Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.


Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.

Сообщений 21 страница 30 из 43

21

Почти на год раньше Сергея Николаевича, в декабре 1823 года, руководствуясь теми же побуждениями, сбросил мундир конно-гвардейского полка и перешел в Московский надворный суд судьей И.И. Пущин. Это делалось в пику привилегированному высшему обществу, предпочитавшему блестящие офицерские эполеты скромной деятельности на гражданском поприще. Передовые люди дворянского класса жадно искали новые эффективные формы служения Отечеству, надеялись и стремились бескорыстной службой в судебных органах принести больше пользы своему народу.

С.Н. Кашкин и И.И. Пущин служили вместе, часто встречались, обдумывали, как поставить преграды злоупотреблениям и произволу в судопроизводстве, о котором народ сложил поговорку: закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло.

С.Н. Кашкин прослужил в суде год. 8 января 1826 года его арестовали и доставили в Петербург. 11 января “в 4 часа пополудни” декабрист поступил в Петропавловскую крепость с личной запиской царя: “Присылаемого Кашкина содержать строго по усмотрению”.[188] Он был внесен в реестр под номером 71.

Из дел управления коменданта Петропавловской крепости видно, что Кашкину было предоставлено право переписки с родственниками, которым он пользовался.[189]

Сколько времени провел Сергей Николаевич в крепости? В ответах на этот вопрос есть разнобой. Путаницу вносит “Алфавит декабристов”, в котором сообщается, что 15 июля 1826 года постановлено продержать губернского секретаря в крепости еще четыре месяца, а затем выслать на службу в Архангельск.[190]

Внесем ясность, поставим все точки над i. 11 января 1826 года Кашкина посадили в крепость. Пять месяцев длилось следствие. “Высочайшее повеление” о наказании декабриста дополнительным четырехмесячным заключением последовало не 15 июля, а месяцем раньше.[191]

Наши расчеты подтверждает запись от 31 октября 1826 года, сделанная в журнале дежурного генерала по секретной части. В ней помечено, что 16 октября, по истечении четырехмесячного заключения, С.Н. Кашкин этапирован в Архангельск.[192] Этому не противоречит распоряжение начальника главного штаба коменданту Петропавловской крепости от 30 октября 1826 года прислать к нему Кашкина, ежели он еще не выбыл к месту ссылки. Оговорка в упомянутом распоряжении — свидетельство бездушного отношения царских сатрапов к жертвам деспотизма. Попросту говоря, замуровали человека в каземат — и из головы вон. Когда сочинялось это письмо, Кашкин был уже в Архангельске.

Итак, С.Н. Кашкин маялся в каземате столичной крепости в общей сложности свыше 9 месяцев — с 11 января по 15 октября 1826 года, после чего выбыл в бессрочную ссылку в Архангельск. Наказание строгое, точнее сказать — относительно строгое. Можно было ожидать худшего. Некоторой снисходительностью властей Кашкин обязан своим друзьям — Е. Оболенскому и И. Пущину, которые всячески выгораживали его на следствии,[193] в ряде случаев принимали вину на себя, а иногда отказывались от своих первичных показаний, если они могли повредить Кашкину (так было с И.И. Пущиным на очной ставке).[194]

Да и сам Кашкин, нужно отдать ему справедливость, держался на следствии уверенно, решительно отрицал свое участие в тайном обществе. Он много раз повторял, что “никого в общество не принял и не пожертвовал ни копейки”,[195] а о своих взглядах и деятельности предпочитал не распространяться. Между прочим Кашкин напомнил обвинителям, что “и прежде существовали подобные общества, кои не причиняли никакого вреда”. “Притом имею причины полагать, — добавил он, — что оные доходили до сведения правительства”.[196] Таким ловким приемом декабрист пытался убедить судей, что он не видел в своем поведении ничего предосудительного. Царизму так и не удалось собрать достаточных улик против Кашкина и полностью выявить степень его “виновности”. Знай николаевские сатрапы, что С.Н. Кашкин вовсе не заурядный декабрист, не избежать бы ему Верховного уголовного суда и Сибири.

В конце октября 1826 года С. Н Кашкин прибыл под охраной в Архангельск. В сопроводительном письме военного министерства архангельскому губернатору предписывалось “секретным образом доносить, какого он, Кашкин, ныне образа мыслей и каково себя ведет, наблюдать впредь за всеми действиями и поступками Кашкина, равно и за поведением так, чтобы он отнюдь не мог чувствовать над собой такого наблюдения, подробно извещать о сем с истечением каждого месяца для донесения государю императору”.[197] Да-да, самому императору. Николай I распорядился, чтобы о поведении членов “злоумышленных обществ”, которые не были преданы Верховному уголовному суду, но “понесли исправительное наказание” и служат в различных учреждениях, гражданские губернаторы доносили ежемесячно лично ему через начальника главного штаба в специальных конвертах с надписью “в собственные руки”.[198]

7 февраля 1827 года Кашкина зачислили в штат канцелярии архангельского, вологодского и олонецкого генерал-губернатора Миницкого. Почему именно сюда, Миницкий прямодушно объяснил министру внутренних дел Ланскому: “Я решился Кашкина определить в мою канцелярию наиболее потому, чтобы он не оставался в праздности и чтобы иметь его ближе под глазами”.[199] Яснее не скажешь. Судя по цитируемому письму, генерал-губернатор отдавал себе отчет в том, с каким опасным “преступником” он имеет дело. Декабриста вынудили дать клятву, что он “верно и нелицемерно служить будет и во всем повиноваться…”

Выполняя “высочайшую волю”, архангельский гражданский губернатор с помощью тайных агентов внимательно следил за поведением, образом мыслей и за связями нового чиновника канцелярии Миницкого, но так и не сумел заметить в его поведении ничего, заслуживающего порицания. В первой докладной, от 4 марта 1827 года, как и в последующих донесениях, Ланской уведомлялся, что “Кашкин ведет себя скромно, равно образ мыслей и все поступки и действия его ни в чем противном не усмотрены”.[200] Вместе с тем гражданский губернатор, боясь ответственности за возможные промахи в наблюдении за ссыльным, просил министра возложить обременительные для него обязанности на генерал-губернатора, которому якобы сподручнее заниматься этим, поскольку Кашкин находился в его канцелярии и под его началом. Насколько позволяют судить документы, просьба не удостоилась внимания,[201] так как этот вопрос был ранее решен самим императором.

Сообщая о беспорочной службе и высоконравственном поведении Кашкина, архангельский гражданский губернатор говорил сущую правду. На самом деле, С.Н. Кашкин вел себя сдержанно, не выставлял напоказ своих родословных и личных связей, не заводил знакомств, если не считать деловых отношений с комендантом города Шульцем, лекарем адмиралтейства Рихтером и дружбы с товарищами по несчастью — И.П. Жуковым и А.М. Иванчиным-Писаревым.

С.Н. Кашкин, бесспорно, догадывался, что за ним шпионят, и не желал подводить тех из числа местных интеллигентов и сослуживцев по канцелярии, кто сочувствовал ему и не прочь был завести близкое знакомство. Он понимал, что дружеские связи с северянами принесут лишь неприятности обеим сторонам и усугубят его и без того бесправное политическое и незавидное материальное положение. Следует признать, что губернский секретарь оказался предусмотрительным человеком. Когда, уже после выезда из Архангельска, в 1833 году Кашкин установил приятельские отношения с калужским гражданским губернатором Бибиковым, в столицу мгновенно полетел анонимный донос. Тайный агент сообщал, что Кашкин и Бибиков часто посещают друг друга, несмотря на расстояние между их домами в 70 верст, и знакомство “превратилось между ними в некоторую связь”.[202] Донос послужил сигналом для проверки взаимоотношений между Кашкиным и Бибиковым. Факты подтвердились. Декабрист имел неприятности. На подозрение попал и губернатор. Нечто подобное, только с более неприятными последствиями, могло иметь место и в Архангельске, где Кашкин находился на “перевоспитании”. Ссыльный понимал это и не давал повода для доноса.

188

Щеголев П. Николай — тюремщик декабристов. — Былое, 1906, № 5, с. 200.

189

ЦГИА СССР, ф. 1280, оп. 1, д. 6, л. 151, 237.

190

ВД, т. 8, с. 93, 324.

191

ЦГАОР СССР ф. 109, 1 эксп., оп 5, д. 61, ч. 179, л. 41об.; ЦГИА СССР, ф. 1280, оп. 1, д. 6; л. 364-365об.

192

ЦГВИА СССР ф. 36, оп. 4, д. 265, л. 128.

193

ВД, т. 1, с. 233.

194

ВД, т. 14, с. 419.

195

ВД, т. 18, с. 148.

196

Там же.

197

ГААО, ф. 1367, оп. 1, д. 59, л. 4.

198

ЦГИА СССР, ф. 1286, оп. 4, д. 96, л. 4.

199

Там же, л. 20.

200

Там же, л. 21.

201

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 179, л. 11–21.

202

Там же, д. 297, л. 1об.

0

22

8 июня 1827 года С.Н Кашкин обратился к Миницкому с письмом. Приведем отрывок из него: “Я лишился моего родителя,[203] единственной опоры семейства. Имея сестру и оставшись старшим в семействе, я обязан пещись о ее состоянии. Наше имение состоит в деревнях, на коих лежат огромные казенные и частные долги; при деревнях есть заведения, кои требуют присмотра”.[204] Поместье декабриста действительно находилось в расстроенном экономическом положении и было заложено в опекунском совете.[205] Но обращает на себя внимание другое: Кашкин выдвигает только хозяйственные мотивы для перевода в Тульскую губернию. В заявлении нет и тени раскаяния в том, за что был выслан на далекий Север. Это дает основание думать, что взгляды и убеждения Кашкина оставались неизменными; он сохранял верность декабристским идеалам.

