Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.


Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.

Сообщений 11 страница 20 из 43

11

В центре декабристской среды возвышалась монументальная фигура П.И. Пестеля. С марта до конца апреля 1824 года П.И. Пестель находился в Петербурге. Ему удалось создать в столице филиал Южного общества. Ядро “пестелевской ячейки” составили энергичные и отважные кавалергарды: корнет Ф.Ф. Вадковский — приятель А.С. Грибоедова и близкий знакомый П.И. Пестеля, И.А. Анненков, П.Н. Свистунов, Н.Н. Депрерадович. Всех их Пестель находил “в полном революционном и республиканском духе”. На совещании у Свистунова, который вместе с Вадковским возглавлял группу Южного общества на севере, Пестель познакомил своих сторонников с основными положениями “Русской Правды” и убежденно доказывал необходимость введения в России республики. По словам Свистунова, он сказал, что “надо переменить правление России и ввести республиканское правление, подобно как в Соединенных штатах в Америке”.[56] Никто не возражал Пестелю, хотя каждому было ясно, что достижение поставленной им цели “означало уже большие злодеяния”, то есть требовало ликвидации членов царской семьи. Офицеры-кавалергарды явились надежной опорой “южного якобинца” в Петербурге, сторонниками его убеждений и тактических планов.

А.С. Горожанский вращался в декабристских кругах. Он сблизился с однополчанами, членами республиканской ячейки Северного союза — корнетами Александром Муравьевым (братом Никиты Муравьева), Федором Вадковским и Петром Свистуновым. У них заимствовал свободный образ мыслей. Самое большое влияние на формирование революционного мировоззрения Горожанского оказали Вадковский и Свистунов. Оба они были революционерами пестелевского направления. Друзья часто вели с Горожанским разговоры на политические темы, при этом Вадковский “не пропускал случая толковать всякое распоряжение правительства в худую сторону”.[57]

19 июля 1824 года один из организаторов кавалергардского кружка, корнет Ф.Ф. Вадковский, приказом царя был переведен “за недостойное поведение”, как значится в его послужном списке, из гвардии в Нежинский конно-егерский полк с переименованием в прапорщики[58] и стал “южанином”, хотя формально считался и членом Северного союза.

В июле 1824 года Свистунов официально принял А.С. Горожанского в члены Северного союза декабристов.[59] Горожанский дал слово охранять “тайну сего Общества, быть верным целям его до конца жизни” и стараться “как можно больше других принимать”.

Обнародованные в недалеком прошлом следственные дела кавалергардов И. Ю. Поливанова (ВД, т. 13), 3.Г. Чернышева (ВД, т. 15), П.Н. Свистунова, И.А. Анненкова, А.М. Муравьева (ВД, т. 14), материалы вышедшего в 1984 году 18 тома “Восстания декабристов”, в который вошли следственные дела Д.А. Арцыбашева, А.Л. Кологривова, П.П. Свиньина, А.Н. Вяземского, Н.А. Васильчикова, Н.Н. Депрерадовича и особенно важное для нас дело А.С. Горожанского, публикации новых исследований движения декабристов, в частности по петербургской ячейке Южного общества,[60] позволяют полнее выявить и точнее определить роль А.С. Горожанского в подготовке восстания и в событиях 14 декабря 1825 года.

Без обиняков скажем: А.С. Горожанский оказался самым радикально мыслящим кавалергардом. Он развил кипучую революционную деятельность. За короткое время Горожанский сумел принять в члены тайного общества полковника Кологривова и поручика Свиньина, а вместе с А.М. Муравьевым — ротмистра князя Чернышева и корнета князя Вяземского, совместно со Свистуновым у себя на квартире ввел в союз корнета Арцыбашева.[61] Горожанский проводил в полку антиправительственную агитацию, побуждал однополчан к действиям.

И хотя Горожанский во время следствия уверял царских чиновников в том, что цель тайной организации ему известная — введение в России монархической конституции, от которой, как полагал, зависит “главное счастье для России”, из показаний его товарищей по союзу следовало, что он знал о республиканских планах Южного общества и разделял взгляды “южан”. Так, Свистунов показал, что в июле 1824 года открыл Горожанскому намерение Южного союза установить в России республику, а спустя некоторое время повторил ему слышанное от Вадковского, что “для введения республиканского правления можно бы воспользоваться большим балом в Белой зале Зимнего дворца, там истребить священных особ императорской фамилии и разгласить, что установляется республика”.[62] Свидетельство Свистунова подтвердил Анненков. По его словам, северяне-республиканцы в присутствии Горожанского и с его участием обсуждали планы убийства Александра I и введения в стране республики.[63]

На очной ставке Свистунов подтвердил все сказанное им, но Горожанский “остался при своем показании”.[64] Он отводил от себя обвинения в тех поступках, за которые строже всего наказывали, но это не должно вводить нас в заблуждение. А вот судьям так и не удалось выявить до конца подлинную роль Горожанского в движении декабристов.

Изучая следственные материалы, убеждаешься, что А.С. Горожанский хорошо знал содержание программных документов тайных союзов, особенно конституцию Никиты Муравьева. Сопоставляя программы организаций, он явно отдавал предпочтение “Русской Правде” П.И. Пестеля.

Конституция Н. Муравьева не нравилась Горожанскому своей умеренностью, и он ссылался на “Русскую Правду” Пестеля, которая “должна была быть гораздо либеральнее”.[65] Об этом часто вспоминал А.М. Муравьев, познакомивший Горожанского с конституционным проектом своего старшего брата.[66]

Много раз спрашиваемый по этому вопросу, Горожанский пояснил следователям, что конституция Никиты Муравьева действительно ему не по вкусу, но вовсе не потому, что отличалась умеренностью, а в связи с тем, что “находил ее пустою”. Ссылки на “Русскую Правду” Пестеля, как и знакомство с ней, решительно отрицал.[67]

Следственный комитет видел в лице Горожанского (и не без оснований!) ревностного члена общества.[68] Александр Михайлович Муравьев называл своего соратника “одним из горячих членов союза”, приводил убедительные доказательства: стоило только корнету охладеть к делам, как поручик начал упрекать его в бездеятельности и подстрекать к усердному труду.[69]

В разговоре с А. Муравьевым Горожанский называл себя членом Южного общества, и собеседник считал его таковым по суждениям и поступкам. Хотя Горожанский оставил это заявление на совести А. Муравьева, но можно утверждать, что пылкий поручик примкнул к пестелевской группе кавалергардов и боролся за идеалы “южан” — за республику и полное освобождение крестьян от крепостной неволи.

Вследствие расхождения показаний А. Муравьева и Горожанского по принципиальным вопросам им дана была очная ставка. Горожанский ни в чем не сознался, кроме того, что разделял мнение товарищей о необходимости склонять на свою сторону преимущественно военнослужащих, чтобы войско было в руках конспиративного общества. От авторства этой идеи он отказался.[70]

Накануне восстания южный филиал в Петербурге установил тесную связь с рылеевской “отраслью” Северного общества и выполнял указания штаба по подготовке к восстанию: Константину — присягать, Николаю — сопротивляться.

56

ВД, т. 9, с. 344.

57

ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 84, л. 10; ВД, т. 18, л. 258

58

ВД, т. 11, с. 190.

59

ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 84 л 16об., 22; ВД т. 14, л. 344; ВД, т. 18, с. 254, 258, 264.

60

Семенова А.В. Кавалергарды — члены тайного общества в день 14 декабря 1825 года — История СССР, 1979, № 1, с. 192–199.

61

ВД, т. 18, с. 254, 258; ЦГАОР СССР ф. 48 оп. 1 д. 84, л. 1, 10, 24.

62

ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 84, л. 23; ВД, т. 14, с. 350; т. 18, с. 264.

63

ВД, т. 14, с. 363.

64

ЦГАОР СССР, ф. 48 оп. 1 д. 84 л. 17; ВД, т. 18, с. 264.

65

ВД, т.14, с.388; т.18 с.259

66

ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1 д. 84 л. 18об–19, 23об.; ВД, т. 18; с. 259.

67

ВД, т.18, с.265.

68

ВД, т. 14, с. 364, 393.

69

Там же, с. 391–392.

70

ВД, т. 18, с. 265–266.

0

12

А.С. Горожанский не только был посвящен во все секреты союза, но вместе со своими друзьями — А. Муравьевым, П. Свистуновым, И. Анненковым играл видную роль в разработке плана действий. Причем приятельские отношения он, как правило, приносил в жертву революционным убеждениям. К примеру, Горожанский безоговорочно одобрил первый вариант плана восстания, по которому предполагалось “вывесть несколько рот на площадь и требовать мнимое завещание, которое будто бы хранится в Сенате, объявить уменьшение лет службы и тем обольстить солдата”. А. Муравьев и Свистунов отвергали “сей проект”, смеялись над ним.[71] Но Горожанский остался при своем мнении.

Через неделю или полторы, когда стало известно об отречении цесаревича, А. Муравьев передал товарищам второй план центра, полученный от Е.П. Оболенского, содержание которого можно выразить одним словом — выступать! Горожанский принял план, Свистунов отозвался о нем, как о пустой затее.[72]

В обоих планах восстания конечной целью декабристов было “установить конституционное правление”, средство достижения цели определено фразой: “вся надежда на войска”.[73]

Вечером 11 декабря А. Муравьев был у Рылеева. От него узнал о подготовке выступления в столице, получил инструктаж и был ознакомлен с планом восстания. Организаторы вооруженного выступления полагали, что Финляндский, Измайловский, Лейбгренадерский, Московский полки и морской экипаж откажутся присягать Николаю, будут выведены на площадь и станут требовать введения конституции. Разгонять их не будут, ибо солдаты “не захотят стрелять по своим”, да и “место не позволит”. Тогда другие армейские части присоединятся к мятежному войску и правительство капитулирует.[74]

Утром 12 декабря состоялось совещание у Горожанского. На нем присутствовали Анненков, Арцыбашев и А. Муравьев. Последний проинформировал о плане революционного выступления, изложенном Рылеевым. От себя сказал, по словам хозяина квартиры, что если Константин откажется от престола, то “тут надо непременно действовать”.[75] Вечером того дня Горожанский и Анненков явились к А. Муравьеву и передали слова Оболенского. Они “были те же самые”, которые А. Муравьев “слышал уже от Рылеева”.[76]

Казалось, жребий брошен, выбор сделан. Петербургская ячейка Южного союза с бескомпромиссной твердостью держала курс на участие в вооруженном восстании.

