Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.


Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.

Сообщений 1 страница 10 из 43

1

Г.Г. Фруменков.

ДЕКАБРИСТЫ НА СЕВЕРЕ

“В 1825 году Россия впервые видела революционное движение против царизма”,[1] проявившееся в двух вооруженных выступлениях, которые вошли в историю под общим названием — восстание декабристов.

В статьях “Памяти Герцена”, “Роль сословий и классов в освободительном движении”, “Из прошлого рабочей печати в России” В.И. Ленин указывал, что освободительное движение в нашей стране прошло три этапа соответственно трем главным классам русского общества. Первый период освободительного движения — с 1825 по 1861 г. — В. И Ленин характеризует как дворянский, второй — с 1861 по 1895 г — как разночинский, или буржуазно-демократический, с 1895 г. начался третий, заключительный, период — пролетарский. “Самыми выдающимися деятелями дворянского периода были декабристы и Герцен”.[2]

В.И. Ленин называл декабристов “дворянскими революционерами”. Это классическое определение раскрывает диалектическую сложность движения первенцев свободы. В нем подчеркивается революционная сущность декабристов — они были борцами за интересы народа, впервые разработали четкую революционную программу, создали на ее основе тайные организации, которые готовили свержение царизма и ликвидацию крепостного права; вместе с тем отмечается классовая, дворянская, ограниченность декабристов — они были “страшно далеки… от народа”.[3] Дворянские революционеры не понимали роли масс в революции, которую они готовили, боялись народа, для которого жертвовали всем, что имели: положением в обществе, свободой и даже жизнью. “Но их дело не пропало, — писал В.И. Ленин. — Декабристы разбудили Герцена”.[4] Тем самым они способствовали дальнейшему политическому воспитанию масс.

Выпавшее из рук декабристов знамя русской революции подхватили разночинцы, последних сменили пролетарские революционеры. Революционное движение росло и ширилось, поднималось на новую, высшую ступень. Через 75 лет после восстания декабристов на страницах ленинской “Искры” ярким светом загорелись слова эпиграфа, взятого из ответа декабристов А.С. Пушкину: “Из искры возгорится пламя”. Они символизировали преемственность и связь поколений в русском революционном движении, непрерывность самого процесса революционной борьбы.

Декабристы выросли на почве русской действительности. Их мировоззрение сложилось под воздействием прогрессировавшего разложения феодально-крепостнической системы и обострения классовой борьбы в стране. Большое влияние на формирование освободительных идей передовой дворянской интеллигенции оказали вольнолюбивые стихи А.С. Пушкина, “Горе от ума” А.С. Грибоедова и особенно “Путешествие из Петербурга в Москву” А.Н. Радищева. Хорошей школой политического воспитания стала для мыслящей армейской молодежи Отечественная война 1812 года и европейский освободительный поход русских войск. Почти все декабристы были офицерами, горячими патриотами, геройски защищавшими Родину от орд Наполеона.

“Мы были детьми 1812 года”, — говорил о себе и о своих друзьях Матвей Муравьев-Апостол. Победители Бонапарта осознали свою силу, гордились своим подвигом. В заграничных походах они стали свидетелями борьбы народа против феодального угнетения. И не могли дальше мириться с рабством народа и самодержавным произволом в своей стране. “Лучшие люди из дворян”,[5] как называл декабристов В.И. Ленин, встали на путь борьбы за новую Россию, свободную от оков крепостничества и деспотизма. Для осуществления революционных замыслов они начали сплачиваться, создавать союзы.

В 1816 году в Петербурге возникло первое в России тайное революционное общество — Союз спасения. Название разъясняло цели союза: Россию нужно спасать, иначе царизм приведет ее к гибели — таково было мнение членов тайной организации. Организаторами общества были Александр Муравьев, братья Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, Сергей Трубецкой, Никита Муравьев и Иван Якушкин. Вскоре в Союз спасения вступил Павел Иванович Пестель, ставший одним из выдающихся революционеров первой четверти XIX века. При его участии был написан устав тайной организации, и она получила название Общества истинных и верных сынов Отечества. К сожалению, устав до нас не дошел, но из следственных материалов и мемуарной литературы известно, что союз ставил своей целью ликвидацию крепостничества и введение конституционной монархии.

В 1818 году на базе Общества истинных и верных сынов Отечества возникла новая тайная организация — Союз благоденствия. Она значительно выросла численно, и поэтому был создан ряд управ в местах сосредоточения членов тайного общества — в Москве, Тульчине, Полтаве и ряде других городов. Во главе всей организации стояла Коренная управа, состоявшая из шести выборных членов. Она находилась в Петербурге.

Программа Союза благоденствия, записанная в “Зеленой книге” (название дано по цвету переплета, в котором хранился текст документа), предусматривала ниопровержение крепостного права и введение конституции. Но многие декабристы считали конституционную монархию слишком умеренным требованием. Об этом свидетельствует заседание Коренной управы, состоявшееся в начале 1820 года в Петербурге. На нем обсуждался доклад П.И. Пестеля о форме политического устройства будущей России. Докладчик решительно высказался за республику. Его единодушно поддержали остальные члены руководящего органа Союза. Было принято первое в истории русского революционного движения решение о том, что обновленная Россия должна быть республикой. В.И. Ленин очень высоко ценил политическое значение лозунга республики, выдвинутого декабристами.[6]

Резкая перемена политической цели потребовала от декабристов пересмотра тактики: республиканскую программу намечалось осуществить путем военной революции, совершенной лишь войсками, без участия народа.

Постановление Коренной управы Союза благоденствия о республиканской форме правления для России обострило разногласия внутри тайной организации. Сторонники конституционной монархии были встревожены радикализмом П.И Пестеля и его единомышленников. Для разрешения накопившихся противоречий в январе 1821 года был созван в Москве съезд представителей управ Союза благоденствия. Он объявил о роспуске союза. Такое постановление устраивало как тех, кого пугала революционная воинственность республиканцев, так и отважных декабристов, рвавшихся в бой с царизмом. Последним необходимо было отсеять ненадежных членов тайного общества.

Решение Московского съезда о самороспуске Союза благоденствия явилось началом создания двух новых революционных организаций — Южного и Северного обществ.

В марте 1821 года на Украине, в Тульчине, где размещался штаб 2-й армии, возникло Южное общество декабристов, ставившее своей задачей осуществление республиканской программы путем военной революции. Во главе организации стояла выборная директория из трех лиц: П. Пестеля (он был избран председателем), А. Юшневского и проживавшего в Петербурге Н. Муравьева, которого выбрали заочно с той целью, чтобы совместными с петербуржцами силами нанести основной удар по самодержавию в столице. Сама эта цель намечала создание в Петербурге Северного общества декабристов.

Южное общество развило бурную деятельность. К 1823 году в его составе было уже три управы: Тульчинская (центральная), Каменская и Васильковская. Во главе последней стояли С.И. Муравьев-Апостол и М.П. Бестужев-Рюмин.

1

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 30, с. 315.

2

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 93.

3

Ленин В.И. Поли. собр. соч., т. 21, с. 261.

4

Там же.

5

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 398.

6

См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 6, с. 319.

+1

2

П.И. Пестель и его товарищи были сторонниками диктатуры Временного верховного правления, которое должно было взять в свои руки власть после победы революции, а затем создать органы постоянной республиканской власти. П. Пестель составил наказ Временному верховному правлению, который оно должно было осуществить, после чего могло подать в отставку. Наказу автор дал название “Русская Правда” в честь законодательного памятника Киевской Руси.

“Русская Правда” была идеологической программой Южного общества. Как она решала основные вопросы русской жизни — вопрос государственного устройства и аграрно-крестьянский?

П.И. Пестель — республиканец, сторонник революционной верховной власти народа. Органами этой власти в послереволюционной России, по его мнению, должны явиться Народное вече, Державная дума и Верховный собор. Однопалатное Народное вече было намечено главным законодательным органом страны, русским парламентом. Исполнительная власть вручалась Державной думе. Верховный собор должен был контролировать действия законодательных и исполнительных органов власти.

“Русская Правда” уничтожала сословный строй, предоставляла населению свободу слова, печати, вероисповеданий, провозглашала равенство всех граждан перед законом и право каждого мужчины, достигшего двадцатилетнего возраста, участвовать в политической жизни страны, избирать и быть избранным в местные и центральные органы власти до Народного вече включительно. П. Пестель разработал довольно демократический избирательный закон, который в случае его осуществления превратил бы Россию в буржуазно-парламентарную республику.