11 июня Миницкий пересказал Ланскому содержание письма Кашкина. Со своей стороны, генерал-губернатор робко осведомлялся, нет ли возможности исходатайствовать Кашкину позволение съездить на некоторое время в деревни Тульской губернии для устройства хозяйственных дел или разрешить ему вовсе переехать в Тульскую губернию. Опасаясь, как бы за такое ходатайство не упрекнули в снисходительном отношении к участнику “происшествия 14-го декабря”, Миницкий кончал письмо верноподданнической фразой: “Впрочем, если Вы изволите встретить в сем какое-либо препятствие, то я покорнейше прошу просьбу мою оставить без последствий”.[206]

26 июня Ланской сообщил о просьбе Миницкого начальнику главного штаба Дибичу, а тот — Николаю I. 5 июля Дибич дал знать Бенкендорфу и Ланскому, что царь разрешил Кашкину “отправиться на жительство в Тульскую губернию с тем, чтоб он никуда из оной не отлучался, состоял бы под секретным надзором полиции”. При этом царь пожелал, “чтоб гражданский губернатор о поведении и образе жизни его, Кашкина, уведомлял меня ежемесячно”.[207]

21 июля 1827 года Кашкин уволился из канцелярии Миницкого и выехал в Тульскую губернию. В ноябре того же года по просьбе сестры, Варвары Николаевны Кашкиной, декабристу разрешили проживать и в Калужской губернии, где находилась значительная часть его хозяйства, обремененного долгами. 9 декабря 1827 года Сергей Николаевич выехал в Калужскую губернию и поселился в родовом имении, в деревне Нижние Прыски Козельского уезда. В Калужской и Тульской губерниях С. Н. Кашкин занялся сельским хозяйством и увлекся практической агрономией.

В литературе на основании официальных документов и с легкой руки внука декабриста, Николая Николаевича, родослова Кашкиных, распространилось мнение, что Сергей Николаевич “был всемилостивейше прощен” царем, получив право на жительство в родном поместье, а позднее и в других местах.[208] Это недоразумение. О каком “помиловании” можно говорить, если тульский и калужский губернаторы должны были установить за С.Н. Кашкиным негласное бдительное наблюдение и ежемесячно доносить в два учреждения — в главный штаб и в 3-е отделение — о взглядах, поведении и связях декабриста. Каждый шаг Кашкина становился известным царю и его прислужникам. Петербург постоянно напоминал местным блюстителям “законного порядка”, чтобы надзор за ссыльным не ослабевал.

В деле С.Н. Кашкина по 3-му отделению сохранились месячные рапорты калужского гражданского губернатора князя Оболенского, предшественника Бибикова, о поведении Кашкина за 1828 год. Все они стереотипны. Приведем докладную за октябрь: “Губернский секретарь Кашкин в течение минувшего месяца вел себя скромно и благопристойно”.[209]

Выезжать из Тульской и Калужской губерний С.Н. Кашкин не имел права. Когда же его сестра попросила разрешить брату съездить в Москву по хозяйственным делам, на докладе шефа жандармов появилась 28 марта 1830 года выразительная царская резолюция: “Таким образом из одного снисхождения к другому, меры не будет”.[210] Въезд в Москву решительно воспрещался.

Вовсе нетерпимо отнеслось правительство к просьбе Кашкина от сентября 1832 года позволить ему участвовать в дворянских выборах с целью получить должность и средства для безбедного существования. Бенкендорф бесцеремонно ответил просителю, что он не считает возможным разрешить бывшему члену “злоумышленного общества службу по дворянским выборам и даже не будет спрашивать на это всемилостивейшего повеления”.[211]

Как видим, ссылка для С.Н. Кашкина после выезда из Архангельска не прекратилась. Изменилось лишь место ссылки. Поэтому нелепо говорить о милосердии коронованного деспота по отношению к С.Н. Кашкину.

Лишь в 1834 году по ходатайству шурина декабриста, адъютанта великого князя Михаила, Грессера С.Н. Кашкину разрешили въезд в Москву и проживание в ней. Однако не успел Сергей Николаевич воспользоваться этой “милостью”, как Бенкендорф в январе 1835 года поручил начальнику 2-го округа корпуса жандармов полковнику Шубинскому “за поведением в Москве Кашкина иметь секретное наблюдение”.[212] Только спустя полгода появился в Москве объект слежки.[213]

В мае 1841 года Сергей Николаевич через Бенкендорфа обратился к императору с просьбой разрешить ему приехать в будущем году месяца на два в Петербург для подготовки сына к вступительным экзаменам в Царскосельский лицей.

5 июля 1841 года на докладе Бенкендорфа о дозволении Кашкину временного въезда в Петербург Николай I наложил резолюцию — “согласен”, с тем, однако, условием, что гость столицы будет находиться под опекой полковника Грессера, который выдал ручательство за Кашкина.[214] Так мстил царь декабристу, за которым Следственная комиссия не выявила слишком тяжкой вины.

Сергей Николаевич Кашкин скончался 7 ноября 1868 года.

Вольнолюбивый дух и декабристская атмосфера витали в семье Кашкиных. Старший сын декабриста, Николай, продолжил доброе дело отца. Он вступил в борьбу за переустройство крепостнической и самодержавной России в рядах петрашевцев — сторонников демократических и социалистических идей.

В ночь на 23 апреля 1849 года в квартире родителей, живших тогда в Петербурге, на Владимирской улице, Николая Сергеевича арестовали и препроводили в Петропавловскую крепость. Кашкина-младшего и многих его товарищей приговорили к расстрелу. Обреченного везли на казнь мимо родительского дома. Отец и братья видели его из окна квартиры…

После оскорбительной церемонии “казни”, замененной лишением дворянства и ссылкой рядовым в войска Кавказского корпуса, Николай Кашкин отбыл к месту службы. Крайняя жестокость приговора по отношению к петрашевцу Кашкину объяснялась помимо всего прочего тем, что он был сыном “закоренелого” декабриста.

Отец не осуждал поведение сына и не отрекался от него. 23 декабря 1849 года в тюрьме состоялось свидание родителей с сыном.[215]

Говоря о семье Кашкиных, нельзя обойти молчанием тетку декабриста Елизавету Евгеньевну Кашкину. Это была замечательная женщина, носительница мировоззрения декабристов и связующее звено между ними и их преемниками по революционной борьбе.

Елизавета Евгеньевна, почерпнувшая свои взгляды и мнения в кругу декабристов, распространяла их идеологию на близких к ней лиц, среди которых находилась мать Николая Платоновича Огарева. “Выученицей” Елизаветы Евгеньевны была и гувернантка Ника, Анна Егоровна, к которой мальчик был очень привязан.

203

Николай Евгеньевич Кашкин скончался 18 мая 1827 года.

204

ЦГИА СССР, ф. 1286, оп. 4, д. 96, л. 34.

205

Там же, ф. 1280, оп. 1, д. 6, л. 412–412об.

206

Там же, ф. 1286, оп. 4, д. 96, л. 33об.

207

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 179, л 1–1об.; ЦГИА СССР, ф. 1286, оп. 4, д. 96, л. 36.

208

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 297, л. 1–1об; там же, д. 61, ч. 179, л. 43; ВД, т. 8, с. 324; Кашкин Н.Н. По поводу “Воспоминаний о былом”… с. 423; Сидорова А.Б., Указ, соч., с. 17.

209

ЦГАОР СССР ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 179, л. 22.

210

Там же, л. 27.

211

Там же, л. 33.

212

Там же, л. 43.

213

Там же, л. 50.

214

Там же, л. 67.

215

Из записок Н.С. Кашкина. — В кн.: Петрашевцы в воспоминаниях современников. /Сост. П.Е. Щеголев. М.; Л.: Госиздат, 1926, с. 198; материалы следственного дела Н.С. Кашкина опубликованы в кн.: Дело петрашевцев, М.: Изд-во АН СССР, 1951, т. 3, с. 151–172.

0

23

Вследствие близости с Елизаветой Евгеньевной, в доме Огаревых часто повторялись имена Евгения Оболенского, Сергея Кашкина…

В “Моей исповеди” Н. П. Огарев писал, что “все движение декабристов отзывалось в образе мыслей Анны Егоровны и через нее отзывалось во мне…”.[216] Воспитательнице, осуществлявшей наставления Е.Е. Кашкиной, Огарев был обязан “первым чувством человеческого и гражданского благородства”, начальным, еще смутным, проявлением симпатии к декабристам, возникшей в юной душе до событий на Сенатской площади. После поражения восстания Огарев вместе со своими учителями разделял “любовь к людям 14 декабря”, искренне уверовал в то, что они “не бунтовщики и не изменники, а истинные приверженцы отечества”. На грани детства и отрочества Огарев и его друзья “перестали молиться на образа и молились только на людей, которые были казнены или сосланы”.[217] В этом несомненная заслуга Е.Е. Кашкиной.

Имя Елизаветы Евгеньевны Кашкиной должно стоять в одном ряду с именами подруг жизни декабристов и их сподвижников. Пока историки и художники слова находятся в долгу перед этой необыкновенной женщиной.

Обратим внимание читателей на то, что на примере семьи Сергея Николаевича Кашкина можно проследить преемственность ленинских этапов революционного движения и установить живую связь между первыми двумя поколениями борцов за свободу и счастье Отчизны: в семье дворянского революционера воспитан сын, оказавшийся в революционно-демократическом лагере, формировавшемся в 40–50-е годы XIX века. Это симптоматический случай, хотя и не единственный.[218]

Сын-петрашевец принял революционную эстафету у отца-декабриста и понес ее навстречу третьему поколению русских революционеров, которые разожгли из искры, зароненной декабристами, костер пролетарской революции.

0

24

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ МУРАВЬЕВ

А.Н. Муравьев стоял у истоков декабристского движения, был инициатором и одним из организаторов самого раннего тайного общества декабристов — Союза спасения. В 23 года вступил он на путь борьбы с самодержавием, прошел через множество испытаний, пережил немало трудностей, но и в 70 лет остался преданным юношеским мечтам и идеалам. Это о нем и ему подобных с сарказмом писал монархически настроенный князь П.А. Вяземский, некогда известный поэт, литературный критик: “Они увековечились и окостенели в 14 декабря. Для них и после 30 лет не наступило еще 15 декабря, в которое они могли бы отрезвиться и опомниться”.[219] Таковы были “лучшие люди из дворян”, таков Александр Николаевич Муравьев, бывший в 1838–1839 годах архангельским гражданским губернатором.

