Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Сухинов Иван Иванович


Сухинов Иван Иванович

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

ИВАН ИВАНОВИЧ СУХИНОВ

(1795 [по собственному показанию — 1797] — 1.12.1828).

Поручик Александрийского полка.

Из дворян Херсонской губернии.

Отец — коллежский регистратор Иван Трофимович Емельянов-Сухинов, служил столоначальником Нижнего земского суда в г. Крылове и жил потом на своей земле близ военного поселения Краснокаменки Александрийского уезда Херсонской губернии, где был волостным головой и сельским заседателем (за ним 4 души).

В службу вступил «по вербунке» рядовым в Лубенский гусарский полк — 22.11.1809, участник Отечественной войны 1812 (в составе 3 западной армии) и заграничных походов (Бауцен, местечко Рехенбах — ранен саблею в правую руку, Кульм, Лейпциг — ранен в левую руку, плечо и голову), унтер-офицер — 3.12.1815, за ранами назначен в Херсонскую инвалидную команду, по выздоровлении определен в Изюмский гусарский полк — 9.10.1816, по представлении свидетельства о дворянстве переименован в юнкеры — 17.4.1817, переведен в Черниговский пехотный полк с переименованием в подпрапорщики — 20.3.1818, прапорщик — 29.4.1819, подпоручик — 4.5.1823, в 1825, по предъявлении удостоверения Херсонского предводителя дворянства майора Касинова о достаточных денежных средствах для службы в кавалерии, переведен в Александрийский гусарский полк, поручик — 1825.

Член Общества соединенных славян (1825). Участник восстания Черниговского полка.

После восстания удалось бежать, был арестован в Кишиневе 15.2.1826.

Военным судом при Главной квартире 1 армии в Могилеве приговорен к смертной казни четвертованием, по мнению главнокомандующего 1 армии, подлежал расстрелу, по заключению Аудиториатского департамента 10.7.1826 признан подлежащим смертной казни, по высочайшей конфирмации 12.7.1826 приговорен к лишению чинов и дворянства и ссылке в каторжные работы вечно.

Отправлен из Киева по этапу пешком в Сибирь — 5.9.1826, прибыл в Москву — декабрь 1826, отправлен дальше — 1.1.1827, прибыл в Казань — 22.2.1827, отправлен дальше — 24.2, прибыл в Читинский острог — 12.2.1828, отправлен в Зерентуйский рудник, куда прибыл в марте 1828.

За попытку организовать восстание каторжников с целью освобождения всех декабристов приговорен к наказанию 300 ударами кнутом, клеймению и смертной казни.

Не дожидаясь этого, покончил жизнь самоубийством.

Брат — Степан, в 1826 служил в Александрийском уездном суде.

ВД, VI, по указателю; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 154; 1828 г., д. 337.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

СУХИНОВ.

Поручик, служивший в Черниговском пехотном полку и переведенный в Александрийский гусарский полк.

Был членом Славянского общества и участвовал в мятеже Черниговского пехотного полка.

Оставался под следствием в 1 армии.

По сентенции Военного суда, 12-го июля 1826 года высочайше конфирмованной, приговорен за бунт и измену к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу вечно.

0

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/509739/199368979.96/0_213c25_c7cb4ad_XXL.jpg

Памятник И.И. Сухинову в Горном Зерентуе.

0

4

Б. Йосифова

Декабристы.
(отрывок)

В ночь на 29 декабря «Славяне» получили письма Сергея Муравьева-Апостола. Времени терять нельзя! Всесторонне оценивая положение, они поняли, что, весьма возможно, его уже арестовали. Они решили: если их руководитель уже находится в руках врага, значит, нужно его освободить любой ценой.

В путь отправляются Кузьмин, Щепилло, Соловьев и Сухинов (поручик гусарского полка). Несмотря на то что между Сергеем Муравьевым-Апостолом и Сухиновым происходят постоянные споры, в эти напряженные, решительные минуты последний демонстрирует истинно революционное поведение. Он идет теперь на решительные действия, чтобы освободить Сергея Муравьева-Апостола.

