Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.


Я. Гордин. Мятеж реформаторов.

Сообщений 51 страница 54 из 54

51

Полковник Булатов
в день 14 декабря.

В отличие от Якубовича и несмотря на свой фактический отказ выполнить обязательства, взятые накануне, Була​тов действовать собирался.

Первое действие — разрушение плана Трубецкого — удалось само собой. Но это была негативная часть контр​плана. Надо было затем приступать к части пози​тивной.

Уехав около девяти от Рылеева, Булатов заехал к братьям. «Вижу, что брат мой, лейб-гренадер, собирает​ся в полк к присяге. Я отзываю его в другую комнату и прошу, чтобы он нашел Сутгофа и сказал бы ему, чтобы он моего имени не упоминал ни в коем случае». Потом полковник поехал проститься с дочерьми и благословить их. Было около десяти часов.

«Я поехал к Якубовичу. Подъезжая к подъезду, встре​тил его выходящим из дому. Он имел намерение куда-то заехать; мы назначили место, где нам съехаться: на Ан​глийской набережной или на бульваре (то есть рядом с Сенатской площадью.— Я. Г.). Заехал еще раз в ко​мендантскую канцелярию, но опять не застал его пре​восходительства дома; поехал отыскивать Якубовича и, я думаю, раза три объехал Петровскую площадь и Яку​бовича не видал и уехал домой. Потом, как я все свои вещи отправил в полк и славное свое оружие, то и жалел очень, что не имел при себе ничего для защиты себя. Брат мой сказал мне, что присяга кончена, как вдруг вызвался на этот раз мне сде​лать услугу, и как он заказывал пистолеты мастеру Кноту, и я просил его заехать купить мне кинжал.

Он отправился, а я уехал опять на Петровскую площадь искать Якубовича. Сделав круга два и не найдя, я воз​вратился опять домой (надо помнить, что дом Булатова находился на Исаакиевской площади и каждая поездка к Сенату занимала несколько минут.— Я. Г.); дожидаясь возвращения брата, полагал, что все кончено... Я прика​зал моему камердинеру прощальные мои письма сжечь, а сам, переодевшись, думал отправиться на целый день к детям. Идя Артиллерийскою площадью и выйдя на Шестилавочную улицу, услышал я выстрел...» Шестила-вочная улица (нынешняя улица Маяковского) была до​статочно далеко от Сената, и если Булатов там, за Ли​тейным, слышал стрельбу, то стрельба была основатель​ная. Это были первые выстрелы дня — в момент ранения Милорадовича, и, стало быть, время подходило к полови​не первого. (Тот факт, что Булатов услышал эти выстре​лы в таком отдалении от площади, безусловно доказы​вает, что в Гвардейском экипаже они должны были про​греметь очень явственно.) «...Взял на бирже извозчика и поехал на Петровскую площадь, дабы узнать, не там ли Якубович. Выехав на площадь со стороны дома Лоба​нова-Ростовского и подъезжая к углу бульвара, оста​новился, велел извозчику подождать, а сам вышел на са​мую площадь, чтобы посмотреть, какого полку партия действует — две роты московские. (И здесь, и далее Бу​латов подсознательно приуменьшает количество вышед​ших войск.— Я- Г.) Я выходил на площадь; не знаю, по ком было сделано несколько выстрелов, и пуля или две просвистели мимо меня...» (Странно, конечно, что он не видел Николая, но император время от времени уезжал на бульвар.)

Булатов понял, что восстание началось. И он сделал то, что утром сделали Оболенский, Рылеев и Пущин,— отправился в объезд полков. Он искал казармы экипажа, но, очевидно, не нашел. Побывал около Измайловского полка — там все было тихо. Поехал в Московский полк и получил подтверждение, что часть полка ушла на пло​щадь. Тогда он опять поехал к дочерям. Там «выпил рюмку вина или наливки, съел кусочек хлеба и поехал домой. Подъезжая к дому (Исаакиевская площадь.— Я. Г.), вижу, что артиллеристы хлопочут». Было от поло​вины третьего до трех часов. Булатов почувствовал, что приближается решающий момент. Якубович был неуло​вим. Они несколько раз оказывались в первую половину дня, когда Булатов кружил возле Сенатской площади, в какой-нибудь сотне шагов друг от друга — но не встре​чались. Якубович, увлеченный своей новой ролью посред​ника, забыл о назначенном месте встречи.