А.Н. Муравьев — представитель одной из ветвей старинного дворянского рода Муравьевых, начальные сведения о котором относятся к первой половине XV века и восходят к угасшему дворянскому роду Аляповских. От двух сыновей рязанского боярина Василия Аляповского — Ивана и Осипа, переведенных по княжеской воле на поместья в Новгород и прозывавшихся Муравьем и Пущей, произошли две известные дворянские фамилии — Муравьевых и Пущиных. Имея общего родоначальника, обе фамилии использовали единую символику в своих гербах.[220]

Потомки Ивана Муравья имели обширные владения на Новгородской земле, но сведения о них очень скудны. Прадед будущего декабриста подполковник Ерофей Федорович Муравьев погиб в войне с Турцией в 1739 г. Его сын, генерал поручик, сенатор Николай Ерофеевич Муравьев (1724–1770), был просвещенным человеком, математиком, автором едва ли не первого учебника алгебры на русском языке, депутатом комиссии 1767 г. по составлению проекта нового Уложения. Известны его стихотворения и песни.

Примечательной личностью был отец декабриста Николай Николаевич Муравьев (1768–1840), образованный и культурнейший человек своего времени, ученый-математик, военный специалист, педагог, общественный деятель. Он окончил Страсбургский университет, получил основательные познания в математических и военных науках, отличался постоянной тягой к знаниям и интересом к передовым идеям, чутким отношением к настроениям молодого поколения. В 1791 г. он женился на Александре Михайловне Мордвиновой, женщине, как тогда говорили, высоких добродетелей. Муравьевы прожили в душевном согласии 18 лет. Александра Михайловна умерла в 1809 г. По семейным преданиям, она была женщиной глубоко религиозной, хранительницей патриархального быта, любящей матерью, много внимания уделявшей воспитанию своих детей, а их в семье было шестеро — пять сыновей и дочь.[221]

Семья Муравьевых жила более чем скромно: отец владел лишь небольшим селом Сырец (90 душ) в Лужском уезде Петербургской губернии. Его служба тоже не давала семье достаточного обеспечения.

С 1801 г. Н.Н. Муравьев проживал в Москве, управляя всеми делами своего отчима А.В. Урусова, после смерти которого стал владельцем его московского дома и села Осташево, расположенного в 110 верстах от Москвы. Он являлся одним из основателей Московского общества сельского хозяйства и земледельческой школы, а также образцовой фермы в Подмосковье.

В 1811 г. Н.Н. Муравьев вместе с сыном Михаилом основал при Московском университете общество математиков, целью которого было распространение в России математических знаний путем чтения публичных бесплатных лекций, издания лучших математических сочинений современников, в том числе иностранцев, труды которых переводили члены общества. Занятия его проходили в доме Муравьева на Большой Дмитровке.[222] Здесь были прекрасная библиотека, необходимый для практических работ инструментарий, удобное для занятий помещение.

В 1815 г. Н.Н. Муравьев основал училище колонновожатых (прообраз Академии Генерального штаба). Учебное заведение размещалось тоже в доме Муравьева. Здесь занятия велись с ноября до мая, а летом училище переезжало в Осташево, где, кроме лекций, проводились полевые занятия. Воспитанники жили в крестьянских избах, наблюдали за жизнью и бытом деревни, своими глазами видели плоды крепостничества. Но видели они и другое — их наставник “у себя в имении устроил не только школу грамотности для своих крепостных, но обучал их ремеслам и всячески старался облегчить жизнь”.[223] Столь добрые примеры прогрессивной деятельности и сама атмосфера равенства и высокого товарищества, царившая в училище, способствовали тому, что учебное заведение стало “очагом воспитания декабристского мировоззрения”.[224]

Н.Н. Муравьев руководил училищем и содержал его “своим иждивением” с 1815 по 1823 г. За этот период было выпущено 138 офицеров, в том числе 25 будущих декабристов.[225] Среди них были Н.В. Басаргин, Н.А. Крюков, В.Н. Лихарев, Н.Ф. Заикин, А.И. Черкасов, П.А. Муханов, 3.Г. Чернышев, П.И. Колошин и другие. После окончания училища колонновожатые получали офицерский чин и направлялись на службу в армию.

В 1823 г. училище колонновожатых было переведено в Петербург и взято на казенный счет, а в 1826 г. закрыто как неблагонадежное.

Заметный след в истории страны оставили два старших сына Н.Н. Муравьева. Александр Николаевич (1792–1863) известен как участник движения декабристов, один из первых учредителей тайных революционных организаций. Николай Николаевич (1794–1866) — полководец, крупный военный деятель, прославил себя взятием турецкой крепости Каре, за что стал именоваться Муравьевым-Карским. Это был близкий друг “людей 14 декабря”, сторонник отмены крепостного права.

216

Огарёв Н.П. Моя исповедь. — Литературное наследство, т. 61, с. 681.

217

Там же, с. 700.

218

См.: Степунина С. Сто братьев Бестужевых. — Советская Россия, 1982, 14 февр.

219

Декабристы. — Летописи гос. лит. музея. М.: Изд-во Гос. лит. музея, 1938, кн. 3, с. 497.

220

Кропотов Д.А. Жизнь графа М.Н. Муравьева. СПб, 1874, с. 1–2.

221

Николай Николаевич Муравьев. — Современник, 1852, т. 33, отд. 2, с. 1–14.

222

История Москвы: В 6-ти т. М.: Изд-во АН СССР, 1954, т. 3, с. 352–353.

223

Этот факт известен из воспоминаний представительницы другой ветви Муравьевых — правнучки Никиты Муравьева А. Бибиковой. (Исторический вестник, 1916, № 11, с. 407).

224

Нечкина М.В. Движение декабристов, т. 1, с. 102.

225

Из эпистолярного наследства декабристов. Письма к Н.Н. Муравьеву-Карскому. М.: Государств. ордена Ленина истор. музей, 1975, с. 292. (М.В. Нечкина в указ. труде называет цифру 24).

0

25

Третий сын Н.Н. Муравьева, Михаил Николаевич (1796–1866), — государственный деятель, сенатор, министр государственных имуществ, в отличие от старших братьев он снискал себе недобрую славу в истории: за жестокость при подавлении Польского восстания 1863 г. прозван “вешателем”. О себе он заявлял: “Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают”. Четвертый из братьев, Андрей Николаевич Муравьев (1806–1874), был известен в свое время тем, что занимал крупные должности в синоде. В молодые годы он писал стихи, был хорошо знаком с Пушкиным. А.С. Пушкин принимал самое живое участие в литературных начинаниях А.Н. Муравьева, привлек его к сотрудничеству в “Современнике”.[226] Младший сын Н.Н. Муравьева, Сергей Николаевич (1809–1875), не оставил заметного следа в русской истории. Единственная дочь, Софья Николаевна (1804–1819), умерла в молодые годы.

Братья Муравьевы, как было принято в дворянских семьях, первоначально получили домашнее образование. Преподавание вели гувернеры. Учил детей наукам и отец. Особое внимание в обучении сыновей он придавал математике и военному делу, а также языкам, в овладении которыми все дети проявляли большие способности. Несмотря на стесненность в средствах, Н.Н. Муравьев дал сыновьям хорошее образование.

Александр Муравьев окончил Московский университет. В марте 1810 г. он уехал и Петербург и поступил в свиту императора на службу по квартирмейстерской части. В сентябре того же года был произведен в подпоручики.

А.Н. Муравьев служил в Петербурге в течение 1810–1811 гг. Общество молодого человека в этот период составляли в основном будущие декабристы, прекрасно образованные, прогрессивно настроенные молодые люди — Михаил Орлов, братья Колошины, братья Муравьевы-Апостолы, родные братья и другие представители разных ветвей старинного рода Муравьевых (“московский муравейник”, как шутливо их называли тогда).[227] Кроме молодости, всех их объединяли стремления к глубокому познанию русской истории и культуры, постоянный интерес к событиям внутренней жизни России, вера в ее освобождение от самодержавно-крепостнического гнета, от иностранного засилья при дворе и в армии, обостренное чувство патриотизма. В умах рождались первые, еще неясные, мысли о путях преобразования существующего порядка. Это привело многих молодых людей, будущих революционеров, в масонские религиозные братства, ложи. Как свидетельствуют показания Сергея Трубецкого, в ту пору “масонство было в большом ходу. Александр Муравьев, бывший тогда молодым человеком с пламенным воображением, пылкою душою, видел в нем какое-то совершенство ума человеческого, предлагал вступать всем в масоны”.[228]

В конце 1810 г. А.Н. Муравьев был принят в ложу “Елизаветы к добродетели”[229] и позднее, когда уже было создано тайное общество, имел намерение использовать масонство для прикрытия революционной деятельности. Это подтверждает своими показаниями опять же Сергей Трубецкой, бывший в ту пору в дружеских отношениях с Александром Муравьевым: “Александр Муравьев… весьма привязанный тогда к масонству, доказывал, что общество только и может существовать посредством ложи… Но многие члены с ним в сих мыслях не согласовались, попытка его осталась без успеха”.[230]

Жизнь убедила в невозможности соединения масонства с революционной программой, тайные организации создавались и развивались по своему пути. Важной вехой на этом пути была Отечественная война 1812 года. Многие члены тайных обществ участвовали в крупнейших ее битвах. Война свела их лицом к лицу с русским народом, соединила в общем стремлении защитить Отечество. Александр Муравьев вспоминал: “Трудно описать, в каком все были одушевлении и восторге и как пламенно было стремление к войне не одних только офицеров, но и солдат. Всем хотелось отомстить за Аустерлиц, Фридланд и за неудачи, которыми мы в прошедших войнах постыжены были”.[231]

Движимый патриотическим чувством, снова вступил в действительную службу в чине подполковника Николай Николаевич Муравьев. Он отправился в Нижний Новгород начальником штаба для формирования ополчения и участвовал не только в изгнании наполеоновских войск из России, но и в заграничных походах. В боевых действиях активно участвовали и три его старших сына.

Горя желанием поскорее вступить в схватку с врагом, Александр Муравьев выпросился у своего командира в часть, принимавшую сражение при Островне, под Витебском. Русские войска отходили к Смоленску. “Хотя армия наша отступала в чрезвычайном порядке, но у всех на душе лежало тяжкое чувство, что французы более и более проникают в Отечество наше, что особенно между офицерами производило страшный ропот… но при всем этом порядок повсюду сохранялся неизменный”,[232] — так отзывался о тех днях А.Н. Муравьев в своих записках, которые содержат колоритный рассказ очевидца об Отечественной войне 1812 года.

