Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.


Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.

Сообщений 31 страница 40 из 43

31

Анализ состояния экономики края, сделанный А.Н. Муравьевым в 1838 г., позволил ему отметить некоторые достижения за истекший год и внести ряд предложений по улучшению состояния губернии. Так, в числе достижений было отмечено приращение денежных капиталов губернии, увеличение ее продовольственных (в частности хлебных) запасов, увеличение прибылей в промышленности и торговле, благоустройство городов и прочее. Казалось бы, наступило время губернатору приложить все усилия к тому, чтобы способствовать дальнейшему улучшению дел в губернии, и А.Н. Муравьев готов был к этому, но судьба словно преследовала его превратностями.

На этот раз положение декабриста осложнилось совершенно не зависящими от него обстоятельствами, в которые он был призван вмешаться. Имеется в виду волнение крестьян Ижемской волости Мезенского уезда, которое началось задолго до вступления Муравьева в должность губернатора. В списке нерешенных дел Архангельского губернского правления, представленном губернатору Муравьеву на контроль, первым значилось дело еще от 12 мая 1825 г. “по высочайшему повелению о проложении новой почтовой дороги от города Пинеги к городу Мезени”. Тут же была изложена причина, по которой решение вопроса затянулось на много лет: ижемские крестьяне отказывались от строительства доставшегося им участка дороги.[297] Известно, что обширная по территории Архангельская губерния, покрытая таежными лесами и непроходимыми болотами, к тому же малонаселенная, особенно в северо-восточной части, отличалась бездорожьем. Сооружение почтовых трактов и содержание их в исправности по указанным причинам обходилось слишком дорого. Однако губернское начальство, задумав устройство пинего-мезенской дороги, не предполагало тратить на ее строительство средств из государственной казны. Все расходы возлагались на крестьян Пинежского и Мезенского уездов.[298] Работы по устройству дороги были начаты, но продвигались крайне медленно, она не была сооружена не только в два года, как предполагалось по утвержденному в 1828 г. проекту, но и через десять лет. В 1833 г. решено было привлечь к этим разорительным работам казенных (государственных) крестьян Ижемской волости Мезенского уезда, отдаленной почти на тысячу километров от устраиваемого тракта. Крестьяне отказались повиноваться губернским и уездным властям и в течение пяти лет не исполняли их предписания. Они несколько раз посылали своих ходатаев в Петербург к министру внутренних дел Блудову с прошениями “войти в бедственное положение всей Ижемской волости, претерпевшей и без этого от шестилетнего неурожая хлеба”, и освободить их от дорожных повинностей, а также от самоуправства местных чиновников, не желавших признавать жалобы крестьян законными. Но власти не принимали решения, поскольку удовлетворение просьбы крестьян было бы уступкой им. В начале 1838 г. ходоки от ижемских крестьян в Петербург Василий Попов и Евстафий Филиппов подали прошения сразу в две инстанции: одно — в Сенат, другое, надеясь добиться справедливости, — министру государственных имуществ П.Д. Киселеву.

Проблема требовала безотлагательного решения. А.Н. Муравьев оказался в трудном положении. За его деятельностью пристально следило правительственное око. И для того, чтобы упрочить свою “благонадежность”, ему следовало бы защитить отнюдь не крестьянские интересы, но Александр Николаевич прекрасно знал, в каком трудном положении находятся крестьяне, и, безусловно, сочувствовал им. В отчете по губернии за 1838 г. он указывал, что “жители… близ лежащих к городу Мезени волостей сего уезда особенно преданы нищенству” по причине многолетних неурожаев и неудачных промыслов рыбы и зверя.

Правительство назначило комиссию по расследованию дела о неповиновении ижемских крестьян, но А.Н. Муравьев поспешил упредить ее вмешательство и выработал свой план действий, направленный на разрешение конфликта мирным путем — путем переговоров с поверенными от крестьян. Через мезенского исправника он объявил ижемцам официальные требования, согласованные с Петербургом (так того требовал закон) и вместе с тем распорядился направить к нему в Архангельск “для ключевых объяснений” представителей от крестьян.

Попав в столь сложную ситуацию во время одного из самых реакционных режимов, каким было правление Николая I, ссыльный декабрист, разумеется, не мог так открыто и страстно встать на защиту крестьян, как он это сделал в 1818 г. в “Ответе сочинителю речи о защищении права дворян на владение крестьянами”, но предотвратить карательные меры попытался. Муравьев был уверен, что объективно разберется в сложившейся ситуации и положит конец “ижемскому вопросу”, не допустив военной экзекуции. Однако ижемские крестьяне отвергли предписания губернатора и заявили: “…пока не будет указа от императора за собственноручным его величества подписанием, то мы никаким указаниям не поверим и ничьих предписаний исполнять не будем”.[299] В результате архангельскому военному губернатору Сулиме было предписано выслать на усмирение крестьян воинский отряд, который выступил из Архангельска 17 августа 1838 г. Гражданский губернатор Муравьев употребил предварительно “все меры кротости и убеждения… не приступая к действию военною силою”, которую предполагалось использовать “в самом крайнем случае”. По распоряжению А.Н. Муравьева воинский отряд, находившийся под его контролем, был остановлен на середине пути в ожидании зимника и “в том предположении, что ижемцы, может быть, одумаются, видя решительные меры”.[300] Губернатор все же надеялся на перемены, ожидая поверенных от крестьян на переговоры, и потому предписал уездному заседателю подробно доносить о настроениях ижемцев.

Попутно он предпринимал меры к разрешению других сторон ижемского конфликта. Дело в том, что богатые ижемцы захватили лучшие пастбища ненцев и отказывались размежевать с ними земельные владения в Большеземельской тундре, как того требовал “Устав об управлении самоедами”, принятый в 1835 г. Для наведения порядка — разрешения вопроса в интересах ненцев — А.Н. Муравьев направил к месту событий советника губернского правления Кутейникова. Сам же губернатор 1 декабря 1838 г. выехал в Ижемскую волость, чтобы все-таки мирным путем разрешить крестьянский вопрос и найти “возможность оказать” крестьянам “законное в чем следует удовлетворение”. Но на пути (на Усть-Пинежской станции) его встретил нарочный от станового пристава и сообщил, что ижемские крестьяне “сами собою собрались, объявив, что они… предписания непреминут исполнить в точности и избрали для личных пред начальником губерении объяснений двух поверенных с доверенностью, которые и отправлены были по назначению”.[301] Конфликтная ситуация была исчерпана. Об этом свидетельствуют официальные документы: “…кроткими мерами Муравьева крестьяне обращены были к покорности”.[302] Тяжбы, касающиеся строительства дороги, прекратились. Сооружение ее в болотистой, непроходимой местности вскоре было признано невозможным.

Однако назначенная правительством комиссия все же приехала в губернию. В ее состав входили чиновник министерства внутренних дел Редкин, флигель-адъютант Крузенштерн и чиновник министерства государственных имуществ Забелла. Крузенштерн и Забелла при проведении расследования игнорировали мнение А.Н. Муравьева по этому вопросу и более того — всю вину в возникновении конфликта старались возложить на губернатора и других представителей местной власти. А.Н. Муравьев отправил в Петербург записку, в которой подробно обрисовал подлинное положение ижемских крестьян, стремился защитить интересы ненцев, постарался оградить от несправедливых нападок комиссии высших губернских чиновников, сообщал о том, что Забелла брал взятки от ижемских богатеев.

297

ГААО, ф. 1, оп. 4, д. 211, л. 61.

298

См.: Хонькин Д.Н. Волнения ижемских крестьян 1833–1838 гг. Сыктывкар: Коми Госиздат, 1941, с. 30–33, 48.

299

ГААО, ф. 1, оп. 4 т. 1 д. 211, л. 11.

300

ГААО, ф. 2, оп. 3, д. 287, л. 10–11.

301

ГААО, ф. 1, оп. 4, т. 1, д. 211, л. 19об.; ф. 1, оп. 9, д. 360, л. 10об.

302

ЦГАОР СССР, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 119, л. 141.

0

32

Но в Петербурге дело решилось не в пользу А.Н. Муравьева. Он был “уволен по службе” с запрещением въезда в Архангельскую губернию. Деятельность его здесь явно не устраивала правительство. В Архангельске Александр Николаевич имел репутацию человека справедливого, применявшего закон без лицеприятия, к нему шли люди за правдой. Тому подтверждение — отзыв о А.Н. Муравьеве жандармского подполковника Сорокина, в одном из рапортов доносившего, что начальник губернии “ищет не защиты чиновников, а справедливости, дабы виновные не остались без наказания. Ежели прежде были, вкравшись в губернию, непозволительные действия и лихоимства со стороны чиновников земской полиции, то они с вступлением г. Муравьева в управление губернией пресеклись или пресекаются со всей строгостью”.[303]

Как хотелось бы декабристу пресечь “со всей строгостью” еще одну явную несправедливость — бесчеловечное отношение к соловецким узникам. Неофициальную поездку на Соловки он совершил летом 1838 г. 27 октября того же года А.Н. Муравьев писал брату Андрею: “Я был в Соловецком монастыре и осматривал тамошние древности и библиотеку. Все это весьма занимательно в отношении историческом…” И далее — о содержании заключенных: “Помещения их крайне тесны; в длину не более 3 аршин, а в ширину 2 аршина. Вообрази себе, каково сидеть в таких клетках всю свою жизнь!”[304] Неизвестно, знал ли Муравьев в свой приезд на Соловки о том, что там в земляном чулане томился декабрист, бывший кавалергард Александр Горожанский. Но в то время, когда писал брату, уже был осведомлен об этом, ибо 1 октября получил рапорт на свое имя, где были поименно перечислены узники монастыря. Зная о том, что письма перлюстрируются, Муравьев, возможно, рассчитывал на облегчение участи узников, так как письмо его содержит своего рода предложение о возможности постройки в монастырском дворе особого флигеля для заключенных.