Булатов оценил ситуацию — утренней акцией Трубец​кой оказался устранен, план его разрушен. Теперь можно было бы перехватить верховное руководство и повести игру по своему плану. А судя по отдельным проговоркам, он у Булатова был. Возможно, они обсуждали план с Якубовичем. Но для действий нужна была сила. Нужны были полки, а не только московские роты...

Булатов завернул домой. «Я, войдя в комнаты, велел дать себе одеться (в прошлый приезд он переоделся в повседневную форму, чтобы ехать к детям, теперь, стало быть, снова надевал парадную.— Я- Г.), увидел брата и попросил его о пистолетах; брат долго колебался, но я сказал ему: «Любезный друг, подумай, чтобы я посягнул на чью-нибудь жизнь; ты можешь быть уверен, и что кро​ме как на самого себя, ни один пистолет употреблен не будет». Брат жалел меня, но зарядил пистолеты, ибо они были со шпелером; я не умел их зарядить, да к тому же я торопился одеться. Я приказал оседлать себе под​ручную лошадь и, быв совершенно готов, взял заряжен​ные пистолеты, один из них и кинжал я спрятал за па​зуху, другой — в карман. Прощаясь очень хладнокровно с моим братом Александром, имел несчастие похвастать брату моему, что если я буду в действии, то и у нас явят​ся Бруты и Риеги, а может быть, и превзойдут тех ре-волюционистов; имена сии я не так хорошо знал по их деяниям, как по беспрестанным произношениям меньшого брата моего (Булатов не догадывался, что его брат «беспрестанно» цитирует стихи Рылеева.— Я- Г.)...»

Как видим, Булатов, снаряжался в бой. Причем осед​ланная лошадь есть свидетельство его намерений возгла​вить войска. «Выйдя из дому, сел я в сани, а на лошадь велел сесть человеку и ехать за мной. Артиллерия пошла вперед (около трех часов, артиллерия подтягивалась к площади, а одна батарея выходила на позиции для стрельбы.— Я- Г.), а я велел везти себя по набережной единственно для того, чтобы увидеть лейб-гренадер и предостеречь Сутгофа, что он обманут...» В рассказе Бу​латова среди чистейшей откровенности вдруг попадаются наивные хитрости измученного человека. Ну зачем было вооружаться, седлать коня, говорить о Бруте и Риеге, чтобы отправиться предупреждать Сутгофа? Абсурд. Бу​латов собирался возглавить лейб-гренадер, коль скоро они выступят. «...Подъезжая к Гагаринской пристани или, кажется, у Мраморного дворца спросил я: «Прошли ли лейб-гренадеры?» Мне отвечали: «Давно уже».—«До​садно»,— сказал я».

Он слишком долго искал Якубовича и колебался. Ты​сяча двести пятьдесят лейб-гренадер Сутгофа и Панова — большая сила!— прошли задолго до того, как Бу​латов решился. И он снова двинулся в сторону Сената. «Приехав к Зимнему дворцу, увидя войска, я начал рас​суждать и в мыслях своих делать планы движения... Я долго ездил по Дворцовой площади, встречал довольно знакомых и видел много генералов, со всеми кланялся и потихоньку поехал далее. Слышу крики «Ура!». Это Из​майловские, которые должны быть, по уверению Рылеева, все на их стороне, и, следовательно, во всем — обман; об Якубовиче я знал, что он тоже не будет действовать по сделанному нами условию и по слову дожидаться меня... В это время вижу я государя императора. Мне очень понравилось его мужество; был очень близко его и даже не далее шести шагов, имея при себе кинжал и пару пистолетов. Я ездил, рассуждал и очень жалел, что я не могу быть ему полезен. Обратился к собранию вече​ра 12 числа, где было положено для пользы отечества или, лучше сказать, партии заговорщиков убить госуда​ря. Я был подле него и совершенно был спокоен и судил, что попал не в свою компанию».