“Русская Правда” планировала решительную отмену крепостного права. Каждый крестьянин должен быть наделен землей без всякого выкупа. В основу решения аграрного вопроса Пестель положил два взаимоисключающих начала — принцип общественной собственности на землю и принцип частной собственности на нее. Он предлагал поделить землю в каждой волости на две части: общественную и частновладельческую. Общественную землю нельзя было продавать, закладывать, передавать по наследству… Она предназначалась для производства “необходимого продукта”, короче — для пропитания крестьянина. Общественный земельный фонд создавался путем конфискации части (половины) помещичьих владений. Остальная земля, включая сохранившиеся дворянские поместья, составляла частновладельческий фонд. Землю из этого фонда можно было покупать, дарить, закладывать. Она предназначалась для производства “продуктов изобилия”. Каждый гражданин, получивший бесплатный общественный надел, мог дополнительно прикупить из частновладельческого поля любое количество земли и поступать с ней по своему усмотрению.

Аграрная реформа Пестеля способна была решительно подорвать сословное дворянское землевладение и содействовать развитию буржуазных отношений в сельском хозяйстве.

В целом “Русская Правда” Пестеля была для своего времени глубоко прогрессивной первой русской республиканской конституцией.

В 1822 году в Петербурге окончательно оформилось Северное общество декабристов. В руководящее ядро союза входили Н.М. Муравьев, С.П. Трубецкой, М.С. Лунин, Е.П. Оболенский. Теоретиком и подлинным руководителем общества был Никита Михайлович Муравьев. Он разработал свою конституцию, которая не была столь радикальна, как “Русская Правда” П.И. Пестеля.

Будущая Россия представлялась Муравьеву конституционной монархией с федеративным устройством. Она делилась на “державы” и “области”, представлявшие собой самоуправляющиеся провинции. Высшим законодательным органом федерации объявлялось Народное вече, состоявшее из двух палат: верхней — Верховной думы, и нижней — Палаты народных представителей. В “державах” также вводилась двухпалатная система. Избирательное право Муравьев предполагал предоставить только собственникам движимого и недвижимого имущества.

Исполнительная власть по конституции Муравьева должна была принадлежать императору. Он — главный чиновник в государстве и командующий вооруженными силами.

Как и “Русская Правда” П.И. Пестеля, конституция Н.М. Муравьева отменяла крепостное право, но Муравьев в отличие от Пестеля планировал передать крестьянам лишь усадебные участки и по две десятины пахотной земли на двор (по последнему варианту конституции). Этот программный документ провозглашал и ряд буржуазных свобод: свободу слова, печати, вероисповеданий, а также свободу передвижений и занятий населения.

В конституции Муравьева классовая дворянская ограниченность выступает в большей степени, чем в “Русской Правде” Пестеля, но, несмотря на это, его программа является ярким документом дворянской революционности.

Третьей тайной организацией дворянских революционеров было Общество соединенных славян, сложившееся в 1823 году в городе Новоград-Волынском. Во главе его стояли братья Андрей и Петр Борисовы и польский революционер Юлиан Люблинский. Основной политической целью организации было объединение всех славянских народов в одну демократическую республиканскую федерацию. “Славяне” были врагами самодержавия и крепостничества. В общеславянской республике они предполагали уничтожить крепостное право. Своих целей члены этой организации собирались достичь вооруженным путем.

Осенью 1825 года Общество соединенных славян влилось в Южный союз декабристов, образовав в нем особую, “славянскую”, управу.

Южное и Северное общества декабристов постоянно поддерживали связь между собой, обсуждали программные и тактические вопросы, вырабатывали единую линию действий в революции, которую совместно готовили. Среди “северян” было немало сторонников Пестеля, разделявших его республиканские взгляды. Они группировались вокруг поэта К.Ф. Рылеева.

П.И. Пестель добивался полного слияния обоих Союзов в один на основе признания “Русской Правды” программой объединенного общества. В марте 1824 года он приезжал в Петербург с намерением объединить обе организации. И хотя сделать это ему тогда не удалось (объединение двух Союзов на общей идейной платформе было отложено до 1826 г.), пребывание лидера южан в столице оставило глубокий след в жизни Северного общества. П. Пестель нашел общий язык с К. Рылеевым, Е. Оболенским, привлек на свою сторону гвардейских офицеров кавалергардского полка Ф. Вадковского, И. Поливанова, П. Свистунова. К 1825 году энергичные единомышленники Пестеля оттеснили на второй план умеренных руководителей Северного общества Н. Муравьева и С. Трубецкого, заняв в нем руководящее положение.

В дни пребывания Пестеля в Петербурге была достигнута договоренность о совместном и одновременном выступлении на Севере и на Юге в 1826 году.

Последующие события внесли коррективы в планы декабристов. В ноябре 1825 года внезапно умер Александр I. Это вынудило декабристов поднять восстание почти на год раньше намеченного срока, когда подготовка к нему еще не была завершена.

Наследовать Александру I, не имевшему детей, должен был по закону Константин, старший из оставшихся братьев. 27 ноября войска и население принесли ему присягу, но оказалось, что Константин еще при жизни Александра I отрекся от престола в пользу следующего по старшинству брата, Николая. Отречение держалось в строжайшей тайне. О нем знали лишь члены царской семьи.

Наступил династический кризис. Декабристы решили воспользоваться им. Назначили вооруженное выступление на 14 декабря — день, определенный для “переприсяги”, то есть для принесения присяги Николаю.

План революционного переворота, разработанный группой Рылеева, сводился к следующему: декабристы должны были вывести войска на Сенатскую площадь и, опираясь на них, заставить правительственные учреждения отказаться от присяги Николаю, затем обязать Сенат опубликовать “Манифест к русскому народу”. В этом манифесте объявлялись о свержении Правительства, отмене крепостного права и созыве Великого собора для решения вопроса о форме правления в России. Диктатором восстания был избран гвардии полковник князь Сергей Трубецкой, известный в военной среде.

Восстание произошло, как и было условлено, 14 декабря 1825 года. В этот день революционные офицеры вывели на Сенатскую площадь в Петербурге около трех тысяч вооруженных солдат и построили их в боевом порядке в форме каре (четырехугольника) около памятника Петру I. Войскам горячо сочувствовали жители столицы, они готовы были поддержать восставших, но декабристы не сумели опереться на народ и не хотели делать его активной силой движения.

Революционным войскам недоставало организованности. Диктатор Трубецкой не явился на площадь. Лишенные руководства, революционные солдаты и офицеры отбивали атаки конной гвардии правительственных войск, при содействии “простонародья” разоружали полицейских, но сами не предпринимали активных наступательных действий.

Воспользовавшись нерешительностью восставших, их оборонительной тактикой, Николай перехватил инициативу. Верные ему войска окружили мятежников и рассеяли их картечными залпами. Около ста трупов осталось на площади. Петербургское восстание декабристов было подавлено. Но оно послужило сигналом к восстанию на Юге.

29 декабря под руководством С. Муравьева-Апостола и М. Бестужева-Рюмина восстал Черниговский полк на Украине. Однако и это революционное выступление 3 января 1826 года было разгромлено. Причины поражения восстаний в Петербурге и на юге России были одни и те же: декабристы не опирались на народ, были страшно далеки от него.

Победители декабристов свирепствовали. По всей стране прокатилась волна арестов. Арестовано было свыше 3 тысяч человек, в том числе более 500 офицеров и около 2500 солдат.

По утвержденному Николаем I приговору Верховного уголовного суда пять человек были повешены: П.И. Пестель, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, К.Ф. Рылеев, П. Г. Каховский. К числу казненных следует прибавить насмерть забитых палками солдат.

Многие из осужденных декабристов были отправлены на каторжные работы, на поселение в Сибирь и на Кавказ — в “теплую Сибирь”. Пятеро декабристов отбывали наказание в Архангельске и Архангельской губернии. Некоторые участники первого революционного выступления в России служили на Севере до восстания в Петербурге и оставили глубокий след в истории этого края. О них рассказывается в книге. Введение и первые пять разделов ее написаны Г. Г. Фруменковым. Автор разделов, посвященных А. Н. Муравьеву и А. Г. Непенину, — В. А. Волынская.