“Делал он много добра и оставил по себе память бескорыстного начальника края. Очень часто случалось ему при письменном изъявлении своего мнения, при докладах правительственных актов быть одному против мнения других… Но трудно было ему удержаться надолго против происков целой ватаги недоброжелателей и взяточников, которым показалось преступление, что губернатор ничего не берет, даже с откупщиков”,[305] — так охарактеризовал декабрист А.Е. Розен деятельность А.Н. Муравьева в Тобольске. Эта оценка в полной мере приложима и к архангельскому периоду его деятельности. Не без сожаления уезжал Муравьев из Архангельска, трогательными были проводы его семейства при отъезде из города. Одна из сестер Шаховских писала: “…все нам говорили, что еще никогда уезжающие из Архангельска не вызывали столь сильного сожаления”.

После отставки опальный Муравьев долгое время не мог поступить на службу, жил в своем имении, задолго до реформы 1861 г. освободил своих крестьян от крепостной зависимости, наделив их земельными участками без выкупа. В 1843 г. он вновь поступил на службу — был причислен к министерству внутренних дел. Через несколько лет, когда материальное положение семьи стало настолько неблагополучным, что за долги было продано единственное имение — Ботово, А.Н. Муравьев выхлопотал право вступить в военную службу. С 1851 по 1856 г. он начальник штаба 2-го пехотного корпуса, участник Крымской войны. К этому периоду относится написанное им “Военное обозрение Галиции в конце 1854 года”, составленное по поручению графа И.Ф. Паскевича, командовавшего войсками на Дунае. В оперативном, подробном, грамотном составлении этого документа проявились незаурядные способности Александра Николаевича. Оставил военную службу А.Н. Муравьев по состоянию здоровья — из-за большой потери зрения.

В сентябре 1856 г. он при помощи старого друга, С.С. Ланского, ставшего министром внутренних дел, был назначен нижегородским военным губернатором, управляющим и гражданской частью. Впервые Александр Николаевич был введен в должность законным порядком, а не как “исполняющий обязанности”. Нижегородский период деятельности Муравьева нашел широкий и разноречивый отклик у его современников. Одни характеризовали его как “в высшей степени доброго человека”, лучшие качества которого с особой силой проявлялись, “когда вопрос касался помощи в горе или беде”.[306] Оценивали его как человека деятельного, честного и справедливого.[307] Были и недоброжелатели, которым более всего не нравилось, что “не выдохся и в старости в нем якобинский дух”.[308]

Пожалуй, самую точную оценку жизни и деятельности А.Н. Муравьева дал В.Г. Короленко, побывавший в Нижнем Новгороде и собравший у местных краеведов богатый материал о Муравьеве. В “Легенде о царе и декабристе” писатель блистательно подвел итог значительного периода жизни и деятельности Александра Николаевича Муравьева: “Старый крамольник, мечтавший “о вольности” еще в Союзе благоденствия в молодые годы, пронес эту мечту через крепостные казематы, через ссылку… на склоне дней стал опять лицом к лицу с этой “преступной” мечтой юности… А стремился он к новому до конца. И через все человеческие недостатки, тоже, может быть, крупные в этой богатой, сложной и независимой натуре, светится все-таки редкая красота ранней мечты и борьбы за нее на закате жизни”.[309] Сам Муравьев считал нижегородскую службу своей лебединой песней, ибо неутомимая деятельность его в деле отмены крепостного права нашла здесь свое наиболее полное выражение.

В Нижнем Новгороде Александр Николаевич встретился со многими друзьями юности, в частности с возвращавшимся из Сибири декабристом В.Ф. Раевским, который в своих воспоминаниях оставил яркий портрет Муравьева того периода. “По обещанию Александр Николаевич приехал ко мне, — писал В.Ф. Раевский. — Если бы я не ожидал его, я бы нигде и никак не узнал его. Он выехал из Сибири свежий, полный, красивый; он тогда был лет сорока…” Теперь же это был сухощавый, сгорбившийся, совершенно седой старик. “Жизнь его была не светлой: он после потери одной, потерял другую, старшую дочь,[310] потерял жену, потерял свое состояние; у него оставался только один сын, который родился в Иркутске. При рождении его мы выпили по бокалу шампанского с Александром Николаевичем. В радости он послал за мною ночью. Муравьев был честный, благомыслящий человек, он не имел практической жизни[311] и поэтому нередко делал ошибочные заключения о людях и делах. К тому же он был мистик…”[312]

Почетными гостями нижегородского губернатора были многие декабристы, возвращавшиеся из Сибири: М.И. Муравьев-Апостол, С.Г. Волконский, С.П. Трубецкой, П.Н. Свистунов. В эту пору Александр Николаевич навестил жившего уединенно в родовом имении М.Я. Чаадаева, старшего брата известного философа, члена Северного общества декабристов П.Я. Чаадаева. После амнистии в Нижнем с 1856 г. жил И.А. Анненков, принимавший вместе с А.Н. Муравьевым деятельное участие в проведении крестьянской реформы.

В доме Александра Николаевича летом 1858 года побывал известный французский писатель Александр Дюма. Муравьев пообещал гостю сюрприз. “Не успел я занять место, — позднее писал Дюма, — думая о сюрпризе, который, судя по приему, оказанному мне Муравьевым, не мог быть неприятным, как дверь отворилась, и лакей доложил: “Граф и графиня Анненковы”. Эти два имени заставили меня вздрогнуть, вызвав во мне какое-то смутное воспоминание. Я встал. Генерал взял меня под руку и подвел к новоприбывшим. “Александр Дюма”, — обратился он к ним. Затем, обращаясь ко мне, он сказал: “Граф и графиня Анненковы — герой и героиня вашего романа “Учитель фехтования”. У меня вырвался крик удивления, и я очутился в объятиях супругов”.[313] Роман А. Дюма о декабристах был запрещен царской цензурой к переводу на русский язык. Автор романа смог осуществить свою давнюю мечту приехать в Россию только после смерти Николая I.

303

Записки отдела рукописей, с. 57.

304

ЦГИА СССР, ф. 797, оп. 4, д. 15909, л. 22.

305

Розен А. Одиссея недавних дней: В ссылку. М., 1899, с. 114.

306

Демьянов Г. Т.Г. Шевченко в Нижнем Новгороде. — Исторический вестник, 1893, май, с. 337–344.

307

Корсаков А. Александр Николаевич Муравьев. — Исторический вестник, 1883, март, с. 726–728.

308

Муравиада. Сатирические стихи на бывшего нижегородского губернатора А.Н. Муравьева. — Русская старина, 1897, сентябрь, с. 539–559.

309

Короленко В.Г. Легенда о царе и декабристе. — Русское богатство, 1911, № 2, с. 113–140.

310

Софья Александровна Муравьева скончалась 1 сентября 1851 года в селе Белая Колпь. А.Н. Муравьев был в это время в Москве на военных маневрах. (Записки отдела рукописей, с. 57).

311

В значении: был непрактичен.

312

В.Ф. Раевский: Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск: Вост. — Сиб. кн. изд-во, 1983, т. 2, с. 368–371.

313

Трескунов М. Александр Дюма о декабристах. — Звезда, 1975, № 12, с. 209.

0

33

Как и в бытность свою архангельским губернатором, Муравьев в Нижнем Новгороде многое делал для развития промышленности и торговли. Он любил знаменитую Нижегородскую ярмарку, во время которой, передав свои полномочия вице-губернатору, переезжал за реку и занимался исключительно делами и нуждами простого народа.

В “Справочном листке” давалось объявление, что губернатор “принимает всех, имеющих до него надобность, как с просьбами, так и с жалобами, без различия чина, звания, состояния, промысла или ремесла во всякий час даже ежедневно, не исключая праздничных и воскресных дней”. Он мог выйти к просителю из-за обеденного стола, мог не пойти на дворянский бал — и все это вопреки мнению привилегированного общества.

“Это мудрец, каких мало, дайте нам таких губернаторов повсюду, и в 10 лет мы так шагнем, что и себя не узнаем. Тих, кроток, самостоятелен, умен, опытен, святой муж, доступен во всякое время и для всякого, распорядителен, строг и милостив — словом, это королек золота и серебра, добра и истины”,[314] — заключал один из нижегородцев.

По особому распоряжению губернатора были разобраны дела арестантов Нижегородского замка. В итоге было освобождено 72 невинно содержащихся арестанта, причем один из освобожденных был заключен в тюрьму 12 лет назад.[315]

Значительное место в деятельности А.Н. Муравьева занимала подготовка крестьянской реформы. Вопрос этот волновал всех, никто не мог остаться равнодушным к столь значительному событию. С приездом А.Н. Муравьева в Нижний Новгород здесь произошла своеобразная поляризация сил: к Александру Николаевичу потянулись сторонники реформы, в то время как ее противники сплотились вокруг С.В. Шереметева, одного из самых богатых и влиятельных крепостников в губернии. Муравьев писал об этом брату: “Теперь комитеты об освобождении крестьян весьма затруднительны, тем более, что мне высочайше вверено наблюдение и направление всего этого дела в губернии, где владельцами суть магнаты, занимающие высшие должности в государстве. Дай я промах — то и пропал!”[316]

Действительно, Шереметев, пользуясь покровительством при дворе, собирался “освободить” своих крестьян от крепостной зависимости за очень высокую плату, а за отказ от выкупа сажал их в вотчинную тюрьму, молодых отдавал в рекруты. В ответ на требование Муравьева прекратить насилие Шереметев начал жаловаться во все инстанции на “старого крамольника”, намекая на его былую принадлежность к декабристам. Но теперь Муравьев — “уже не мечтатель из романтического Союза благоденствия, а старый администратор, прошедший все ступени дореформенного строя, не примирившийся с ним, изучивший взглядом врага все его извороты, вооруженный огромным опытом”.[317] Дело кончилось тем, что имение Шереметева, где началось волнение крестьян, было взято под опеку, а землевладелец выехал за границу.