После сражения под Смоленском А.Н. Муравьев находился в арьергарде под командованием генерала П.П. Коновницына. Его послужной список свидетельствует, что он участвовал во многих боевых действиях против французов: 23 августа — в бою под Гридневом, 24 — “в смертоносной битве” под Колоцким монастырем; 26 — в сражении при Бородине (в этом бою он состоял при главнокомандующем 1-й армии Барклае-де-Толли, а потому находился в самом центре русской позиции, в гуще сражения, за мужество награжден орденом св. Анны 3-го класса). 6 октября был в атаке при Тарутине, 11 — под Малым Ярославцем, 22 — в бою при взятии Вязьмы. Наградой отважному офицеру стали золотая шпага с надписью “За храбрость” и более высокий чин — поручика.[233]

Отечественная война 1812 года закончилась полным разгромом наполеоновской армии. Авангард русских войск перешел через Неман и вступил в пределы Пруссии. Среди офицеров заграничных походов 1813–1814 гг. было немало будущих декабристов, которые воспринимали борьбу с Наполеоном как освободительную миссию, как помощь движению порабощенных народов Западной Европы в борьбе за национальную независимость. Александр Николаевич Муравьев участвовал в больших и малых сражениях за границей, был произведен в штабс-капитаны, удостоен многих боевых наград.

В 1814 г. русским войскам был дан приказ возвратиться в Россию. Вернулись из боевых походов и братья Муравьевы. Александр Николаевич Муравьев в тот же год был переведен на службу в Петербург во вновь основанный Главный штаб. В 1816 г. произведен в полковники.[234] Казалось, ничто не могло помешать блестящей карьере офицера и личному счастью этого человека. Он был молод, красив, любим в семье и кругу друзей. Друзья не только любили его — своими высокими нравственными качествами, высокой образованностью, эрудицией он вызывал их восхищение.

Отличительной чертой мировоззрения А.Н. Муравьева в ту пору, как, впрочем и на протяжении всей жизни, была ненависть к крепостничеству. Эти его настроения разделяли многие передовые офицеры Главного штаба, друзья, которые на почве общих взглядов объединились вскоре в преддекабристскую офицерскую организацию — Священную артель. Основателями ее были братья Александр и Николай Муравьевы и Иван Бурцов.[235] В артель входили также Петр и Павел Колошины. В мае 1817 г. туда был принят А.В. Семенов. Центром организации стала квартира ее основателей, живших под одной крышей. Внутренний распорядок жизни артели был устроен на республиканский манер, в общей комнате висел “вечевой колокол”, по звону которого все собирались вместе для решения важнейших дел. “Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком, я сдружился с ним, почти жил в нем”,[236] — писал друг А.С. Пушкина Иван Пущин.

226

В рецензии на альманах “Северная лира на 1827 год” А.С. Пушкин одобрительно отозвался о стихах Муравьева: “…между другими поэтами в первый раз увидели мы г-на Муравьева и встретили его с надеждой и радостию”. (Северная лира на 1827 год. М.: Наука 1984 с. 297) См также: Русский архив, 1876, № 7, с. 355.

227

Декабристы рассказывают… /Сост. Э. Павлюченко. М.: Молодая гвардия, 1975, с. 27.

228

ВД, т. 1, с. 23–24.

229

Декабристы. Новые материалы. М.: Изд-во Всесоюзной гос. библ-ки им. В.И. Ленина, 1955, с. 213–214.

230

С.П. Трубецкой: Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск: Вост. — Сиб. кн. изд-во, 1983, т. 1, с. 87.

231

Декабристы. Новые материалы, с. 170–171.

232

Там же, с. 184.

233

Павлова Л.Я. Декабристы — участники войн 1805–1814 гг. М.: Наука, 1979; ГААО, ф. 1, оп. 5, д. 75, л. 52–60. (Послужной список А. Н. Муравьева — архангельского гражданского губернатора).

234

ВД, т. 3, с. 4.

235

Калантырская И.С. Письма декабристов. Н.Н. Муравьеву-Карскому как источник по истории Священной артели. Археографический ежегодник за 1972 г. М.: Наука, 1974, с. 146; Декабристы и их время. М.: Изд-во АН СССР, 1951, с 156–188.

236

Пущин И.И. Записки о Пушкине. Письма. М.: Советская Россия, 1979, с. 62.

0

26

Священная артель, которая существовала с 1814 по 1818 г., была не единственной преддекабристской организацией. Начатки объединений будущих декабристов против самодержавно-крепостнического строя постепенно стягивались к общему руслу, вылившись в первое тайное политическое общество — Союз спасения. Учредительное собрание его, по свидетельствам декабристов, состоялось 9 февраля 1816 г. Одним из основателей общества был 23-летний полковник Главного штаба Александр Николаевич Муравьев. Декабрист И.Н. Горсткин, принятый в 1818 г. в общество Александром Муравьевым, показывал следствию, уже находясь в застенках Петропавловской крепости: “Предложивший мне оное владел всеобщею доверенностью, был привлекателен и во всей гвардии имел репутацию отличнейшую; уважаем был не только равными и младшими, но и начальники некоторым образом всегда в нем видели (как мне казалось) образцового офицера. Одно знакомство такого человека уже восхищало. Мне все в нем нравилось”.[237]

Первыми членами Союза спасения были подпоручик Главного штаба Никита Муравьев, который по словам М. Лунина, “был один равен целой академии”, старший офицер штаба князь Сергей Трубецкой, офицеры лейб-гвардии Семеновского полка братья Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы и Иван Якушкин. К концу 1816 г. в обществе было уже 14 человек, в том числе сюда входил один из самых деятельных декабристов — Павел Иванович Пестель. В это время он числился в гвардейском кавалергардском полку и был адъютантом командира 1-го корпуса, а затем 2-й армии графа Витгенштейна. Это был необыкновенно волевой человек, обладавший прекрасными организаторскими способностями и ораторским искусством. Исключительная одаренность Павла Пестеля поражала всех, кто знал его.[238]

Устав организации, написанный П.И. Пестелем, обязывал каждого ее члена, по мере возможностей, умножать Союз численно. Немало в этом плане поработал Александр Муравьев. Он же принял деятельное участие в Московском заговоре 1817 г.

Это событие связано с переездом царского двора из Петербурга в Москву в связи с подготовкой и проведением празднеств в честь 5 летней годовщины Отечественной войны 1812 года. Царскую свиту сопровождал отряд сводных гвардейских полков, в среде которых был почти весь состав тайного общества. Александр Муравьев был начальником штаба этого отряда. Его квартира в Хамовнических казармах стала местом постоянных заседаний тайной организации. Другим местом бурных собраний общества был дом полковника М. Фонвизина в Староконюшенном переулке (теперь ул. Кропоткинская).[239]

Заговор состоял в том, что члены тайной организации, стремясь ускорить свержение самодержавия, решили убить императора Александра I. Иван Якушкин вызвался стать цареубийцей и никому не хотел уступить “этой чести”,[240] хотя вызвались на это все присутствовавшие на заседании члены общества, в том числе и Александр Муравьев. После жарких споров проект цареубийства все же был отвергнут, так как не обеспечивал достижения главных целей — уничтожения крепостного права и установления в стране конституционной монархии.

Пройдет несколько лет, и важнейшим вопросом Следственного комитета станет выяснение деталей разрабатывавшихся декабристами планов бунта и цареубийства. Николай I никогда не простит Александру Муравьеву того, что у него на квартире “во время сих прений на одном собрании… родилась или по крайней мере объявлена в первый раз ужасная мысль о цареубийстве”,[241] и сам он вызывался быть цареубийцей.

Александр Николаевич Муравьев стоял у истоков новой конспиративной организации декабристов, Союза благоденствия (1818–1821), входил в число ее учредителей и членов руководящего центра — Коренной управы. Он же был одним из авторов второй, не сохранившейся, части устава Союза благоденствия, которая излагала “сокровенные цели” организации.[242]

Предметом больших раздумий для членов тайного общества был вопрос о путях ликвидации крепостного права. Некоторые декабристы обращались тогда к царю с обстоятельными записками о вреде крепостничества и необходимости его отмены. В числе авторов этих записок был и Александр Муравьев. Вопрос отмены крепостного права волновал его на протяжении всей жизни. В мучительных раздумьях он неустанно искал способы освобождения крестьян от рабства.

В начале 1818 г. А.Н. Муравьев выступил с гневной острополемической отповедью на записку предводителя калужского дворянства князя Н.Г. Вяземского — ярого защитника крепостнических порядков. Записка А.Н. Муравьева под названием “Ответ сочинителю речи о защищении права дворян на владение крестьянами”[243] за подписью “Россиянин” ходила в копиях по обеим столицам и была передана Александру I через министра двора князя П.М. Волконского. “Ответ” А.Н. Муравьева, написанный по предложению членов Коренной управы Союза благоденствия, — документ, ярко выразивший раннюю идеологию движения декабристов. Записка во многом напоминает пафос и убежденность А.Н. Радищева.[244] Из мемуаров С.П. Трубецкого, часто цитируемых исследователями, широко известна оценка записки А. Муравьева “просвещенным монархом”: “Его величество, прочтя, сказал: “Дурак! Не в свое дело вмешался”. “Такие действия государя, — продолжал Трубецкой, — казались обществу не согласующимися с тою любовью к народу и желанием устроить его благоденствие, которое оно в нем предполагало”.[245]

“Любовь к правде — вот все мои титла и права”, — пишет в начале своего сочинения Александр Муравьев. Эти слова как никакие другие могут служить оценкой всей его жизни. Гневно осуждает он позицию крепостников, выраженную в записке Н.Г. Вяземского. “Чем же жаловали дворян? — спрашивает Муравьев и отвечает, цитируя “записку” и с возмущением возражая крепостнику: “Поместьями, дающими законное право”… Законное право (!!!) пользоваться чем же? Землями и трудами своих крестьян и располагать их участию! Если это право законное, что же беззаконное? Скажите: в каком столетии, в каком благополучном граде сие начертано?” Н.Г. Вяземский, защищая “законные права” крепостников, прикрывался “патриархальностью” отношений помещика и крепостного. “Хорош тот “патриарх”, — отвечал ему Муравьев, — который покупает, торгует, продает себе подобных, меняет людей на собак, на лошадей, закладывает и уплачивает ими свои долги, вопреки воли их употребляет на свои удовольствия, прихоти; расторгает браки и часто, весьма часто удовлетворяет ими гнуснейшие свои страсти! Довольно!.. Упаси боже от таких патриархов!” В этом же сочинении, напоминая о французской революции 1789 г., Александр Муравьев признает правомерность народных выступлений против деспотизма.[246]

В мае 1819 г. Александр Муравьев неожиданно вышел из тайной организации декабристов. Он письменно известил об этом руководство общества, вернул Никите Муравьеву первую часть устава “Зеленой книги” и сдал ему рукописное “полномочие” на право приема других членов в организацию. Перед тем как выйти из Союза, Муравьев собрал “рассеянных в Москве членов” и составил из двух ранее созданных управ одну, сделав председателем ее своего друга, П.И. Колошина. Точное соблюдение формы выхода из тайного общества, а также организационное мероприятие характеризуют А.Н. Муравьева как человека дисциплинированного.