0

3

К ИСТОРИОГРАФИИ ВОПРОСА

Около четырех столетий дореволюционной истории северное Поморье было тюремно-каторжно-ссыльной окраиной страны. С XVI века сюда потянулись в рубище арестантов религиозные отщепенцы. В “бунташное” время, как официально именовался XVII век, прибывали участники стихийных крестьянско-казацких войн и их руководители. Со второй четверти XVIII века — “проштрафившиеся” представители столичной бюрократии, жертвы неудавшихся дворцовых переворотов и различные фрондеры, принадлежавшие, как правило, к высшим слоям общества. В последней четверти XVIII века пошли по этапу пугачевцы и отдельные деятели национальных движений, осужденные по политическим мотивам.

Революционное движение, начавшееся в России в 20-х годах XIX века, открыло качественно новую страницу в истории северного изгнания и заточения. В тюрьмы и на поселение стали поступать враги самодержавно-крепостнического строя. Началась политическая ссылка, основы которой были заложены ссылкой по политическим делам в XVII–XVIII вв.

Политическая ссылка была составной частью революционной борьбы масс. В ней, как в зеркале, отразились главные этапы освободительного движения в России, определенные В. И. Лениным, как дворянский, разночинский, или буржуазно-демократический, и пролетарский.

Состав ссыльных поселенцев и политических каторжан “пристоличной Сибири”, какой слыла Архангельская губерния в XIX веке, соответствовал той роли, которую играли классы и сословия русского общества, сменявшие друг друга на арене революционно-освободительной борьбы.

Представители всех трех поколений русских революционеров побывали в разные исторические эпохи в тюрьмах и в изгнании на Севере. Во плоти конкретных человеческих судеб предстали определенные В. И. Лениным этапы революционного движения.

Первым политическим процессом в истории России и первым прецедентом в использовании ссылки как карательной меры для расправы с политическим противником самодержавия была ссылка в Сибирь Александра Николаевича Радищева, являвшегося, по словам В. И. Ленина, гордостью русского народа.[7] А.Н. Радищев был ранним дворянским революционером, революционным одиночкой, предшественником декабристов, первым нашим революционером-республиканцем. Он выступил против самодержавия и крепостничества задолго до того, как заявили о себе тайные союзы, объединившие борцов начального этапа русской революции. Автора книги “Путешествие из Петербурга в Москву” обвинили в совершении “государственного преступления” и приговорили к смертной казни, которая была заменена лишением дворянства и чинов с последующей ссылкой в Сибирь, в Илимский острог, на 10 лет. Этим решением и его исполнением было положено начало политической ссылке. Правда, приговор по делу А.Н Радищева носил еще сугубо индивидуальный характер. Общие положения ссылки А.Н. Радищева были применены позднее в массовом масштабе к продолжателям его дела.

Политическая каторга и ссылка как карательная система открывается в России, в том числе и в наш край, декабристами, членами Южного и Северного обществ: Иваном Петровичем Жуковым, Сергеем Николаевичем Кашкиным и Александром Семеновичем Горожанским. Первые два находились в административной ссылке в Архангельске, с третьим жестокосердная царская Фемида обошлась суровее — заточила в тюрьму Соловецкого монастыря.

Многие декабристы побывали на Севере ранее 1825 года. Это были мореплаватели, которых с полярными морями и первым русским портом связала морская судьба. Одни из них плавали в северных водах добровольно и с интересом, другие — в силу служебной необходимости. Так, еще до восстания на Сенатской площади в северном краю служили Михаил Александрович Бестужев, Николай Алексеевич Чижов, Василий Абрамович Дивов, Николай Павлович Акулов и Михаил Карлович Кюхельбекер, брат друга А.С. Пушкина и одного из руководителей Северного союза — Вильгельма Кюхельбекера. Каждый из них внес вклад в исследование островов Белого моря и Ледовитого океана.

Внимание моряков — участников декабристского движения привлекала проблема Северо-Восточного морского пути из Европы в Тихий океан. Одному из первых ею довелось заняться Михаилу Карловичу Кюхельбекеру. Он был включен в состав экспедиции Андрея Петровича Лазарева — брата прославленного флотоводца Михаила Петровича Лазарева. Этой экспедиции предстояло в 1819 году предпринять плавание из Архангельска к берегам Новой Земли. Назначение было воспринято юным воспитанником морского кадетского корпуса как подарок судьбы.

Экспедиция А.П. Лазарева подошла к Новой Земле, но тяжелая ледовая обстановка в восточном секторе Баренцева моря не позволила ей выполнить поставленную задачу. Михаил Кюхельбекер не терял зря времени. В дни плавания он вел океанографические, астрономические и метеорологические наблюдения. В отличие от А.П. Лазарева, придерживавшегося того мнения, что обладание Новой Землей не принесет России существенной пользы, М. К. Кюхельбекер считал Новую Землю перспективным и полезным для России архипелагом.

М.К. Кюхельбекер поделился сведениями о результатах новоземельской экспедиции с известным русским мореплавателем и ученым, адмиралом Иваном Федоровичем Крузенштерном, и тот разработал проект новых плаваний к арктическим островам, которые затем были успешно осуществлены в 1821–1824 годах экспедициями под руководством Федора Петровича Литке.

В первом плавании Ф.П. Литке из Архангельска в Северный Ледовитый океан на бриге “Новая Земля” (1821 год) участвовал декабрист Николай Алексеевич Чижов.[8]

7

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 26, с. 107.

8

См.: Послужной список Н.А. Чижова. — ВД. М: Наука, 1979, т. 15, с. 258.

0

4

В августе экспедиция достигла южной оконечности Новой Земли, но подойти близко к берегу не смогла. Мешали льды. Н.А. Чижов вел научную работу. Он участвовал “в описи усмотренных с корабля западных берегов” архипелага. По возвращении на Большую землю Чижов составил обстоятельное физико-географическое описание Новой Земли. Оно было опубликовано в 1823 году в журнале “Сын Отечества”. Первым читателем и благожелательным рецензентом этой статьи был старший из братьев Бестужевых — Николай Александрович, начальник Морского музея, историограф русского флота. Он в значительной мере повлиял на формирование свободолюбивых взглядов Н.А. Чижова. Известное влияние на формирование взглядов декабриста и научных интересов путешественника оказал и его дядя, свободомыслящий профессор, действительный член Петербургской академии наук Дмитрий Семенович Чижов, в доме которого жил племянник.

В статье Н.А. Чижова содержатся интересные исторические и этнографические данные, а также сведения о фауне и флоре архипелага. Автор сообщает, что Новая Земля известна была с древних времен новгородцам. Они нашли там “обильную серебряную жилу… и добывали из нее чистое серебро”, но позднее разработка рудников прекратилась.[9]

Декабрист неистощим в описании природных богатств арктических островов. Там, отмечает он, встречались моржи в таком количестве, что можно было взять на судно “полный груз зверя в одни сутки”. Н.А. Чижов пытается увлечь русское купечество китобойным, моржовым и другими промыслами, от которых оно “получило бы большие прибытки в награду своих трудов, а науки также много бы выиграли, распространяя сведения о полярных странах”.[10]

Н.А. Чижов высказал свое мнение о ценности плаваний Ф.П. Литке в 1821 и 1822 годах в Арктику, в результате которых было исследовано и картировано почти все западное побережье Новой Земли и тем самым окончательно опровергнуты “мнения, рассеянные его предшественником[11] о неприступности берегов Новой Земли и смертоносном ее климате”.[12]

Описанием Новой Земли Чижов стремился содействовать распространению географических познаний о малоизвестных островах. Это соответствовало его сокровенному желанию — трудиться “к пользе наук и славе Отчизны”.

Несмотря на наличие отдельных ретроспективных элементов статья Чижова “О Новой Земле” представляет собой первый опыт комплексной характеристики одного из самых больших архипелагов Русской Арктики. Оценивая научные достоинства статьи Н.А. Чижова, исследователь географической деятельности декабристов В. М. Пасецкий пишет, что по своему значению она выходит “за рамки познавательных целей, предваряя появление капитального труда Литке “Четырехкратное плавание в Северный Ледовитый океан”.[13]

Увлеченно изучал Мировой океан и полярные моря Михаил Александрович Бестужев. Об этом выдающемся человеке и революционере, который незадолго до восстания перешел с флота в лейб-гвардии Московский полк и первым привел свою роту на Сенатскую площадь, то есть по существу начал восстание, а после его поражения пытался остановить солдат на льду Невы, броситься на штурм Петропавловской крепости и, овладев ею, продолжать борьбу, есть смысл рассказать подробнее, поскольку в его биографии важное место занимает Архангельск. К тому же М.А. Бестужев — автор интересных мемуаров о движении декабристов.