А.Н. Муравьев много работал над подготовкой реформы 1861 г. Его усилиями либерально настроенное нижегородское дворянство одним из первых откликнулось на царский рескрипт об образовании комитетов для выработки проекта об улучшении быта крепостных крестьян. А.Н. Муравьев был третьим губернатором, получившим рескрипт для учреждения комитета. 19 февраля 1858 г. Нижегородский комитет начал работу. Речь Муравьева на открытии комитета — это слово ярого противника крепостничества. С большим интересом восприняли это выступление декабристы. Об этом писал И.И. Пущину Е.П. Оболенский (“…переписал речь Александра Николаевича при открытии комитета. Речь хороша, здесь ее читали и перечитывали…”), сообщал сын декабриста И.Д. Якушкина В.И. Якушкин (в Нижнем “дело освобождения идет успешнее, чем где-либо, А.Н. Муравьев в комитете сказал очень почтенную речь, в которой умолял дворян пожертвовать своими выгодами в пользу нравственного чувства справедливости”), откликнулся на выступление М.И. Муравьев-Апостол.[318] Известный украинский поэт Т.Г. Шевченко, живший в то время в Нижнем Новгороде, записал в своем дневнике: “Великое это начало… открыто речью военного губернатора А.Н. Муравьева, речью не пошлою, официальною, а одушевленною христианскою свободною речью. Но банда своекорыстных помещников не отозвалась ни одним звуком на человеческое святое слово”.[319] Заметим, что в судьбе самого Т.Г. Шевченко А.Н. Муравьев принял самое деятельное участие, только благодаря настойчивым его хлопотам ссыльный поэт “после одиннадцатилетнего невольного служения рядовым” был окончательно помилован и получил право въезда в столицы.[320]

Борьба в Нижегородском комитете носила острый характер, но Муравьев сумел удержать инициативу в руках и выработал свой проект реформы, стремясь расширить рамки правительственных рескриптов. “Даже в ваших рескриптах Назимову, Игнатьеву и Муравьеву, — писали Герцен и Огарев Александру II, — вовсе не видно никакой определенной цели, а говорится только гадательно о каком-то улучшении быта помещичьих крестьян…”[321] Личные же устремления А.Н. Муравьева шли дальше: он мечтал о полном освобождении крестьян “с землею и с немедленным прекращением всяких к помещикам обязательств”.[322] После обнародования “Положений” 19 февраля 1861 г., ярко отразивших крепостнический характер “крестьянской” реформы, разочарование Муравьева было столь велико, что он, получив и прочитав долгожданный документ, заплакал и сказал только: “Бедные крестьяне!”[323]

По губернии прокатилась волна крестьянского недовольства. “Уклонение крестьян от исполнения повинностей, а равно сопровождающие их беспорядки происходили и в Нижегородской губернии; но к первым Муравьев относился более чем равнодушно, а последним он не придавал должного значения, отвергая и необходимость каких бы то ни было более или менее строгих мер. Смотря на крестьян, как на обиженных, а на помещиков… как на неисправимых крепостников… он винил последних во всех происходивших беспорядках”,[324] — с видимым неудовольствием вспоминал бывший тогда губернский предводитель дворянства П. Стремоухов. Поведение Муравьева было слишком смелым. Карательных мер, по свидетельству Стремоухова, военный губернатор не признавал: “Очевидцы рассказывали, что, когда крестьяне, оправдываясь в своих ослушаниях требованиям помещика или местным властям жалобами на тягость повинностей, становились пред ним на колени, он выслушивал их с обнаженною голевой и со слезами на глазах”.[325] Губернатор призывал земскую полицию разрешать конфликты с крестьянами “кроткими мерами и убеждениями”. Как это напоминало его действия в ижемском конфликте! И последствия этих действий (в Нижнем Новгороде более открытых и смелых) были те же — А.Н. Муравьеву пришлось оставить свой пост. Слишком уж расходились его цели с реакционным курсом политики правительства, слишком чужд он был окружавшим его людям, заботившимся о своей карьере, а вовсе не о благе своего народа. Еще одна причина его отставки — замена С.С. Ланского реакционером Валуевым. Ланской поддерживал Муравьева при дворе, информировал его о ходе подготовки реформы. После отставки Ланского на Муравьева посыпались жалобы Валуеву и царю. Стремоухов описывает, какое впечатление произвела на Муравьева отставка Ланского. Он получил это известие во время торжественного обеда, тут же встал из-за стола и, ни с кем не простившись, уехал. С явным злорадством сообщает Стремоухов о том, что многочисленные жалобы стали грозить Муравьеву серьезными неприятностями.

314

Записки отдела рукописей, с. 59.

315

Действия Нижегородской губернской архивной комиссии. Н. Новгород, 1910, т. 8, с. 93–94.

316

Задонский Н. Губернатор-каторжник. — В кн.: Луна плывет над Араратом. Воронеж: Центр. — Чернозем. кн. изд-во, 1968, с. 158.

317

Короленко В.Г. Указ, соч., с. 117.

318

Декабристы. — Летописи., кн. 3, с. 266, 477; См. также: Герасимова Ю.И. Декабрист А.Н. Муравьев в годы первой революционной ситуации. — История СССР, 1979, № 4, с. 167–168.

319

Шевченко Т.Г. Дневник. М.: Гослитиздат, 1954, с. 243.

320

Демьянов Г. Т.Г. Шевченко в Нижнем Новгороде. — Исторический вестник, 1893, май, с. 337–344.

321

Голоса из России: [Сборники А.И. Герцена и Н.П. Огарева]. М.: Наука, 1975, Вып. 2, кн. 4–6, с. 97.

322

Стремоухов П.Д. Нижегородский губернатор А.Н. Муравьев. — Русская старина, 1901, май, с. 354.

323

Там же, с. 355.

324

Там же, с. 356.

325

Там же, с. 356–357.

0

34

В начале сентября 1861 г. Александр Николаевич был отозван из Нижнего и назначен в присутствие одного из московских департаментов сената. Газета А.И. Герцена и Н.П. Огарева “Колокол” по этому поводу сообщила читателям, что А.Н. Муравьева “призвали… в С.-Петербург, чтобы отнять у него губернию, которою он с честью управлял, и назначили ему содержание вдвое менее, чем он получал в Нижнем, так что ему буквально не с чем выехать в Москву и нечем там жить”.[326]

Газета “Московские ведомости” писала об отставке Муравьева: “…все честные и преданные искренне добру и правде люди с грустью и сожалением приняли эту новость и только своекорыстие да взятка радостно встрепенулись от нее”.

В октябре 1861 г. Александр Николаевич покинул Нижний Новгород. На традиционном прощальном обеде по его приглашению присутствовали представители всех сословий, в том числе восемь бывших крепостных, что немало шокировало местную аристократию. Да и обед происходил не в зале дворянского собрания (в этом отказал губернский предводитель дворянства), а в помещении городской думы — нижегородские магнаты хотели этим “наказать старого революционера”.

Александр Николаевич Муравьев прожил трудную жизнь, полную невзгод и лишений. В неустанных поисках правды он подчас заблуждался и принимал неверные решения, но продолжал искать справедливости и защищать ее. Жизнь его была наполнена глубокой верой в добро и любовью к людям. Он умер 18 декабря 1863 г. В “Колоколе” на первой странице было помещено сообщение о кончине А.Н. Муравьева, в котором говорилось: “18 декабря скончался в Москве на осьмом десятке Александр Николаевич Муравьев, он был одним из основателей Союза благоденствия (в 1818)[327] и до конца своей длинной жизни сохранил безукоризненную чистоту и благородство…”.[328] Такую оценку декабристу дало новое поколение русских революционеров.

0

35

АНДРЕЙ ГРИГОРЬЕВИЧ НЕПЕНИН

“Редкая губерния не дала своего обитателя в движение декабристов… “географически” вся Россия была представлена в декабристском движении”.[329] Эти слова академика М.В. Нечкиной с полным правом можно отнести и к нашему краю. До недавнего времени связь архангельского Севера с декабристским движением определялась службой здесь моряков-декабристов, а также ссылкой сюда военных и штатских участников восстания 14 декабря 1825 г.

В начале 70-х годов в связи с подготовкой к 150-летию восстания декабристов и в последующее время в Государственном архиве Архангельской области найдены новые документы о первых революционерах. Установлено, что Архангельская губерния дала “своего обитателя в движение декабристов”. Им был Андрей Григорьевич Непепин.

Поначалу сведения о том, что А.Г. Непенин — уроженец Архангельска, являлись только предположительными. Было известно, что в Архангельске жила мать декабриста и он в 1832 г. приезжал сюда для свиданию с нею. Несколько раз просматривались метрические книги, но безрезультатно. Поиски осложнялись тем, что в печатных источниках[330] годом рождения А.Г. Непенина указан 1787 г. Это ошибка. Определить правильную дату и место рождения Андрея Григорьевича помогли книги духовных росписей, где указан возраст прихожан. В итоге обнаружена запись в метрической книге кафедрального Свято-Троицкого собора за 1782 г., которая свидетельствует, что 30 ноября (11 декабря) родился у “верхней расправы[331] секретаря Григория [Ефимовича] Непенина сын Андрей”.[332] Другие архивные документы открыли неизвестные ранее страницы биографии декабриста.

Когда Андрей был подростком, был жив еще его дед, Ефим Феофилактович Непенин, отставной солдат.[333] Солдатская служба в екатерининские времена была очень тяжелой, и дед наверняка рассказывал об этом внуку, говорил, наверное, и о том, что “верно” служил царю и Отечеству. Эта “верность” заключалась в безукоризненном исполнении воинского долга, солдатской отваге. Не эти ли рассказы заронили в душу будущего декабриста искру любви к простому народу и чувство сострадания к солдатам, высокие нравственные качества — все то, что привело его в стан русских революционеров.