Еще ранее, в октябре 1818 г., Александр Николаевич вышел в отставку “по домашним обстоятельствам” — так об этом записано в формулярном списке. Однако есть основания предполагать, что истинная причина была иной. В сентябре того же года он женился на княжне П.М. Шаховской (1788–1835). Как известно, А.Н. Муравьев не имел достаточных наследственных средств, и служба, кажется, должна была бы быть источником необходимого достатка семье, но он вышел в отставку. Внешне поводом послужило такое обстоятельство: на параде, который принимал царь, унтер-офицеры “не так заняли свое место”, Александру I, приверженцу муштры, это крайне не понравилось. В результате начальник штаба А.Н. Муравьев был арестован и посажен на главную гауптвахту. Он тяжело пережил случившееся — аракчеевщина была ему чужда. В этом, думается, и состоит одна из главных причин его прошения об отставке.

237

ВД, т. 18, с. 200.

238

Находясь в ссылке на юге, А.С. Пушкин 9 апреля 1821 года записал в дневнике: “Утро провел с Пестелем: умный человек во всем смысле этого слова… Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю”. (Пушкин А.С. Поли. собр. соч.: В 10-ти т. Л.: Наука, 1978, т. 8, с. 16).

239

Нечкина М.В. О нас в истории страницы пишут: Из истории декабристов. Материалы и исследования. Иркутск: Вост. — Сиб. кн. изд-во, 1982, с. 106–107.

240

См.: Записки, статьи, письма декабриста И.Д. Якушкина. М.: Изд-во АН СССР, 1951, с. 17.

241

ВД, т. 17, с. 27.

242

Относительно этой части устава А.Н. Муравьев показывал на следствии: “Вторая часть “Зеленой книги” сочинена была в Москве на весьма отдаленный случай умножения общества. Подлинного экземпляра не было и быть не могло, потому что она не была утверждена и даже не всем известно ее содержание… а была в виде проекта… при ней не было ни печати, ни подписи” (ВД, т. 3, с. 24). Более конкретные пояснения по этому поводу дают показания Матвея Муравьева-Апостола: “Вторая часть “Зеленой книги” была составлена в 1818 году в Москве Александром Муравьевым, Бурцевым, Никитой Муравьевым — она более клонилась к распространению мыслей об представительном правлении. Подлинный список хранился у Александра Муравьева”. (ВД, т. 9, с. 244).

243

Впервые опубликована в период подготовки крестьянской реформы в “Чтениях общества истории древностей российских” (1859, кн. 3, отд. 5, с. 43–50). В наше время — в кн.: “Их вечен с вольностью союз”. Литературная критика и публицистика декабристов. М.: Современник, 1983, с. 219–225.

244

Нечкина М.В. Движение декабристов т. 1, с. 232.

245

Записки С.П. Трубецкого. — В кн.: Мемуары декабристов. Северное общество. М.: Изд-во МГУ, 1981, с. 30.

246

Нечкина М.В. Движение декабристов, т. 1, с. 233.

0

27

В эти дни тяжелых душевных терзаний Александр Николаевич писал брату: “Начальником штаба был я во всей силе слова, а при дворе немного значил, да и, кажется, никогда значить не буду… и что всего ужаснее, пошлины платить должно великие и такою монетою, какою я ничего приобретать не намерен. Моя же монета при дворе курса не имеет. Она слишком проста и правдива”.[247]

Выход Александра Муравьева из Союза благоденствия поразил многих его единомышленников. Друзья сожалели о случившемся. С полной уверенностью можно утверждать, что принятие такого решения было мучительным и для самого А. Муравьева, но в решении своем он был непреклонен. По свидетельству С.П. Трубецкого, А.Н. Муравьев при встрече с ним в Петербурге в 1823 г. сказал, что “много потерпел от прежних товарищей за то, что отстал от общества, но нашел утешение в религии, которая теперь его единственное занятие”.[248] Конечно, уход в изучение христианских догм, в которых А.Н. Муравьев искал ответа на вопрос о путях совершенствования действительности, не мог целиком поглотить ум и волю этого незаурядного человека, но он был причиной усиления его разногласий с членами тайной организации, значительно активизировавшей свои действия в конце 1819 — начале 1820 г.

Выйдя в отставку, Муравьев уехал в село Ботово, занялся устройством хозяйства, часто жил в имении жены — селе Белая Колпь и в Москве. Все это время он встречался и вел переписку с некоторыми друзьями по тайному союзу. Это подтверждается свидетельствами современников. Так, член общества офицеров, собиравшегося у М.А. Фонвизина для “изучения военных наук”, М.М. Муромцев вспоминал: “В августе 1822 года я уехал в Москву… Фонвизин ездил часто ко мне… Я бывал у него, и мы собирались вечером. Всегдашние гости были М. Муравьев, А. Муравьев, Якушкин, Мамонов, Граббе, Давыдов, иные проездом через Москву, имена которых не назову. Разговоры были тайные: осуждали правительство, писали проекты перемены администрации и думали даже о низвержении настоящего порядка вещей”.[249]

В 1823 г. А. Муравьев выступил в журнале “Северный архив” с замечаниями по “Истории государства Российского” Н.М. Карамзина.[250] Полемика, развернувшаяся вокруг этого труда, получила широкое общественное звучание, вызвала интерес как к прошлому, так и к настоящему России. Вне сомнения то, что А.Н. Муравьев был в курсе событий, происходивших в стране, следил за развитием общественной мысли, знал и о действиях тайной организации.

После восстания на Сенатской площади, когда преследования участников движения приняли широкий размах, очередь дошла и до Александра Муравьева. Впервые на допросах его имя прозвучало в одном из показаний С.П. Трубецкого. В начале января 1826 г. А. Муравьев был арестован в Москве, 13 января доставлен в Петербург на главную гауптвахту, заключен в Петропавловскую крепость, а 15 января давал показания. (Следственное дело Александра Муравьева в советское время опубликовано в числе первых дел декабристов).[251]

В ответах на вопросы Следственного комитета (с мая 1826 г. — Следственной комиссии) Александр Муравьев пространно излагал свои переживания, заблуждения, был необыкновенно уклончив, постоянно ссылался на свою забывчивость и неосведомленность, хотя и чувствовал, что ему не верят. Несмотря на покаянный характер показаний, он ничем не погрешил против своих товарищей, проявил исключительный такт и благородство. Следственный комитет был не удовлетворен показаниями Муравьева, отмечал их особенную осторожность и заключал, что Муравьев “продолжает отрицаться незнанием”.[252]

С начала февраля 1826 г. арестанту, находившемуся в Петропавловской крепости, разрешили переписку с женой, Парасковьей Михайловной, приехавшей в Петербург вслед за мужем в сопровождении сестер — Екатерины и Елизаветы Шаховских. С этого времени и до конца жизни Александра Николаевича сестры Шаховские принимали самое живое участие в его судьбе.

Письма А.Н. Муравьева к жене дают возможность правильно оценить душевное состояние декабриста, проследить, как менялось его мировоззрение — все более усиливались религиозные настроения. Александр Николаевич необычайно страдал от того, что приносил много горя своей горячо любимой жене, беспокоился за ее и без того слабое здоровье (она страдала туберкулезом, и эта страшная по тем временам болезнь стала в конце концов причиной ее преждевременной смерти), просил прощения за доставляемые муки.

Зная, что вся переписка тщательнейшим образом проверяется, он пытался через письма к жене склонить власти к смягчению своей участи: “Ты говоришь о моей невиновности, дорогой друг: правда, что я уже семь лет невиновен, что я не поддерживал ни малейших отношений с кем бы то ни было, что я даже торжественно отрекся от всех своих прежних связей, от всех своих прежних заблуждений. Но эти ошибки, эти заблуждения давно прошедших дней, кто искупит их за меня?”.[253] В то же время Муравьев прекрасно понимал, что на царскую милость, на “прощение” ему рассчитывать не приходится. Действительно, вместе со 120 причастными к “злоумышленному обществу” он был предан Верховному уголовному суду, хотя другие члены тайных обществ, вышедшие из их состава после Московского съезда 1821 г., суду не подвергались. Коронованный “судья” не мог простить А.Н. Муравьеву инициативы в создании обществ и того, что он “приготовлял новых членов и весьма многих привлек в Союз благоденствия”, а особенно того, что “в 1817 г. по его предложению и в его доме происходило совещание, когда Якушкин вызвался покуситься на жизнь покойного императора”.[254]

По решению Верховного уголовного суда, А.Н. Муравьев был отнесен к VI разряду государственных преступников и приговорен к шести годам каторги, а по указу императора от 10 июля 1826 г., утвердившему приговор декабристам, — к ссылке в Сибирь без лишения чинов и дворянства. Правитель государства явно хотел выглядеть справедливым. О царской “милости” широко сообщалось в официальных правительственных материалах по делу декабристов. В 1825 и 1826 гг. эти материалы были опубликованы в газетах, изданы отдельными листками и брошюрами,[255] впоследствии перепечатывались в различных изданиях. Во все губернии циркулярно были посланы типографские экземпляры этих документов.[256] В них декабристы были представлены как злодеи и бунтовщики, речь шла о “горсти извергов”, истинные цели этой тайной организации — уничтожение крепостного права, устранение всякого насилия и произвола в управлении государством — тщательно скрывались от народа.[257] В отношении Александра Муравьева в следственных документах говорилось, что наказание ему смягчено императором “по уважению” к “раскаянию” декабриста. Объявить “бунтовщика” раскаявшимся, а царя “милосердным” правительству было важно, было просто необходимо создать именно такое общественное мнение. Но всей своей последующей жизнью Александр Николаевич Муравьев это мнение опроверг.

