнату, и когда я закричал: „Зачем вы при​сланы?"— он как бы проснулся. „Все взбунтовались, мой дорогой генерал, государь требует артиллерию"».

Если вспомнить, что Потапов был одним из актив​нейших сторонников Константина, то его задумчивость и сообщение, что «все взбунтовались», приобретают осо​бый оттенок.

Сухозанет приказал срочно впрягать лошадей и с четырьмя первыми орудиями поспешил к Сенатской площади. Одновременно адъютанта Философова он «послал прямо в лабораторию с передками, а поручика Булыги-на с номерами зарядных сум (под номерами имеется в виду артиллерийская прислуга, а не цифры.— Я- Г.), чтобы привезти заряды прямо ко дворцу, приказав Булыгину захватить извозчиков, хотя бы силою — но скорее доставить первые необходимые заряды». Посадив артил​леристов на орудия, Сухозанет повел батарею через Ца​рицын луг к Мильонной улице.

Здесь у него произошла неожиданная и опасная встреча. «...Я увидел толпу солдат, выбегавших в беспорядке из переулка Мраморного в Мильонную..-. «А это что?»—„Это тоже взбунтовавшиеся гренадеры,"—отве​чал мне Нейдгардт (только что подъехавший к артил​леристам.— Я. Г.) и с этими словами ускакал. Артил​лерия была уже близ угла казарм Павловских, я скоман​довал: «шагом — слезай — стой — равняйся; ребята, оправьтесь, ко дворцу надобно идти в порядке». Под этим предлогом я дал время толпе мятежников удалить​ся...»

Было около двух часов.

Артиллерия без зарядов шла к Сенату. На Дворцо​вой площади первую батарею догнали остальные.

Сухозанет не знал, что ему предстояло быть послед​ним парламентером в день 14 декабря.

Но был в этот день и еще один странный парламен​тер, изумивший своим поведением обе противоборствую​щие стороны...

0

50

Якубович, Батенков, Штейнгель
в день 14 декабря.

Придя с Московским полком на площадь, Якубович пробыл там очень недолго. Спешившие в одиннадцать часов к Сенату Рылеев и Пущин встретили Якубовича у Синего моста на Адмиралтейской площади, а он до этого успел побывать на сенатской гауптвахте и поговорить с караульным офицером. Сам он показал, что ушел от мос​ковцев, как только каре было выстроено и заряжены ружья.

То, что Якубович предпринимал дальше, до конца по​нять трудно. Но можно попытаться проанализировать мо​тивы его поступков.

После мимолетной встречи с Рылеевым и Пущиным Якубович двинулся в сторону дворца. На Адмиралтейском бульваре он встретил генерала Потапова, послан​ного, очевидно, на разведку. Якубович объявил Пота​пову, что «гнушается замыслами преступных», и они вместе вышли на угол бульвара и площади — «взглянуть на мятежников». Об этом Якубович рассказал сам. По​скольку все эти показания могли быть легко проверены, тем более что Потапов заседал в Следственной комис​сии, то, очевидно, кавказец говорил правду.

В это время — был уже первый час — показались преображенцы и Николай. Якубович не пошел навстречу императору — он ждал его в конце бульвара.

Воспоминания полковника Вельо дают возможность определить время первого разговора Якубовича с Нико​лаем. Сразу же после прибытия Конной гвардии на пло​щадь Вельо увидел следующую сцену: «Государь остано​вился около нашего первого эскадрона и долго говорил с некиим Якубовичем, раненным на Кавказе офицером». Раз Вельо наблюдал эту сцену, то, значит, происходила она не ранее половины первого.

Сам Николай в записках рассказывает, что увидел Якубовича, когда привел преображенцев к самой Сенат​ской площади:

«Тогда же слышали мы ясно —«Ура, Константин!» на площади против Сената и видна была стрелковая цепь, которая никого не подпускала.