Так он и простоял больше часа возле площади, пока не ударили орудия. Он по-прежнему был уверен, что если бы он командовал восставшими, то все пошло бы по-ино​му: «Итак, хотя гнусное дело быть заговорщиком, но если бы они не обманули меня числом войск и открыли бы видимую пользу отечеству и русскому народу, я сдержал бы свое слово и тогда было бы труднее рассеять партию».

Разговоры об обмане «числом войск»— блеф. Булатов хитрил с самим собой. Если бы Якубович по договорен​ности с ним не уклонился от вывода экипажа и пошел бы с матросами к измайловцам, то полк был бы на стороне восстания. Если бы сам Булатов не ставил нелепых усло​вий, а приехал, как предлагал ему Рылеев, в казармы лейб-гренадер утром 14 декабря, все роты своевременно выступили бы и войск, таким образом, вместе с московцами, было бы предостаточно.

Они, Булатов и Якубович, сорвали своевременный массированный выход восставших войск. И упрекать Бу​латову было некого.

Ничего нового в смысле активных действий Булатов не мог предложить тем, кто стоял на площади. Своими штаб-офицерскими эполетами он мог сыграть некоторую роль в психологическом воздействии на солдат против​ной стороны. И — все.

Несчастный Булатов и в самом деле «попал не в свою компанию». Не понимая происходящего, не ориентируясь ни в общественной борьбе, ни во внутренних делах тай​ного общества, он стал, по сути дела, игрушкой в руках Якубовича, способствовал поражению восстания, не вы​нес страшного и непривычного для него напряжения этих дней — и погиб.

Явившийся с повинной во дворец и посаженный в кре​пость, Булатов сошел с ума и разбил голову о стену камеры.

Письмо великому князю Михаилу, которое я так обильно цитировал, было последним текстом, написанным им в здравом уме. Он писал еще много, но мысли его начали путаться...

Но это будет через десять дней, две, три недели. А сейчас он стоит на углу бульвара и площади и смотрит на тех, кем обещал командовать. Темнеет. Тянет холод​ным ветром. К орудиям подвезли боевые заряды.

0

52

Противостояние и картечь.

Московцы стояли на площади уже пятый час. Моряки и рота Сутгофа — третий. Гренадеры Панова — второй. Не считая роты Сутгофа, все были в мундирах. Многие офи​церы тоже. Они не ели с самого утра, кроме лейб-грена​дер, успевших пообедать после присяги. Было очень холодно.

«Каховский... раза три брал и отдавал мне писто​лет, чтобы погреть руки»,— рассказывал Александр Бестужев.

После того как ускакали великий князь и Левашев, а вскоре после них оборвал робкую свою попытку Воинов, мятежные и правительственные войска просто стояли друг против друга. Уже не кричали: «Ура, Константин!» Уже не стреляли в воздух.

Редела толпа. Полиция, осмелевшая с накоплением присягнувших Николаю частей, проталкивала людей ми​мо финляндцев через Исаакиевский мост на Васильев​ский остров. Но уходили они с настроением вовсе не без​надежным. «Люди рабочие и разночинцы,— писал Ро​зен,— шедшие с площади, просили меня держаться еще часок и уверяли, что все пойдет ладно».

Сами восставшие и все, кто им сочувствовал, ждали темноты.

Александр Беляев вспоминал: «Во время нашего стоя​ния на площади из некоторых полков приходили послан​ные солдаты и просили нас держаться до вечера, когда все обещали присоединиться к нам; это были посланные от рядовых, которые без офицеров не решались возму​титься против начальников днем, хотя присяга их и тяго​тила».