Местом ссылки А.Н. Муравьеву указывался Якутск. 26 июля 1826 г., после восьмимесячного заточения в Петропавловской крепости, Александр Николаевич был отправлен в Сибирь с третьей партией ссыльных. Предписанием начальника Главного штаба от 17 июля 1826 г. определялось отправить А.Н. Муравьева с фельдъегерем, “наблюдая, чтобы он ехал в телеге, а не в своем экипаже; буде жена его пожелает с ним ехать вместе, то ей в том отказать, дозволив ей только отправиться за ним вслед”.[258] Парасковья Михайловна Муравьева в числе первых жен декабристов последовала в Сибирь за мужем. Сохранившиеся свидетельства современников представляют ее как женщину, которая была “украшена всеми возможными добродетелями и большим умом”.[259] Она отправилась в Сибирь с четырехлетней дочерью Софьей в сопровождении своих сестер, Варвары Михайловны (невесты декабриста П.А. Муханова) и Екатерины Михайловны Шаховских. В Иркутске они встретились с А.Н. Муравьевым (он прибыл сюда 24 сентября 1826 г.) и дальше им разрешено было до места назначения следовать вместе. Тем временем родственники А.Н. Муравьева, особенно теща, княгиня Е.С. Шаховская, три дочери которой добровольно последовали в Сибирь, настойчиво добивалась замены Якутска другим, более благоприятным по климату, местом жительства. Царский указ о перемене места ссылки догнал семью Муравьева севернее Иркутска на расстоянии двухсот верст от него. В невероятно трудных условиях проходило это путешествие: большую часть пути вдоль реки Лены приходилось идти пешком, так как загруженные повозки едва могли передвигаться по заснеженному берегу.

247

Из эпистолярного наследства декабристов с. 123.

248

ВД, т. 1, с. 30; см. также т. 3, с. 24.

249

М.А. Фонвизин: Сочинения и письма. Иркутск: Вост. — Сиб. кн. изд-во, 1979, т. 1, с. 59.

250

Северный архив, 1823, ч. 5, с. 91–100; см. также: Рабкина Н.А. “Отчизны внемлем призыванье…”. М.: Советская Россия, 1976, с. 48–49.

251

ВД, т. 3, с. 3–36.

252

Там же, с. 409.

253

Герасимова Ю.И. Материалы А.Н. Муравьева в фондах отдела рукописей. — В кн.: Записки отдела рукописей. Гос. ордена Ленина библ-ка СССР им. В.И Ленина. Вып. 36. М.: Книга, 1975, с. 45–46.

254

ВД, т. 8, с. 129.

255

В течение 1826–1827 гг. в Архангельской губернии было распространено через комиссионера военной газеты “Русский инвалид” И.В. Сленина 24 экземпляра брошюры “Донесение следственной комиссии о злоумышленных обществах в России” по пять рублей за экземпляр (ГААО, ф. 1, оп. 4, т. 5“А”, д. 3).

256

См.: ГААО, ф. 1, оп. 12, д. 25.

257

В советское время документы следствия, суда и приговора по делу декабристов с поправками преднамеренно допущенных в прежних изданиях “ошибок” были впервые опубликованы в 1926 г. в кн.: Декабристы. Сборник отрывков из документов. /Составитель Ю.Г Оксман. М.; Л.: Госиздат.

258

ВД, т. 8, с. 355.

259

Записки отдела рукописей, с. 41.

0

28

Семейство вернулось в Иркутск и, “дождавшись замерзания Байкала”, переехало в январе 1827 г. в Верхнеудинск (ныне Улан-Уде), где ссыльный проживал “тихо, смирно, безмятежно, спокойно один год и два месяца”.[260]

Семья Муравьевых испытывала тяжелые материальные затруднения, все попытки Александра Николаевича поправить дело заканчивались неудачами. Ничем не могли помочь и родственники: единственное его имение — село Ботово разорялось и не давало дохода. Все это вынудило А.Н. Муравьева обратиться к властям с просьбой о предоставлении места службы. Хлопотали об этом и родные. В апреле 1828 г. ссыльный декабрист был назначен на должность иркутского городничего. Назначение на полицейскую должность тяжело ранило душу Муравьева. Однако свой долг декабрист видел в честном исполнении обязанностей, и, как всегда, стремился “быть истинным сыном Отечества”.

В письме к В.И. Ланской[261] от 31 марта 1828 г., еще не приступив к службе, но как бы приготовляя себя к ней, он писал: “…нет должности столь низкой, столь пренебрегаемой, в которой бы человек не мог сохранить своего достоинства и которая могла бы понудить его отступить от долга христианина и честного человека. Это, по мнению моему, есть предрассудок, который опровергать и делами и словами я, кажется, призван…”.[262] 23 апреля 1828 г. А.Н. Муравьев вступил в должность городничего. “Моя служба идет своим ходом, — сообщал он Е.С. Шаховской 21 сентября 1828 г., — я занят от 7 часов утра до 11 ночи кряду, да, кроме того, часто и по ночам”.[263]

Письма сестер Шаховских из Сибири, а также письма и мемуары декабристов и их окружения значительно дополняют представления о деятельности Александра Муравьева. Деятельность эта была плодотворной. Так, по инициативе А.Н. Муравьева проведено благоустройство Иркутска: впервые устроены тротуары, на берегу Ангары заложен городской сад. Александр Николаевич составил план города и статистическое описание его. Будучи человеком исключительно честным, он пресекал взяточничество, корыстолюбие, бюрократизм. Активная деятельность декабриста вызывала недовольство имущих сословий, каждое из которых не принимало то, что нарушало привычную стихию его жизни.

Подвергаясь опасности и проявляя при этом мужество, А.Н. Муравьев прилагал все усилия, чтобы искоренить в городе преступность, грабежи, воровство. М.И. Муравьев-Апостол в воспоминаниях приводит любопытный факт неустрашимого поведения А.Н. Муравьева при разоблачении шайки разбойников.[264] И все-таки выполнение обязанностей городничего тяготило декабриста-изгнанника. Когда в июне 1831 г. А.Н. Муравьев был назначен исполняющим обязанности председателя Иркутского губернского правления, он с радостью известил об этом Е.С. Шаховскую: “Ах, как я счастлив, любезная маменька, что уже более не есть городничий! Вы не можете вообразить себе, что это за поганая должность, какое беспрерывное сжатие сердца и стеснение всех благородных чувств”.[265]

С первых дней поселения в Сибири Муравьев и его семья делали все возможное для оказания помощи декабристам, которые понесли наиболее тяжкое наказание. В частности, помогали им в организации переписки: все письма декабристов проверялись в 3-м отделении, однако жена Муравьева, а особенно ее сестра, Варвара Михайловна Шаховская, находили возможность переслать их “с оказией”, минуя жандармскую цензуру. “В.М. Шаховская во все время пребывания при родной сестре в Верхнеудинске и в Иркутске была неутомимая защитница и утешительница всех наших узников читинских”,[266] — вспоминал декабрист А.Е. Розен.[267]

Несмотря на то, что семья декабриста материально была крайне стеснена, А.Н. Муравьев оставался постоянным вкладчиком средств в малую артель декабристов, созданную для оказания помощи несостоятельным товарищам и их семьям.[268]

Дом Муравьевых в Иркутске был открыт для декабристов, и все, кто был здесь, находили в нем приют. Прежде всего в этой гостеприимной семье побывали жены осужденных — Е.И. Трубецкая, А.В. Розен, француженка Полина Гебль (Анненкова) и другие. М.В. Волконская в воспоминаниях писала: “Я остановилась у полковника Александра Муравьева… его жена и невестки меня приняли с распростертыми объятиями; было уже поздно, и они заставили провести у них ночь”.[269] “В Иркутске остановился у Александра Николаевича Муравьева, — вспоминал М.И. Муравьев-Апостол. — Кроме существовавшего между нами родства, я с малолетства знал его и имел случай оценить его во время походов 1812, 13 и 14 годов, в которых оба мы участвовали… Гостивши у Муравьева, я имел случай познакомиться с профессором, находившимся во главе норвежской ученой экспедиции, снаряженной по его инициативе, и часто нас посещавшим… В Иркутске я пробыл 6 недель. А.Н. Муравьев не отпускал меня, а я так приятно проводил время в кругу доброго семейства, что охотно согласился с ним, что на новое место ссылки всегда вовремя поспею”.[270] Упоминаемый в записках М.И. Муравьева-Апостола норвежский ученый Христофор Ганстен организовал поездку в Сибирь для научного наблюдения земного магнетизма в районе Оби и Иртыша. Познакомившись с А.Н. Муравьевым, Ганстен длительное время переписывался с ним и членами его семьи, считал Александра Николаевича своим другом и оставил о нем самые восторженные отзывы.[271]

Другой ученый, наш соотечественник, выдающийся полярный исследователь и государственный деятель Ф.П. Врангель с осени 1829 до мая 1830 г. останавливался в Иркутске, следуя через Сибирь в столицу Русской Америки Ново-Архангельск. В путевых заметках Врангель оставил такую запись: “В Иркутске мы испытывали гостеприимство и нелицемерное к нам участие, а в семействе Муравьевых обрели истинных друзей, с которыми расстаться было очень грустно”.[272]

Гостеприимство Муравьевых было замечено и теми, кто “с высочайшего позволения” следил за ссыльными. Декабрист находился под неусыпным негласным надзором. Переписка А.Н. Муравьева и членов его семьи перлюстрировалась, был известен список их адресатов. Подосланный в Иркутск провокатор и авантюрист Роман Медокс[273] сообщил о том, что в доме Муравьевых якобы готовится новый заговор декабристов. Этим доносом охранное отделение и Николай I были введены в заблуждение, факт не подтвердился, и тем не менее положение декабристов ухудшилось. Доносы Медокса причинили много неприятностей не только ссыльным, но и их родственникам, безусловно, и семье Муравьевых.