Все шло бы по плану, если бы в последний момент между кавалергардами и руководителями восстания не образовалась трещина, к которой, впрочем, Горожанский не имел ни малейшего отношения. Причину размолвки объяснил Анненков. “Накануне происшествия 14 декабря” его и Арцыбашева пригласили на квартиру к Оболенскому. От себя и Рылеева, находившегося там же, Оболенский объявил, что они “дали слово не присягать” Николаю, что “должны вместе умереть”, но не изменить клятве. Просил кавалергардов провести работу среди солдат, чтобы они не присягали. Но приглашенные офицеры не дали согласия “умереть совместно” и не обещали поднять свой полк.[77] Чувство неуверенности в успехе восстания сковывало их действия. Они не хотели рисковать и расставаться с личным благополучием, семейными радостями. Академик Н.М. Дружинин говорит о наступившем в конце 1825 года невидимом “внутреннем кризисе” республиканской ячейки.[78] Руководителям восстания еще до событий 14 декабря стало ясно, что рассчитывать на главный полк столичной гвардии не приходится. Поэтому на заключительное заседание, состоявшееся у Рылеева вечером 13 декабря, кавалергарды не были приглашены и не знали точной даты восстания.[79]

На вопрос: “Когда общество предполагало начать свои действия, какими средствами думало оно преклонить на свою сторону войска и произвести революцию?” — Горожанский со свойственной ему на допросах сдержанностью ответил: “О времени, когда начнутся действия, ничего не говорили, а говорили, что дано будет знать в свое время”. Далее последовало изложение типичного декабристского плана военной революции, в которой “солдат пойдет за офицером”,[80] не размышляя и не философствуя.

Можно предположить, что, если бы в последней встрече с Рылеевым и Оболенским участвовал Горожанский — самый деятельный в то время член северного отделения Южного общества и его фактический лидер накануне восстания в Петербурге, результаты совещания для кавалергардской ячейки были бы иными. В отличие от нерешительных и пассивных товарищей темпераментный Горожанский рвался в бой с деспотизмом и готов был взять на себя инициативу в возбуждении “нижних чинов” полка к неповиновению и “бунту”.

Утром 14 декабря к Горожанскому, запыхавшись, вбежали А. Муравьев, Анненков и Арцыбашев. Все трое были в парадных мундирах с эполетами. Они принесли и огорчительные, и обнадеживающие известия. Кавалергардский полк нехотя, из-под палки, но все же присягнул Николаю.[81] Сомнения кавалергардов в законности прав Николая на престол были рассеяны вмешательством командира полка Апраксина, уговорившего рядовых присягать. А вот соседние полки, как свидетельствовала ширившаяся молва, отказались признать самозванца императором. Визитеры попросили Горожанского проехать мимо артиллерийских казарм и конной гвардии, проверить толки, да и вообще узнать, “что в городе делается”.[82]

На санях А. Муравьева Горожанский объехал казармы нескольких гвардейских полков. Вернувшись домой, он живо и картинно в мажорной интонации передал сослуживцам все, что видел и запомнил.

Предоставим слово Горожанскому:

— Еду по Невскому проспекту. Идут конногвардейские солдаты, я подозвал одного унтер-офицера и спрашиваю: “Что, присягали?” — “Присягали”, — был его ответ… Приехав в Измайловский полк, нашел, что там присягают и очень смирно, но только как дошло до имени императора, то и начали шуметь, вот я ту же минуту — в сани, и поехал. Остановился возле Московского полка и спрашиваю: “Что, тут присягают?” — “Нет”. — “Что же, не началась присяга?” — “Нет, остановилась”.

Рассказ восторженно-возбужденного Горожанского произвел очень сильное впечатление на его товарищей. В какое-то мгновение им показалось, что поторопились присягнуть. “Надо у нас что-нибудь сделать!” — вырвалось у слушателей.[83] После небольшой паузы А. Муравьев бросил реплику об измайловцах и московцах: “Вот как действуют, а говорили и спорили со мной, что ничего не может быть”.[84]

Решение созрело мгновенно: попытаться поднять полк, воспользовавшись для этого приказом выступать для подавления “бунта”. Но как убедить присягнувших солдат отказаться от данной ими присяги? Заронить сомнение в верности манифеста и отречении Константина от престола — такая мысль пришла Горожанскому. Офицеры посчитали ее правильной и решили этим воспользоваться, когда полку велят “выезжать”, то есть выступать против восставших.

Когда раздалась команда седлать лошадей, Горожанский тотчас вызвал к себе преданного ему унтер-офицера Михайлова (по формулярному списку Мургина) и поручил склонять солдат к неповиновению, внушать им, что манифест ложный и что Константин вовсе не отказывается от престола. Подобная агитация в эскадронах должна была, по мысли Горожанского, задержать выход полка на площадь и предотвратить соединение его с правительственными силами.

71

ВД, т. 14, с. 388, 390.

72

Там же.

73

Там же, с. 388.

74

ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 84, л. 11; ВД, т. 14, с. 391.

75

ВД, т. 18, с. 260.

76

ВД, т. 14, с. 391

77

Там же, с. 362.

78

Дружинин Н.М. Семейство Чернышевых и декабристское движение. — В. сб.: Ярополец. М.: 1930, с 29.

79

Семенова А.В. Указ, соч., с. 196.

80

ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 84, л. 10об.; ВД, т. 18. с. 259.

81

В день присяги и восстания в столице находилось шесть офицеров Кавалергардского полка из числа членов тайного общества: Горожанский, Анненков, А. Муравьев, Арцыбашев, Вяземский Депрерадович. Остальные были в отъезде. 13 декабря выехал в Москву Свистунов.

82

ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 84, л. 12; ВД, т. 18, с. 262.

83

Там же.

84

ВД, т 14, с 385: т. 18, с. 262.

0

13

Михайлов стал выполнять указания взводного и многим разъяснял то, чему учил его офицер, но “все столь спешили, что его мало слышали”, — признавал он позднее.[85]

А.С. Горожанский настойчиво искал опору в солдатской массе. Когда в полку начались сборы для марша на площадь, поручик останавливал кавалергардов, бежавших на конюшню седлать лошадей, повторял им фразу о фальшивом манифесте и заклинал “не выезжать”. До этого убеждал солдат, что они обмануты начальством и напрасно присягали Николаю I.[86] Следователи и судьи инкриминировали Горожанскому то, что он “во время происшествия 14 декабря возбуждал нижних чинов к беспорядкам”.[87] Работа среди рядовых выгодно отличает Горожанского от других столичных офицеров.

Несмотря на все усилия Горожанского и его помощника Михайлова, Кавалергардский полк направился ко дворцу. Эта весть омрачила настроение Горожанского. Революционера не удивило то, что во главе колонны шел на помощь царю генерал Апраксин, но картину окончательно испортил один нелепый мазок — в рядах полка маршировали товарищи Горожанского по тайному обществу: А. Муравьев, Анненков, Арцыбашев, Вяземский, Депрерадович.[88] Это крайне озадачило поручика.

Известно, что Николай, не доверявший кавалергардам, не сразу направил их против мятежного каре. А когда вынужден был сделать это, в действиях кавалеристов чувствовалась вялость и нерешительность. Налицо были результаты агитации Горожанского и Михайлова: кавалергарды не проявили желания разгонять каре, в котором стояли их братья-солдаты.

Уместно подчеркнуть, что А.С. Горожанский был единственным из кавалергардских офицеров, уклонившимся от присяги Николаю, бойкотировавшим ее, как того требовало руководство Северного общества. В справке о Горожанском лаконично сказано: “Во время приведения к присяге полка… при своей команде не находился, потому что в оное время был выехавши со двора”.[89]

По сведениям, поступившим от командира полка, Горожанский присягал “15-го числа в полковой церкви”, а по признанию самого декабриста, он принял присягу лишь 16 декабря.[90]

Когда в полку шла присяга, Горожанский мчался к Зимнему дворцу, но поскольку подходы к нему были перекрыты полицией, оставил дрожки возле конногвардейского манежа и побежал на Сенатскую площадь, где присоединился к восставшим. А.С. Горожанский подходил к каре, “видел и за руку брал Одоевского” и на его вопрос: “Что мой полк?” — отвечал: “Оный сюда идет”,[91] то есть предупредил восставших, что и кавалергарды выступают против них. На следствии, не отрицая приведенный диалог, Горожанский пояснил, что говорил Одоевскому о маршруте полка без злого умысла и “без другого намерения, как зная, что полк действительно идет”.[92]

Потом Горожанский встретил знакомого чиновника министерства юстиции Павлова и пошел с ним в Сенат. Со второго этажа здания он видел, как декабристы были рассеяны царской картечью. Когда “все кончилось”, вышел на улицу и, не найдя своей коляски, на попутном извозчике воротился домой. Вызвал унтер-офицера Михайлова и сказал ему, чтобы он “никак больше никому не говорил”.[93] 29 декабря 1825 года Александра Семеновича арестовали и доставили в Петропавловскую крепость с собственноручной запиской императора: “Горожанского посадить куда удобно под строгий арест”.[94]

На следствии декабрист вел себя мужественно. Сознался, что был членом тайного общества, знал “о приготовляемом возмущении 14 декабря” и о решении союза “противиться присяге сообщил своим сочленам”. Показывал скупо и старался не оговаривать товарищей. Пытался запутать следствие, направить его по ложному пути. Чиновники в мундирах хотели узнать у Горожанского, кого заметил он на площади, “особенно поощрявшего солдат и чернь к продолжению неустройства”, но так и не добились прямого ответа. “Тут много ходило во фраках, то есть в партикулярном платье, с пистолетами, но лица вовсе мне неизвестные”, — слукавил декабрист.[95] На вопрос: “О чем говорили служащие Сената?” — последовал ответ: “Что же оные говорили — не слышал, ибо все были столь заняты зрелищем происшествия, что мало говорили”.[96] И так на каждый вопрос: не знаю, не видел, не помню…

Царь жестоко покарал декабристов-кавалергардов. Семь офицеров были приговорены Верховным уголовным судом к каторжным работам на срок от года до 15 лет: Александр Михайлович Муравьев, Петр Свистунов, Иван Анненков, Захар Чернышев, Александр Крюков, Иван Поливанов и Василий Ивашев.[97] Столько же кавалергардов подверглись наказанию в административном, внесудебном, порядке: Горожанский, Арцыбашев, Васильчиков, Вяземский, Депрерадович, Кологривов и Свиньин.[98] Из них самое тяжкое дисциплинарное наказание понес Горожанский. 7 июля 1826 года декабристу объявили приказ царя: “Всемилостивейше снисходя к молодости и неопытности Горожанского… не предавая суду, наказать исправительной мерой, продержав еще 4 года в крепости, перевести в Кизильский батальон тем же чином и ежемесячно доносить о его поведении”.[99] Лицемерие коронованного деспота не имело границ. Царская “снисходительность” обрекала революционера на нечеловеческие страдания.