И декабристы, и Николай с генералами понимали: если взбунтуется любой из правительственных полков, это ра​зомкнет кольцо окружения, изменит всю тактическую си​туацию на площади, может вызвать цепную реакцию. Устали от многочасового стояния, холода и неопределен​ности восставшие. Устали и те, кого вывели против них.

Мысль об использовании артиллерии наверняка не по​кидала Николая с самого начала — расстрелять кар​течью плотное построение мятежников было наиболее точным в военном отношении выходом. Но кроме военно​го аспекта 14 декабря определяющую роль играли аспек​ты политические и общественные.

Перед Николаем сразу же вставали три вопроса.

Первый: что скажут Россия и Европа, если он проло​жит себе путь к трону картечными залпами? Как бу​дут реагировать русское и европейское общественное мне​ние?

Русское общественное мнение интересовало Николая не само по себе — хотя ему хотелось, чтоб о нем думали хорошо,— но по вещественным результатам: неблагопри​ятное, оно создавало бы предпосылки для заговоров, ца​реубийств, демонстративных отставок. 14 декабря Нико​лай еще плохо представлял себе, насколько прочно будет он сидеть на троне, и должен был учитывать все эти тон​кости.

Европейское общественное мнение влияло на позиции правительств и, таким образом, тоже приобретало прак​тическое выражение.

Надо было по возможности ликвидировать мятеж ми​нимальной кровью.

Второй вопрос: станет ли артиллерия стрелять по сво​им? Не приведет ли такая попытка к отказу артиллерис​тов повиноваться? Не толкнет ли он их столь страшным приказом в лагерь мятежников?

Третий, тоже роковой вопрос: не вызовет ли расстрел верных первой присяге гвардейцев на глазах у остальных полков озлобления этих остальных полков? Не сочтут ли солдаты происходящее неоправданной жестокостью, сви​детельствующей об узурпации трона? Разве настоящий царь повелит стрелять из пушек в своих подданных, ко​гда они требуют всего-навсего доказательств законности переприсяги?

Ответить на все эти вопросы Николаю было трудно.

Стрельба картечью могла принести быстрый успех, а могла и спровоцировать взрыв, нарушить шаткое равно​весие на площади...

Николай ждал, хотя время работало против него.

Единственной активной группой в правительственных войсках были офицеры и нижние чины пешей артиллерии, которые старались обеспечить зарядами свои орудия. Это оказалось нелегко. Артиллерийская лаборатория распо​лагалась на Выборгской стороне, далеко от Сената, и пол​ковник Челяев, плохо понимавший, что делается в горо​де, как уже говорилось, отказался выдать заряды. Офи​церам-артиллеристам пришлось пригрозить выломать двери склада...

Три тысячи солдат стояли на площади.

Двенадцать тысяч — вокруг площади.

Но восставшие вели себя логичнее. В ожидании тем​ноты, присоединения к ним части войск они решили вы​брать нового начальника взамен неявившихся. Они боль​ше не надеялись ни на Трубецкого, ни на Булатова, ни тем более на Якубовича. Начальник был нужен для координации предстоящих активных действий.

Инициатором его назначения стал спокойный и рацио​нально мыслящий лейтенант Михаил Кюхельбекер.

Оболенский рассказал на следствии: «Лейтенант Кюхельбекер подошел ко мне, спрашивая, кто наш на​чальник. Мой ответ ему был, что начальник наш есть князь Трубецкой, который по причинам мне неизвестным на площадь не прибыл. Тогда он, представив нам необхо​димость иметь начальника, я обратился к Николаю Бестужеву, как старшему по князе Трубецком и штаб-офи​церу, и просил его принять начальство. Но Бестужев представил нам, что на море он мог бы принять начальство, но здесь, на сухом пути, он в командовании войсками со​вершенно не имеет понятия».

Шел четвертый час. Солнце зашло в три, и было сов​сем сумеречно. Несколько офицеров — Кюхельбекер, Николай Бестужев, Оболенский, Арбузов, об остальных можно только гадать — стояли в интервале между колон​ной экипажа каре. Выборы начальника не были для них актом отчаяния или паники. Наоборот, это свиде​тельствовало о подготовке некоей радикальной операции. Надвигалась спасительная темнота.