В конце 1832 г. А.Н. Муравьев был переведен в Тобольск, где ему было поручено исполнение обязанностей гражданского губернатора. В письме В.М. Шаховскому от 5 ноября 1832 года Александр Николаевич признавался, что весьма рад этому переводу и считает величайшим счастьем оставить Иркутск, “в коем, — писал он, — мне приходилось одному бороться со всеми, что меня очень утомляло”.[274]

В Тобольске Муравьев по-прежнему заботился о товарищах по несчастью. Он настойчиво ходатайствовал о переводе декабриста А.Ф. Бриггена в местность с более благоприятным климатом, в результате получил выговор от Бенкендорфа за неуместные хлопоты о государственном преступнике.

260

Из эпистолярного наследства декабристов, с. 237. (Из письма А.Н. Муравьева брату Николаю от 8 декабря 1828 г.).

261

В.И. Ланская — жена друга Муравьева С.С. Ланского.

262

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., 1826, д. 61 ч. 119, л. 22об.

263

Там же, л. 34.

264

Мемуары декабристов. Южное общество. М.: Изд-во МГУ, 1982, с. 214.

265

Декабристы. Новые материалы, с. 151.

266

К осени 1829 года вся каторжная “колония” декабристов была переведена в Читу.

267

Записки отдела рукописей, с. 49.

268

Матханова Е.И. Декабристская малая артель после амнистии. — В кн.: Ссыльные декабристы в Сибири. Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1985, с. 192.

269

Записки М.Н. Волконской. М.: Молодая гвардия, 1977, с. 35.

270

Мемуары декабристов. Южное общество, с. 213.

271

В отзывах о Муравьеве X. Ганстен отмечал, что Александр Николаевич обладал блестящими познаниями в математике, естествознании, владел несколькими иностранными языками, неплохо играл на скрипке и хорошо пел. См.: Записки отдела рукописей, с. 51; Рабкина Н.А. “Отчизны внемлем призыванье…”, с. 33.

272

Исторический вестник, 1884, т. 18, с. 163–164.

273

Штрайх С.Я. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста. М.: Федерация, 1929.

274

Записки отдела рукописей, с. 53.

0

29

Поводом для очередного выпада высшей власти против Муравьева послужил донос иркутского губернатора И.Б. Цейдлера генерал-губернатору Восточной Сибири А.С. Лавинскому, а далее — Бенкендорфу об обнаружении в посылке с семенами, отправленной Варварой Михайловной Шаховской “к находящемуся на поселении государственному преступнику Муханову”, двойного дна, в котором были спрятаны письма к Муханову. Письма были невинны, они содержали планы новых ходатайств к дозволению брака В.М. Шаховской с П.А. Мухановым. Брак не разрешался под предлогом того, что они были уже “в родстве”: брат Шаховской был женат на сестре Муханова. И хотя родства по крови не было, вступление в брак других брата и сестры церковь считала противоугодной богу. Варвара Шаховская все-таки последовала в Сибирь, чтобы быть ближе к любимому, получать о нем известия, иногда видеть его. Убежденная, “что всякие браки разрешаются в Сибири… что все препятствия теперь отпали”,[275] она продолжала надеяться на счастье. Но в ноябре 1833 г. последовал решительный отказ на дозволение этого брака. Силы Варвары Михайловны были окончательно подорваны. Она тяжело заболела и в результате этой болезни в 1836 г. умерла.

Несмотря на то, что обнаруженные письма В.М. Шаховской не содержали ничего предосудительного, Александр Николаевич 5 июля 1833 г. получил назидательное предупреждение от Бенкендорфа, выразившего к тому же недоверие ему в управлении губернией. Последнее Бенкендорф объяснял тем, что жена и свояченица А.Н. Муравьева ведут “скрыто от правительства переписку с государственными преступниками”. “Положение, в котором сами Вы находитесь, — напоминал шеф жандармов, — и неоднократные милости, оказанные Вам всемилостивейшим государем нашим, возлагают на Вас священную обязанность более всякого другого стараться о предупреждении непозволенных действий государственных преступников”.[276]

В декабре 1833 г. А.Н. Муравьев был переведен в Вятку с понижением в должности — назначен председателем уголовной палаты. О переводе опального декабриста в европейскую часть России много хлопотал его брат, уже имевший большие заслуги перед государством, Н.Н. Муравьев. Избежать же наказания, по-видимому, помог двоюродный брат, тогда управляющий 3-м отделением, А.Н. Мордвинов, в молодые годы воспитывавшийся в доме Муравьевых.

Со всей присущей ему энергией Александр Николаевич вступил в начале 1834 г. в новую должность. На свидание с сыном в Вятку приезжал Николай Николаевич Муравьев, побывала здесь и младшая сестра жены, Марфа Михайловна Шаховская. Вероятно, немного было тогда в глухой Вятке людей, близких декабристу по мировоззрению, способных понять его душевное состояние. Стоит только сожалеть, что судьба не свела его здесь с А.И. Герценом. Муравьев выехал из Вятки в феврале 1835 г., а Герцен прибыл сюда в ссылку “под строгий надзор местного начальства” 19 мая того же года. Можно предположить, что Герцен был наслышан о службе Муравьева в Вятке. Позднее он первым оценил высокие достоинства и заслуги декабриста.

Известно, что в Вятке А.Н. Муравьев сблизился с кафедральным протоиереем Азарием Шиллегодским: в тяжелые годы неволи религиозные настроения декабриста усилились. Этому способствовали и новые семейные невзгоды. Надо сказать, что семейная жизнь Александра Николаевича, несмотря на царившие в доме взаимопонимание, любовь и согласие, не была счастливой. Еще в молодые годы, до ареста Муравьева, супруги из пятерых детей похоронили четверых. В Сибири родился сын, а затем дочка, Парасковья, Патенька, как ласково называли ее в семье. Но ставшая общей любимицей девочка умерла в Тобольске. В Вятке в январе 1835 года умерла горевавшая по дочке, тяжело больная жена Муравьева, Парасковья Михайловна. Родственникам удалось выхлопотать разрешение на погребение ее в подмосковном[277] Симоновом монастыре. А.Н. Муравьеву было разрешено сопровождать тело жены, но воспрещался въезд в столицу, и специальный агент следил за исполнением этого предписания. Используя отпуск, более трех месяцев Муравьев пробыл в Подмосковье, в родном Ботове, а с 25 мая 1835 г. был определен на службу в Таврическую губернию председателем губернской палаты уголовного суда. В последний год службы на юге (1837) он исполнял, с перерывами, обязанности гражданского губернатора Симферополя, а также феодосийского градоначальника.[278] Здесь, как и прежде, Александр Николаевич стремился честно и безукоризненно исполнять свой гражданский и служебный долг и тем самым приносить пользу Отечеству. Разоблачая злоупотребления, в которых был замешан и его предшественник — гражданский губернатор, Муравьев столкнулся с высшим чиновничьим миром губернии. На него посыпались жалобы в Петербург. Резюмируя создавшуюся ситуацию, брат его, Николай Николаевич Муравьев, писал: “На твой счет были накинуты злодейские штуки, в Петербурге распустили слух, что ты с ума сошел — какое пакостное средство вредить человеку или удалить его, когда нельзя сразить истиною!”[279]

В ноябре 1837 г. последовал новый указ самодержца правительствующему сенату: “Председателю Таврической уголовной палаты статскому советнику Муравьеву всемилостивейше повелеваем быть в должности архангельского гражданского губернатора”.[280] В Архангельске увольнялся с этой должности “по прошению… за расстроенным здоровьем”[281] Николай Иванович Хмельницкий (1789–1845), известный писатель XIX века, честный человек, нередко гонимый со службы за независимость своих взглядов и действий (последнее и было причиной неудавшейся в целом его служебной карьеры).

Направляясь к новому месту службы — от Черного моря к Белому (как в этом “всемилостивейшем повелении” видна затаенная злоба коронованного палача к декабристу!), — Александр Николаевич побывал в родном Подмосковье, свиделся с престарелым отцом, другими родственниками и друзьями. Позволено было ему заехать и в Москву. Там Александр Николаевич в начале 1838 г. познакомился с молодым Михаилом Бакуниным, будущим известным анархистом, в этот период жизни имевшим самые тесные и дружеские отношения с В.Г. Белинским. (А. Муравьев приходился Бакунину родственником по материнской линии). Бакунин писал своим сестрам в родное Прямухино Тверской губернии: “Я подружился с Александром Николаевичем Муравьевым в настоящем и полном смысле этого слова: мы с ним сошлись в том, что составляет сущность наших двух жизней; разница лет исчезла перед вечной юностью духа… Он редкий, замечательный и высокий человек”.[282]

Бакунин не мог не рассказать о знакомстве с декабристом своим друзьям и, конечно же, “огромной душе” — Виссариону Белинскому. В том же году Белинский написал драму “Пятидесятилетний дядюшка, или Странная болезнь”. В образе героя драмы Думского автор впервые в русской литературе представил вернувшегося из сибирской ссылки декабриста, который остался верен своим политическим идеалам. Прототипом Думского был А.Н. Муравьев. Можно предположить, что Белинский видел Александра Николаевича в это время в Москве: к декабристу, впервые появившемуся в столице, интерес был необычаен. Духовный же его облик передан автору М. Бакуниным, который часто был в доме Муравьева. Этому была еще одна причина: молодому человеку чрезвычайно понравилась дочь декабриста, Софья Александровна. В письмах к сестрам М. Бакунин сообщал: “Софья Александровна — прекрасная девушка… Во мне что-то расшевелилось и расшевелилось не в шутку…” И в следующем: “Я приехал проститься с Александром Николаевичем… Он был чем-то занят. К нему приезжали гости, и княжна Шаховская (сестра его жены, занимающаяся воспитанием его детей, очень умная и добрая женщина, разделяющая совершенно образ мыслей Александра Николаевича и потому так же полюбившая меня, как и он) вышла в залу для того, чтобы принять их, а вместе с нею вышла и Софья Александровна… Иногда кажется, что я люблю, а в другой раз, что нет. Мы еще слишком мало знакомы… На днях я буду читать им Гоголя „Тараса Бульбу“…”.[283] Начинавшийся роман не получил продолжения: Муравьевы вскоре уехали в Архангельск, Бакунин — в Петербург, а затем за границу.

275

Сиверс А.А. П.А. Муханов. Материалы для биографии. — В кн.: Памяти декабристов: [Сборник]. Л.: Изд-во АН СССР, 1926, т. 1, с. 199, 202.

276

Памяти декабристов, т. 1, с. 196–197.