Справедливости ради скажем, что материальных затруднений Горожанский не испытывал в крепости. При “посажении”, как сказано в официальном документе, у Горожанского было изъято и отдано на хранение тюремному начальству 1250 рублей.[100] В дальнейшем декабристу аккуратно помогали деньгами родственники. Но ведь не хлебом единым жив человек!

Заключенных Петропавловской крепости угнетали тюремные порядки, одиночество, несправедливость, наглость надсмотрщиков. Многие декабристы были закованы в железа, иные — прикованы к стене. До мая 1826 года в железах содержались Щепин-Ростовский, Арбузов, Якубович, Цебриков, Петр Борисов, Артамон Муравьев, Михаил Бестужев, Бестужев-Рюмин и другие.[101] Сырые, душные и вонючие казематы кишели паразитами, которых истребляли лишь “посредством сметания”. При таком способе борьбы с насекомыми совершенно уничтожить их оказалось “весьма затруднительно”, признавали жандармы.[102]

Разрушалось здоровье узников. Свирепствовали простудные, водяночные, золотушные, цинготные и другие заболевания.[103] Штаб-лекарь крепости Элькан забрасывал Сукина докладными такого рода: содержащийся в крепости арестант (имярек) “одержим сильной цинготной болезнью”, однако “по сырости казематов и неудобности в них для лечения” лечить его “с успехом невозможно, а потому и не благоугодно ли будет вашему высокопревосходительству об отправлении сего арестанта для удобнейшего пользования в какую-либо больницу сделать куда следует представление”.[104] Редко подобным рапортам комендант давал ход, чаще “коллекционировал” их.

85

ЦГАОР СССР ф. 48, оп. 1, д. 84, л. 2; ВД, т. 18, с. 254.

86

ВД, т. 14 с. 367: т. 18, с. 254, 262, 268.

87

ГААО, ф. 2, оп. 1, д. 1163, л. 41.

88

Габаев Г.С. Гвардия в декабрьские дни 1825 года — В. кн.: Пресняков А.Е. 14 декабря 1825 года М.: Л.: Госиздат, 1926, с. 184.

89

ВД т. 14, с. 367; ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 84, л. 24об.

90

ВД, т 14, с. 367, т. 18 с. 266, ЦГАОР СССР ф. 48 оп. 1, д. 84 л 4.

91

ВД, т. 18, с. 254, ЦГАОР СССР ф. 48 оп. 1 д. 84 л. 1об.

92

ВД, т. 18, с. 260.

93

Там же, с 254, 262.

94

Щеголев П. Николай — тюремщик декабристов. — Былое, 1906, № 5, с. 199.

95

ВД, т. 18, с 261; ЦГАОР СССР, ф. 48 оп. 1 д. 48 л. 11об.

96

ВД, т. 18, с. 254.

97

Монархический историк полка Панчулидзев, оберегая “достоинство” воинской части, не включил в число осужденных на каторгу Крюкова, Поливанова, Ивашева, сократил список до четырех человек (См.: Панчулидзев С. История кавалергардов. СПб, 1912, т. 4, с 31).

98

ЦГВИА СССР, ф. 3545 оп. 3 д. 524 л. 8–9.

99

ЦГАОР СССР, ф. 48 оп. 1 д. 84 л. 22об.

100

ЦГИА СССР, ф. 1280, оп. 1, д. 6, л. 326об.

101

Там же, д. 4, л. 30об.

102

Там же, д. 12, л. 52.

103

Там же, д. 3, л. 15, 21, д. 2, л. 90, 92.

104

Там же, д. 2, л. 4.

0

14

Истощались моральные силы декабристов, многие страдали психическим расстройством и нервными недугами. 5 сентября 1826 года умер в крепости от нервной горячки и судорожных припадков отставной полковники. Ю. Поливанов.[105] В “помешательстве ума” оказался капитан Черниговского полка, “славянин” А.Ф. Фурман.[106] 14–16 июня 1826 года пытался покончить с собой корнет П.Н. Свистунов. Он проглотил с хлебом обломок стекла, а через два дня бросился в Неву, но был спасен[107] и отправлен на каторгу. Сами тюремщики не верили, что арестанты могут оставаться в крепости психически нормальными людьми. В июне 1826 года царь разрешил Свистуновой свидание с сыном, но с оговоркой: если он “в здравом рассудке”.[108]

Коль молодые, физически крепкие люди, гиганты духа, сходили с ума после 6–10-месячного пребывания в крепостном изоляторе, то можно было не сомневаться, что четыре свинцовых года выбьют из колеи такого гордого, порывистого, болезненно-раздражительного и крайне свободолюбивого человека, каким был Горожанский. 19 апреля 1829 года Бенкендорф уведомил Сукина, что по просьбе псковского помещика Петра Горожанского ему дозволяется “иметь свидание с братом, но не иначе, как при свидетеле”.[109] В августе братья увиделись. Описание встречи не обнаружено, но известно, что декабрист произвел на брата впечатление душевнобольного человека.[110]

7 июля 1830 года А.С. Горожанский вышел из крепости и выехал к месту службы — в 7-й линейный Оренбургский (бывший Кизильский гарнизонный) батальон “под бдительное наблюдение начальства”. Начался оренбургский период жизни декабриста. Находиться на свободе, хотя и под надзором, ему долго не пришлось. В ноябре 1830 года командир отдельного Оренбургского корпуса генерал-адъютант граф Сухтелен сообщил в столицу, что по прибытии на новое место Горожанский “отзывался больным”. Лекарь нашел его “одержимым слабостию нервов, с подозрительным расстройством умственных способностей”, но могущим нести службу. Назначенный дежурным по караулам, Горожанский в первый раз справился с обязанностью, но при вторичном ее выполнении он, осматривая посты, нанес обнаженной шпагой несколько легких ударов по голове стоявшему на часах рядовому Стугину за то, что тот будто бы нерадиво нес караул. Горожанского должны были судить по всей строгости закона, если бы медицинская комиссия военного суда признала его вполне вменяемым.

Не успели закрыть дело с часовым, как Сухтелен в очередном донесении сообщал, что Горожанский “оказал буйство против одного офицера и рядового, которые были приставлены к нему для присмотра” и объявил батальонному адъютанту подпоручику Янчевскому, что не признает над собой власти царя и повинуется только одной христианской власти, и при этом “произносил разные дерзкие слова на особу его величества”.

Это же он “дерзнул повторить батальонному своему командиру и коменданту Кизильской крепости, который, узнав от Горожанского, что он совершенно здоров, и удостоверясь по сему, что он имеет дерзкие намерения, приказал посадить его под строгий надзор”.[111] К этому корпусной командир добавил: “Из наблюдений, сделанных над Горожанским… обнаружилось в его характере, крутом и пылком, особенное против всего ожесточение, которое раздражается и увеличивается при малейшей неприятности”.[112]

Военное начальство, ничтоже сумняшеся, вопреки заключению медицины утверждало, что Горожанский здоров. Факты ставились с ног на голову только для того, чтобы избавиться от революционера и ухудшить его и без того тяжелое положение.

Николай I распорядился отправить Горожанского в Соловецкий монастырь и содержать под неослабным караулом. Срок заточения не оговаривался. Об этом 15 декабря 1830 года управляющий главным штабом генерал-адъютант граф Чернышев ставил в известность синодального обер-прокурора князя Мещерского, просил последнего “сделать надлежащее распоряжение о предписании духовному начальству Соловецкого монастыря принять в оный поручика Горожанского” и содержать его там “по силе высочайшего указания”. Одновременно обер-прокурор синода уведомлялся о том, что Горожанского пришлет в монастырь архангельский военный губернатор. На следующий день Мещерский сообщил о содержании письма Чернышева синоду, и тот, заслушав предложение обер-прокурора, постановил: “О сем высочайшем повелении Соловецкого монастыря к архимандриту Досифею послать указ с тем, чтобы по доставлении поручика Горожанского в Соловецкий монастырь был он содержан в оном под строгим надзором, и чтобы употребляемы были как лично им, архимандритом, так и через посредство искусных монашествующих кроткие и приличные меры к приведению его в раскаяние в содеянном им преступлении и об образе жизни его доносимо было святейшему синоду по полугодно”.[113] По просьбе Мещерского министр финансов предписал Архангельской казенной палате отпускать по требованию настоятеля на содержание Горожанского по 120 рублей (36 рублей серебром. — Г. Ф.) в год со дня поступления его в монастырь.

11 февраля 1831 года Горожанского привезли в Архангельск и поместили в губернской тюрьме “в отдельном покое под строгим присмотром”.[114]

Поскольку в зимнее время не было связи с островами Соловецкого архипелага, в монастырь декабриста отправили лишь с открытием навигации. В Государственном архиве Архангельской области в фонде канцелярии гражданского губернатора хранится дело о пребывании А.С. Горожанского в Архангельске, из которого видно, что только 17 мая 1831 года под охраной квартального надзирателя Бенедиксова и жандарма Першина декабриста отправили на Соловецкие острова. Занимался этим гражданский губернатор Филимонов.

21 мая 1831 года архимандрит Досифей “почтительнейше доносил” в синод и уведомил отправителя, что в этот день доставлен в монастырь важный “государственный преступник” Горожанский, который “принят исправно и содержится с прочими арестантами в соловецком остроге”.[115] Так началась для бывшего кавалергарда тюремная жизнь в монастыре. Жизнь, полная мук и страданий.