В сие время заметил я слева против себя офицера Нижегородского драгунского полка, которого черным об​вязанная голова, огромные черные глаза и усы и вся на​ружность имели что-то особенно отвратительное. Подо​звав его к себе и узнав, что он Якубовский (ошибка Ни​колая.— Я. Г.), но не знав, с какой целью он тут был, спросил его, чего он желает. На сие он мне дерзко от​ветил :

— Я был с ними, но услышав, что они за Константи​на, бросил и явился к вам.

Я взял его за руку и сказал:

— Спасибо, вы ваш долг знаете.

От него узнали мы, что Московский полк почти весь участвует в бунте... В это время генерал-адъютант Орлов привел Конную гвардию».

Свидетельства Вельо и Николая соответствуют друг другу. Очевидно, Конная гвардия пришла именно в мо​мент разговора императора с Якубовичем.

Это был тяжкий для Николая момент. Он только что узнал о судьбе Милорадовича. Генерал-губернатора ему не было жаль, но он знал теперь, чего можно ждать от мятежников. И поручение, которое Николай дал Якубо​вичу, надо рассматривать в связи с недавним выстрелом Каховского.

Точно восстановить разговор человека, который еще накануне собирался штурмовать Зимний дворец, и хозя​ина этого дворца невозможно. Несколько свидетелей — сам Николай, флигель-адъютант Дурново, командир 1-й Преображенской роты Игнатьев, генерал Комаровский — передают этот разговор весьма противоречиво. И для того чтобы представить себе смысл и направление раз​говора — как этого, так и следующего,— надо попытать​ся понять, зачем эти разговоры вообще понадобились Якубовичу. Если он хотел окончательно устраниться, то мог пойти домой или куда угодно. Зачем была ему эта двусмысленная и рискованная игра?

Якубович в своих действиях исходил из стратегичес​кого замысла Батенкова. Батенков был принципиальным противником захвата дворца — Якубович сорвал эту опе​рацию. Батенков был принципиальным сторонником сбо​ра войск — желательно за городом — и мирных переговоров с Николаем о возможных реформах. В результате действий Якубовича и Булатова планируемая Трубецким наступательная тактика превратилась именно в сбор войск, правда не на Пулковской горе, а в центре города. Что же до переговоров с опорой на собранные войска, то Якубович и попытался осуществить этот пункт батен-ковской программы. Нерешительно, расплывчато и робко — но попытался.

Что делал Якубович в те немногие минуты, что был он на площади с московцами — после их прихода?

Александр Бестужев: «Он встретил Московский полк у Красного моста, потом был на площади и, сказав мне, что у него голова болит, исчез. Мы изумились, когда он явился парламентером». И все. Для Александра Бесту​жева Якубович исчез с площади под предлогом головной боли.

Михаил Бестужев: «Якубович встретил бунтующих в Гороховой улице, кричал «ура!» Константину, взявши шляпу на саблю, когда же отстал от них и возвращался ли к ним, не знает». Очевидно, Михаил Бестужев, вы​страивающий дальние фасы каре, обращенные к Неве и Сенату, просто не видел Якубовича на площади.

Зато есть чрезвычайно важное показание Щепина-Ростовского: «На площади же Якубовичу именно говорил (Щепин.— Я- Г.) о требовании, чтобы нас уволили от принятия вторичной присяги до прибытия Константина Павловича, потому что он вызвался идти объявить лично государю императору и пред тем подходил меня спраши​вал».

Якубович, уходя с площади, знал, что будет делать. В этом смысле свидетельство Щепина — исчерпывающее, несмотря на его лапидарность.

Во-первых, не случайно Якубович говорил о своей предстоящей акции только со Щепиным. Щепин-Ростов​ский, как мы помним, был один из самых умеренных де​кабристов. Его желания и в самом деле ограничивались воцарением Константина.

Во-вторых, Якубович ясно сказал Щепину, что идет объявить Николаю требования восставших, и наказ Ще​пина—отстаивать присягу Константину (не требовать конституции, реформ и так далее, а только самоустране​ния Николая)—его вполне устраивал.