Почти двадцать лет солдатом Архангелогородского гарнизонного полка был и отец декабриста, Григорий Ефимович Непенин. Он начал службу в январе 1761 г. и лишь в декабре 1779 г. получил младший офицерский чин — прапорщика, а в январе 1780 г. по представлению генерал-губернатора А.П. Мельгунова был определен в штатскую службу — назначен секретарем в архангельскую верхнюю расправу.[334] Еще ранее, с 1766 по 1779 год, Непенин исполнял обязанности писаря при губернаторе, генерал-поручике Головцыне. Непросто было служить у Головцына, человека властолюбивого, подчас жестокого, о котором известный историк В.В. Крестинин писал: “Все благонамеренные люди из наших двинян с нетерпеливостию перемены в губернаторском правлений ожидали”.[335] Несмотря на добропорядочность, служебную добросовестность и усердие Г.Е. Непенина, карьера его продвигалась медленно. Об этом сам он писал в ходатайстве на получение чина и должности. В письме генерал-губернатору Коновницыну от 24 февраля 1795 г., Г.Е. Непенин сетовал, что, несмотря на беспорочную многолетнюю воинскую и штатскую службу, оставался титулярным советником, в то время как сверстники его, служащие в здешней губернии, давно уже имеют чины не только коллежских, но и надворных асессоров, должности занимают более высокие. В другом прошении Г.Е. Непенин с горечью жаловался на “недоброхотство и нерасположение” к себе генерал-губернатора Тутолмина, причем замечал, что не только от него, но и “от его свойственников, в разные вышние места здесь посаженных,[336] разные обиды, гонения, огорчения и притеснения с разорением терпит”.[337] Было бы интересно выяснить причины немилости властей к Непенину в период правления Тутолмина. Один из архивных документов дает пояснение на этот счет. В этом документе говорится, что кемскии земский исправник Григорий Ефимович Непенин “за неосновательное к губернскому начальству донесение о голоде между тамошними крестьянами, по недостатку хлеба будто бы некоторые от того помирают, чего однако ж, кроме недостатка в хлебе, по изысканию не открылось” был оштрафован удержанием жалования за один месяц, а также выплатой чиновникам расходов по командировке “для изыскания по сему случаю” и десятирублевою пенею.[338] Сочувствие Г.Е. Непенина крестьянам было начальству явно не по нутру и дорого стоило правдоискателю.

Только в декабре 1796 г. Г.Е. Непенин получил чин коллежского асессора, дающий право на потомственное дворянство. Он дослужился и до чина надворного советника.[339] Семья долгое время очень нуждалась, поэтому старшие сыновья Григория Ефимовича рано поступили на службу. В послужном списке Г.Е. Непенина за 1793 г. записано о его семье: “Женат архангельского купца Никифора Зыкова на дочери Ульяне. Детей имеет: Николая 11, Андрея 10 и Михаила 4 лет, из коих находятся первые два в числе приказных служителей архангельского наместничества, а последний при нем”.[340] В это же время Андрей и Николай учились в лучшем тогда в Архангельске учебном заведении — главном народном училище.[341] Без сомнения, на братьев Непениных большое влияние оказал их дед по материнской линии, Никифор Сергеевич Зыков — один из создателей первого в России исторического общества, образованного в 1759 г. в Архангельске, сподвижник известных ученых и общественных деятелей, корреспондентов Петербургской академии наук В.В. Крестинина и А.И. Фомина. Н.С. Зыков оставил добрый след в истории города, его дела на пользу общества долго помнили архангелогородцы. Никифор Сергеевич занимал многие общегражданские должности в выборных городских органах: был “адвокатом всего города” против известного лихоимца полицмейстера Бельского, троекратно избирался ратманом, то есть членом городского магистрата, а затем, дважды, его главою — бургомистром. В 1777 г. был городским головой. Человек благородный и справедливый, он отстаивал достоинства и права граждан независимо от их материального положения. Не случайно его выбирали начальником тех городских собраний, где вырабатывались ходатайства в защиту прав архангелогородцев. Но немало гонений от неправого суда губернской администрации испытал на себе Н.С.Зыков. В 1773 г. он, будучи бургомистром, испросил в Главном магистрате увольнения от “сей тяжкой службы”. От гражданства же города получил похвальный лист. По словам историка, “в Архангелогородском посаде под правлением бургомистра Никифора Зыкова произошло… торжество человеколюбия и благодарности”.[342] Н.С. Зыков умер в возрасте 51 года в 1787 г. Атмосфера активной деятельности на пользу сограждан, богатой духовной жизни надолго сохранилась в доме Н.С. Зыкова и отозвалась в душе его внуков благодарной памятью о деде.

326

“Колокол”: Газета А.И. Герцена и Н.П. Огарева. Вып. 4. М.: Изд-во АН СССР, 1962, с. 968.

327

В “Колоколе” ошибочно указан 1815 год.

328

“Колокол”… Вып. 7, 1963, с. 1469.

329

Нечкина М.В. Движение декабристов т. 1, с. 82, 83.

330

См.: Арсеньев В.С., Картавцев И.М. Декабристы-туляки. Тула: Тулпечать, 1927, с. 40; ВД, т. 8, с. 364; Колесников А.Г. В. Ф. Раевский. Политическая и литературная деятельность. Ростов н/Д: Изд-во Рост. ун-та, 1977, с. 57, 118. Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л.: Наука, 1975, с. 272.

331

Верхняя расправа — губернский суд по уголовным и гражданским делам государственных крестьян.

332

ГААО, ф. 29, оп. 11, д. 2, л. 8.

333

Там же, оп. 29 д. 1а, л. 6–7.

334

ГААО, ф. 4, оп. 3, д. 302, л. 35–36.

335

Крестинин В.В. Краткая история о городе Архангельском. СПб, 1792, с. 77.

336

Высокие посты в Архангельске действительно занимали родственники генерал-губернатора Т.И. Тутолмина: председателем 2-го департамента верхнего надворного суда был И.И. Тутолмин, председателем гражданской палаты — Н.И. Тутолмин, советником наместнического правления — Н.В. Тутолмин (Челищев П.И. Путешествие по Северу России в 1791 г. СПб 1886, с. 106–108).

337

ГААО, ф. 1, оп. 2 т. 1, д. 659, л. 176.

338

ГААО, ф. 4, оп. 3, д. 452, л. 121–122.

339

Там же, л. 183–184; см. также: ГААО, ф. 49, оп 3, т. 3, д. 4, л. 118 об–119.

340

ГААО. ф. 4, оп. 3 д. 303, л. 295.

341

Там же, ф. 1, оп. 2, т. 1, д. 970, л. 2.

342

Крестинин В.В. Указ, соч., с. 44–45.

0

36

Семья Г.Е. Непенина жила в Кузнечевском селении, самой неприглядной части Архангельска, где проживало в основном неимущее и малоимущее население города, квартировал гарнизон. Может быть, привычная с детства гарнизонная жизнь, окружение военных людей и определили призвание Андрея Непенина. Нелегкая солдатская судьба была знакома ему не только по рассказам отца и деда, но и по личным наблюдениям. Однако это не отвратило его от военной стези.

На военную службу А.Г. Непенин был определен после окончания главного народного училища. 8 марта 1798 г. он вступил унтер-офицером в Архангелогородский гарнизонный полк. Жизненный опыт юного, пятнадцатилетнего, командира был мал. Но общие познания углубляло самообразование. Оно же совершенствовало мировоззрение. Военное искусство осваивалось на практике, в походах, а потом и в боевых крещениях.

В конце 1803 г. Непенин был переведен в Тамбовский пехотный полк и вскоре произведен в портупей-прапорщики. Почти на 30 лет расстался он с Архангельском. За время службы А.Г. Непенин только один раз был в отпуске, в феврале 1806 г. Удалось ли ему тогда побывать в Архангельске, пока неизвестно.

Осенью 1806 г. началась русско-турецкая война. В ней приняли участие многие будущие декабристы. С мая 1809 г. в боевых действиях участвовал и А.Г. Непенин — штабс-капитан 32-го егерского полка, в который он был переведен 8 апреля 1809 г. адъютантом к генерал-лейтенанту князю Горчакову. В этом полку Андрей Григорьевич служил до отставки в связи с событиями по расследованию деятельности Кишиневской управы Союза благоденствия.[343]

Поскольку послужной список (формуляр) А.Г. Непенина пока не опубликован, мы посчитали целесообразным привести довольно подробные выписки из него, позволяющие судить о боевых качествах отважного офицера.

Андрей Григорьевич Непенин “1807 года июня 14-го при вступлении из российских в прусские пределы с дивизионным командиром генерал-лейтенантом князем Горчаковым до г. Белостока по день настоящего с французами мира июля по 27 число действительна находился; 1809-го мая с 22-го ноября по 25 число [был] в Восточной и Южной Галициях австрийского владения, того ж года декабря с 25-го в Молдавии, Валахии и за Дунаем в Булгарии; 1810-го апреля с 24-го по берегу Черного моря при поиске неприятеля, мая 22-го при взятии штурмом г. Базарджика и истреблении Пеклеванова корпуса [находился] и за отличие получил высочайшее благоволение и золотой знак на Георгиевской ленте, мая с 25-го при рекогносцировании к стороне Коварно и Бальчика, июня с 1-го по 18-е при блокаде крепости Варна (в течение сего времени был с ротою командирован через лиман Черного моря в горы для пересечения сообщений с крепостью от стороны Шумлы и находился ежедневно с турками в перестрелках, 16-го переправил [роту] обратно через лиман); находился 17-го числа при отражении сильной вылазки, учиненной на наш лагерь из оной крепости; июля с 22-го августа по 2-е при блокаде г. Шумлы и при отражении из онаго сильной неприятельской вылазки”.[344]

Русско-турецкая война завершилась разгромом неприятельской армии. 16 мая 1812 г. был заключен выгодный для России Бухарестский мир. А.Г. Непенин закончил эту войну капитаном, исполняющим обязанности старшего адъютанта 18-й пехотной дивизии, которой командовал князь А.Г. Щербатов.

Воинскую доблесть Андрей Григорьевич проявил и в боях Отечественной войны 1812 года. Армия Наполеона перешла русскую границу 12 июня, ровно через месяц А.Г. Непенин участвовал в оборонительных боях и за проявленное мужество 31 июля 1812 г. был награжден орденом св. Анны 4-го класса. Активно участвовал он и в контрнаступлении русской армии.