Командование предложили Оболенскому. «Я пред​ставлял им мою неопытность и невозможность принятия на себя какой-нибудь обязанности, но, видя, что реши​тельный отказ мой наведет на них совершенную робость, замолчал и повиновался несчастным обстоятельствам. Кюхельбекер взял меня за руку и подвел к нижним чи​нам Гвардейского экипажа, объявляя им, что я их на​чальник...»

В материалах полкового следствия по экипажу сказа​но: «...когда явился перед баталионом князь Оболенский, то господа Кюхельбекер с Пушкиным (Мусин-Пушкин.— Я- Г.) и Арбузовым, встретив, закричали: «Ура!»; обни​мали и представили баталиону как старшего начальника над оным...» Так виделась эта сцена матросам.

Очевидно, положение Оболенского было не столь страдательно, как он, по понятным причинам, изобразил на следствии.

Надвигалась темнота. Требовалось выработать план на случай перемены обстановки. Оболенский трижды, по его словам, пытался собрать офицерский совет. У декаб​ристов был в запасе, как мы помним, вариант ретирады на военные поселения. И Оболенский думал о нем. Неза​долго до картечи он предполагал послать за шинелями. Как он хотел это осуществить — неясно.

Собрать совет ему не удалось. Очевидно, сказалась деморализация младших офицеров.

Весы качались. Николай это знал. Императорские войска были охвачены поредевшей, но еще многочислен​ной возбужденной толпой. Темнота могла способствовать нападению на полки с тыла. Принц Евгений Вюртемберг​ский вспоминал: «Однако ж вновь собравшаяся чернь стала также принимать участие в беспорядках. Началь​ника Гвардейского корпуса генерала Воинова чуть было не стащили с лошади; мимо адъютантов летели камни...»

Восставшие могли только ждать. У Николая была свобода действий.

Генерал Толь, Васильчиков, Сухозанет уговаривали его пустить в ход артиллерию.

Чувство нарастающей угрозы, появившееся у многих декабристов перед сумерками, было еще сильнее у их противников. Сухозанет, склонный к глуповатой браваде, и тот встревожился: «...по моему взгляду, беда возраста​ла — я думал, что, ежели до ночи это не кончится, мятеж сделается опасным. Это мне дало вновь решимость ис​кать государя». Он нашел Николая на бульваре. «„Госу​дарь, сумерки уже близко, толпы бунтовщиков растут за​метно, темнота ночи опасна — она увеличит число пре​ступных!" Государь, не останавливаясь, ехал шагом, не отвечая мне ни слова, но лицо его не изменилось, он, ка​залось, как бы взвешивал обстоятельства». Войска мер​зли. Император молча ездил по бульвару.

Наконец Николай решился...

Но все же послал еще одного парламентера с ульти​матумом. Парламентером был Сухозанет. «Почти перед сумерками я получил государево приказание — подвести орудия противу мятежников. Тогда я взял 4-е легких ору​дия с поручиком Бакуниным и сделал левое плечо вперед у самого угла бульвара, снял с передков, лицо в лицо противу колонн мятежников. (Одно орудие было отправлено к Конногвардейскому манежу, где распоря​жался Михаил Павлович.— Я- Г.) В это время государь, стоявший тут же верхом у дощатого забора, не совсем даже им закрытый, подозвал меня и послал сказать по​следнее слово пощады — я поднял лошадь в галоп и въехал в колонну мятежников, которые, держа ружья у ноги, раздались передо мною. «Ребята, пушки перед ва​ми, но государь милостив — не хочет знать имен ваших и надеется, что вы образумитесь, он жалеет вас». Все сол​даты потупили лица, и впечатление было заметно, но не​сколько фраков и мундиров, в развратном виде ко мне сближаясь, произносили поругания: «....... Сухозанет! Разве ты привез конституцию?» — «Я прислан с поща​дою, не для переговоров». И с этим вместе порывисто обернул лошадь, бунтовщики отскочили, а я, дав шпоры, выскочил — с султана моего перья посыпались, но кажет​ся, что выстрелы были из пистолетов, а не солдатские...»