Сейчас трудно, просто невозможно составить точное представление о тюрьме Соловецкого монастыря первой половины XIX века. Самое кошмарное сновидение поблекнет перед тогдашней инквизиторской действительностью Соловков. Могильная тишина тюремных гробов, вечные акафисты в честь Христа, елейные увещания архимандрита и старшей братии, принудительное церковное покаяние в реальных или мнимых грехах, полуголодное существование должны были парализовать волю узника, атрофировать его разум, словом, превратить человека в животное.

В 1834 году Соловки посетил в качестве туриста известный историк, литературный критик и общественный деятель А.В. Никитенко. В дневнике за 1 августа он оставил такую запись о монастырской тюрьме и ее узниках:

“Каждый из заключенных имеет отдельную каморку, чулан, или, вернее, могилу: отсюда он переходит прямо на кладбище.

Всякое сообщение между заключенными строго запрещено. У них ни книг, ни орудий для письма. Им не позволяют даже гулять на монастырском дворе. Самоубийство — и то им недоступно, так как при них ни перочинного ножика, ни гвоздя. И бежать некуда — кругом вода, а зимой непомерная стужа и голодная смерть, прежде чем несчастный добрался бы до противоположного берега”.[116]

105

Там же, д. 3, л. 59.

106

Там же, д. 4, л. 29об –30.

107

Там же, л. 39.

108

Там же, д. 3, л. 201.

109

Там же, д. 12, л. 242.

110

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп, оп. 5, д. 61, ч. 172, л. 9об, ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 11/854, д. 105 л. 4–5.

111

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 172, л. 7.

112

ЦГВИА СССР ф. 36, оп 11/854, д. 105, л. 3–4.

113

ЦГИА СССР ф. 797, оп. 3, д. 12909, л. Зоб, там же, ф. 796, оп. 111, д. 821, л. 2–2об.

114

ГААО, ф. 1367, оп. 1, д. 738, л. 7.

115

Там же, ф. 1, оп. 4, т. 2, д. 6, л. 10.

116

Никитенко А.В. Дневник. М.: Гослитиздат, 1955, т. 1, с. 154.

0

15

На минуту прервем печальную повесть о страшной судьбе, уготованной декабристу на Соловках. Передадим полудетективные детали истории, случившейся в это время с самим губернатором.

Едва успел Владимир Сергеевич Филимонов закончить переписку по делу Горожанского, как в Архангельск явился 1 июля 1831 года посланец царя старший адъютант главного морского штаба капитан второго ранга Кутыгин и в присутствии военного губернатора адмирала Галла на квартире Филимонова опечатал все его бумаги, а самого гражданского губернатора под присмотром фельдъегеря отправил в Петербург, где его заключили в Петропавловскую крепость и отдали во власть Сукина, из лап которого за год до этого вырвался соловецкий узник.[117]

В числе бумаг, изъятых у действительного статского советника Филимонова, оказались выписки из декабристских проектов государственных преобразований, письма отставного полковника А.Н. Муравьева, из которых следовало, что декабрист и губернатор были в дружеских отношениях. Там же хранились пять собственноручных записок декабриста подполковника Г.С. Батенькова, свидетельствовавших о близкой связи его с Филимоновым.

Особое удивление императора вызвало обнаруженное в бумагах секретное письмо барона В.И. Штейнгеля, направленное им 11 января 1826 года из Петропавловской крепости на высочайшее имя.[118] В письме содержалась критика в адрес правительства Александра I, новому правительству предлагалась программа преобразований, в частности, высказывались предложения улучшить положение крестьян и горожан, прекратить унизительную продажу крепостных и т. д..[119] Николай I, лично руководивший следствием, заинтересовался, как мог попасть в руки частного лица секретный документ большого общественно-политического значения? Выяснилось, что записку Штейнгеля Филимонов получил от своего родственника генерал-адъютанта Потапова, члена Следственной комиссии по делу декабристов. Снял с нее копию лишь потому, что “всегда старался приобрести бумаги любопытные, в особенности касающиеся до России”, — уверял арестованный.[120]

Филимонов встречался в разное время с А.Н. Муравьевым, Г.С. Батеньковым и А.А. Бестужевым, но не знал о их принадлежности к тайным организациям.

Владимир Сергеевич упражнялся в стихосложении, драматургии, беллетристике, переводах, печатался в журналах, лично знаком был со многими литераторами, в том числе с Батюшковым, Вяземским, Жуковским и другими. В 1828 году Филимонов прислал А.С. Пушкину свою шутливую поэму “Дурацкий колпак” в сопровождении четверостишия:
Вы в мире славою гремите,
Поэт! В лавровом вы венке.
Певцу безвестному простите,
Я к вам являюсь в колпаке.

А.С. Пушкин ответил стихотворным посланием “В.С. Филимонову”, в котором обратился к философу-поэту как к своему товарищу по перу и единомышленнику.[121]

Одним словом, архангельский гражданский губернатор был просвещенным и передовым человеком своего времени, связанным с оппозиционно настроенной дворянской интеллигенцией. В.С. Филимонов разоблачил жульнические проделки “хозяина края” вице-адмирала Миницкого, и тот был отстранен от должности генерал-губернатора. Популярность Филимонова среди населения возросла. И вдруг такая оказия…

Повод к обыску и аресту Филимонова дали секретные донесения Поллонина по делу кружка Сунгурова и показания самих сунгуровцев — участников антиправительственной организации, созданной в 1831 году студентами Московского университета. Руководители группы — Сунгуров, Гуров и другие, чтобы придать кружку больший вес, сообщили своим единомышленникам, что Филимонов — член их общества и в случае неудачи революционеры могут с его помощью бежать на кораблях “в Англию или куда им будет угодно”. Истина состояла здесь лишь в том, что Филимонов переписывался с кружковцами Гуровым и Козловым, а при встречах разговаривал с ними на политические темы, в том числе касались “происшествий 14 декабря” и вспоминали “о лицах, в них участвовавших, более или менее им известных”.[122]

19 сентября 1831 года Филимонову объявили от имени царя, что уже один столь неблагоприятный поступок, как хранение программной рукописи Штейнгеля, независимо от прочих предметов обвинения, вполне доказывает справедливость принятых против него мер строгости.[123] 24 октября Бенкендорф объявил Филимонову решение Николая I освободить арестанта из крепости и отправить на жительство в Нарву, установив за ним, теперь уже бывшим архангельским губернатором, полицейский надзор. Позднее наказание было смягчено.

Думается, что для наших целей нет нужды в более детальной характеристике Филимонова и можно вернуться к рассказу о Горожанском.

31 декабря 1831 года “усердствующий соловецкий богомолец” направил в синод первый полугодовой рапорт “об образе жизни” Горожанского, в котором писал, что арестант ведет себя смирно, но “в преступлениях своих ни в чем не признается. Примечательно в нем помешательство ума”.[124] Из последующих донесений видно, что душевное расстройство Горожанского усиливалось, хотя оно “таилось в нем скрытно и только по временам оказывалось из некоторых сумасбродных речей его”. Караульный офицер подпоручик Инков обратил внимание на то, что Горожанский “неоднократно производил крик и разговоры сам с собою даже в ночное время”, хотя из частных бесед с ним ничего не мог заметить.

Никто не удосужился сообщить родственникам Горожанского о высылке его на Соловки. Только через год дошли об этом слухи до Пскова. 10 августа 1832 года мать декабриста, шестидесятилетняя Мария Егоровна Горожанская, первый раз обратилась к царю с письмом, в котором просила подвергнуть ее сына медицинскому осмотру и, если выяснится, что он потерял рассудок, отдать ей его на поруки “под самым строгим надзором местного начальства”. Мать гарантировала уход за сыном и “благонадежное состояние” его. Против этого решительно восстал Бенкендорф, полагавший, что мать не имеет возможности ни призреть, ни исцелить сына от безумия, если он на самом деле находится в таковом состоянии. Вместо этого шеф жандармов предложил “освидетельствовать Горожанского в Соловецком монастыре, и буде он точно окажется сумасшедшим, доставить его в С.-Петербург для помещения в дом умалишенных”.[125] Доводы Бенкендорфа взяли верх. На прошении М.Е. Горожанской появилась резолюция царя: “Освидетельствовать и, что откроется, донести”.[126] Но выполнение “высочайшей воли” затянулось. Архимандрит Досифей и архангельский военный губернатор Галл считали необходимым привезти Горожанского для освидетельствования в Архангельск. Бенкендорф вновь встал на дыбы. Он рекомендовал командировать для этой цели в Соловецкий монастырь “благонадежного лекаря”. Автор очерков “Декабристы-псковичи” А.А. Попов справедливо обратил внимание на последние два слова: на предписание направить на Соловки не какого-нибудь лекаря, а именно “благонадежного”, то есть заслуживающего доверия с точки зрения, разумеется, не медицинской, а политической.[127] Но и этому совету не спешили следовать. Лекарь задерживался…

Известно, что режим тюрьмы Соловецкого монастыря во многом зависел от архимандритов. Хотя добросердечных настоятелей вовсе не было, отдельные игумены отличались от прочих особой беспощадностью и проявляли личную инициативу в изобретении методов издевательства над узниками. К числу таких принадлежал архимандрит Досифей, распоряжавшийся тюрьмой как раз в те дни, когда в ней томились революционные борцы — члены антиправительственного общества братьев Критских и Горожанский. К “политикам” Досифей относился с лютой ненавистью, считал их своими личными врагами. Он оскорблял политических словами и действиями, называл их “погаными”, плевал им в лицо.

117

См. сообщение Ю.Б. Неводова: Секретное дознание о В.С. Филимонове. К истории распространения литературно политических документов декабристов после 1825 г. — Литературное наследство, т. 60, кн. 1, с. 571–582.

118

ЦГАОР СССР ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 417, л. 30–31.

119

См.: ВД т. 14, с. 181–191.

120

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 417, л. 43.

121

См.: Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10-ти т. Л.: Наука, 1977, т. 3, с. 55.

122

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 417, л. 64.

123

Там же, л. 72об –73.