В семье Бестужевых было пять братьев: Николай, Александр, Михаил, Петр и Павел. Все они так или иначе были вовлечены в водоворот событий 14 декабря. Четыре старших брата состояли членами Северного общества и активно участвовали в восстании на Сенатской площади.

В доме Бестужевых в большом почете был ученый из народа М.В. Ломоносов. Любовь к морю пробудила у старших братьев чтение трактата Ломоносова “Рассуждение о большой точности морского пути, читанное в публичном собрании императорской Академии наук мая 8 дня 1759 года”,[14] посвященное вопросам кораблевождения.

Бестужевы, особенно Николай и Михаил, были близко знакомы со многими знаменитостями, в том числе с Федором Петровичем Литке и Михаилом Францевичем Рейнеке. Дружеское расположение Рейнеке к Бестужевым и взаимное уважение сохранялись и после поражения восстания декабристов, когда от “государственных преступников” отвернулось большинство товарищей. Об этом свидетельствуют, в частности, письма Михаила Бестужева к М.Ф. Рейнеке из Селенгинска 1856–1857 годов.[15]

Михаил Александрович Бестужев в начале 1819 года прибыл в Архангельск с 14-м флотским экипажем, который считался лучшим по фронтовой части, для встречи Александра I, решившего посетить город первым со времени Петра Великого. По признанию М. Бестужева, в Архангельск он ехал, как в ссылку, с нескрываемой надеждой долго не задерживаться в городе, в котором не было ни родных, ни знакомых. С этой целью заручился множеством рекомендательных писем к влиятельным людям Архангельска и обнадеживающим обещанием главного командира Кронштадтского порта Моллера содействовать переводу обратно — с Севера на Балтику. Но ходатаи не потребовались. Обаятельный, простой и общительный, М. Бестужев очень скоро нашел в морском городе сослуживцев и занятия, доставлявшие удовольствие сердцу и уму. В Архангельске судьба свела Михаила Александровича Бестужева с другом по кадетскому корпусу Павлом Степановичем Нахимовым,[16] будущим героем Севастопольской обороны, находившемся в ту пору на Севере в служебной командировке. Однажды на балу в клубе М. Бестужев был очарован красотой юной северянки, полюбил девушку и стал часто встречаться с ней.[17] В занятиях по службе, дружеских беседах с Нахимовым, свиданиях с любимой, приятных развлечениях, какими был “так обилен в то время город Архангельск”, быстро и неприметно летело время.[18] Через два с половиной года, 22 июня 1821 года, на фрегате “Крейсер” М.А. Бестужев выбыл в Кронштадт.

Воспоминания о месяцах, проведенных в Архангельске, всегда оставались “лучшим достоянием”[19] декабриста. То были “самые счастливейшие дни моей юности”,[20] — писал М.А. Бестужев спустя 45 лет.

По возвращении из Архангельска Михаил Бестужев сроднился, по его определению, с капитан-лейтенантом Константином Петровичем Торсоном.[21] Это был талантливый морской офицер, теоретик и практический работник, участник первой русской антарктической экспедиции Ф.Ф. Беллинсгаузена 1819–1821 годов. К.П. Торсона беспокоил упадок русского флота, и он всецело был поглощен разработкой проектов преобразования его. В лице М.А. Бестужева Торсон нашел деятельного помощника. Можно предполагать, что архангельские впечатления о печальном состоянии флота были одной из причин, побудивших Михаила Бестужева к совместной работе с Торсоном по усовершенствованию русского флота. Друзья и соавторы плана оздоровления морского флота стали политическими единомышленниками К.П. Торсон принял М.А. Бестужева в тайное общество.

Побывала на Севере и другая группа мореплавателей. Они попали в край “зело дальний и отлеглый” поневоле, после расправы над декабристами, за участие в революционном движении или близость к “злоумышленным обществам” и их членам. К этой группе принадлежали мичман 7-го флотского экипажа Алексей Михайлович Иванчин-Писарев и лейтенант гвардейского экипажа Василий Абрамович Шпейер. Оба они имели вольнолюбивые взгляды, были близки к офицерам-заговорщикам и находились под их влиянием. В.А. Шпейер вместе с моряками-декабристами участвовал в восстании на Сенатской площади, за что был выдержан шесть месяцев под арестом в Свеаборгской крепости, а затем выписан во флот и служил некоторое время в Архангельске. Сюда же выслали в 1826 году “для исправления образа мыслей” и А.М. Иванчина-Писарева, разделявшего взгляды декабристов. Он должен был “состоять на службе под бдительным надзором начальства”.[22] Опальный офицер внес большой вклад в научное изучение Беломорского Севера.

9

Чижов Н.А. О Новой Земле. — Сын Отечества, 1823, ч. 83, № 4, с. 169–170.

10

Там же, с. 169.

11

Имеется в виду А.П. Лазарев.

12

Чижов Н.А. Указ, соч., с. 173.

13

Пасецкий В.М. Географические исследования декабристов. М.: Наука, 1977, с. 89

14

Барановская М.Ю. Декабрист Николай Бестужев. М: Госкультпросветиздат, 1954, с. 11.

15

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1956, т. 60 кн. 1, с. 231–244.

16

Там же, с. 236.

17

Воспоминания Бестужевых. М.: Изд-во АН СССР, 1951, с. 272.

18

Литературное наследство, т. 60, кн. 1, с. 236.

19

Воспоминания Бестужевых, с. 272.

20

Литературное наследство, т. 60, кн. 1, с. 236.

21

См.: Воспоминания Бестужевых, с. 272, 297.

22

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., д. 61, ч. 199, л. 3 об.

0

5

В Архангельске Иванчину-Писареву посчастливилось встретиться с крупным ученым, впоследствии членом-корреспондентом Петербургской академии наук, основоположником русской гидрографии, уже упоминавшимся другом декабристской семьи Бестужевых, Михаилом Францевичем Рейнеке. Это был передовой офицер, сторонник прогрессивных идей. М.Ф. Рейнеке занимался изучением Белого моря. Он без колебаний взял в свой отряд А.М. Иванчина-Писарева и сделал его одним из своих помощников.

Четыре года, с 1827 по 1830, Писарев участвовал в беломорских экспедициях М.Ф. Рейнеке, в результате которых в основном было закончено изучение Белого моря и заливов — Онежского, Двинского, Кандалакшского, Мезенского, промерены глубины, исследовано течение, произведена съемка и опись островов.

Материалы беломорских экспедиций, частицей которых являлись труды А.М. Иванчина-Писарева, были обобщены в составленном и изданном М.Ф. Рейнеке в 1833–1834 годах “Атласе Белого моря и лапландского берега”.

М.Ф. Рейнеке, человек в высшей степени порядочный и независимый, остался доволен “редким и неусыпным усердием” Иванчина-Писарева. Поднадзорный стал лейтенантом, получил денежную премию. По представлению Рейнеке начальство доложило в столицу, что Иванчин-Писарев “поведения хорошего, нравственности доброй”, рачителен к подчиненным. Такая аттестация дала основание перевести Иванчина-Писарева в мае 1831 года в Свеаборг. Однако, когда спустя несколько месяцев офицер выехал в отпуск в Бронницкий уезд Московской губернии для приведения в порядок доставшегося ему после смерти отца имения, вдогонку полетело секретное письмо Бенкендорфа тамошнему военному губернатору Голицыну: “Покорнейше прошу приказать учредить за лейтенантом Иванчиным-Писаревым секретный надзор во время пребывания его в означенном уезде”.[23] Правительство следило за каждым шагом “помилованного” ссыльного.