Для Александра Бестужева, который — Якубович это знал — вообще вряд ли согласился бы на переговоры до прибытия лидеров, а уж если согласился бы, то требо​вания его были бы куда радикальнее щепинских,— для Бестужева у Якубовича было иное объяснение своего ухода — головная боль.

Заручившись, как он считал, поддержкой Щепина-Ростовского, которому формально было вручено командо​вание московцами, Якубович решил попытаться начать переговоры с Николаем. Он сделал это без ведома и во​преки намерениям лидеров тайного общества, ибо по​следний вариант плана Трубецкого — Рылеева предус​матривал переговоры разве что с уже арестованным Ни​колаем.

(Фраза Рылеева, сказанная Кюхельбекеру позже на вопрос о Якубовиче: «Он там нужен», если глухова​тый Кюхельбекер правильно ее расслышал, носит скорее саркастический характер: около императора Якубович, изменивший своему слову, нужнее, чем в рядах вос​ставших.)

Якубович принял свое решение до того, как встретил Рылеева и Пущина. «В бытность мою в колонне бунтов​щиков, кроме двух Бестужевых и князя Щепина-Ростов​ского, я никого не видал». А с Рылеевым и Пущиным он говорил на ходу — они спешили к московцам, не зная еще ситуации и не могли давать ему никаких заданий.

Фраза Якубовича, переданная Николаем: «...услышав что они за Константина, бросил и явился к вам»— без условно неточна, ибо бессмысленна. Присоединяясь к мятежникам, Якубович с самого начала должен был знать, что они за Константина,— иначе чего бунтовать?

Сравнивая различные свидетельства, можно предста​вить себе, что Якубович так и сказал императору — был за Константина, но понял незаконность своих действий и явился к вам, как законному монарху. Для Николая раскаявшийся мятежник был в этот момент сущей наход​кой. После ранения Милорадовича императору и самому отнюдь не хотелось вступать в разговоры с восставши​ми и посылать близких к себе людей тоже. Естествен​но было ему предложить Якубовичу роль посредника. Если Якубович на это рассчитывал, то он рассчитал точно.

Якубович, как видим, не решился предъявить Нико​лаю конкретные требования. Он лавировал. Он поста​рался запугать молодого царя, сообщив, что «Москов​ский полк почти весь участвует в бунте», что было преувеличением. Он хотел понять — склонен Николай к пере​говорам, к уступкам или нет.

Судя по имеющимся свидетельствам, он принял роль посредника, не преминув сообщить о ее опасности и соб​ственной храбрости. Он начинал какую-то свою игру, вряд ли продуманную до конца, но укладывающуюся в общую батенковскую схему.

Он нарушил утреннюю договоренность с Булато​вым — действовать сообща. И Булатов напрасно искал его вокруг Сенатской площади.

Николай велел Якубовичу предложить мятежникам вернуться в казармы в обмен на амнистию. Якубович направился к каре, размахивая белым платком, его встретили криком «ура!». И он сказал своим товарищам, что император их боится, и посоветовал держаться крепко.

Потом он вернулся к Николаю и сообщил ему, что мятежники «решительно отказываются признавать импе​ратором кого-либо, кроме великого князя Константина». Очевидно, целью этой «челночной дипломатии» было под​готовить момент для предложения некоего компромисса.

Николай на этот раз предложил Якубовичу разъяс​нить мятежникам позицию Константина. Но Якубович понимал, что заходить слишком далеко в разыгрывании своих недавних соратников не следует, и отказался вы​полнять это поручение. Вместо него пошел флигель-адъютант Дурново и едва не был заколот московцами. Тогда Якубович снова отправился в каре.

Все это происходило приблизительно от двенадцати двадцати до двенадцати пятидесяти. Поскольку от «став​ки» Николая до московцев была сотня метров, то походы туда и обратно занимали минуты.