На полях рукописи Сухозанета Корф пометил: «Гене​рал Сухозанет не помнит, но по нем пущен был беглый огонь из ружей, от которого за батареею Бакунина и на бульваре были раненые, ибо я ясно слышал крики болез​ненные и видел одного с оторванным ухом»30.

Генерал Сухозанет многое «забыл». Он забыл, что не въезжал в мятежную колонну, а благоразумно остано​вился поодаль. Он стыдливо заменил многоточием слово «подлец».

Эпизод с Сухозанетом лучше десятков мемуарных свидетельств и показаний выявляет упорство восставших. Стоя перед орудиями, видя, как эти орудия заряжают, они оставались тверды.

В первый раз за весь день именно в эти последние ми​нуты был ясно сформулирован лозунг восстания: «Кон​ституция». Лозунг членов тайного общества.

Что до солдат, то они определили свою позицию бег​лым огнем по генералу, грозившему пушками и обещав​шему пощаду...

Верили те, кто стоял в каре и в колонне к атаке — и офицеры, и солдаты,— что Николай выполнит свою угро​зу? Трудно понять. Скорее всего, им в голову приходили те же два вопроса: станут ли стрелять артиллеристы и допустят ли другие полки этот хладнокровный рас​стрел?

Александр Беляев вспоминал: «Под вечер мы увидели, что против нас появились орудия. Корнилович сказал: «вот теперь надо идти и взять орудия»; но как никого из вождей на площади не было, то никто не решился взять на себя двинуть батальоны на пушки и, быть может, на​чать смертельную борьбу...»

Дело тут не только в отсутствии вождей и не в пас​сивности нового диктатора Оболенского. Захват орудий был почти невозможен. Об этом мы уже говорили.

Пущин, Сутгоф, Александр Бестужев, став далеко впереди боевых порядков, рассматривали в холодном вет​реном полумраке позиции правительственных войск. Они прикидывали варианты будущих действий. Недаром Александр Бестужев показал на следствии, что после приезда Михаила Павловича он «ни минуты не имел до рассеяния свободного времени». Бестужев говорил потом, что план атаки «вертелся у него в голове» и он ждал лишь присоединения измайловцев. Присоединение измайловцев означало удар по артиллерии с тылу и захват ее. Пущин сказал Бестужеву, «что надобно еще подож​дать темноты, что тогда, может быть, перейдут кое-какие полки на нашу сторону...» Похоже, что они не верили в стрельбу из пушек...

В этот момент, как писал Бестужев, «осыпало нас картечами»...

Николай дважды принимался командовать и дважды отменял команду. Наконец он скомандовал, повернул ко​ня и поехал к дворцу.

Но выстрела не было. Солдат у правофлангового ору​дия с ужасом смотрел на Бакунина: «Свои, ваше благо​родие...» Бакунин соскочил с коня и выхватил у него пальник.

Началась пальба орудиями по порядку.

Расстояние между батареей и восставшими не превы​шало сотни шагов.

Эту страшную минуту русской истории, ее скорбное величие замечательно описал Николай Бестужев: «Прон​зительный ветер леденил кровь в жилах солдат и офице​ров, стоявших так долго на открытом месте. Атаки на нас и стрельба наша прекратились, ура солдат становились все реже и слабее. День смеркался. Вдруг мы увидели, что полки, стоявшие против нас, расступились на две сто​роны и батарея артиллерии стала между ними с развер​стыми зевами, тускло освещаемая серым мерцанием су​мерек... Первая пушка грянула, картечь рассыпалась; од​ни пули ударили в мостовую и подняли рикошетами снег и пыль столбами, другие вырвали несколько рядов из фрунта, третьи с визгом пронеслись над головами и на​шли своих жертв в народе, лепившемся между колонн се​натского дома и на крышах соседних домов. Разбитые оконницы зазвенели, падая на землю, но люди, слетевшие вслед за ними, растянулись безмолвно и неподвижно.