Особняком стоит третья категория лиц, наказанных за сочувствие и косвенную причастность к движению декабристов. Имеются в виду коллежский советник, академик и дипломат Иван Иванович Леванда и двоюродный дядя А.С. Пушкина, внук арапа Петра Великого, отставной подполковник Павел Исаакович Ганнибал. Первый из них по обвинению “в произношении дерзких и оскорбительных слов против высочайшей особы е. и. в. и императорской фамилии; в знании о тайных обществах и заговорщиках, покушавшихся злоумышленно на жизнь государя и на ниспровержение существующего порядка, и не объявлении о сем правительству” пробыл в ссылке в Архангельске с 3 марта 1826 года до смерти, последовавшей 21 октября 1829 года. Второй имел неосторожность в разговоре со случайным знакомым осудить зверскую расправу над декабристами. Последовал донос и крайне суровое (по степени вины) наказание: шесть месяцев Ганнибал провел в ссылке в Сольвычегодске и более пяти лет в монастырской тюрьме на Соловках — с мая 1827 года по сентябрь 1832 года.

С 1838 по 1839 год архангельским гражданским губернатором был отставной полковник Главного штаба Александр Николаевич Муравьев, один из основателей первых декабристских союзов. Жизнь этого выдающегося человека была полна драматических коллизий и причудливых сплетений. В Архангельск Муравьев приехал, уже отбыв сибирскую ссылку. За короткое время пребывания на ответственном посту Муравьев объехал ряд уездов вверенной ему губернии, познакомился с жизнью северян и с большой теплотой отзывался о их человеческих достоинствах. Верный идеалам декабристского движения, Муравьев сделал много полезного для края и оставил о себе хорошие воспоминания.

В “орлиной стае” декабристов был и уроженец Архангельска полковник Андрей Григорьевич Непенин, командир 32-го егерского полка 16-й пехотной дивизии, верой и правдой служивший целям Южного общества. О нем рассказывается в заключительном разделе этой книги.

Не было в архангельской ссылке лишь членов Общества соединенных славян и участников восстания Черниговского полка, хотя и они причинили немало хлопот местным властям. Известно, что после поражения восстания на юге некоторым черниговцам во главе с поручиком Иваном Ивановичем Сухиновым удалось скрыться. До правительства дошли слухи, что беглецы нашли приют в бескрайних просторах Архангельской губернии.

В областном архиве хранится специальное “Дело о розыске в Архангельской губернии скрывающихся из группы Муравьева-Апостола декабристов: поручика Сухинова и нижних чипов Черниговского пехотного полка”.[24] (Краткое содержание этого дела опубликовал в “Русской старине” И. Блинов[25]).

Папка открывается письмом от 11 февраля 1826 года, которым министерство внутренних дел обязывало архангельского гражданского губернатора “искать на территории губернии бежавших из мятежной шайки Муравьева-Апостола нижних чинов Черниговского пехотного полка… а также бывшего в той шайке и неизвестно куда скрывшегося, переведенного из Черниговского пехотного в Александрийский гусарский, поручика Сухинова”.[26]

К письму приложен список одиннадцати человек — беглых рядовых и унтер-офицеров Черниговского полка,[27] дано и описание внешних примет Сухинова: “Росту двух аршин около 8 вершков, лица смуглого, худощавого, чистого; волосы на голове и усах черные. Лет около 35; на левой руке между кистью и локтем знак от раны пулею навылет”.[28]

11 марта губернатор предписал архангельской городской полиции, всем городничим и ратушам “искать Сухинова и рядовых и, если найдутся, заклепать в кандалы” и прислать к нему.

С мест посыпались ответы. Они были идентичны по содержанию. Приведем донесение Кольского городничего от 24 марта: “По городу Коле самовернейшее разыскание чинено было, но на жительстве не оказалось” ни самого Сухинова и ни одного из одиннадцати нижних чинов.[29] Когда архангельский губернатор передавал содержание донесений своих подчиненных в столицу, И.И. Сухинов находился уже под арестом. Его задержали в Кишиневе 15 февраля 1826 года.

В конце 1825 года в Архангельске прозвучало имя еще одного декабриста — Вильгельма Карловича Кюхельбекера. Лицейский приятель А.С. Пушкина, его “брат родной по музе”, поэт, драматург, литературный критик, В.К. Кюхельбекер был “одним из главных зачинщиков” петербургского восстания декабристов. В день 14 декабря он носился по Сенатской площади с пистолетом, стрелял в великого князя Михаила Павловича, целился в генерала Воинова. Когда картечные выстрелы карателей внесли замешательство в ряды декабристов, пытался построить восставших в боевые порядки для штыковой контратаки. После поражения революционеров В.К. Кюхельбекер бежал из Петербурга вместе со своим камердинером Семеном Балашовым. Начались поиски “злоумышленника” по всей Руси великой, включая Архангельск, откуда В.К. Кюхельбекер мог перебраться за границу, чего особенно опасалось правительство.

Архангельский губернатор получил секретное повеление из столицы “принять деятельные меры к отысканию сего Кюхельбекера, участвовавшего в злонамеренном бунте”. Сообщались приметы “мятежника”: “Росту высокого, сухощав, глаза навыкате, волосы коричные, рот при разговоре кривится [последствие тяжелой болезни, перенесенной в детстве. — Г. Ф.]. Бакенбарды не растут, борода мало зарастает. Сутуловат и ходит немного искривившись, говорит протяжно, от роду ему около 30 лет”.[30] Из опубликованных декабристских материалов известно, что В.К. Кюхельбекера усиленно разыскивали в Псковской губернии, где проживали его родственники. Псковскому гражданскому губернатору так же, как и архангельскому, назывались приметы беглеца.[31]

23

Там же, л. 4.

24

ГААО, ф. 1, оп. 3, д. 1131.

25

Русская, старина 1899, т. 98, апрель—июнь, с. 586.

26

ГААО, ф. 1, оп. 3, д. 1131, л. 1.

27

Разыскивались гренадеры Павел Юрьев Фурлейт и Михаил Молчан (автор упомянутой публикации в “Русской старине” И. Блинов ошибочного считает их одним человеком — Фурлейт Михаил Молчан), мушкетеры Григорий Литвиненко, Иван Константинов, Иван Харитонов, Павел Прокофьев, Алексей Федоров, Аким Сафронов, Яков Михайлов, Максим Андреянов и Антон Чернухин.

28

ГААО, ф. 1, оп. 3, д. 1131, л. 2–2об.

29

Там же, л. 15.

30

ГААО, ф. 1, оп. 12, д. 24, л. 1.

31

Литературное наследство, т. 59, кн. 1, с. 542.

0

6

19 января 1826 года В.К. Кюхельбекер был арестован в Варшаве и препровожден в Петербург, в Петропавловскую крепость.

В Архангельске проживали мать и другие родственники декабриста А.Г. Непенина. Местной удельной конторой управлял Назимов. Он приходился двоюродным братом штабс-капитану лейб-гвардии конно-пионерского эскадрона, члену Северного общества декабристов Михаилу Александровичу Назимову. Правительство было озабочено, нет ли еще на Севере ближайших родственников декабристов. Военный министр запросил об этом архангельского, вологодского и олонецкого генерал-губернатора, приложив к письму список преданных Верховному уголовному суду и осужденных к различным наказаниям революционеров. Список состоял из трех разделов в соответствии с принадлежностью декабристов к тайным организациям: Северному и Южному союзам, Славянскому обществу.[32] Губернатор мобилизовал подчиненное ему начальство и от своего имени затребовал нужные данные с мест.
4 декабря 1826 года вологодский и олонецкий гражданские губернаторы “почтеннейше доносили” шефу, что, по собранным от “градских и земских полиций сведениям”, близких родственников декабристов на подвластных им территориях не оказалось,[33] о чем, нужно полагать, не без удовольствия рапортовал начальник края в Петербург.

Пока выявлено 15 декабристов, их сподвижников и единомышленников, судьбы которых были связаны с Архангельском в разное время и в различной степени. Цифра невелика, и она объясняет, почему колонии декабристов, как таковой, в городе не было. В декабристскую “артель” входили Кашкин, Иванчин-Писарев и Жуков. Если к этому добавить, что город на Северной Двине был лишь этапом в истории страдальческих скитаний декабристов, в нем они находились непродолжительное время, то станет понятно, как трудно выявить влияние ссыльных на здешнюю интеллигенцию.