124

ЦГИА СССР ф. 796, оп. 111, д. 821, л. 6.

125

ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 11/854, д. 105, л. 6.

126

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 172, л. 9–13.

127

Попов А.А. Указ. соч., с. 33.

0

16

Крайне жестоко обошелся Досифей с Горожанским. Архимандрит-держиморда решил, что декабрист игнорирует его проповеди потому, что “от уединенной жизни пришел о себе в высокоумие”, и для смирения строптивого революционера посадил его в яму. Декабрист Горожанский был последним узником земляной тюрьмы на Соловках. Уместно отметить, что, по отчетам старцев, “погреба для колодников” были засыпаны мусором и песком еще в середине XVIII века. Сохранившиеся архивные документы уличают монахов в беспардонной лжи. Подземелья, воскресавшие жуткие времена средневековой инквизиции, использовались иноками для физической расправы с врагами абсолютизма и его служанки церкви даже в первой половине XIX века.

Приведем с незначительными купюрами рапорт жандармского офицера Алексеева от 24 марта 1833 года: “Государственный преступник Горожанский был отправлен в Соловецкий монастырь. Мать его, богатая женщина, посылала к нему через тамошнего архимандрита платье, белье и другие необходимые вещи, а также деньги на его содержание, наконец, получив позволение, поехала сама проведать [сына] и нашла его запертого в подземелье в одной только изношенной, грязной рубашке, питающегося одной гнилою рыбой, которую ему бросали в сделанное сверху отверстие. Горожанский совершенно повредился в уме, не узнал матери, и та не могла добиться от него ни одного слова, только чрезвычайно обрадовался, когда она ему надела новую рубашку и поцеловал оную… Госпожа Горожанская подарила архимандриту две тысячи рублей, и тотчас оне перевели его из подземелья в комнату и стали лучше кормить, но монахи по секрету ей объявили, что по ее отъезде архимандрит опять его посадит в прежнее место и будет содержать по-прежнему. Очень вероятно, что ежели она что и посылает туда, то все удерживается архимандритом в свою пользу, а не доходит до ее несчастного, лишенного рассудка сына…”

Далекий от сантиментов жандармский офицер считал возможным просить начальство “оказать истинное благодеяние для престарелой матери, приказав поместить его [Горожанского] в какой-либо сумасшедший дом, где она, плативши за его содержание, могла бы иногда его видеть”.[128]

На полях напротив рапорта Алексеева неизвестной рукой сделана карандашом такая запись: “Когда получится отзыв о произведенном Горожанскому медицинском свидетельстве, тогда сию бумагу доложить”. И вторая, другой рукой: “Переговорим”. Однако из дела не видно, чтобы по упомянутой докладной с кем-нибудь велся разговор. За издевательство над Горожанским монахов следовало привлекать к ответственности, но правительство не хотело компрометировать своих союзников. Рапорт Алексеева сдали в архив.

“Комнатой”, в которую перевели Горожанского после визита матери, жандарм называет чулан тюремного здания размером до трех аршин в длину и два аршина в ширину, напоминающий собой собачью конуру.[129] В этих “кабинах” заключенные не могли двигаться — лежали или стояли. “Вообрази себе, каково сидеть в таких клетках всю свою жизнь!” — писал в 1838 году Александр Николаевич Муравьев брату Андрею в перлюстрированном 3-м отделением письме.[130] Здесь же, в коридорах тюрьмы, у самых дверей арестантских казематов, размещались караульные солдаты. Они раздражали А. Горожанского, издевались над ним.

Доведенный режимом Соловков до крайнего психического расстройства, Горожанский 9 мая 1833 года заколол ножом часового Герасима Скворцова. Только после этого чрезвычайного происшествия на Соловки для освидетельствования арестанта “в положении ума его” выехал член Архангельской врачебной управы, вполне “благонадежный” лекарь (акушер!) Григорий Резанцев.

На основании объяснений Досифея и поручика Инкова лекарь установил, что до осени 1832 года Горожанский отличался довольно скромным нравом, а затем “стал делать разные буйные поступки”. В то же время он перестал ходить в церковь, на великий пост просил дозволения употреблять мясную пищу.

В течение трех суток Резанцев следил за Горожанским без ведома наблюдаемого. Бывший кавалергард показался ему молчаливым, пасмурным, занятым “мрачными своими мыслями, при совершенном невнимании ко всему, его окружавшему”. Ночью узник спал мало, больше ходил скорыми шагами по камере. В разговор вступал неохотно, на вопросы отвечал отрывисто, об обыкновенных вещах судил правильно. Отлично помнил прошедшее. Оживлялся, когда беседа касалась настоящего его положения. В этом случае апатия покидала Горожанского, и он “громко произносил жалобы на несправедливость подвергнувших его заключению, на беспрестанные обиды и притеснения от всех как в Оренбургской губернии, так и в монастыре от солдат и архимандрита”. Причину убийства часового объяснял тем, что солдаты не дают ему покоя ни днем, ни ночью, плюют в него, постоянно кричат, шумят, а часовой, который должен унимать солдат, потакает их поступкам”.[131] Между тем справедливость и честь “всегда требовали убивать злодея”. Горожанский не оправдывал свое поведение и не искал смягчающих вину обстоятельств. Он заявил врачу, что “обидами и притеснениями” доведен до отчаянного состояния, терпению пришел конец и, чтобы избавиться от мучений и “скорее разом решить свою участь, готов сделать все”.

Из слышанного и виденного Резанцев сделал такой вывод: “Я заключаю, что поручик Горожанский имеет частное помешательство ума, основанное на мнимой против него несправедливости других и претерпенных через то от всех обид и оскорблений, соединенное с опостылостью жизни как следствия претерпеваемых им великих несчастий”.[132]

Диагноз, поставленный Резанцевым, не позволил правительству совершить над Горожанским новый, задуманный Николаем, акт произвола. Военное министерство уже имело предписание царя судить бунтаря военным судом за совокупность всех совершенных им в жизни преступлений в том случае, если, по освидетельствованию врача, он окажется симулирующим умопомешательство. Но благонадежность акушера помешала коронованному палачу усомниться в точности медицинского заключения. Заметим, что эта же “благонадежность” не позволила акушеру сказать, как того требовала врачебная этика, что медицина могла поставить Горожанского на ноги. Читатель помнит, что даже Бенкендорф, эта крайне одиозная личность, и тот считал возможным определить Горожанского в столичный дом для душевнобольных, если по медицинскому освидетельствованию окажется, что он “скорбен умом”. Все это было предано забвению.

16 июня 1833 года по докладу Бенкендорфа царь распорядился оставить Горожанского “в настоящем монастыре, а в отвращение могущих быть во время припадков сей болезни подобных прежним происшествий и для обуздания его от дерзких предприятий употребить в нужных случаях изобретенную для таковых больных куртку, препятствующую свободному владению руками”.[133] Об этом 26 июля военный министр Татищев написал Бенкендорфу, а 31 июля 3-е отделение уведомило Галла.

В августе 1833 года Бенкендорф сообщил Марии Егоровне Горожанской волю царя и на этом основании отклонил ее неоднократные просьбы о возвращении ей “потерянного и злополучного сына в расстроенном его ныне состоянии” или о помещении его в “заведение для душевнобольных”. Такой ответ, разумеется, не мог удовлетворить мать. Эта терпеливая и мужественная женщина до конца боролась за сына. Она пыталась убедить Бенкендорфа, что “дальнейшее содержание несчастного узника в монастырской тюрьме есть тягчайшее его страдание и неизбежная гибель”. Мария Егоровна слезно и настойчиво повторяла свои просьбы “извлечь сына из настоящего убийственного заключения” и определить его в больницу для душевнобольных в центре страны.[134] Но на всех последующих прошениях матери декабриста красовалась царская резолюция: “Оставить без последствий”. Эта краткая, но имевшая огромную силу канцелярская формула отнимала у несчастных и их родственников всякую возможность отстаивать справедливость и не оставляла никакой надежды на освобождение.

128

ЦГАОР СССР ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 172, л. 17–17об.

129

В кн. В.И. Баскова “Суд коронованного палача” (М.: Советская Россия, 1980, с. 157) высказана догадка, что Горожанский провел в земляной тюрьме пятнадцать лет. Это предположение ошибочно.

130

ЦГИА СССР, ф. 797, оп. 4, д. 15909, л. 22.

131

ЦГАОР СССР ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 172, л. 20об, ЦГИА СССР, ф. 796, оп. 111, д. 821, л. 10об, ЦГВИА СССР ф. 36, оп. 11/854, д. 105, л. 13.

132

ЦГАОР СССР ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 172, л. 34.

133

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 172, л. 50об, ЦГИА СССР, ф. 796, оп. 116, д. 489, л. 2, ЦГВИА СССР ф. 36, оп. 11/854, д. 105, л. 15.

134

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 172, л. 55об–58.

0

17

Чувствуя безнаказанность, Досифей продолжал “врачевать” больного революционера по-своему. Как и предсказывали иноки, он ухудшил положение Горожанского. Правда, в земляную тюрьму на этот раз его не опустили, но есть основания подозревать, что после отъезда Марии Егоровны декабриста перевели из камеры общего острога в каземат Головленковой башни, воспользовались им как карцером. На такое предположение наводит обнаруженная краеведами на камне каземата башни надпись: “14 декабря 1825 года”. Думается, что кроме Горожанского, в память которого должна была врезаться дата восстания декабристов, едва ли кто из заключенных тех лет мог сделать такую надпись. Склеп, в котором содержался Горожанский после трагического случая с караульным, именовался в исходящих монастырских бумагах “особенным чуланом”.[135]

Убийство Горожанским часового вынудило правительство ближе познакомиться с Соловками. Летом 1835 года монастырскую тюрьму ревизовал командированный из Петербурга подполковник корпуса жандармов Озерецковский. Жандармский офицер, видевший всякие картины тюремного быта и отвыкший удивляться, вынужден был признать, что монахи переусердствовали в своем тюремном рвении. Он отметил, что “положение арестантов Соловецкого монастыря весьма тяжко” и что “многие арестанты несут наказание, весьма превышающее меру вины их”.[136]

Результаты проверки Бенкендорф доложил царю. В ответ Николай I отменил прежний порядок ссылки на Соловки, по которому этим правом пользовались синод и Тайная розыскных дел канцелярия, и оставил его только за собой. Это означало официальное признание государственной важности соловецкого острога.