Четверо членов «Общества соединенных славян» врываются в дом, в котором содержатся арестованные братья Муравьевы-Апостолы. Они требуют объяснений от Гебеля, но тот возмущенно им отвечает, что это не их дело.

Щепилло кричит:

– Ты один из варваров, которые хотят убить Муравьева!

Он бросается на часового, отнимает у него ружье и штыком наносит удар Гебелю.

«Славяне» дерутся с яростью и освобождают Сергея Муравьева-Апостола. Несмотря на призывы Гебеля к солдатам не допустить бегства «разбойников», солдаты не трогаются с места. Борьба идет только между офицерами.

В своих показаниях на следствии Сергей Муравьев-Апостол писал: «Происшествие сие решило все мои сомнения; видев ответственность, коей подвергли себя за меня четыре сии офицера, я положил, не отлагая времени, начать возмущение; отдав поручику Кузьмину приказание собрать 5-ю роту… Соловьеву же и Щепилле приказал… ехать в свои роты и привести их в Васильков».

Нужно было спешить. Разбушевавшаяся снежная буря сделала движение по дорогам почти невозможным. Сергей Муравьев-Апостол отправил письмо Вадковскому в 17-й егерский полк, сообщая о том, что Черниговский полк уже восстал и ждет помощи его полка.

Сухинов ни на минуту не покидает Сергея Муравьева-Апостола. Он среди тех, кто помогает выработать военный план.

Три брата Муравьевых-Апостолов – Сергей, Матвей и прибывший сюда Ипполит – вместе с Михаилом Бестужевым-Рюминым и четырьмя «Славянами» – Сухиновым, Кузьминым, Щепиллой и Соловьевым – образовали «штаб» восстания. Но даже теперь, в эти решительные минуты, среди них нет единомыслия. Сергей Муравьев-Апостол все время ждет присоединения других частей и полков. Он даже надеется, что полки, которые направят сражаться против него, сложат оружие и присоединятся к нему.

И только «Славяне» готовы драться не на жизнь, а на смерть. У них нет Другого выхода. Они не ждут извинений, не ищут легкого пути. Они ждут приказа Сергея Муравьева-Апостола.

«Славяне» предлагают идти походом на Киев, где к ним присоединятся солдаты Курского пехотного полка, артиллерийские офицеры, которые дали обещание их товарищу Андреевичу, что тоже восстанут.

Сергей Муравьев-Апостол отверг этот план. Он, однако, соглашается только на одно – отправить письма в Киев к генералам, офицерам, своим товарищам и единомышленникам. В этих письмах он объяснял положение, просил о помощи.

Курьером в Киев направляется «славянин» Мозалевский. Он передал все письма по назначению, за исключением одного – к Польскому тайному обществу, так как его арестовали. Мозалевский разжевал и проглотил это письмо.

Восставший Черниговский полк ждет помощи из Киева. Но к назначенному времени Мозалевский не возвратился. Сергей Муравьев-Апостол и «Славяне» понимают, что и эта надежда угасла.

Сергей Муравьев-Апостол проявляет удивительную доброту и сердечность к своим товарищам, которые отказываются восстать, которые нарушили свое честное слово и изменили революционному делу. Полную противоположность являют собой «Славяне». Иван Сухинов, этот «железный кулак» восстания, беспощаден ко всем колеблющимся и боязливым. Позже, перед Следственной комиссией, они покажут, что только он причина всех их несчастий. Сухинов возглавлял авангард, который первым вошел в Васильков. От его смелости и бесстрашия зависело многое. Во второй половине дня авангард Сергея Муравьева-Апостола под командованием Сухинова вошел в город и расположился на главной площади.

Сухинов поспевал всюду. Он разоблачает перед солдатами майора Трухина, подосланного, чтобы остановить их. Вместе с Михаилом Бестужевым-Рюминым Сухинов высмеивает перед всеми этого офицера. Ободренные их словами, солдаты набрасываются на майора, срывают с него эполеты, смеются над ним. Его арестовали и посадили под стражу.