Другое дело Сибирь. Там было больше сотни ссыльных декабристов, из них 39 — в западном районе. В Сибири декабристы стали старожилами. Они занимались медицинской, просветительной, педагогической деятельностью, открыли школы в Ялуторовске, Чите, Минусинске, Селенгинске и в других пунктах, организовали первую женскую школу в Тобольске, словом, внесли зримый вклад в культурное и научное развитие Сибири.[34]

Что касается архангельского Севера, то здесь влияние ссылки на общественно-политическую жизнь легко прослеживается на более позднем этапе: в конце XIX — начале XX века, когда ссылка стала массовой, а по классовому составу пролетарской. Ссыльные социал-демократы, среди которых видную роль играли ученики и соратники В.И. Ленина по петербургскому “Союзу борьбы за освобождение рабочего класса”, интенсивно распространяли на Севере марксистские идеи, а революционное рабочее движение Архангельска в свою очередь влияло на деятельность политссылки. Происходило взаимообогащение революционных традиций обеих сторон.

Бесспорно, мы еще не все знаем о пребывании декабристов на Севере и их связях с местным населением. Многие тайны по-прежнему хранятся в архивах. Нужны дополнительные кропотливые поиски. Кто ищет, тот всегда найдет. Придет время, и станут известны новые факты из архангельской биографии декабристов и новые имена, если не офицеров, то солдат-декабристов, судьбы которых перекрещивались с судьбами поморских семей, а пока лишь доподлинно известно, что декабристы и их друзья по несчастью оказывали благотворное нравственное воздействие на местное общество прежде всего мужественной борьбой за общественные интересы, несгибаемой стойкостью, человечностью и моральной чистотой, а также образованностью и широтой научных интересов.

М.А. Бестужев имел друзей среди передовой молодежи Архангельска и устроил в городе любительский театр, подобный тому, который создал его старший брат Николай в Кронштадте.[35] Приходится сожалеть, что пока не обнаружено в местном архиве материалов, проливающих свет на деятельность бестужевского театра в Архангельске, и мы не можем сказать, когда и какие представления он давал.

Декабристы оказали самое непосредственное и мощное воздействие на дальнейшее развитие революционного движения на Севере. По их стопам пошла демократическая молодежь Архангельска, организовавшая в начале 1862 года антиправительственный кружок, который по примеру А.И. Герцена и Н.П. Огарева выпускал нелегальную газету обличительного содержания — “Колокольчик”. Архангельский “Колокольчик” продолжал традиции декабристов, вел борьбу с произволом местных властей, пропагандировал идеи лондонского “Колокола”.[36]

После поражения восстания в Петербурге Михаил Бестужев решил бежать из столицы. Заметим, бежать не куда-нибудь, а именно в Архангельск. Созрел план, содержание которого М. Бестужев передал К. Торсону: он намеревался, переодевшись в костюм русского мужика, пристроиться к обозу, который ежегодно приходит из Архангельска в Питер. “Приказчик этого обоза, — говорил он, — мне знаком и сделает все, чтобы спасти меня. В бытность мою в Архангельске я это испытал. Он меня возьмет как помощника. Надо только достать паспорт”. А затем продолжал: “Лишь бы мне выбраться за заставу, а тогда я безопасно достигну Архангельска. Там до открытия навигации буду скрываться на островах между лоцманами, между которыми есть задушевные мои приятели, которые помогут мне на английском или французском корабле высадиться в Англию или во Францию”.[37]

Обратим внимание на цитированные места. Оказывается, в Архангельске у декабриста был широкий круг абсолютно надежных друзей. Последующие события подтвердили это. Один из закадычных архангельских приятелей Бестужева некий Злобин раздобыл для него столь необходимый паспорт.[38] Беглец переоделся в мужицкую одежду и наскоро загримировался в парик и бороду. Когда все было готово для того, чтобы отправиться в далекий путь — сопровождать обоз, идущий из Петербурга в Архангельск, М. Бестужев на Сенатской площади (надо же такому случиться!) неожиданно увидел Торсона со связанными назад руками, твердой поступью идущего под конвоем на допрос.[39] Тотчас возникло новое решение: М. Бестужев счел для себя неудобным покидать в беде товарища по тайному обществу, явился в Зимний дворец и добровольно сдался правительству.

Царь, которого автор записок иронически именует “незабвенным”, проявил к М. Бестужеву, как к одному из главных зачинщиков восстания, особое озлобление. Декабриста заковали в ручные и ножные железа и бросили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Верховный уголовный суд приговорил М.А. Бестужева к лишению чинов и дворянства и к пожизненной каторге, позже сокращенной до 20 лет с последующим поселением в Сибири.

С Поморьем связана литературная деятельность Александра Александровича Бестужева, писавшего под псевдонимом Марлинский, по названию местечка под Петербургом — Марли, где прошла его безмятежная юность. Одной из лучших работ писателя-декабриста является героическая повесть “Мореход Никитин”, впервые напечатанная в 1834 году. В основу ее сюжета положен реальный исторический эпизод. Прототипом морехода Савелия Никитина является помор Матвей Андреевич Герасимов, совершивший поистине геркулесов подвиг. Захваченный летом 1810 года английским военным кораблем у берегов Лапландии в числе команды торгового судна “Евплус Второй”, перевозившего рожь из Архангельска в Норвегию, Герасимов сумел пленить неприятельский конвойный отряд.

Обращает на себя внимание то, что Бестужев-Марлинский рассказал современникам о геройском поступке Герасимова и воспел подвиг помора задолго до появления в печати официального сообщения о нем. Как могло случиться такое? Литературоведы и историки до сих пор не пришли к единому мнению. Одни считают, что Александру Бестужеву, служившему в то время в Кавказском отдельном корпусе, подсказал фабулу повести младший брат, Михаил, другие допускают, что опальному писателю могли рассказать о самоотверженных действиях кормщика Павел Степанович Нахимов либо Николай Алексеевич Чижов, третьи думают, что предание о северных мореходах А. Бестужев услышал от архангельских солдат, служивших вместе со ссыльными декабристами на Кавказе, четвертые с большой долей уверенности заявляют, что об этом постарался Иван Петрович Жуков, переведенный из Архангельска на Кавказ, где находился в то время Бестужев-Марлинский, пятые… Впрочем, думается, что нет смысла гадать. Не исключено, что людская молва о легендарной храбрости помора дошла до писателя одновременно по нескольким каналам, и он имел возможность сопоставить рассказы, отсеять вымышленные детали. Одно бесспорно: истоки всех устных преданий о Герасимове восходят к Архангельску, к жителям или гостям города 20–30-х годов прошлого столетия, которые слышали многочисленные повествования о подвиге кормщика, передававшиеся тогда из уст в уста, а некоторые из них, возможно, встречались на Севере с самим героем.

32

ГААО, ф. 1367, оп. 2, д. 1826, л. 9.

33

Там же.

34

См.: Сибирь и декабристы. Иркутск: Вост. — Сиб. кн. изд-во; 1978. Вып. 1; 1981. Вып. 2; 1983. Вып. 3; 1985. Вып. 4.

35

Воспоминания Бестужевых, с. 60.

36

См.: Фруменков Г.Г. Лондонский “Колокол” и архангельский “Колокольчик”. — В кн.: Творчество А.И. Герцена. Ученые записки ЛГПИ. Л., 1963, т. 237, с. 227–243; Фруменков Г.Г. Архангельский “Колокольчик”. — В кн.: Материалы по истории Европейского Севера СССР. Северный археографический сб., Вологда. 1970, Вып. 1, с. 316–327.

37

Воспоминания Бестужевых, с, 86.

38

Там же, с. 98.

39

Там же, с. 97; Шешин А.Б. Декабрист К.П. Торсон. Улан-Удэ: Бурят, кн. изд. — во, 1980, с. 85.

0

7

Важнее другое. Повесть “Мореход Никитин” является убедительным доказательством той святой истины, что А.А. Бестужев-Марлинский и в ссылке сохранил верность заветным декабристским мечтам и художественными средствами изображал простых русских людей, рассказывал о их вольнолюбии, верности матери Родине, утверждал идеалы народности, патриотизма и справедливости.

Не приходится удивляться тому, что на Севере, как и во всех других местах вынужденного или добровольного пребывания, декабристы оставили о себе добрую память. К ним относились с сочувствием и доброжелательно. Во многих местах обширной Архангельской губернии были распространены в потаенном фольклоре XIX века декабристские песни.[40] Народ помнил своих заступников.