Изменено было положение арестантов, находившихся в монастырской тюрьме в момент проверки ее. Семь человек вовсе освобождались из заключения, пятнадцать сдавались в солдаты.[137]

Царские “милости”, последовавшие за осмотром монастырской тюрьмы Озерецковским, не распространялись лишь на Горожанского. В его положении особых изменений не наступило, если не считать, что декабриста переместили из мешка Головленковой башни в камеру тюремного здания. Дальнейшая судьба Горожанского определялась синодом и правительством на основании тех характеристик, которые давал своей жертве рясофорный тюремщик. Досифей несколько раз отправлял в синод одну и ту же, словно переписанную под копирку, характеристику Горожанского. В ней говорилось, что Горожанский “никаких увещательных слов слышать не может, отчего даже приходит в бешенство, и считает себя вправе и властным всегда и всякого убить, и если б дать ему ныне свободу, то он с убийственною злобою на каждого бросался б. А дабы он не мог сделать кому-либо вреда, то содержится в чулане без выпуску”.[138] Безапелляционное заключение строилось архимандритом на основании бездоказательных предположений, но подобная аттестация, повторяемая из года в год, лишала А. С. Горожанского возможности увидеть когда-либо свободу.

Кроме Горожанского, в тюрьме Соловецкого монастыря содержалось еще двое арестантов, потерявших рассудок: мастеровой Людиновского чугунного завода Петр Потапов и военный поселянин Федор Рабочий.

Монахам, по всей видимости, надоело возиться с умалишенными. Проку от них никакого, а мороки много. И вот 22 мая 1835 года Досифей обратился в синод с просьбой избавить монастырь от душевнобольных и отослать их “в домы умалишенных для должного лечения”. Ходатайство мотивировалось тем, что без врачебного вмешательства “они все более подвергаются расстройству ума”, а увещаний “в учиненных ими проступках, в теперешнем расстроенном их положении, делать им нельзя” При этом старец отважился сослаться на мнение государственного совета о подобных больных, удостоившееся царского утверждения.[139] И это не помогло! Исключение было сделано только для Потапова. Синод постановил освидетельствовать его и отослать в дом умалишенных на лечение. Решение было выполнено. 9 сентября 1836 года Потапова направили в приказ общественного призрения с тем чтобы он поместил его “в одно из своих заведений, сообразуясь со свойством его болезни”, и по выздоровлении возвратил бы в Архангельское губернское правление.[140]

Что касается Ф. Рабочего и А. Горожанского, которые заключены были в монастырскую тюрьму по воле царя, синод считал “неудобным испрашивать высочайшего разрешения на такую же для них меру, какая назначена теперь для Потапова, особенно же для Горожанского (подчеркнуто мной. — Г. Ф.), о котором и после убийства в самом монастыре часового, объявлена была высочайшая воля оставить его в сем монастыре”. Спросить бы у высших церковных иерархов — Серафима, митрополита Новгородского и Санктпетербургского, Филарета, митрополита Московского, и других, скрепивших своими подписями синодальный указ от 4 октября 1835 года,[141] а удобно ли было истязать в “кромешном омуте” Соловков человека, впавшего в безумие, совместимо ли это с догмами православной веры?

А.С. Горожанский обрекался на мучительную смерть. Издевательства надзирателей над ним продолжались. Известно, что царь прислал монахам для заключенного смирительную куртку,[142] хотя не установлено, одевалась ли она на декабриста.

29 июля 1846 года в тюрьме Соловеикого монастыря, превращенной к этому времени в трехэтажную каменную гробницу, Горожанский скончался.[143] Через два года эту скорбную весть сообщили племяннице декабриста Александре Гавриловне Калининой.

В общей сложности А.С. Горожанский просидел в одиночных камерах Петропавловской крепости и Соловецкого монастыря 19 лет из 46, отпущенных ему судьбой. Он понес столь же тяжкое наказание, как осужденные по первому разряду руководители декабристских организаций и главные участники восстаний на Сенатской площади и на юге — в Черниговском полку.

Типичный декабрист, А.С. Горожанский “с терпением мраморным сносил” свою суровую долю. В Петропавловской крепости, в Оренбургской ссылке и в Соловецком монастыре Александр Семенович Горожанский несмотря на периодические приступы тяжелой душевной болезни вел себя мужественно, никогда не унижался перед карателями и не просил пощады у них, не выражал сожаления по поводу избранного пути, верил в правоту того дела, за которое боролся на свободе и страдал в застенках николаевских тюрем. До конца своих страдальческих дней борец за справедливость ненавидел царя, деспотизм и произвол.

Александр Семенович Горожанский, как и многие представители декабристского рыцарства, погиб, но не покорился.

В дни, когда страна отмечала 150-летие восстания декабристов, на здании бывшего Соловецкого острога появилась мемориальная доска с лаконичным текстом: “Декабрист А.С. Горожанский находился в заточении в Соловецком монастыре с 1831 по 1846 год”.

135

ЦГИА СССР, ф. 796, оп. 116, д. 489, л. 2–2об.

136

ЦГИА СССР, ф. 797, оп. 5, д. 21151, л. 3.

137

Там же л. 3об –5.

138

ЦГИА СССР, ф. 796, оп. 111, д. 821, л. 17об, оп. 115, д. 1063, л. 13об, оп. 116, д. 648, л.11об.

139

Там же, ф. 796, оп. 116, д. 489, л. 2об.

140

ГААО, ф. 1367, оп. 1, д. 646, л. 36об.

141

ЦГИА СССР, ф. 796, оп. 116, д. 489, л. 3.

142

Там же л. 2.

143

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 172, л. 66.

0

18

ИВАН ПЕТРОВИЧ ЖУКОВ

В 1903 году издательство товарищества Вольф выпустило беллетристическое произведение И.А. Строевой-Поллиной “Декабрист”. Книга имеет подзаголовок “Исторический роман из эпохи первой половины николаевских времен”. Это одно из ранних художественных произведений, посвященных декабристам, точнее, одному декабристу.

Основной персонаж романа Илья Журин. Прототипом его явился декабрист Иван Жуков. Писательница использовала некоторые, преимущественно внешнесобытийные, моменты подлинной биографии декабриста, включая его северную ссылку. Одна из глав романа называется “В мирном Архангельске”.[144]

Если смотреть, как говорится, в корень, опустив аксессуары, должно признать, что первый роман о декабристах суть ничто иное, как жалкая и аляповатая пародия на революционную Россию. Он написан с крайне монархических позиций и в назидание всем, кто вздумает встать на путь декабристов, которые оскорбительно именуются “мракобеснующимися”.[145]

Трудно сказать, чего больше в произведении — лицемерия или откровенной лжи. Известный враль Иван Александрович Хлестаков вполне мог бы позавидовать романисту.

Тайное революционное общество, ставившее перед собой благородные цели, называется “бандой”,[146] в которую подпоручик Илья Журин был втянут “науськиванием вожаков партии”.[147] Оказавшийся, по воле сочинителя, в Архангельске рядовым солдатом, Журин не переставал ругать своих “завлекателей-обманщиков”,[148] а заодно и самого себя за то, что “влез в шайку”. Набор определений этого чистейшей воды блефа явно позаимствован из монархического жаргона. Но это еще полбеды, так сказать, цветочки банального сюжета. Хамские ягодки впереди.

На “погибельном Кавказе” ссыльный храбро сражается с горцами “за веру, царя и отечество”. Самодержец “великодушно” прощает ему “грехи молодости”, возвращает офицерский чин, права дворянства, награждает крестами, золотым оружием. Во сне такого не мог увидеть декабрист!

Под занавес Строева-Поллина устроила Журину встречу с царем, во время которой собеседники обменялись такими фразами:

— Все тебя хвалят, охотно верю в твои верноподданнические чувства.

— У меня иных никогда и не было, ваше величество! — твердо ответил Илья Журин.[149]

Николай I панибратски похлопал “кавказского героя” по эполету, назвал его “отличным товарищем”. В уста коронованного палача вкладываются слова: “Ну, а кто старое помянет, тому глаз вон”.[150]

Роман кончается идиллической сценой. Журин вышел в отставку, приехал на житье к генералу-отцу и, облегченно вздохнув, произносит сакраментальную фразу: “Печали отбросим, начнем новую жизнь!.. Мы еще молоды!”.[151]

Декабристского периода в жизни героя романа как не бывало. Он удалялся из биографии Журина-Жукова одним росчерком пера писателя-реакционера.

По своей сути роман Строевой-Поллиной антиисторический. Это грубый пасквиль на начальный период русского освободительного движения. Не случайно на титульном листе книги красуются слова: “Дозволено цензурой”.

Есть мудрая восточная поговорка: чтобы дать жаждущему напиться, нужно сначала наполнить кувшин. Иными словами, чтобы написать стоящее произведение и удовлетворить интеллектуальные запросы читающей публики, нужно ох как поработать! Строева-Поллина не утруждала себя изучением декабристских материалов, хотя в предисловии клянется, что сделала это. Политические ситуации, созданные автором, безжизненны. “Декабрист” написан наспех, по заказу правительства, с целью очернить революционное движение и не имеет ни познавательной, ни художественной ценности. О романе можно было не говорить так много, если бы он не посвящался декабристу, который оказался в числе первых политических ссыльных Архангельска.

С удовлетворением сообщаем, что реальный Жуков по своему нравственному облику не имеет ничего общего с тем хлюпиком, который предстает перед нами со страниц книги Строевой-Поллиной. Какую бы клевету ни сочиняли горе-писатели, правда рано или поздно выйдет наружу.

Штабс-ротмистр Белорусского гусарского принца Оранского полка Иван Петрович Жуков был одним из благороднейших представителей декабристского племени, рыцарем без страха и упрека.

По признанию М.П. Бестужева-Рюмина, он принял Жукова в Южный союз в начале 1824 года.[152] Жуков принадлежал к Васильковской управе Южного союза, которая развила бурную деятельность по подготовке к восстанию и проводила эту работу, как отмечал П.И. Пестель, независимо от директории, хотя и сообщала “к сведению то, что у нее происходило”.[153]

И. П. Жуков полагал, что цель общества, в которое он вступил, состояла “в улучшении законов и введении конституции”.[154] За это он собирался бороться.