Вместе с тем именно Сухинов сумел спасти от гнева восставших солдат семью Гебеля. Он строго предупредил солдат, что покарает смертью каждого, кто нарушит революционную дисциплину. Солдаты попытались воспротивиться. Тогда Сухинов обнажил саблю и двинулся на непокорных. Один против многих, он утвердил волю командира и укротил солдат.

Но к восставшим никто не присоединился, кроме подпоручика Быстрицкого со своей 2-й ротой. Оставалась последняя надежда, что 17-й егерский полк во главе с Вадковским присоединится к восстанию.

Сергей Муравьев-Апостол направляется с восставшими к Белой Церкви. Он надеется, что там нет правительственных войск или артиллерии, а лишь 17-й егерский полк, который и присоединится к ним.

В 15 верстах от Белой Церкви он узнает, что и эта надежда рухнула! Полк покинул город.

И тогда появляются верные императору войска. Это конно-артиллерийская часть. Восставшие первоначально даже обрадовались, когда увидели солдат. Командиром этой военной части был член Тайного общества полковник Пыхачев. Восставшие рассчитывали, что он присоединится к ним. Но вскоре они убедились, что ошиблись. Позже они узнали, что накануне Пыхачев был уже арестован.

Первыми залпами артиллерии убит Щепилло, ранен Кузьмин, тяжело ранен в голову руководитель восставших Сергей Муравьев-Апостол. Кровь залила его лицо. Он встал и громко закричал:

– Где мой брат? Где брат мой? – и упал без сознания.

Ипполит Муравьев-Апостол, увидев брата лежащим неподвижно на земле, тут же покончил с собой. Арестовывают Матвея Муравьева-Апостола, тяжелораненого Кузьмина, Михаила Бестужева-Рюмина… Смелый и решительный Иван Сухинов с группой солдат успел вырваться из кольца правительственных войск.

Восстание Черниговского полка подавлено. С оружием в руках был захвачен на поле сражения тяжелораненый его руководитель. Теперь ему предстоят тяжелые испытания. Долгие месяцы следствия еще больше закалят его чистый, романтический характер. Сергей Муравьев-Апостол проявит исключительное мужество и отправится на эшафот твердым шагом и с гордо поднятой головой. До самой последней минуты он останется спокойным и непоколебимо величественным. Он будет поддерживать силы и уверенность своих товарищей, успокаивать и подбадривать молодого Михаила Бестужева-Рюмина.

Виселица станет вершиной его подвига. Он погибнет, все осмыслив, достигнув величайшего апофеоза борьбы – смертью своей подтвердив право на великое дело освобождения народа.

Горькие минуты поражения имеют свою особую историю. Схваченные руководители восстания не унывают. На санях, под усиленным конвоем, их отправляют в Трилесы. Кузьмин, которого бросили в одни сани с Соловьевым, спокоен, даже бодр. Никто и не подозревает, что он ранен. Соловьев случайно прислонился к его плечу и по отразившимся на его лице страданиям понял, что он ранен, но пытается скрыть это. Их заперли в холодное помещение. Тяжелораненый Сергей Муравьев-Апостол, собравшись с силами, стоит прямо. Он подходит к печке и дотрагивается до нее закоченевшими руками. И тут же Сергей Муравьев-Апостол рухнул на пол. Все бросаются ему на помощь. Кузьмин извлекает из рукава припрятанный пистолет и выстрелом кончает свою жизнь.

Перепуганный караул выбежал во двор с криками: «Стреляют! Стреляют!» Михаил Бестужев-Рюмин, Быстрицкий и Матвей Муравьев склоняются над телом своего друга Кузьмина. Снимают с него шинель и китель. И только теперь видят, что плечо его раздроблено картечью. Одежда и белье пропитаны кровью.

Похоронят его вместе с Ипполитом Муравьевым-Апостолом и Щепиллой в одной могиле. Остальным предстоят испытания следствия и заточения.

...

Словно какая-то пропасть разделяет подход к оценке обстановки и действий Сергея Муравьева-Апостола и его соратников из «Славян», несмотря на то что они первые его помощники в бою. Вместе с Бестужевым-Рюминым они исполняют каждый его приказ, но спорят и доказывают своему командиру, что необходимо быть более решительным, более твердым и последовательным в начавшейся революции.