В советской литературе о декабристах освещены в той или иной степени сибирский, кавказский, молдавский периоды жизни первых русских революционеров. Причем в последние годы декабристская “Сибириада” пополнилась новыми документами и материалами. О пребывании же декабристов на Европейском Севере страны пока известно до обидного мало. Предлагаемая вниманию читателей книга имеет целью хотя бы частично восполнить этот пробел и тем облегчить задачу будущих исследователей. Авторы отдают себе отчет в том, что исчерпывающая история архангельской ссылки дворянских революционеров — дело будущего.

0

8

ОСТРОГ ДЛЯ АРЕСТАНТОВ “ОФИЦЕРСКОГО ЗВАНИЯ”

Материалы центральных и областного архивов свидетельствуют о том, что Николай I, преследуя декабристов, возлагал большие надежды на Архангельскую губернию и особенно на соловецкий централ духовного ведомства, где были непревзойденные специалисты “катского мастерства” — пыток, жестоких издевательств и убийств. Царь намеревался замуровать своих опаснейших врагов в цитадель черного фанатизма на Белом море и упрятать их так надежно, чтобы и ухо не слышало, и глаз не видел.

Спустя два месяца после подавления восстания декабристов, 23 февраля 1826 года, начальник главного штаба Дибич по поручению царя направил архангельскому, вологодскому и олонецкому генерал-губернатору Миницкому такой запрос: “Покорнейше прошу ваше превосходительство уведомить меня, сколько можно поместить в Соловецком монастыре государственных преступников? Какого рода имеются там помещения и совершенно ли место сие можно почитать безопасным во всех отношениях? Я ожидать буду обо всем подробного сведения и мнения вашего превосходительства”.

Маховик завертелся. Цитированным письмом открывается дело о перестройке соловецкой тюрьмы и приспособлении ее для заключения “государственных преступников” из дворянского класса. Эзоповский стиль письма не мог обмануть губернатора. “Намеки тонкие на то, чего не ведает никто”, были поняты им. Губернатор знал, что “государственными преступниками” именуются на канцелярском языке декабристы, и тотчас завел на них специальное секретное дело.

Решение правительства воодушевляло Миницкого. Он отдавал себе отчет в том, что заключение революционеров в тюрьму Соловецкого монастыря повысит его авторитет в глазах столицы и шансы на продвижение по служебной лестнице. Поэтому генерал-губернатор ревностно взялся за выполнение правительственного поручения. Он готов был пуститься во все тяжкие, чтобы оправдать доверие власть имущих и, кроме того, имел потаенную корыстную цель с их помощью свести старые счеты с архимандритом, старательно оберегавшим свои права инквизитора от покушений извне.

1 марта Миницкий отправил эстафетой ответ Дибичу. Обошлось это в 238 рублей 52 копейки. Такая экстренность сношений, связанная с большими издержками, подтверждает, что намерение упрятать всех или некоторых декабристов в соловецкий острог было делом предрешенным.

Не упустив удобного случая лягнуть монастырь за автономию в тюремных вопросах и засекреченность их, что не позволяло сочинить всеобъемлющий ответ, начальник края все же сообщил своему вельможному адресату известные ему скромные данные о монастырских узилищах и их жертвах. По монастырским ведомостям, в соловецкой тюрьме содержалось 28 человек да двое ждали отправки в острог. Инвалидная команда состояла из 27 рядовых, двух унтер-офицеров и одного обер-офицера. Казенная палата выплачивала монастырю на содержание каждого заключенного по 120 рублей в год. Что касается емкости укромных мест, то “судя по описанию, можно думать, поместится там немалое число арестантов”. Однако вследствие отдаленности архипелага от Архангельска, губернскому начальству “иметь нужное наблюдение и надзор за содержащимися арестантами совершенно невозможно”, — сетует автор письма. Дабы предотвратить “утечку” арестантов, предлагалось учредить на острове “самый верный и благонадежный караул” во главе с обер-офицером, наделенным комендантскими правами. Эта мера казалась тем более необходимой, что, по слухам, в летнее время при наплыве богомольцев арестанты “находили средство” бежать из монастыря. Напрасно Миницкий придавал значение толкам и сам распространял их. Уж кому-кому, а ему должно было быть известно, что из соловецкой тюрьмы никто не совершил удачного побега. Но генерал-губернатор не мог отказать себе в удовольствии бросить тень на соперника — тюремщика, обладавшего непомерно завышенными амбициями.

В письме Миницкий сообщил Дибичу, что с открытием навигации он собирается лично осмотреть монастырь, после чего направит в Петербург исчерпывающее описание соловецкой тюрьмы и ее возможностей.[41]

24 марта Дибич писал Миницкому, что внесенное им в письме от 1 марта предложение “касательно личного осмотра и устройства в Соловецком монастыре нужного помещения для арестантов” одобрено царем. Преданный императору палач декабристов передал губернатору “высочайшее” повеление: “Как только что откроется судоходство по Белому морю, отправились бы в Соловецкий монастырь вместе с комендантом новодвинской Архангельской крепости инженер-полковником Степановым и, осмотрев тогда сей монастырь, составили бы предположение, сколько можно будет в оном поместить арестантов офицерского звания и какое нужно сделать для сего устроение, недорогое, но удобное”.[42]

В письме впервые содержится недвусмысленное указание на декабристов как на тех узников, которыми правительство собиралось пополнить тюремное население Соловков. Для Миницкого и его окружения не составляло секрета, что арестантами “офицерского звания” именовались декабристы, находившиеся в то время под следствием. Губернатору конфиденциально сообщалось, что ответа на поставленные вопросы ждет сам царь.

4 июня 1826 года Миницкий, Степанов и новый игумен Досифей осмотрели монастырские здания и наметили дома, которые можно было приспособить для содержания “именитых узников”. 26 июня губернатор направил в столицу отчет о результатах поездки на Соловки. Докладчик сообщил, что в двухэтажном здании бывшей иконописной палаты, приспособленном под тюрьму, в момент осмотра находилось 32 арестанта. Комиссия полагала, что если перестроить острог, на что потребуется до 4500 рублей, то в него можно втиснуть до 40 человек, то есть получить дополнительно восемь арестантских мест, но казематы первого этажа, в отличие от расположенных на втором, оставались бы двухместными, что шло вразрез с установками правительства, требовавшего подготовить для арестантов дворянского происхождения одиночные изоляторы.[43]

Поскольку приведенные подсчеты не могли обрадовать царя, намеревавшегося выслать на крайсветный остров значительно больше “государственных преступников”, чем способна была принять монастырская тюрьма, Миницкий начал поиск резервов увеличения числа узилищ. И нашел! Он внес два конкретных предложения. Во-первых, посчитал возможным перевести в монашеские кельи и “обратить в черные монастырские работы” 20 нынешних арестантов, наказанных за скопчество, старообрядчество и богохульство. Монастырь получил бы 20 даровых рабочих, а правительство столько же арестантских лежаков. Во-вторых, предложил использовать в случае наплыва арестантов, — а такая ситуация не исключалась — для их размещения два соседних с тюрьмой двухэтажных каменных здания (мастерские и цейхгауз), на перестройку которых и возведение кирпичной стены на каменном фундаменте, отделяющей тюремный двор от других монастырских построек, потребовалось бы по смете 15827 рублей 13 копеек. Это было недешево, но дало бы еще 62 койки.[44]

40

Нечкина М.В. Декабристы. М.: Наука, 1984, с. 147.

41

ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 6, д. 98, л. 2–3.

42

Там же, л. 6.

43

Там же, л. 74–75, 99–99об.

44

Там же, л. 11–12об.

0

9

Составитель проекта полагал, что над большой государственной тюрьмой, которую он намеревался создать на Соловках, неприлично начальствовать служителю религиозного культа. Суточные рапорты офицера архимандриту о тюремных делах несовместимы, с его точки зрения, с военной дисциплиной, поскольку по уставу один другому не подчиняется, и, кроме того, исполнение обязанностей тюремного стража компрометирует лицо духовного сана. Дабы архимандрит не числился в двух ипостасях, Миницкий считал необходимым утвердить инструкцию, определяющую ответственность как настоятеля монастыря, так и военного командира за острог и узников. Помимо этого, он настаивал на том, чтобы сведения об арестантах, их жизни и поведении, представлялись два раза в год не только духовным, но и губернским властям и “чтоб инспектирующий военную команду армейский начальник мог посещать арестантов на том самом праве, как губернские прокуроры посещают остроги, и доносил бы всякий раз, что найдет по своей команде, равно и генерал-губернатору”.[45] При таком порядке отряд из 41 человека, включая двух обер-офицеров, трех унтер-офицеров и 36 рядовых, сможет, по убеждению Миницкого, при трехсменном карауле обеспечить надежную охрану до 100 заключенных.[46]

Царь не мог позволить, чтобы декабристы размещались по двое и более в одной камере. Николай I боялся даже мимолетных встреч революционеров, не то чтобы постоянного общения между ними. Декабристы были слишком опасны для тирана своими мыслями и поступками. Каждый из них должен был томиться в одиночке.