В послужном списке сообщается, что Андрей Григорьевич отличился в сражении “ноября 16-го на реке Березине[345] между деревнями Стаховым и Брилем и за отличие награжден орденом св. Анны 2-го класса; ноября с 18-го в преследовании неприятеля от Березины до берегов Немана декабря по 5-е число; того ж месяца 17-го [продвинулся] за Неман чрез часть герцогства Варшавского старой Пруссии до крепости Торно, и в память того ж [сражения] имеет серебряную медаль; 1813-го января 25-го с корпусов… [участвовал] при прогнании неприятеля с левого берегу Вислы и занятии м. под Гурже и обложении оной крепости с левого берегу реки; января с 26-го марта по 22-е число — при блокаде сей крепости; того же месяца с 23-го апреля по 4-е при регулярной осаде и сдаче оной, где за оказанное отличие награжден орденом св. Владимира 4-й степени с бантом; апреля с 9-го [прошел] чрез часть герцогства Варшавского старой Пруссии и Саксонии, мая 4-го до г. Бауцена, 7-го [участвовал] в сражении под Кенигсбергом и уничтожении итальянского корпуса 18-ю дивизиею генерал-лейтенанта князя Щербатова, 8 и 9 [мая] — в общем сражении под Бауценом и за отличие награжден золотою шпагою с надписью “За храбрость”; августа 14-го в Силезии [был в битве] при Кацбахе, где и ранен в правую ногу выше колена на вылет и в левый бок пулями, за отличие произведен в майоры и… награжден [прусским] орденом пурлемерит; от Дрездена с корпусом [дошел] до Гогейма под Майнцом, где корпус находился с 19 ноября по 10 декабря для наблюдения Кассельских укреплений против Майнца; с 19-го на 20-е того ж месяца — при переправе через Рейн у Мангейма и взятии неприятельских укрепленных редутов; 1814-го января 11-го при взятии штурмом г. Линье, 13-го с. Дизье, 17-го при Бриен-ле-Шато, 20-го [участвовал] в генеральной баталии при Ла-Ротьере и за отличие произведен в подполковники; 28-го — при Лаферте Сюжуар и за отличие получил высочайшее благоволение; 30-го при Монмираль, 31-го при Шато-Тери, февраля 10-го при Мери-Сюр-Сен, 27-го при Краоне и за отличие награжден алмазными знаками ордена св. Анны 2-го класса; 25-го — [в сражении] при Лаоне, марта 1-го при занятии селения… против Суассона, 22-го корпус[346] вошел в г. Париж; из онаго [с] апреля 2-го при обратном следовании в пределы России безотлучно при корпусе находился. 1818-го апреля 23-го при осмотре его императорским величеством 32-го егерского полка за найденную в оном во всех частях исправность получил высочайшее благоволение и награжден чином полковника”.[347]

В мае 1816 г. А. Непенин был утвержден командиром 32-го егерского полка. “Храбрейшим офицером” назвал его один из соотечественников.[348]

Герои “двенадцатого года”, вернувшись в Россию из заграничного похода, были полны самого горячего стремления активно действовать на благо Родины и народа, стон которого “раздавался от Петербурга до Камчатки”. “Последняя война, — писал Н.И. Тургенев, — имела в сем отношении решительное влияние на Россию… Происшествия 1812, 13, 14, 15 годов сблизили нас с Европой; мы, по крайней мере многие из нас, увидели цель жизни народов, цель существования государств; и никакая человеческая сила не может уже обратить нас вспять”.[349] Будущие декабристы намеревались перестроить Россию, спасти русское крестьянство от ненавистного крепостничества и произвола властей, солдат — от палочного режима в армии. На Александра I передовые люди русского общества уже не надеялись — правительство повернуло к реакционному курсу, а с конца 1815 г. страной фактически управлял Аракчеев, устроивший еще более тяжелую форму крепостного угнетения — военные поселения.[350] Весь “патриотизм” Аракчеева выражен в его словах: “Что мне до отечества! Скажите мне, не в опасности ли государь”.

В ответ на реакционную политику правительства в среде передового дворянства стали распространяться революционные идеи. Этот процесс Павел Пестель так характеризовал на следствии: “Политические книги у всех в руках, политические науки везде преподаются, политические известия повсюду распространяются. Сие научает всех судить о действиях и поступках правительства: хвалить одно, хулить другое. Происшествия 1812, 13, 14, 15 годов, равно как предшествовавших и последовавших времен… ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями оные производить. К тому же имеет каждый век свою отличительную черту. Нынешний ознаменовывается революционными мыслями… Дух преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать”.[351]

343

ЦГАОР СССР, ф. 61, 1 эксп., ч. 187, 1826 г., л. 29 об.

344

Там же, л. 29–30.

345

В записках князя А.Г. Щербатова говорится о том, что 16 ноября 1812 года он вместе с адъютантом едва не попал в плен. К сожалению, Щербатов не называет имени адъютанта, но можно предположить, что им был А.Г. Непенин, ведь именно он исполнял обязанности старшего адъютанта 18-й пехотной дивизии. (См.: Харкевич В.И. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Вып. 4, Вильна, 1907, с. 57–58).

346

Корпус графа А.Ф. Ланжерона, в состав его входил 32-й егерский полк, в котором служил А.Г. Непении.

347

ЦГАОР СССР, ф. 61, 1 эксп., ч. 187, 1826 г., л. 30–33.

348

Липранди И.П. Из дневника и воспоминаний. — Русский архив, 1866, вып. 1–12, с. 1437.

349

Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М.: Госполитиздат, 1951, т. 1, с. 222.

350

Военные поселения — особая организация войск в Российской империи в 1810–1857 годах, созданная с целью уменьшения военных расходов: солдаты-крестьяне должны были совмещать военную службу с хлебопашеством, то есть сами себя кормить. Условия жизни и работы военных поселенцев были каторжными.

351

ВД, т. 4, с. 105.

0

37

Объединившись в тайную политическую организацию, первые революционеры в числе прочих ставили задачу “как можно более начальников войск обратить к своей цели и принять в свой союз, особенно полковых командиров, предоставляя каждому из них действовать в своем полку как сам наилучше найдет”.[352]

Именно Пестель принял полкового командира А.Г. Непенипа в Союз благоденствия. Об этом Андрей Григорьевич говорил на допросе 2 февраля 1826 г.: “Вступил я в тайное общество в 1819 году в местечке Тульчине, принят был адъютантом г-на главнокомандующего Пестелем, что ныне полковник”.[353] Свое вступление в тайное общество он объяснял так: “…побудило меня вступить в оное не что иное как только чтоб угодить предложению Пестеля и второе — видя, что объявил на вступление свое согласие и товарищ мой полковник Кальм, коего я почитал и ныне почитаю за самого честнейшего и скромнейшего человека, и что в сем обществе ничего нет закону противного…”.[354] Нет, не робкого десятка был Андрей Непенин, свое мужество он доказал и на поле брани, и в буднях военной службы, защищая солдат от зуботычин и мордобития, отстаивая их права и достоинство. Не страх владел им на допросах, а желание скрыть истинные цели общества и тем самым спасти его членов от тяжкого наказания. Никого из тех, с кем тесно был связан тайной революционной деятельностью, он не выдал. “О членах же общества, хотя и говорил Пестель, что много есть подписавшихся, но кто именно, не объявлял, и потому, кроме Пестеля и Кальма, ни на кого не могу сказать, ибо никто со мной, кроме Пестеля, об сем обществе не говорил”,[355] — показывал А.Г. Непенин на следствии.

32-й егерский полк, которым командовал А.Г. Непенин, в 1819 г. был переведен из 18-й в 16-ю пехотную дивизию, стоявшую в Бессарабии на границе с Турцией. В июне 1820 г. дивизионным командиром по ходатайству начальника штаба 2-й армии П.Д. Киселева и главного командующего 2-й армией графа П.X. Витгенштейна стал генерал-майор Михаил Федорович Орлов, активный член Союза благоденствия, член Коренного совета, руководитель Кишиневской управы тайного общества.

Михаил Орлов, по словам современников, был незаурядной личностью, натурой необыкновенно деятельной, человеком широко образованным, необычайно умным, сильным духом и телом, истинным патриотом Отечества. Современники вспоминали, что при всех этих достоинствах он имел к тому же великолепную внешность, был красноречив и остроумен, добр и щедр по отношению к товарищам. Окружающие считали за счастье быть в его обществе. (Постоянным участником политических споров здесь был А.С. Пушкин, находившийся в 1820–1821 гг. на юге в ссылке).[356] Как руководитель одной из управ тайной организации Орлов стремился к активной деятельности. Получив в самостоятельное командование дивизию, он разрабатывал свои планы революционных преобразований. В 16-й пехотной дивизии М.Ф. Орлов нашел членами тайной организации старшего дивизионного адъютанта К.А. Охотникова, майора В.Ф. Раевского, полковника А.Г. Непенина, бригадного командира генерал-майора П.С. Пущина, подпоручика Н.С. Таушева и других. Все они составили Кишиневскую управу Союза благоденствия, которая деятельно готовилась к будущим преобразованиям России и стала с приездом Михаила Орлова одним из центров революционного движения на юге страны.

Устав Союза вменял в обязанности его членов заботу о “страждущем человечестве”, распространение знаний, просвещения и истинной нравственности “во всех сословиях” народа, обязывал бороться за искоренение всяческих злоупотреблений, за победу справедливости. В этом направлении и предстояло работать.

Вся революционная деятельность А.Г. Непенина непосредственно связана с политической агитацией в среде солдатских масс. Эту агитацию активно проводил крупнейший представитель южного направления декабризма, убежденный республиканец, страстный пропагандист и мужественный борец за революционные идеалы В.Ф. Раевский. Участник Отечественной войны 1812 г., награжденный после Бородинского сражения золотой шпагой с надписью “За храбрость”, а за участие в освободительном походе русской армии за границей отмеченный многими наградами и повышением в чинах, В.Ф. Раевский летом 1818 г. был переведен на службу штабс-капитаном в 32-й егерский полк, которым командовал А.Г. Непенин. В 1818 г. полк был расквартирован в местечке Линцы Липовецкого уезда Киевской губернии.