...

После того как Ивану Сухинову удалось вырваться из окружения правительственных войск, он отправился в село Поленичинцы. Преследуемый гусарами, все же успел добраться до первого дома на его пути.

Хозяин без колебания укрыл нежданного гостя. Он проводил его в погреб, в самый темный и глухой угол. Несколько часов Сухинов провел там, окруженный мраком и тишиной. Приглушенные голоса гусар, обшаривавших весь дом, снова возвратили его к товарищам, к несбывшимся мечтам, к поруганной свободе.

Голос его спасителя вскоре напомнил ему, где он.

– Можете выходить, пан! Москали ушли дальше! – сказал он добродушно. И предложил Сухинову простую крестьянскую одежду.

Сухинов переоделся и отправился в село Каменка, где находилось имение члена Тайного общества полковника Василия Давыдова.

Началась тяжелая жизнь скитальца. Повсюду засады, повсюду распространяют описания его внешности: приметы, рост, цвет глаз и прочее. У Сухинова нет никаких документов. В любой момент его могут арестовать…

Он прибегает к помощи своего брата Степана, чиновника уездного суда в Александрийске. Степан принес домой печать суда и изготовил фальшивый паспорт.

Иван Сухинов отправился в город Дубоссары. Явился там в городскую полицию, где получил паспорт. В нем записано: «Паспорт выдан в Херсонской губернии Александрийским уездным судом проживающему в Александрийском уезде коллежскому регистратору Ивану Емельянову Сухинову, который по своей необходимости ездит по разным городам Российской империи». Сухинов сумел добраться до Кишинева и даже до самой границы. Перед ним уже пограничная река. Всего несколько шагов по сковавшему ее льду – и он будет свободен!

– Было мне тяжко расставаться с родиной, – рассказывал Сухинов позже своим товарищам в Сибири. – Прощался с Россией, с родной своей матерью, плакал и непрерывно оглядывался назад, чтобы последний раз кинуть взор на русскую землю. Когда добрался до границы, было совсем нетрудно ее перейти… Но товарищи, закованные в цепи и брошенные в темницы, явились передо мной. Какой-то внутренний голос мне говорил: ты будешь свободен, а их жизнь пройдет в страданиях и нечеловеческих унижениях. Я почувствовал, что краска стыда залила мое лицо. Стыдно стало от намерения спастись, начал себя укорять, что ищу свободы, рвусь куда-то на волю… и вернулся назад, в Кишинев.

Иван Сухинов пишет письмо брату Степану и просит найти хотя бы пятьдесят рублей и послать ему до востребования на почтовую станцию Кишинев. Письмо попало в полицию, и жандармы арестовали его на этой станции.

В кандалах, под усиленным конвоем, его отправили в Одессу. Оттуда переправили в Могилев, в главную квартиру 1-й армии. От холода, мучений и оков старые раны начали кровоточить.

Военный суд приговорил Ивана Сухинова к смертной казни четвертованием. «Помилование» пришло от императора. Резолюция на приговоре гласила: «Барона Соловьева, Сухинова и Мозалевского по лишении чинов и дворянства, после ломания шпаг над их головами перед полком поставить под виселицы в городе Василькове, в присутствии частей из полков 9-й пехотной дивизии, и потом отправить в каторжные работы навечно».

Иван Сухинов воскликнул перед изумленными судьями:

– И в Сибири есть солнце!

Князь Горчаков вскочил со своего места в неописуемом гневе. Была нарушена торжественная и страшная атмосфера суда. Он кричал, что за эти слова его второй раз предадут суду и тогда Сибири он не увидит. Как начальник штаба, Горчаков требовал, чтобы немедленно было исполнено то, что он сказал, но генерал Рот не согласился.

23 августа 1826 года в Васильков доставили закованных декабристов. На площади были выстроены Тамбовский пехотный полк и батальон солдат из всех полков 9-й дивизии. Воздвигнута и виселица.

Из Киевской, Полтавской и Черниговской губерний приехали жаждущие зрелищ помещики, движимые неким странным любопытством. Приехали, будто в театр, вместе со своими домочадцами.