С первого выстрела семь человек около меня упали; я не слышал ни одного вздоха, не приметил ни одного судо​рожного движения — столь жестоко поражала картечь на этом расстоянии. Совершенная тишина царствовала между живыми и мертвыми. Другой и третий повалили кучу солдат и черни, которая толпами собралась около нашего места. Я стоял точно в том же положении, смот​рел печально в глаза смерти и ждал рокового удара; в эту минуту существование было так горько, что гибель казалась мне благополучием».

Корф, кропотливо собиравший сведения от очевидцев, пометил на полях рукописи Сухозанета: «Сделаны из трех орудий картечи две очереди (то есть шесть выстре​лов.— Я. Г.). Потом забили дробь— первые два орудия пальбу прекратили, а третье, ставши по направлению Га​лерной, пустило два, а может быть, и три ядра по Галер​ной по личному приказу генерала Толя, который, помнит​ся, сам направил первый выстрел. Это орудие догнало следующих у Монумента».

В пятом часу пополудни картечь опрокинула боевые порядки восставших. Солдаты и матросы бежали по на​бережной, по Галерной, прыгали на лед. От Конногвар​дейского манежа дважды ударило четвертое орудие.

Декабристы пытались оказать сопротивление. Нико​лай и Александр Бестужевы собрали несколько десятков гвардейских матросов в начале Галерной, чтобы отбро​сить кавалерию, если она будет атаковать бегущих. Но орудия были переброшены к центру площади. По словам Николая Бестужева, «картечи догоняли лучше, нежели лошади, и составленный нами взвод рассеялся».

Вильгельм Кюхельбекер свидетельствовал: «Толпа солдат Гвардейского экипажа бросилась на двор дома, пройдя Конногвардейский манеж. Я хотел их тут постро​ить и повести на штыки; их ответ был: „вить в нас жарят пушками"». На вопрос следствия, что побуждало его дви​нуть солдат «на явную гибель», он ответил с замечатель​ной простотой: «На штыки хотел я повесть солдат Гвар​дейского экипажа потому, что бежать показалось мне по​стыдным...»

Наиболее решительную попытку предпринял Михаил Бестужев. Он начал строить московцев на невском льду, чтобы идти на Петропавловскую крепость и превратить ее в базу восстания, куда могли собраться рассеянные картечью роты.

Сухозанет, который преследовал восставших, выдви​нув орудия к набережной, говорит о повальном бегстве мятежников. Однако педантичный Корф написал на по​лях его рукописи против этого места: «Я, приехавший на берег несколько после г. Сухозанета, видел уже некото​рое стройное отступление — цепь стрелков и резервы за нею».

Но ядра разбили лед, солдаты стали тонуть, и колон​на рассыпалась. Московцы кинулись к противоположно​му берегу, куда уже мчалась по Исаакиевскому мосту ка​валерия...

Отступавший вместе с гвардейскими матросами Оболенский предложил Арбузову возглавить солдат и идти на Пулковскую гору. Деморализованный Арбузов резко отказался.

Восстание было разгромлено.

Пушки стали решающим и неопровержимым аргу​ментом в политическом споре о будущем России. Очень скоро—3 января 1826 года в зимней украинской степи, под деревней Ковалевка, бьющая картечью батарея оста​новила и рассеяла мятежный Черниговский полк. Един​ственный восставший полк из тех семидесяти тысяч шты​ков и сабель, на которые рассчитывали вожди южан...

Героическая попытка дворянского авангарда вырвать судьбу страны из рук самодержавия закончилась катас​трофой.

Мертвое отчаяние умного и чуткого к звучанию исто​рии Николая Бестужева было отчаянием человека, ощу​тившего гибель своего мира...

0

53

ЭПИЛОГ

«Действователей 14 декабря» после восстания многократ​но называли безумцами. «О, жертвы мысли безрассуд​ной!» — восклицал Тютчев.