Дипломатическая деятельность Якубовича закончи​лась весьма драматически. Скорее всего, в каре разгада​ли нечистоту его игры. Сутгоф писал потом: «Якубович был оскорблен на площади кн. Щепиным-Ростовским». Поскольку, отправляясь к Николаю, Якубович как бы выполнял поручение Щепина, то, надо полагать, князь потребовал у него отчета. И не был удовлетворен резуль​татом. Более того, Якубович сказал на следствии, что в этот второй его приход к восставшим «солдаты хотели меня тут заколоть». Этот второй его визит был столь ко​роток, что он не успел рассмотреть, кто же еще из чле​нов тайного общества пришел в каре.

Что произошло в каре — мы не знаем. Но ясно, что восставшие отнюдь не склонны были в этот период слушать предложения о капитуляции и прощении,— Милорадович был тяжело ранен, а Дурново и Якубович едва не заколоты.

Хождения Якубовича прекратились с приходом лейб-гренадер Сутгофа. Случайное это совпадение или же из​менилась ситуация в каре, настроение восставших — можно только предполагать.

Но безусловно другое: с этого момента Якубович счи​тал вчерашних своих соратников — врагами.

Адъютант Милорадовича Башуцкий рассказал, что делал Якубович, уйдя с площади. Храбрый кавказец не засел дома, как можно понять из его показаний. Он снова совершил поступок трудно предсказуемый.

Приблизительно через час после того, как Милорадо​вича принесли в конногвардейские казармы, врачам стало ясно, что он умирает. Башуцкий собрался во дворец, чтобы сообщить эту весть. «Сходя по лестнице, я услы​шал стук сабли, колотившейся о ее ступени, и сказал человеку, который шел наверх, чтоб он подобрал ее. В ту же минуту этот стук замолк. На первом повороте мы встретились, то был Якубович... Быстро спрашивал меня Якубович, справедливо ли, что граф безнадежен, умолял, как о милости, взглянуть на него, проклинал убийц, обнаруживал все признаки глубокого отчаяния».

Якубовича не было на площади, когда Каховский стрелял в Милорадовича. Естественно, находясь все вре​мя рядом с площадью, он не мог не знать о случившем​ся. Но до поры он был увлечен своей ролью посредника между правительством и мятежниками. Когда же игра оборвалась так обидно для него, то он вспомнил о своем друге последних 'дней. А может быть, как мы уже говорили, их связывала не только приязнь, но и дела политические — в умеренном варианте. Тогда становится еще яснее отчаяние Якубовича — раньше в случае поражения радикалов из тайного общества у Яку​бовича оставалась надежда на сотрудничество с Милорадовичем и его сторонниками. Собственно, убеждая Николая в неколебимой верности восставших солдат Константину, Якубович объективно работал на Милора​довича. Пуля Каховского разрушила и этот вариант.

Посмотрев на умирающего Милорадовича, Якубович, «весь красный и заплаканный, вполголоса начал проклинать «разбойников», совершивших это неслыханное подлое злодеяние...».

Если и раньше полулиберал Милорадович, деятель без определенной политической программы, но храбрец и рыцарь, был Якубовичу понятнее и ближе сосредоточен​ных на своей идее Рылеева, Оболенского, Трубецко​го, то теперь — после разрыва с ними — он, конечно же, ощутил искреннюю скорбь по умирающему.

Когда Якубович повез Башуцкого к дворцу в своей карете, то оказалось, что у кавказца с собой целый арсе​нал. Он заезжал ненадолго домой, взял карету и воору​жился. «„Я вооружен до ушей; вот со мною еще ружье, шашка и кинжал".—„Но к чему же все это?"— спросил я, несколько удивленный, не отдавая ему пистолетов, от которых он хотел меня освободить. „Как к чему? Разве вы не знаете ничего о деле вообще и о мне в осо​бенности?"—„Ничего, я все время был при графе". Он рассказал мне тут живо и картинно (Якубович говорил чрезвычайно хорошо), как был завлечен в заговор,— как накануне, застав -заговорщиков в их собрании делив​шими между собой казенные деньги, домы, дворцы, он предал их анафеме и объявил им, что с этой минуты не участвует в их подлом деле,— как явился поутру госу​дарю на площади и был послан им к увещанию бунтов​щиков солдат, наконец, как многие из прежних соумышленников в злобе на него ищут его по городу, являлись уже к нему на квартиру и один даже стрелял в него на перекрестке улицы».