Под началом А.Г. Непенина были солдаты неграмотные, забитые, безгласные. Их судьба прямо зависела от его воли. Полковой командир по-отечески заботился о своих подчиненных. Деятельного, прогрессивно настроенного штабс-капитана В.Ф. Раевского он не раз посылал в роты полка для расследования солдатских жалоб. Так, 3 декабря 1818 г. В.Ф. Раевский был командирован А.Г. Непениным в 3-ю егерскую роту для расследования жалобы солдат на ротного командира штабс-капитана Ровенского, расходовавшего без ведома роты солдатские деньги и отправляющего солдат на незаконные работы.[357] 29 декабря 1820 г. А.Г. Непенин предписывает В.Ф. Раевскому расследовать причины побегов солдат из 2-го батальона в городе Килии, а также выяснить, “не имеют ли нижние чины претензий на своих командиров… и главное, нет ли побоев”.[358] Выполнив поручения, Раевский доложил полковому командиру, что во 2-й карабинерной роте подпоручик Нер “сильно и жестоко бил людей своеручно по зубам, впоследствии же времени, после приказов и подтверждений Вашего высокоблагородия, побои господином Нером совершенно прекращены были”, в 4-й егерской роте “фельдфебель Садовский, кроме жестоких побоев своеручно по зубам, наказывал даже и по сие время некоторых палками и тесаками… удерживал часть провианта”, в 5-й егерской роте поручик Андреевский “не встречал иначе роты, как самыми жестокими ругательствами и поносительными выражениями… за учение наказывал от 100 до 300 ударов палками, что и в штрафную книгу не заносилось. Побои же по зубам, по голове и прочим частям корпуса солдаты не ставят в счет — унтер-офицеры Назарьев и Донец не только жестоко били людей по зубам, но первый весьма часто грызет людей за уши и за лицо… в декабре за целый месяц солдаты не получали провианта”. Только в учебной команде и 6-й роте Раевский не обнаружил злоупотреблений. В заключении рапорта он сделал вывод, что другой причины побегов “открыть не мог, как от обхождения командиров вообще с своими подчиненными”.[359]

В этом рапорте В.Ф. Раевский упоминает приказы, после которых в одной из рот были прекращены побои солдат. Что же это за документы? 9 декабря 1820 г. полковник А.Г. Непенин подписывает приказ за № 177, в котором требует от командиров своего полка, чтобы они “сколь наивозможно пеклись о сбережении нижних чинов и чтобы побои палками, а особенно кулаками по лицу совершенно были истреблены… учить людей с терпением, и всякий ружейный прием и правильную маршировку растолковывать внятно… Учение производить так, чтобы солдат непременно имел в неделю два дня от ученья свободных, а потому в субботу и воскресенье ученья не делать. Г[осподам] ротным командирам завести в деревнях бани… Чистота и опрятность есть лучший способ к сохранению здоровья, а потому гг. ротным командирам за сим иметь бдительный надзор и строго приказывать своим унтер-офицерам, чтоб они как можно чаще осматривали людей: чисты ли на них рубахи, подвертки, равно моют ли руки и ноги. По наступлении зимнего времени сколь возможно избегать от посылки людей за маловажными делами из одной деревни в другую… а по экстренной надобности посылать на подводах… Спрашивать людей, не делаемы ли им от кого-нибудь притеснения, всем ли сполна удовольствованы им принадлежащим и не имеют ли какой претензии, особенно не был ли кто наказан напрасно или несоразмерно вине…”.[360] Завершает этот приказ распоряжение А.Г. Непенина ежемесячно докладывать ему о соблюдении предписания.

352

Там же, с. 112–113.

353

ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 96, л. 7–7 об. Интересно отметить, что в списке, поданном императору доносчиком А.И. Майбородой, за № 13 значится полковник Андрей Непенин. “Слышал от Пестеля”, — отметил составитель списка (ВД, т. 4, с. 38).

354

ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 96, л. 7–7 об.

355

Там же.

356

По приезде в Кишинев А.С. Пушкин сразу стал завсегдатаем дома М.Ф. Орлова — центра здешнего кружка декабристов. Пушкин был знаком с Орловым еще по литературному обществу “Арзамас” и здесь своим человеком влился в бурную политическую жизнь общества. Автор язвительных записок реакционер Ф.Ф. Вигель, служивший в то время в Бессарабии, так раскрывает атмосферу, царившую в этом обществе: “Прискорбно казалось не быть принятым в его [Орлова] доме, а чтобы являться к нему, надобно было более или менее разделять мнение хозяина… Два демагога, два изувера, адъютант Охотников и майор Раевский с жаром витийствовали. Тут был и Липранди… На беду попался тут и Пушкин, которого сама судьба всегда совала в среду недовольных. Семь или восемь молодых офицеров генерального штаба известных фамилий, воспитанников Московской Муравьевской школы… с чадолюбием были восприняты. (Цит. по кн.: Нечкина М.В. Движение декабристов, т. 1, с. 222).

357

В.Ф. Раевский: Материалы о жизни и революционной деятельности, т. 1, с. 15, 370.

358

Там же, с. 65–67.

359

Там же, с. 67.

360

ЦГВИА СССР, ф. 16232, оп. 1, д. 324, л. 455– 455об.

0

38

Приказ этот был издан на основании распоряжений начальника дивизии генерала М.Ф. Орлова, подписавшего первый такого рода приказ 3 августа 1820 г., затем — 18 октября 1820 г., 29 марта 1821 г., 6 января 1822 г.[361] Эти и другие документы по существу были политической пропагандой среди подчиненных вверенной ему дивизии, ибо вопреки сложившемуся в армии представлению о рядовых, Орлов писал, что солдаты “такие же люди, как и мы”, что “они могут чувствовать и думать, имеют добродетели, им свойственные”, и что “можно их подвинуть ко всему великому и славному без палок и побоев”. Позднее Орлову, Непенину, Раевскому забота о солдатах, отмена телесных наказаний были поставлены в вину как “вольнодумство”. Корпусный командир Сабанеев называл приказы М.Ф. Орлова “чудовищными произведениями русских якобинцев”. По словам этого солдафона, доносившего в январе 1822 г. начальнику штаба П.Д. Киселеву, М.Ф. Орлов при обучении одного из батальонов 32-го полка “твердит солдатам, что палок нет и их никто щелчком тронуть не смеет”.

6 января 1822 г. М.Ф. Орлов подписал приказ, какого еще не знала царская армия: приказ в защиту человеческих прав солдата. По этому приказу, изданному по 16-й дивизии, за злодейство и тиранство были преданы военному суду офицеры Охотского пехотного полка: майор Вержейский, капитан Гимбут, прапорщик Понаревский. “Предписываю приказ сей прочитать по ротам и объявить совершенную мою благодарность нижним чинам за прекращение побегов в течение моего командования”.[362] Это было неслыханно! Революционное содержание приказа в дальнейшем послужило материалом для следствия по делу Орлова.

В январе 1821 г. на съезде Союза благоденствия в Москве Орлов, “ручаясь за свою дивизию”, в которой действительно была проделана большая работа для участия в революции (а ее он представлял себе как революцию военную), выступил с программой “самых крутых мер”[363] — немедленного открытого военного выступления. Он был убежден, что Россия подготовлена к революционному перевороту: велико недовольство режимом во всех слоях общества. К тому же Европа пылала в огне революций. А.Г. Непенин разделял настроения своего командира. Позднее в воспоминаниях В.Ф. Раевский записал: “Командир полка полковник Непенин был храбрый боевой офицер, честный, открытый… Он был членом общества”. Как-то в беседе о предстоящем выступлении он сказал: “Мой полк готов. За офицеров и солдат ручаюсь — надоело ничего не делать”.[364] Слова эти полностью совпадают с заявлением Михаила Орлова на съезде Союза благоденствия.

Вернувшись из Москвы в Кишинев, М.Ф. Орлов вместе со своими единомышленниками с еще большей энергией принялся за подготовку к восстанию. Особое внимание декабристы уделяли революционной агитации в армии.

Подготовку к восстанию Орлов начал с мер, которые должны были сблизить солдатскую массу с революционным офицерством, сплотить ее вокруг них. Он приобрел “весьма в короткое время неограниченную доверенность солдат”. Офицеры-декабристы делали все возможное для улучшения положения солдат, заботились о них, выступали в их защиту. Особое значение придавали они нравственному, политическому воспитанию солдат.

В полку А.Г. Непенина была создана школа ланкастерского обучения,[365] во главе которой стоял В.Ф. Раевский — человек, известный, как писал в главный штаб П.Д. Киселев, “вольнодумством, совершенно необузданным”. В прописи, по которым солдатам толковалась грамота, Раевский включил политические термины “свобода”, “равенство”, “конституция” и другие. Эти понятия он разъяснял доходчиво, на примерах истории. Но в ноябре 1820 г. специальным царским рескриптом было приказано изъять эти прописи.

По инициативе Орлова, чрезвычайно увлеченного “ланкастерской методой” как средством массового распространения просвещения, было создано в Кишиневе и дивизионное учебное заведение, которым сначала руководил капитан К.А. Охотников, а потом и В.Ф. Раевский.[366] “Для занятий учебного батальона 16-й дивизии в Кишиневе не было никакого здания, на воздухе не всегда можно было это делать, а потому Орлов озаботился устроить род манежа собственными средствами”.[367] К концу декабря 1821 г. здание было построено, в нем был дан большой завтрак, “на котором сверх обыкновения были угощены тут же, в одних стенах с начальством все нижние чины”.[368] Ланкастерские школы, организованные членами тайных обществ, — это не только школы грамотности, это школы формирования политического сознания, агитации среди нижних чинов. В.Ф. Раевский в беседах с солдатами выражал одобрение действиям семеновцев — солдат лейб-гвардии Семеновского полка, восставшего в конце 1820 г., хотя прекрасно знал, что говорить об этом волнении солдат было запрещено.

М.Ф. Орлов и его друзья с большим вниманием следили за развитием революционного движения в Европе, особенно за событиями на Балканах, за национально-освободительным движением греческого народа. В 1820 г. Кишинев превратился в центр подготовки греческого восстания против турецкого ига. Восстание готовилось членами тайной организации “Филики Этерия” (“Дружеское общество”). Руководителем общества был давнишний знакомый М.Ф. Орлова еще по службе в Кавалергардском полку генерал Александр Ипсиланти (из рода молдавских и валашских господарей). Руководители “Филики Этерии” разрабатывали конкретный план восстания, собирали силы и средства, приобретали оружие. Учитывая традиционную политику покровительства России балканским народам и ее интересы в Восточном вопросе, этеристы надеялись на выступление русских войск против турецкой армии в поддержку греческих повстанцев. Особые надежды в этом плане они возлагали на дивизию М.Ф. Орлова, проявлявшего большой интерес к событиям на Балканах. Выражая свое отношение к возможной войне с Турцией и греческому освободительному движению, М.Ф. Орлов в июне 1820 г., приняв командование дивизией, писал брату жены, А.Н. Раевскому: “Ежели б 16-ю дивизию пустили на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить. Полки славные, все сибирские кремни. Турецкий булат о них притупился”.[369]

Стремление помочь справедливому делу освобождения восставшего греческого народа свойственно многим членам тайного общества. В частности, дипломатическая деятельность П.И. Пестеля, который “по делам о возмущении греков… был трикратно посылай в Бессарабию” и представил тогда начальству “две большие записки о делах греков и турок”,[370] содействовала восставшим народам, ибо он, маскируя революционный характер событий, доказывал необходимость военной помощи грекам со стороны России. В то же время анализ европейских событий способствовал выработке революционной тактики декабристов. Освободительную войну на Балканах они рассматривали как начало борьбы за социальные преобразования и в Европе, и в России. Такая оценка событий принципиально отличала позицию декабристов от инертно-сочувственного отношения дворянской общественности России к балканским проблемам и тем более от реакционных взглядов на этот вопрос русского правительства.