Подробных сведений об участии Жукова в повседневной работе декабристской организации у нас нет. Сохранились лишь отдельные эпизоды революционной деятельности офицера, которые позволяют говорить о том, что Жуков отнюдь не рядовой декабрист. Руководители Васильковской управы питали особое доверие к Жукову и возлагали на него большие надежды. По свидетельству Иосифа Поджио, М.П. Бестужев-Рюмин видел в Жукове одного из возможных кандидатов в цареубийцы.[155] В этом сознался и сам Бестужев-Рюмин.[156]

И.П. Жуков сочинил ключ для тайной переписки, хотя пользоваться им не довелось.[157] В квартире Жукова проходили встречи членов филиала Южного союза. Жуков присутствовал на многих ответственных совещаниях южан у Волконского, Повало-Швейковского, где рассматривались вопросы стратегии и тактики декабристов, участвовал в обсуждении проектов цареубийства.

Однажды, при Сергее Муравьеве-Апостоле и Повало-Швейковском, Жуков, по заявлению Бестужева-Рюмина, сказал: “Я знаю, что для успеха в предприятии нашем необходима смерть государя; но если бы на меня пал жребий в числе заговорщиков, то я после сего сам бы лишил себя жизни”.[158] Жуков думал и говорил так, скорее всего, из-за опасения жестоких репрессий, ждавших цареубийцу, а вовсе не потому, что был принципиальным противником расправы с императором и скорее согласился бы “лишиться жизни, нежели быть убийцею”, как показывал на следствии полковник И. С. Повало-Швейковский.[159]

И.П. Жуков хранил и размножал переведенные с французского его однополчанином штабс-ротмистром Михаилом Паскевичем стихи “на смерть Дюка-де-Берри, исполненные ужаса”. В них “убийца, готовясь на злодеяние”, оправдывает свой поступок добрыми целями.[160] “Сии зловредные стихи”, переписанные своею рукой, Жуков раздавал многим, в том числе Бестужеву-Рюмину, без всякого, как уверял судей, “преднамерения, а единственно по легкомыслию”.[161]

144

Строева-Поллина И.А. Декабрист, СПб; М., 1903, с. 126–135.

145

Там же, с. 171.

146

Там же, с. 18.

147

Там же, с. 4.

148

Там же, с. 37.

149

Там же, с. 172.

150

Там же.

151

Там же, с. 174.

152

ВД, т. 9, с. 90.

153

ВД, т. 4, с. 110.

154

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 145, л. 3а.

155

ВД, т. 9, с. 150; т. 12, с. 166–167.

156

ВД, т. 4, с. 138.

157

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 145, л. 3а.

158

Там же, л. 3а об., 34об–35; ВД, т. 9, с. 91; т. 11, с. 158.

159

ВД, т. 11, с. 164.

160

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 145, л. 3а.

161

Там же, л. 3а–3а об.; ВД, т. 9, с. 118.

0

19

Жуков сам упражнялся в стихосложении, подражая при этом Пушкину и Рылееву.[162] Особый интерес проявил Следственный комитет к агитационной песне “Подгуляла я”, в которой содержится революционный призыв к свержению монархов:
Я свободы дочь,
Я со трона прочь
Императоров,
Я взбунтую полки,
Развяжу языки
У сенаторов.[163]

Песня “Подгуляла я” впервые была опубликована в сборнике Герцена и Огарева “Русская потаённая литература XIX столетия”, вышедшем в свет в Лондоне в 1861 году.

Матвей Муравьев-Апостол показал на следствии, что эту песню Бестужев-Рюмин дал Жукову[164] как знатоку поэзии и распространителю массовой агитационной литературы.

Руководители восстания на Украине рассчитывали на помощь офицеров гусарского полка и прежде всего — на И.П. Жукова.[165] Вера в Жукова и надежда на него сохранялись до последнего. Уже в дни восстания Черниговского полка Бестужев-Рюмин, по его показанию на следствии, направил Жукову письмо, в котором приглашал его в Родомысл на встречу с целью уговорить штабс-ротмистра “к возбуждению гусарского принца Оранского полка в пользу возмутившегося Черниговского полка”. Письмо это до нас не дошло, и Жуков не сознался в получении его.[166]

И.П. Жуков не сумел сделать того, чего от него ожидали руководители Васильковской управы Южного общества. Гусарский полк не поддержал черниговцев. Накануне восстания важные для Жукова личные дела отвлекли его от активной деятельности в пользу декабристского союза. По словам Бестужева-Рюмина, Жуков охладел к обществу и “от оного решительно отстал”.[167] Потому-то фортуна и оказалась благосклонной к нему. Арестованный и доставленный в январе 1826 года в Петербург, Жуков был посажен на главную гауптвахту, оттуда по болезни направлен в госпиталь, а затем приказом от 7 июля 1826 года переведен штабс-капитаном в Архангелогородский гарнизонный полк.

В Архангельск декабрист прибыл под конвоем и находился здесь под бдительным надзором. Губернское начальство ежемесячно сообщало в столицу о поведении ссыльного. Из этих рапортов мы узнаем, что Жуков служил, как служили офицеры в провинциальных гарнизонах, не лучше и не хуже других. Все докладные сообщают, что в Архангельске Жуков подружился со ссыльным декабристом Кашкиным, с которым почти ежедневно встречался. В компанию Кашкина и Жукова входил на правах полноправного члена и третий ссыльный декабрист, А. М. Иванчин-Писарев. Мы не знаем, какие разговоры вели члены разгромленных царизмом революционных союзов, но понимаем, что беседовать им было о чем.

Горемычное житье репрессированного офицера в Архангельске внезапно озарилось личным счастьем. Жуков попал в горницы к красавице Елизавете Шульц, дочери коменданта города. Молодые люди полюбили друг друга и решили соединить свои жизни. Но на дыбы встал отец невесты. Он ни за что не хотел иметь своим зятем политического ссыльного и запретил дочери встречаться с декабристом. Иван Петрович приуныл. В конце июля 1827 года выехал из Архангельска Кашкин, и Жуков почувствовал себя вовсе одиноким.

Лишенный надежды на счастливый брак, он, потеряв терпение, обратился 2 ноября 1828 года с письмом к шефу жандармов Бенкендорфу, в котором просил его исходатайствовать у царя позволения отправиться на кавказский театр военных действий.[168] Просьба была удовлетворена. 3 декабря граф Чернышев подписал приказ о переводе офицера в Куринский пехотный полк Кавказского корпуса, участвовавшего в войне с Турцией. Жукову, таким образом, надлежало кровью смыть “свое преступление”.[169]

Верно говорят: поспешишь — людей насмешишь. Жуков поторопился. Слезы дочери сделали свое дело. Отец сдался и стал тестем декабриста. Дальше события развивались, как в приключенческом романе. На свадебном пиру внезапно появился фельдъегерь из Петербурга. Он привез приказ свыше “тотчас же, не медля нимало, отправить штабс-капитана Жукова на Кавказ”. Попрощавшись с архангельскими родственниками, Жуков отбыл к новому месту службы.

На Кавказе И. П. Жуков встретился и крепко подружился с декабристом А.А. Бестужевым-Марлинским. Вместе воевали с турками. Участвовали в горных экспедициях. Удостоились орденов. В Дербенте жили в одной комнате, вспоминали былое, мечтали о будущем. Можно допустить, что Жуков, слывший хорошим рассказчиком, поведал писателю быль о подвиге Матвея Герасимова. А.А. Бестужев-Марлинский посвятил своему побратиму повесть “Наезды”.

Бестужев-Марлинский очень высоко ценил способности, храбрость и душевные качества своего товарища по несчастью. Жуков отвечал ему полной взаимностью и, выйдя в отставку, переписывался с кавказским другом вплоть до трагической гибели последнего в бою за мыс Адлер (1837).

Не прерывал Жуков связи с Кашкиным. В семейном архиве Кашкиных хранится два письма, присланных Жуковым с Кавказа. Первое — личного характера, во втором Жуков рассказывал о своем приезде на Кавказ. “Судьба еще не устала гнать несчастного”, — писал он. Далее корреспондент Кашкина сообщал, что ему предстоит участвовать в военных действиях Кабардинского полка, стоявшего в Баязете на границе с Турцией. В случае своей смерти Жуков просил Кашкина позаботиться о его ребенке. Этот любопытный штрих — свидетельство глубокой взаимной привязанности двух декабристов, возникшей в часы испытаний. Заботу о самом дорогом, что имел Жуков, — о ребенке, он поручает не родственникам, а другу по архангельской ссылке.[170]

Начиная с 1828 года мать И.П. Жукова неоднократно обращалась к царю с просьбой разрешить сыну оставить службу и жить с ней в деревне, дабы помочь поднять развалившееся хозяйство, но всякий раз прошения, выражаясь канцелярским языком, оставались “без милостивого воззрения”. Только в 1833 году Жуков получил долгожданную отставку “по домашним обстоятельствам”, но с категорическим воспрещением въезда в обе столицы и с учреждением за ним секретного надзора по новому месту жительства — в селе Сергиевском Лаишевского уезда Казанской губернии. В качестве снисхождения поднадзорному разрешили выезжать в случае надобности в Казань, но при условии, что на каждую поездку он получит разрешение тамошнего военного губернатора генерал-адъютанта Стрекалова и всякий приезд будет представляться ему лично.[171] Позднее Жукову позволен был свободный въезд еще и в Симбирскую губернию для приведения в порядок доставшегося ему от сестры имения.[172] Когда же “помилованный” декабрист попросил позволения на участие в дворянских выборах в Казанской губернии и на вступление в службу по выборам, царь “изволил найти неудобным разрешить сие Жукову, как подвергнутому наказанию за прикосновенность к тайным обществам”.[173]

Лишь более чем через два десятилетия после выступления декабристов, весной 1847 года, царь разрешил Жукову приехать в Петербург для встречи с родственниками и определения на учебу детей: дочери — в закрытое женское учебное заведение, двух сыновей — в гвардейскую юнкерскую школу.[174] Сообщая об этом министру внутренних дел Перовскому, новый шеф жандармов Орлов сделал приписку: “При том покорнейше прошу вас, дабы по прибытии в С.-Петербург г. Жукова, имелось за ним, во все время бытности его здесь, с вашей стороны секретное наблюдение”.[175] Полицейская слежка за Жуковым сохранялась до смерти декабриста. Столь злопамятным и мстительным было царское правительство.