Дальнейшая история империи показала, что безум​цами были те, кто 14 декабря стрелял картечью в самых трезвых и здравомыслящих людей страны..

Есть свидетельство, что Сперанский, стоявший в мо​мент первых картечных выстрелов у окна Зимнего дворца, сказал члену тайного общества Краснокутскому, оказав​шемуся рядом: «И эта штука не удалась!»

Битый и ломанный российским политическим бытом Сперанский понимал, какая штука не удалась и что это значит для России.

Более уверенно чувствовавший себя Мордвинов сразу после казни и ссылки деятелей тайных обществ подал но​вому императору записку, в которой, в частности, было сказано: «Угнетение же всех составляет ясную гибель всего государства».

Но российское самодержавие не было способно вос​принять эту мысль. И потому — обречено.

0

54

1 1 Отдел рукописей и редких книг Государственной публичной биб​лиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (в дальнейшем — ОР ГПБ), Ф- 1001, №313, л. 29—32.
2 ' Последний довод (лат.)
3 1 Полный текст письма хранится в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР), ф.48, д.З, л.1- 1 об. Текст этот был включен правителем дел Следственной комиссии в справку о Ростовцеве в «Алфавите декабристов» и, соответственно, опубликован в 8-м томе «Восстания декабристов» (Л., 1925). Поскольку «Алфавит» мыслился тогда материалом «закрытым», секретным, текст письма редактуре не подвергся.
4 1 Или ошибся Рылеев, или запамятовал Булатов - великий князь приехал только на следующее утро.
5 1 ОР ГПБ, ф. 380, № 58, л. 9 об.
6  Александр Чевкин (брат сенатора), бывший адъютантом Ви​тебского генерал-губернатора князя Хованского, ныне генеральный консул в Норвегии, (Примеч. Игнатьева.)
7 Дмитрий Косяков, бывший впоследствии полицмейстером Пав​ловска, уволен от службы полковником. (Примеч. Игнатьева.)
8 ОР ГПБ, ф. 380, №57, л. 3-7.
9 Пресняков А. Е. 14 декабря 1825 года. Л., 1925, с. 105.
10 ОР ГПБ, ф. 380, № 58, л. 9.
11 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 4.
12  См.: Движение декабристов: (Именной указатель к документам фондов и коллекций Центрального государственного военно-истори ческого архива СССР), вып. 1. М., 1975, с. 44.
13  ОР ГПБ, ф. 380, №57, л. 31.
14 ОР ГПБ, ф. 380, № 55, л. 7.
15  ОР ГПБ, ф. 859, к. 37, №23, л. 13.
16  ОР ГПБ, ф. 380, № 55, л. 2—2 об. (В подлиннике диалог ведется по-французски.)
17 ОР ГПБ, ф. 380, №58, л. 9 об.-10 об.
18  ЦГАОР, ф. 48, on. 1, ед. хр. 233, л. 1.
19 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 7.
20 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 8.
21  ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 29.
22 ОР ГПБ, ф. 380, № 58, л. 12-14 об.
23 Лукьянович Н. Биография генерал-адъютанта Бистрома. СПб, 1841, с. 11
24 ОР ГПБ, ф. 380, № 58, л. 14. 2ОР ГПБ, ф. 380, №58, л. 4 об.
25 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 32
26 ОР ГПБ, ф. 380, №57, л. 36.
27 ОР ГПБ, ф. 380, № 57, л. 37.
28 Мысль о том, что Трубецкой в Главном штабе ждал появление на Дворцовой площади восставших войск, высказал в 1926 году историк Н. Ф. Лавров, автор очень важной, но неполной по смыслу и фа​ктам работы «Диктатор 14 декабря» (сб. «Бунт декабристов». Л., 1920)
29 1 ОР ГПБ, ф. 380, №56, л. 6—7 об.
30 1 ОР ГПБ. ф. 380, Хя 57, л. 20.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » Я. Гордин. Мятеж реформаторов.