Деятельность кишиневских декабристов в 1820–1821 гг. характеризуется непосредственными связями с этеристами, а также стремлением использовать революционные события на юго-востоке Европы и войну с Турцией в своей борьбе против самодержавия.[371] Они пытались оказать помощь восставшим грекам и предпринимали реальные шаги в этом плане, в частности, командир 32-го егерского полка 16-й дивизии полковник А.Г. Непенин “купил оружие для этеристов”.[372]

361

Декабристы: Сборник отрывков из источников. /Сост. Ю.Г. Оксман. М.; Л.: Госиздат, 1926, с. 60–63.
вернуться

362

Декабристы рассказывают… с. 118–120; См. также: Павлова Л.Я. Декабрист М.Ф. Орлов. М.: Наука, 1964, с. 100–101.
вернуться

363

Декабристы: Сборник отрывков из источников, с. 108, 114.
вернуться

364

В.Ф. Раевский: Материалы… т. 2, с. 348.
вернуться

365

Ланкастерские школы (названы по имени их создателя Дж. Ланкастера) — система взаимного обучения, при которой учитель давал группе учащихся знания по определенной теме, и они вели занятия по том же теме с другими учащимися. Система предполагала обучение чтению, письму и счету, декабристы ввели в нее историю, географию, математику.
вернуться

366

В полку А.Г. Непенина массовому просвещению придавалось большое значение. В конце 1821 года В.Ф. Раевский сообщал Охотникову: “…с нового года в нашем полку учреждается библиотека. Мы выписываем два иностранных журнала и все русские, выписываем ландкарты и рублей на 500 книг — вот тебе отчет об успехах…” (Раевский В.Ф. Материалы… т. 1, с. 123). Сам, Андрей Григорьевич Непенин много читал, высоко ценил поэзию А.С. Пушкина, с которым был знаком лично (их познакомил в декабре 1821 г. в Аккермане И.П. Липранди). Любовь к поэту стала семейной традицией Непениных. Подтверждением может служить тот факт, что младший брат декабриста, в то время кемский уездный судья, Михаил Непенин одним из первых в Архангельской губернии подписался на издание сочинений А.С. Пушкина, организованное в 1837 г. его друзьями в пользу семьи поэта (ГААО, ф. 1, оп. 5, д. 74).

367

Русский архив, 1866, вып. 1–12, с. 1434.

368

Там же, с. 1131.

369

Орлов М.Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М.: Изд-во АН СССР, 1963, с. 225; см. также: Орлик О.В. Декабристы и внешняя политика России. — М.: Наука, 1984, с. 95–96.

370

ВД, т. 4, с. 92.

371

Достян И.С. Русская общественная мысль и балканские народы: От Радищева до декабристов. М.: Наука, 1980, с. 367.

372

Иовва И.Ф. Декабристы в Молдавии. — Кишинев: Картя молдовеняскэ, 1975, с. 122; Орлик О.В. Декабристы и европейское освободительное движение. М.: Мысль, 1975, с. 115.

0

39

В конце 1821 г., когда обострились отношения России с Турцией, М.Ф. Орлов ожидал начала военных действий и был готов выступить со своей дивизией на помощь восставшим. “У нас все на военной ноге, а за границею на разбойничьей. Когда позволят зарядить ружья, не знаю, а кажется, время приближается, где после семилетнего спокойствия начнется час испытания военного”,[373] — писал он 25 ноября 1821 г. своему другу, П.А. Вяземскому. Но этому не суждено было сбыться: деятельность М.Ф. Орлова и близких к нему людей давно вызывала подозрения высшего начальства. Командир корпуса Сабанеев и начальник штаба корпуса Вахтен пытались через тайных агентов выявить в дивизии факты политического заговора. Оснований для начала следствия было много, и нужен был только повод, чтобы начать поход против Орлова и “орловщины” — всех нововведений, “вольнодумства”, прогрессивных начинаний в дивизии, объявить войну “беспорядкам” в Камчатском и Охотском пехотных полках, где солдаты выступили против тиранства командиров. Сабанеев наконец приступил к действиям: дождавшись отъезда М.Ф. Орлова в отпуск, он 10 января 1822 г. внезапно появился в Кишиневе, чтобы лично заняться расследованием дел в 16-й дивизии. Доносы секретных агентов подсказывали Сабанееву, что здесь существует тайная организация.

А.Г. Непенин в это время находился в Измаиле, его полк был переведен туда из Аккермана еще в июне 1821 г. Почувствовав надвигающуюся опасность, В.Ф. Раевский 1 февраля 1822 г. написал из Кишинева в Измаил полковому командиру А.Г. Непенину о нависшей угрозе и предупредил о необходимости создать у начальства доброе мнение о подозреваемых, прежде всего об Орлове. Письмо это имеет особое значение в развитии последующих событий и потому приводится здесь полностью:

“Милостивый государь Андрей Григорьевич!

Спешу Вас уведомить обо всем здесь происходящем кратко и ясно. Когда прочтете — предайте письмо огню. После отъезда благородного нашего генерала С[абанее]в приехал сюда, и вдруг все учреждения Орлова насчет побоев солдат и Охотского полка перевернул кверх дном!.. (Отточие автора. — В. В.). Не знаю, кто, каким образом, все дела Орлова представлены ему были совершенно в противном виде; он даже сначала начал действовать, как противу возмутителей, он подозревал Орлова как будто в революционных замыслах, велел в некоторых полках все его приказы сжечь, уничтожить и возобновить жестокость и побои!

Мы дали знать через нарочных курьеров обо всех происшествиях нашему генералу. Он на днях сюда будет; не знаю, чем кончится.

Между тем Сабанеев, видя, что ничего нет, охладил жар свой; однако не перестает самыми сильными средствами вредить генералу. Киселев завтра или послезавтра сюда будет. Не знаю, чем это кончится.

Между тем подлец Сущов, будучи недоволен моим с ним, как и с прочими юнкерами, строгим обращением, подстрекаемый адъютантами Сабанеева и врагами новой администрации, приступил к прекрасному средству — украл у меня какие-то бумаги и письма, написал Вержейскому на меня донос, и все это отдано в руки Сабанееву; еще дело не открыто, в чем это все состоит. Однако Сабанеев тотчас взял из нашей лицеи этого подлеца и отослал в Тирасполь под свое крыло.

Я не знаю, что он там наплел на меня. Бумаг важных у меня никаких не было, но все неприятно и, атакуя меня, думаю, генералу хотят сделать неприятность.

До Вас одна и важная просьба: если к вам будут какие-нибудь запросы, постарайтесь им дать ответ благородный; и если сильно напрут, то подкрепите свидетельством от офицеров о моем благородном поведении и примерном. Тем более это нужно, что Нейман глаголит, что и офицеры в полку мною недовольны. Постарайтесь, я надеюсь на Ваше благородное расположение.

Сущов за мое добро мне славно заплатил! Уведомьте, что у Вас делалось. Но только пишите не по почте. Если что-нибудь важное будет — уведомьте через нарочного. Липранди 1-й[375] еще здесь. Охотников просит вас о деньгах. Остаюсь истинно Вам преданным и покорным слугою.

В. Раевский

1 февраля.

P.S. Если есть на имя Павла Петровича Липранди письма или посылки, перешлите сюда ко мне”.[376]

Раевского и Непенина связывали дружеские, добрые, доверительные отношения. Получив назначение в 32-й егерский полк, В.Ф. Раевский был в полной мере удовлетворен тем порядком служебных и человеческих отношений, которые нашел в полку, где “командир — отец семейства доброго и благородно-послушного; дебошей нет; а порядок и дисциплина — необходимость службы — без рабства действуют”.[377] Можно ли лучше охарактеризовать военного начальника? О неофициальных отношениях между ними свидетельствует, например, письмо А.Г. Непенина В.Ф. Раевскому, датированное 2 января 1822 г. “Любезный друг” — так называет корреспондент адресата. Письмо деловое, но наряду с этим Непенин поздравляет Раевского с Новым годом, желает ему счастья, просит взять под покровительство одного из юнкеров учебной части.

Приведенное выше письмо В.Ф. Раевского А.Г. Непенину было перехвачено. Видимо, этот факт дал право Раевскому позднее назвать Непенина “беспечным полковником”, ни в чем другом он обвинить его не мог. Думается, и это определение ошибочно. Попытаемся внести ясность в этот вопрос.

Письмо Непенину в Измаил Раевский, по рекомендации подполковника Камчатского пехотного полка И.П. Липранди, отправил не по почте, а с лейтенантом И.П. Гамалеем. В воспоминаниях Раевский писал, что “этот офицер[378] взял на себя эту комиссию (полк стоял в Измаиле) и передал это письмо[379] полковнику Непенину при бригадном генерале Черемисинове. Этот последний взял письмо у беспечного полковника, прочитал его, не возвратил Непенину и переслал к Сабанееву”.[380]

Современник и единомышленник Непенина и Раевского подполковник Ф.П. Радченко, хорошо осведомленный о суде и следствии, написал в 1823 г. статью “Дело Раевского”, в примечании к которой о письме от 1 февраля 1822 г. особо отметил: “Это письмо было отдано флота лейтенанту Гамалею для доставления полковнику Непенину, по г-н Гамалей вместо отдачи этого письма куда следует отдал генералу Черемисинову для доставления г-ну Сабанееву. Я делаю эту выноску единственно для того, чтобы сделать гласным этот черный и презрения достойный поступок”.[381] Рекомендателем Гамалея, подчеркиваем, был упомянутый Липранди. Есть основания предположить, что именно он сыграл здесь неблаговидную роль.