Возможно, Башуцкий, вспоминая рассказ Якубовича, что-то добавил или переиначил, но стилистика храброго кавказца просматривается здесь совершенно безошибоч​но. Якубович понимал, в каком двусмысленном виде предстанет он перед современниками и потомками, и на ходу создавал романтическую легенду.

Конечно, он ни минуты не думал, что Рылеев или Пу​щин будут пытаться убить его. Но то, что Башуцкий со​общает о вооружении своего спутника,— не выдумка. Якубович показал на первом допросе: «Возвратись домой и опасаясь бунтовщиков, зарядил оружие и не велел ни​кого людям пускать к себе». Все свои романтические игры Якубович играл всерьез...

Батенков провел день 14 декабря куда менее бурно. Рано утром он «пустился в свои мечтания о временном правлении и о родовой аристократии», затем увиделся, по его словам, с Бестужевыми — что могло быть только на квартире Рылеева. Очевидно, Батенков заходил очень ненадолго, и потому никаких сведений о его пребывании там не зафиксировано. После этого он на улице встре​тил Рылеева и от его спутника (должно быть, Пущина) узнал, что «артиллерийские офицеры с целою батареею не присягают, а ездят по городу». Потом был разуверен встретившимися артиллерийскими же офицерами. Завтра​кал у Сперанского. «Потом был в дежурстве путей со​общения и узнал, что солдаты вышли на площадь; возвратясь домой, выходил на тротуар, услышал, что беспо​рядков никаких нет, что, хотя и кричат солдаты с толпою мужиков «Константин», но дамы спокойно возле них ездят. Я заперся дома...»

Реальность обманула Батенкова, так же как и его то​варищей. Но они пытались — даже Якубович до време​ни — сломить эту враждебную реальность, противопо​ставить ей свой вариант — они дрались иа улицах и в ка​зармах, они стояли на площади, отражая кавалерийские атаки.

Батенков уклонился от прямого столкновения с ре​альностью, ибо его умеренные идеи были куда более уто​пичны, чем радикальные замыслы Рылеева, Оболенско​го, Трубецкого. И у него не хватило решимости устроить этим идеям проверку тем единственным способом, кото​рым проверяются политические идеи,— попыткой реали​зации. Он близко не подошел к Сенату, на победоносные переговоры с которым недавно претендовал.

Штейнгель, разорвав проект манифеста, занимался все утро подготовкой отъезда своего в Москву, ходил в дилижансовую контору, брал билет. Потом снова ходил в дилижансовую контору, на обратном пути услышал шум на Гороховой улице — это шел на площадь Московский полк. В отличие от Батенкова, Штейнгель возле площади был, смотрел на происходящее. Перешел через Исаакиевский мост, еще не занятый Финляндским полком. Долго сидел у купца Сапожникова, жившего на Васильевском острове. Когда возвращался домой, то мост уже был занят финляндцами, и пришлось переходить Неву по льду. «Переулком пришли домой (Штейнгель был вдвоем со знакомым надворным советником.— Я. Г.), где и обеда​ли». Где и обедали... А три тысячи восставших солдат со своими офицерами и несколько штатских с пистоле​тами в руках стояли на очень холодной площади.

Но, разумеется, описания своего времяпрепровожде​ния 14 декабря, данные на следствии двумя подполковни​ками,— это внешность, поверхность. А что было в душе у мудрецов и прожектеров Батенкова и Штейнгеля, отчаян​ных политических мечтателей и боевых офицеров, когда они слышали стрельбу у Сената?

Потом, в крепостных казематах, у них не было и того утешения, что они рискнули, испытали судьбу, вырвались в историю из тупика, в который их загоняли...

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.