162

Нечкина М.В. Движение декабристов. М.: Изд-во АН СССР, 1955, т. 2, с. 396.

163

Литературное наследство, т. 59, с. 268–272.

164

ВД, т. 9, с. 263.

165

ВД, т. 6, с. 363; т. 9, с. 123.

166

ВД, т. 9, с. 173, 175.

167

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 145, л. 3а об.; ВД, т. 9, с. 90–91.

168

ЦГАОР СССР там же л. 2а–2а об.

169

ЦГВИА СССР, ф. 36, оп. 6, д. 109, л. 3об.

170

Сидорова А.Б. Архив Кашкиных. — Записки отдела рукописей. М., 1960, Вып. 23 с. 18.

171

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 145, л. 6–6об.

172

Там же, л. 11.

173

Там же л. 11–11об.

174

См.: ЦГИА СССР, ф. 1286, оп. 10, д. 963.

175

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 145, л. 38.

0

20

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ КАШКИН

Губернский секретарь Сергей Николаевич Кашкин был отпрыском древнего русского рода. Он родился 17 апреля 1799 года в Москве в семье известного вельможи сенатора Николая Евгеньевича Кашкина. У отца была богатая библиотека, многочисленные и прочные столичные связи. Он часто устраивал приемы, балы, литературные и музыкальные вечера, в которых участвовали известные писатели, художники, актеры. Хорошо знал Н.Е. Кашкина и бывал в доме сенатора А.С. Пушкин. Мать Сергея, Анна Гавриловна Бахметева, была в приятельских отношениях с Н.М. Карамзиным.

Будущий декабрист получил в родительском доме блестящее образование. В Московском университете, в котором воспитывались в разное время И.А. Анненков, братья Николай и Павел Бобрищевы-Пушкины, И.Г. Бурцев, Николай Крюков, Артамон Муравьев, А.А. Тучков и многие другие декабристы, он слушал лекции по физике. Отец прочил сыну военную карьеру.

В 1812 году Сергея Кашкина зачислили урядником в Московское ополчение. В 1818 году он стал офицером. 20 сентября следующего года в чине подпоручика был переведен в лейб-гвардии Павловский полк, где служил тогда его двоюродный брат и друг князь Евгений Петрович Оболенский — будущий руководитель вооруженного восстания в Петербурге, сменивший на этом посту в конце дня 14 декабря “диктатора” С.П. Трубецкого, не явившегося на Сенатскую площадь.

Е.П. Оболенский как старший по возрасту (родился в апреле 1796 года), бесспорно, оказывал идейное влияние на младшего годами родственника. Он же принял Кашкина в 1823 году в тайное общество, с тем чтобы “заботиться о распространении просвещения, стараться освобождать от рабства дворовых людей и быть вообще полезным гражданином”.[176] Крепостное право было особенно ненавистно Кашкину, и борьба с ним влекла его в революционную организацию.

Не будем преувеличивать зависимость Кашкина от Оболенского. Известно, что еще в 1819 году члены Союза благоденствия Я. Толстой, А. Токарев, Ф. Глинка при участии С. Кашкина и Е. Оболенского создали общество “Добра и правды”, которое хотело составить конституцию и утвердить в государстве справедливость. Хотя кружок распался, не успев оформиться, участие в нем Кашкина свидетельствовало о том, что он был подготовлен к вступлению в более действенную, декабристскую организацию. Оболенский помог Кашкину осуществить созревшую мечту.

Руководство Северного общества декабристов озабочено было положением дел в Москве. В начале 1825 года приезжавший в первопрестольную Е.П. Оболенский созвал организационное совещание местных декабристов, на котором присутствовали Иван Пущин, Сергей Кашкин, Алексей Тучков, Михаил Нарышкин, Павел Колошин, Алексей Семенов и Константин Оболенский.[177] Совещание единогласно выбрало И.И. Пущина председателем, или презусом, Московской управы тайного общества, подчинявшейся руководству Северного союза.[178] Деятельным членом филиала был С.Н. Кашкин. Е.П. Оболенский, приезжая в Москву, всякий раз навещал Кашкина, переписывался с братом,[179] информировал его о делах и планах конспиративной организации. С каких идейных позиций освещал Оболенский внутреннюю жизнь Северного союза, можно предполагать, если учесть, что он принадлежал к рылеевскому центру и одно время солидаризировался с основными положениями республиканской программы П.И. Пестеля. По признанию самого Кашкина, он слышал от Оболенского еще в 1823 году “изъявление преступных мыслей”.[180] С.Н. Кашкйй постоянно находился в сфере действия пропаганды Е.П. Оболенского, был в курсе планов, дел и программно-тактических требований Северного общества.

С.Н. Кашкин играл заметную роль во многих ответственных начинаниях декабристов. Он знал о намерении Якубовича совершить покушение на жизнь Александра I. От Пущина получил конституцию Никиты Муравьева, привезенную последним в Москву в сентябре 1825 года. Едва ли следует пояснять, что не каждому члену Московской управы доверяли хранение такого ответственного политического документа, каким являлась конституция Н. Муравьева. Для этого нужно было принадлежать к руководящему ядру организации. Документ был передан не просто на хранение, но и для снятия с него копии, на что Сергей Николаевич дал свое согласие.[181]

За неделю до вооруженного выступления дворянских революционеров на Сенатской площади в Петербург приехал И.И. Пущин. Он моментально окунулся в водоворот событий, связанных с подготовкой к восстанию. Презус Московской управы участвовал в восстании 14 декабря и был одним из его руководителей.

Двумя днями ранее восстания декабристов И.И. Пущин написал письмо в Москву члену местного отделения тайного общества титулярному советнику Степану Михайловичу Семенову, служившему в канцелярии военного генерал-губернатора. “16 декабря повечеру” С.М. Семенов познакомил с содержанием письма С.Н. Кашкина. И.И. Пущин уведомлял своих товарищей по борьбе, “что уже несколько ночей проводит одетым, что войска вскоре выйдут на площадь, что будут требовать законного государя…”.[182]

Нужно полагать, что эта важная новость сообщалась С.Н. Кашкину, доверенному лицу И. Пущина и Е. Оболенского, не только с ведома, но и по совету автора письма. Делалось это с той целью, чтобы подтолкнуть москвичей к выступлению. Предполагалось, что в случае нерешительности москвичей и поражения восстания в Петербурге у получивших это письмо будет возможность уничтожить все улики и тем самым спрятать концы в воду, как, впрочем, и поступил С.Н. Кашкин.

Утром 16 декабря, еще до ознакомления с письмом И.И. Пущина, С.Н. Кашкин узнал “об ужасном происшествии” в Петербурге.[183] Он тотчас сжег текст конституции в камине, а следователям позднее объявил, что “по недосугу” даже не читал ее.[184]

С.Н. Кашкин принимал участие в собрании декабристов у А.А. Тучкова, на котором “было положено стараться уничтожить рабство крестьян” и обсуждалась поэма К.Ф. Рылеева “Войнаровский”. На очной ставке с Пущиным, который сделал это признание, Кашкин выбрал из двух зол меньшее: отрицая участие в обсуждении политических вопросов, удостоверил литературные рассуждения о поэме “Войнаровский”.[185] Было еще одно собрание декабристов-москвичей с участием С.Н. Кашкина на квартире титулярного советника И.Н. Горсткина. На нем порешили выпустить на волю в течение пяти лет всех дворовых людей.[186]

Прослужив год в Павловском полку, 24 сентября 1820 года Кашкин вышел в отставку в звании поручика. 3 ноября 1824 года поступил заседателем в первый департамент Московского надворного суда, получив вскоре гражданский чин губернского секретаря. Переход на гражданскую службу был вызван стремлением личным примером честной службы облагородить само учреждение и “внушить молодым людям желание служить в местах судебных, распространять добрые чувства и понятия и такой жизнью и примером сеять плоды для потомства”, — пояснял следователям Кашкин.[187]

Объяснение согласуется с уставными положениями Союза благоденствия, требовавшими от своих членов не чуждаться выборных и административных постов с тем, чтобы искоренять зло, лихоимство, на практике осуществлять провозглашенные программой организации (“Зеленой книгой”) принципы человеколюбия, правосудия и нравственности.

176

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 179, л. 41; ВД, т. 8, с. 92–93; т. 9, с. 267; т. 18, с. 148.

177

ВД, т. 18, с. 144.

178

ВД, там же; т. 2 с. 214; т. 14, с. 419; т. 18, с. 145.

179

ВД, т. 1, с 233.

180

ВД, т. 18, с. 146.

181

Там же, с. 145–146; т. 1, с. 314.

182

ВД, т. 18, с. 145.

183

Там же, с. 146, 149.

184

Там же; т. 1, с. 327, 331.

185

Литературное наследство, т. 59, с. 236.

186

ВД, т. 18, с. 145, 203–204.

187

Кашкин Н.Н. Родословные разведки. /Под ред. Б.Л. Модзалевского. СПб, 1913, т. 2, с. 546–581; Кашкин Н.Н. Архив Кашкиных и прежних владельцев села Нижних Прысков. — Известия Русского генеалогического общества. СПб, 1900, вып. 1, с. 31–48; Лобанов-Ростовский А.Б. Русская родословная книга. СПб., 1873, т. 1, с. 190–192; Сабанеева Е.А. Воспоминания о былом. /Ред. и примечания Б.Л. Модзалевского. СПб., 1914; Кашкин Н.Н. По поводу “Воспоминаний о былом” Е.А. Сабанеевой. — Исторический вестник, 1901, № 1, с. 418–424; ВД, т. 8, с. 92–93, 324–325; Нечкина М.В. “Моя исповедь” Огарева. — Литературное наследство, т. 61, с. 663–664; Нечкина М.В. Встреча двух поколений М.: Наука, 1980, с. 116–119; ВД, т. 18, с. 148.

0


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.