Подполковник И.П. Липранди — личность во многом загадочная как для его современников, так и для историков нашего времени. Человек высоко образованный, обладатель богатейшей библиотеки, Липранди привлекал к себе внимание окружающих и в тот период был близок к Пушкину. Ему доверяли, не подозревая о его принадлежности… к сыскной полиции. Однако свидетельства современников (С.Г. Волконского, Ф.Ф. Вигеля, Н.С. Алексеева и других), воспоминания самого И.П. Липранди, наконец, новые публикации документов доказывают принадлежность Липранди к агентам-провокаторам. Свидетельство тому и его дружба с Бенкендорфом, Дубельтом и другими деятелями политического сыска, на который Липранди работал, начиная с заграничных походов после Отечественной войны 1812 г. и до конца жизни.[382]

Интересно в этом плане письмо начальника штаба корпуса Вахтена начальнику Главного штаба армии Киселеву от 21 ноября 1821 г. (в это время усиленно решался вопрос об установлении тайного сыска в 32-м егерском полку). В письме есть такие строки: “Сколько я знаю и от всех слышу, то Липранди один только, который по сведениям и способностям может быть употреблен по части полиции, он даже Воронцовым по сему был употреблен во Франции… другого же способного занять сие место не знаю…”.[383]

373

Орлов М.Ф. Указ, соч., с. 236.

375

Имеется в виду И.П. Липранди — старший из братьев Липранди.

376

ЦГВИА СССР, ф. 16232, оп. 1, д. 324, л 470–471.

377

В.Ф. Раевский: Материалы… т. 1, с. 111.

378

В подлиннике далее зачеркнуто “с жадностью”.

379

Далее зачеркнуто “беспечным образом генералу бригады Черемисинову”.

380

В.Ф. Раевский: Материалы… т. 2, с. 315.

381

Там же. с. 470; см. также: Колесников А.Г. Указ. соч., с. 57.

382

См.: Трубецкой Б.А. Пушкин в Молдавии. Кишинев: Лит. артистикэ, 1983, с. 87–94; Первые русские социалисты: Воспоминания участников кружков петрашевцев в Петербурге Л.: Лениздат 1984, с. 28–30.

383

В.Ф. Раевский: Материалы… т. 1, с. 150.

0

40

Письмо, перехваченное полицейской агентурой, послужило формальным поводом для ареста В.Ф. Раевского. (Заметим, что Липранди накануне ареста Раевского отбыл в отпуск).

Неоценимую услугу Раевскому и его друзьям по тайному обществу оказал А.С. Пушкин. Он случайно узнал о предстоящем аресте и за день до него, 5 февраля вечером, предупредил Раевского об этом.[384] Часть опасных бумаг Раевский успел уничтожить. 6 февраля 1822 г. он был арестован. “Первым декабристом” назвали впоследствии историки В.Ф. Раевского — именно с него начались царские репрессии в отношении декабристов.

Сразу после ареста Раевского содержали под надзором в Кишиневе, а 16 февраля перевели в Тираспольскую крепость. Он обвинялся в политической агитации среди солдат. Из тюрьмы в марте 1822 г. В.Ф. Раевский тайно передал стихотворное послание друзьям в Кишинев:

Оставь другим певцам любовь!
Любовь ли петь, где брызжет кровь,
Где племя чуждое с улыбкой
Терзает нас кровавой пыткой.
Где слово, мысль, невольный взор
Влекут, как ясный заговор,
Как преступление, на плаху,
И где народ, подвластный страху,
Не смеет шепотом роптать…

Это наполненное гневом и революционной страстностью стихотворение венчали такие строки:

Скажите от меня Орлову,
Что я судьбу свою сурову
С терпеньем мраморным сносил,
Нигде себе не изменил.[385]

Действительно, заключенный в тюрьму, подвергавшийся при производстве судебного дела “не только строгим, но и жестоким средствам”, В.Ф. Раевский проявил мужество и стойкость: он никого не выдал, не раскрыл организацию. Долгих четыре года находился декабрист в крепости под угрозой смертного приговора и все это время при разбирательствах военно-судебных комиссий старался запутать дело. Вплоть до восстания 14 декабря 1825 года следствие так и не могло выяснить истинную роль В.Ф. Раевского в революционной деятельности тайного общества. Этому в немалой степени содействовали и свидетели: большинство привлеченных по делу командиров и солдат не выдали Раевского.

В протесте, поданном 1 сентября 1823 г. против решения военного суда о смертном приговоре,[386] В.Ф. Раевский обличал беззаконие судопроизводства, преступные действия офицеров, клеветавших на него, и подчеркивал, что “полковой командир ничего не показал”.[387] Как это было важно! И не только для Раевского — для всего дела и всех членов тайной организации.

В начале марта 1822 г. корпусный генерал Сабанеев допросил Непенина. На вопрос следствия о подписке “на какой-то союз” Непенин, ссылаясь на забывчивость, сказал лишь о “подписке на складку денег на вспоможение бедным ежегодно по 25-й части своего дохода”. Сабанеев усомнился в искренности показаний Непенина, ибо как он, не без основания, заключил: “сбор для бедных… не имел надобности ни в клятве, ни в тайне”. Ничего не добавил Непенин и на следующем допросе, произведенном 29 октября 1822 г. в Аккермане в присутствии опять же корпусного командира Сабанеева, придававшего большое значение новому дознанию. На прямой вопрос: “В чем состояла цель Союза благоденствия… и каким бы образом Вы при недостаточном состоянии Вашем согласились на пожертвование 25-й части доходов?..” — А.Г. Непенин опять же дал весьма обтекаемый ответ, говорил о подписке на вспоможение бедным, о полном незнании содержания книги, которую должен был прочесть при вступлении в Союз. Чаще всего отвечал почти односложно: “не знаю”, “забыл”, “по давности времени не упомню”.[388]

Итак, “полковой командир ничего не показал”. Непенин выдержал первый натиск царского суда, Сабанеева, который в отношении нижестоящих чинов мог прибегнуть к самым низким мерам, не церемонился, не выбирал выражений и средств. Непенин до конца был тверд, сохранил верность идее и революционному братству. Он знал, что теряет службу — единственное средство для добывания куска хлеба, но иначе поступить не мог. Именно за честность, бескомпромиссность его любили в полку. Когда еще в конце 1821 г. в результате доносов тайных агентов встал вопрос об отставке Непенина, “до 20 офицеров”, по сообщению начальника штаба корпуса Вахтена, “чтобы поддержать полкового командира… имели намерение подать в отставку”. И командование решило, что в 32-м егерском полку “надо будет сделать крутой переворот, ибо дух карбонариев и реформаторов давно действует”.[389] Тогда Непенин был оставлен в полку. Расследование продолжалось. Сабанеев писал Киселеву, что надо “ощупать 32-й полк и учебные заведения в Кишиневе”. Свое намерение он выполнил в 1822 г. — шесть недель прожил “в 32-м егерском полку для известного дела Раевского”. Однако прямых доказательств существования тайного общества в 16-й дивизии он не получил, а скорее всего не пожелал видеть таковых, ибо опасался за свою карьеру. “Каково бы мне было после 33-летней моей службы потерять все заслуженное потом и кровью”, — писал он Орлову,[390] выясняя с ним отношения уже после ареста Раевского. Все же меры по “улучшению порядка” Сабанеев предпринял: под разными предлогами устранил большинство членов тайной организации из армии. Так, в феврале 1822 г. фактически отстранили от должности М.Ф. Орлова, “по домашним обстоятельствам” ушел со службы Охотников, “за болезнею” — П.С. Пущин, оставили службу и другие члены кишиневского кружка. Ушел в отставку и Андрей Григорьевич Непенин. Начальник Главного штаба князь П.М. Волконский в отношении от 31 июля 1822 г. главнокомандующему 2-й армии Витгенштейну предписал “командира 32-го егерского полка полковника Непенина… отрешить ныне же от команды… Буде по обстоятельствам… изволите найти, что полковник Непенин за упущения его надлежит суду, то предать его оному совокупно с майором Раевским”.[391] С Непенина, как и с других офицеров, была взята подписка с обязательством не вступать ни в какие тайные общества.

После восстания декабристов следствию удалось наконец установить степень причастности В.Ф. Раевского к тайному обществу. Расследование по его делу было передано Следственной комиссии, а подсудимый из Тирасполя переведен в Петропавловскую крепость. Вновь последовали многочисленные допросы, и только в ноябре 1827 г. Раевскому был объявлен приговор: он лишался прав дворянина и офицера и отправлялся в Сибирь на поселение (Сабанеев прочил ему ссылку в Соловецкий монастырь).[392] 21 декабря 1825 г. в Москве был арестован М.Ф. Орлов. Вспомнили и о Непенине. В конце декабря он тоже был арестован и заключен в Тираспольскую крепость, 5 января давал первые показания о “злоумышленном скопище” генералу Сабанееву, и в этот же день в сопровождении жандарма был отправлен в Петербург. Там 23 января 1826 г. он отвечал на вопросы генерала Левашева и, как прежде, “запирался” и “ничего не показал”. В Тирасполе Сабанееву он назвал только полковника Бистрома, который якобы его и принял в общество в 1819 г. Но Бистром умер 30 июня 1820 г. Непенин, видимо, не хотел называть Пестеля, принявшего его в общество в Тульчине в 1819 г., и только на требования Следственного комитета дать “ясные показания” сказал об этом.[393]

384

См.: В.Ф. Раевский: Материалы… т. 2, с. 308–309; Нечкина М.В. Движение декабристов, т. 1, с. 366.

385

В. Ф. Раевский: Материалы… т. 1, с. 194–195.

386

Смертный приговор не был утвержден, дело отправлено на доследование.

387

В.Ф. Раевский: Материалы. т. 1, с. 346–367.

388

Там же, с. 188, 199, 267–269.

389

Там же, с. 148.

390

Там ж е, с. 382.

391

Там же, с. 224.

392

Там же с. 342.

393

ЦГАОР СССР ф. 48, оп. 1, д. 96, л. 5, 7.

0


Вы здесь » Декабристы » Сибирь » Г.Г. Фруменков. Декабристы на Севере.