Соображения Миницкого были доложены царю. Последний мог заметить, что дотошности хозяина края позавидовал бы, пожалуй, сам Нестор-летописец. Николай I одобрил идею перестройки существовавшего в монастыре тюремного корпуса, но потребовал “дом отделать так, чтобы арестанты сидели не вместе, а поодиночке, кроме находящихся в числе сих арестантов скопцов, которые могут сидеть и более двух вместе”.[47]

Царю понравилось предложение об уточнении и определении прав и обязанностей командира соловецкого воинского отряда. Об этом свидетельствует письмо дежурного генерала главного штаба коменданту Петропавловской крепости генералу Сукину. Документ этот, датированный 30 октября 1826 г., следующего содержания: “В Соловецком монастыре содержатся разного рода арестанты под надзором находящейся там воинской команды… По отдаленности сего места от губернского города и по неимению над той воинской командой ближайшего надзора государь-император, желая снабдить начальника той команды надлежащей инструкцией как о должности его, так и о наблюдении за находящимися там арестантами, высочайше повелеть соизволил поручить составление таковой инструкции вашему высокопревосходительству”.[48]

В проекте инструкции, составленной таким знатоком тюремных дел, каким был в глазах царя Сукин, предлагалось установить в соловецком остроге для декабристов точно такой же режим, какой был в секретном Алексеевской равелине. Но генеральский опус не потребовался. Он был положен под сукно и сейчас хранится в Центральном государственном военно-историческом архиве СССР.[49]

С лета 1826 года осужденных на каторгу декабристов стали партиями отправлять в Сибирь. Надобность в тюрьме Соловецкого монастыря отпала. Царь и его подручные потеряли интерес к главной тюрьме синода, являвшейся одновременно секретным государственным застенком.

4 июня 1827 года на справке об устройстве в монастырской тюрьме на Соловецком острове одиночных камер для арестантов “офицерского чина” дежурный генерал главного штаба, по повелению Дибича, настрочил резолюцию: “По ненаставшей надобности в предполагаемой перестройке высочайше повелено дело сие оставить без дальнейшего производства”.[50] Монастырский синклит не поставили в известность об изменившихся правительственных планах. Смиренномудрые старцы навели в тюремном здании, напоминавшем мифические авгиевы конюшни, элементарный порядок, произвели внутреннюю перепланировку, с учетом царских рекомендаций, оборудовали 27 чуланов (11 двухместных в “нижнем жилье” и 16 одиночных на втором этаже) и стали ждать поступления новых жертв, арестантов “офицерского звания”…

0

10


АЛЕКСАНДР СЕМЕНОВИЧ ГОРОЖАНСКИЙ

Первого такого узника они дождались лишь несколько лет спустя. В 1831 году в тюрьму Соловецкого монастыря заточили видного деятеля Северного союза декабристов, активного участника восстания 14 декабря 1825 года на Сенатской площади, поручика Александра Семеновича Горожанского. Он был единственным представителем первой фаланги революционеров, которому не удалось избежать заключения в монастырскую тюрьму на приполярном острове.

А.С. Горожанский родился, предположительно, в 1800 или 1801 году[51] в семье богатого псковского помещика, коллежского асессора Семена Семеновича Горожанского.[52] Воспитывался вначале дома гувернерами, а с 1815 года учился в Дерптском университете на философском факультете. Стремился усовершенствоваться “в предметах, к военной части относящихся”. Через четыре года тщеславный отец, возлагавший на способного юношу большие надежды, отозвал сына из университета и благодаря своим связям определил в один из самых аристократических и близких к трону полков столичной гвардии — Кавалергардский.

Из формулярного списка, подписанного командиром полка генерал-майором графом Апраксиным, видно, что Горожанский начал военную службу 12 ноября 1819 года юнкером. 11 февраля 1821 года получил первый офицерский чин в кавалерии — корнета.

Перед молодым кавалергардом открылась завидная карьера. 2 августа 1822 года Горожанского назначили полковым казначеем. Это была дань уважения его порядочности и состоятельности: чтобы иметь право хранить полковые деньги и ценности, нужны были личная честность и материальный достаток. Горожанский обладал тем и другим. Архивные документы не оставляют сомнений в благородстве и зажиточности казначея. В Петербурге у него были великолепная квартира, первоклассный повар, два кучера, камердинеры, чего не имели не только равные ему по званию и положению, но и старшие офицеры привилегированного полка тяжелой гвардейской кавалерии.[53]

За год до восстания, 12 декабря 1824 года, Горожанский стал поручиком и принял взвод.

Александр Семенович был человеком высокого интеллекта и прекрасного образования. В послужном листе, из которого заимствованы сведения о продвижении декабриста по службе, записано: “По-российски, по-немецки, по-французски, истории, географии, математике, алгебре, геометрии, тригонометрии знает”.[54]

Кавалергардский полк был богат именами первых революционеров. По сравнению с другими полками в нем значилось накануне и в период восстания самое большое число членов тайного общества — 14 человек. Правда, двое из них — поручик А.А. Крюков и ротмистр В.П. Ивашев — были адъютантами командующих 1-й и 2-й армиями и входили в состав Южного союза. Еще один из декабристов, полковник И.Ю. Поливанов, за год до восстания вышел в отставку и отошел от активной деятельности, что, впрочем, не избавило его от суда. Поливанова приговорили к лишению чинов и дворянства и ссылке на каторгу.

В Кавалергардском полку служили в разное время декабристы “старшего поколения”, прошедшие огонь Отечественной войны 12-го года: генералы С.Г. Волконский и М.Ф. Орлов, полковник П.И. Пестель, подполковник М.С. Лунин и другие.[55] Здесь вынашивал планы национальной революции будущий предводитель греческих этеристов Александр Ип-силанти. Этим гордилась гвардейская молодежь. Вольнолюбивый дух витал в полку.

45

Там же, л. 17.

46

Там же, л. 15об.–16.

47

Там же, л. 47об.

48

ЦГИА СССР, ф. 1280, оп. 1, д. 3, л. 91– 91об.

49

ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 6, св. 47 д. 9, л. 59–62.

50

Там же, л. 68.

51

Метрическое свидетельство о рождении А.С. Горожанского не разыскано, но известно, что, отвечая в январе 1826 года на вопрос Следственного комитета о возрасте, Горожанский показал, что ему “от роду двадцать пять лет” (ЦГАОР, ф. 48, оп. 1, д. 84, л. 3 об.; ВД, т. 18, с. 266). В другом деле встречаем такую запись: “1 января 1826 года Горожанскому было 24 года” (ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 4, д. 265, л. 103об.). Подобные сведения о возрасте Горожанского содержит и формуляр, составленный в то же время: “Поручик Александр Семенович Горожанский, 24 лет, происходит из российских дворян, холост” (ЦГВИА СССР, ф. 3545, оп. 3, д. 524, л. 5).

52

Отец Горожанского числился в купеческом сословии, наследованном им от родителей. В 1801 г. племянники обнаружили документы, свидетельствовавшие о принадлежности Горожанских к древнему дворянскому роду. Поступила просьба Семена Семеновича о восстановлении его в дворянском звании. 7 октября 1801 года был издан указ Александра I “исключить Семена Горожанского с детьми из купеческого состояния и признать его во дворянстве” (Попов А.А. Декабристы-псковичи. Л.: Лениздат, 1980, с. 8).

53

ЦГВИА СССР, ф. 3545, оп. 3, д. 525, л. 35.

54

Там же, л. 5.

55

В общей сложности через Кавалергардский полк прошли 24 декабриста. (См.: Нечкина М. В. Функция художественного образа в историческом процессе М.: Наука, 1982, с 91).

0


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.