277

В настоящее время этот памятник архитектуры находится в черте Москвы.

278

ГААО, ф. 1, оп. 5, д. 75, л. 57–58.

279

Записки отдела рукописей, с. 56.

280

ГААО, ф. 4, оп. 1, д. 153, л. 113.

281

Там же, л. 82.

282

Декабристы. Новые материалы, с. 153.

283

Корнилов А.А. Молодые годы Михаила Бакунина. М., 1915, с. 406–409; См. также: Оксман Ю.Г. Белинский и политические традиции декабристов. — В кн.: Декабристы в Москве: [Сборник]. М.: Моск. рабочий, 1963, с. 217–219.

0

30

Петербург для Муравьева был по-прежнему закрыт. На запрос о дозволении ему туда прибыть за получением от министра внутренних дел необходимых указаний по должности последовал 14 февраля 1838 г. ответ, что монарх “не соизволил изъявить высочайшего согласия на таковой приезд г-на Муравьева”.[284]

Немногим более года пробыл Муравьев в Архангельске: 6 апреля 1838 г. он, как тогда было принято говорить, вступил в должность, а 7 июня 1839 г. был “уволен от службы”.[285] Газета “Архангельские губернские ведомости” известила, что 25 июня 1839 г. Муравьев выехал в Москву. Он навсегда покинул Архангельск. Казалось бы, непродолжительным было его пребывание на Севере. Но деятельность Муравьева в Архангельске — яркая страница его биографии, еще одно свидетельство безукоризненного исполнения долга декабристом, верным программным заветам Союза благоденствия.

В ту пору Александру Николаевичу было 46 лет. Как отмечено в его послужном списке, он был вдов, при нем были его дети — сын Иван 8 лет и дочь София 16 лет.[286] Сюда приехали и сестры Шаховские — Марфа Михайловна[287] и Елизавета Михайловна. Они вели обширную переписку с родственниками и друзьями. Их письма — источник дополнительных сведений о жизни и деятельности Муравьева в Архангельске.

Службу здесь Муравьев начал с тщательного изучения состояния губернии — с проверки работы учреждений Архангельска и уездов. В течение 1838 г. А.Н. Муравьев побывал почти во всех уездах губернии, ознакомился с деятельностью местных властей, состоянием городов. Уже 31 мая 1838 г. он выехал из Архангельска “для обозрения” Холмогор, Пинеги и Шенкурска. Возвратился из этой поездки 20 июня, а 2 июля вновь выехал из губернского центра, на этот раз в западные уезды — Онегу и Кемь, более месяца длилась эта поездка. В декабре 1838 г. по зимнику он выезжал из Архангельска “для обозрения г. Мезени и уезда и по другим предметам”. Так об отлучке губернатора информировала своего читателя губернская газета, а губернская канцелярия — подведомственные учреждения.[288] Ознакомившись с состоянием уездных городов, А.Н. Муравьев отметил благоустройство и чистоту только одного из них — Пинеги, другие же нашел в запустении, застроенными без соблюдения планов, со скученными и грязными улицами, по которым даже в летнее время проехать было невозможно. 24 сентября 1838 г. А.Н. Муравьев выступил с предложением к губернскому правлению о проведении благоустройства городов, приведении их в надлежащий порядок “хотя не вдруг, но постепенно, без обременения жителей”. Городничим и городским ратушам было строго предписано “приложить все свое попечение о постепенном, но безотлагательном приведении вверенных им городов в то благоустроенное положение, какого вообще требуют от них… Свода законов правила”.[289] Расшевелились местные власти, и посыпались в губернское правление рапорты, просьбы, жалобы. Следует отдать должное оперативности действий самого губернатора. Так, в отчете за 1838 г. он отмечает, что “на постройку новых и перестройку старых частных домов в Архангельске, Холмогорах, Онеге, Коми и Шенкурске выдано 32 плана с фасадами”, отведены земли под выпас скота, определены доходы городов.[290]

Много внимания Александр Николаевич уделил губернскому центру. Ознакомившись с делами городских учреждений, городским хозяйством, он обратился к императору с предложением учредить комитет по обустройству Архангельска, хотя город в целом произвел на него хорошее впечатление. Вот мнение его, высказанное в официальном рапорте в Петербург: “Из числа городов, Архангельскую губернию составляющих, только один Архангельск находится в цветущем состоянии. Сей портовый город вообще богат и может быть отнесен к числу многолюдных. Он производит значительную заграничную отпускную торговлю и содержится в возможном благоустройстве. В нем строится много новых домов и старым при перестройке дается по возможности лучший вид; улицы постепенно вымащиваются; но есть еще топкие, немощенные, требующие непременной обсушки”.[291] 11 марта 1839 г. было утверждено положение о комитете, которому надлежало заняться благоустройством Архангельска. Однако открыт он был лишь 26 мая 1840 г., уже после отъезда Муравьева. Комитет проработал немногим более двух лет — до 2 ноября 1842 г. Затем его функции были возложены на Архангельскую губернскую строительную комиссию.[292] Еще до открытия комитета, в течение 1838 г., проводились работы по благоустройству города: вымощена камнем площадь, “где воздвигнут памятник знаменитому Ломоносову”, поднят пьедестал его, вокруг памятника была установлена чугунная решетка, окончено строительство деревянного здания училища для детей канцелярских служителей, продолжилось укрепление берега Северной Двины, были проведены и другие работы. На 1839 г. планировался расход городских средств на учебные заведения, учреждения приказа общественного призрения, на улучшение публичной библиотеки, освещение улиц и площадей и другие нужды.

Отчет губернатора А.Н. Муравьева императору о состоянии губернии за 1838 г. содержит положительный отзыв о северянах: “Жители Архангельской губернии вообще оборотливы, остроумны и неустрашимы; при общем, так сказать, добронравии разбои, грабежи им чужды, смертоубийства весьма редки, а воровство совершенно ничтожно, но при том они неохотно повинуются… не весьма религиозны…”.[293] Думается, что добродетельному, честному человеку, каким был А.Н. Муравьев, характер северян пришелся по душе.

Скрупулезно проверяя деятельность аппарата государственных учреждений, Александр Николаевич нашел в ней немало упущений, но не обнаружил чрезмерных злоупотреблений властью. Не без удовлетворения Муравьев писал в отчете, что “в уездных казначействах, начальником губернии обревизованных, найден отличный порядок, наличная казна по освидетельствовании оказалась в целости, а кладовые безопасны”.[294] Жалобы на неправосудие или притеснения со стороны земской полиции, чиновников “немедленно удовлетворялись на законном основании”. Те из чиновников, которые более других уличены были в неправильных действиях, по распоряжению губернского начальства отстранялись от должностей или переводились на другие места.

В своих действиях, распоряжениях губернатор Муравьев был очень обстоятелен, предельно справедлив и честен. В подтверждение приведем такой пример: в поездках по губернии он обнаружил неравномерность распределения дорожных участков (вероятно, по жалобам крестьян, которые содержали их), разобрался в этом вопросе и сразу же поручил дорожным комиссиям пересмотреть эти участки, что и было сделано.[295]

Результатом поездок, во время которых А.Н. Муравьев с сожалением отмечал запустение огромных земельных пространств губернии, были его хлопоты по созданию в Архангельске палаты государственных имуществ. Новое учреждение открылось 1 мая 1839 г. Палата ведала землеустройством государственных крестьян, вела учет вольных хлебопашцев, неиспользуемых пахотных земель и лесов, ведала их охраной и сдачей в аренду, проведением лесоустроительных и агрономических работ, разведкой полезных ископаемых. Словом, цель ее деятельности заключалась в активном содействии дальнейшему развитию производительных сил края. Придавая этому большое значение, А.Н. Муравьев напутствовал сотрудников вновь открываемого учреждения такими словами: “Перед вами поле, которое было возделываемо, но орудиями не столь удобными, как те, коими вы работать будете. Однако чем сложнее средства, тем больше нужно искусства, тем более осторожности в употреблении их, особенно когда человек есть предмет занятий наших…”[296]

284

ЦГАОР СССР ф. 109, 1 эксп., 1826, д. 61, ч. 119, л. 136.

285

ГААО, ф. 4, оп. 1, д. 158.

286

ГААО, ф. 1, оп. 5, д. 75, л. 53.

287

После смерти сестры М.М. Шаховская стала женой А.Н. Муравьева. Ю.И. Герасимова делает предположение, что М.М. Шаховская не состояла с ним в церковном браке, была гражданской женой Александра Николаевича, так как во всех официальных документах он указывал, что вдов, а М.М. Шаховская подписывалась своей девичьей фамилией. (Записки отдела рукописей, с. 40). По другим источникам, Марфа Михайловна стала женой А.Н. Муравьева в 1841 г. (Изгачев В.Г. Жены декабристов в Забайкалье. — В кн.: Декабристы и Сибирь. Новосибирск: Наука, Сиб. отд-ние, 1977, с. 133) или в 1844 г. (Декабристы. — Летописи гос. литературного музея, М.: 1938 кн. 3, с. 557).

288

ГААО, ф. 4, оп. 23, д. 70, л. 1–2.

289

ГААО ф. 4, оп. 23, д. 70, л. 4.

290

ГААО, ф. 1, оп. 4, т. 1 д. 211 л. 24–25.

291

ГААО, ф. 2, оп. 1, т. 2, д. 1809, л. 7об–8.

292

ГААО, ф. 14, оп. 1, д. 107; ф. 4, оп. 10, т. 2; д. 62; Архангельские губернские ведомости, 1839, 24 мая; 1842, 2 дек.

293

ГААО, ф. 1, оп. 4, т. 1, д. 211, л. 5–5 об.

294

ГААО, ф. 1, оп. 4, т. 1, д. 211, л. 22. См. также: ГААО, ф. 4, оп. 10, т. 2, д. 22. (Об обревизовании архангельского губернского правления. 1838 г.); ГААО, ф. 1, оп. 4, т. 1, д. 213. (Об обозрении Архангельской губернии в 1838 г.); ГААО, ф. 2, оп. 1, т. 2, д. 1809 (Рапорт гражданского губернатора Муравьева о состоянии Архангельской губернии).

295

ГААО, ф. 1, оп. 4, т. 1, д. 211, л. 27об.

296

ГААО, ф. 1, оп. 5 д. 103 л. 61–61об.

0


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.