Палач подвел декабристов к виселице. Три раза они обходят высокий эшафот, а после этого останавливаются под веревочными петлями. Затем, символично, приколачивают доски с именами трех убитых – Щепиллы, Кузьмина и Ипполита Муравьева-Апостола…

В тот же день декабристов отправили в киевскую тюрьму. Их ожидал полный неизвестности долгий путь в Сибирь.

Без одежды, без денег, без помощи от кого бы то ни было положение четырех «Славян» было безнадежным. В тюрьме заболел Быстрицкий, но ни на минуту, даже когда он был в беспамятстве, с него не снимали цепей.

5 сентября 1826 года отправились в путь. Одежды узников уже превратились в лохмотья. Соловьев не имел белья, не было и кителя. Тело его прикрыто случайно подброшенным халатом.

В кармане фельдъегеря предназначенные государством 12 копеек на день для питания каждого заключенного. И даже из этих жалких крох конвоиры не стесняются красть копейки.

Останавливались на ночлег в арестантских домах или в тюрьмах, встречавшихся по пути. Обычно приходили поздно ночью, втискивались в мрачные, страшные камеры, где в смраде и тяжелой духоте содержались воры, убийцы, бродяги.

Даже много лет спустя они не могли забыть ночи, проведенной в тюрьме города Кромы Орловской губернии. Две тесные камеры набиты битком. Была такая нестерпимая вонь, что всю ночь декабристы по очереди стояли у окна, чтобы глотнуть чистого воздуха. К утру Соловьев и Мозалевский заболели. У них началась лихорадка, они потеряли сознание. Оба так ослабели, что их от Калуги до Москвы везли на разбитой телеге, а чтобы они ненароком не вывалились от сильной тряски, конвоиры привязали их к ней веревками. В Москве Сухинова и Быстрицкого поместили в тюремную больницу.

1 января 1827 года Сухинов, Соловьев и Мозалевский снова тронулись в путь. Тяжело больной Быстрицкий остался в больнице.

Стояли сильные морозы. Неописуемые муки и холод, казалось, лишат их жизни. Осужденные сомневались, что доберутся до Сибири. В Тобольске встретили князя Куракина, который совершал инспекционную поездку по Западной Сибири. Он любезно осведомился, есть ли у них какие-либо жалобы. Декабристы рассказали ему о своем положении. Показывали, как изуродованы оковами их руки и ноги, просили разрешить снять железо… Куракин был потрясен всем увиденным и услышанным, но не имел права облегчить их участь.

Через два этапа после Тобольска арестанты встретили жену декабриста Елизавету Петровну Нарышкину. Она следовала в Сибирь, чтобы разделить участь своего мужа. Узнав, что вскоре через станцию, где она остановилась, проследуют осужденные офицеры Черниговского полка, Нарышкина решила повременить и дождаться их прибытия.

Елизавета Нарышкина проявила искреннее участие и теплоту к осужденным. Она их утешала, как могла, рассказывала об их товарищах, которые уже давно находятся в Чите и Нерчинске. Скрытно от всех сумела передать им 300 рублей, чтобы они могли купить себе одежду и пищу.

Перед ними простирались еще 4 тысячи верст пути…

14 февраля 1828 года они достигли города Читы, а 16 марта прибыли на Нерчинскую каторгу вблизи китайской границы. И на следующий же день спустились в рудники.

Так завершилось это долгое и тяжелое путешествие. Трое декабристов преодолели расстояние от европейской части России до Сибири за один год, шесть месяцев и одиннадцать дней.

Сухинов не сломлен, он остается непоколебимым борцом.

– Правительство не наказывает нас. Оно нам мстит.

В душе его поднимается вулкан гнева и страданий, и он клянется продолжать борьбу.

Иван Сухинов решает совершить побег, но не затем, чтобы спасти себя, а для того, чтобы освободить из заточения всех членов Тайного общества. Однако он быстро убеждается, что его товарищи не согласны ни с какими планами побега.

Но Сухинов непримирим. Он решает скрывать свои намерения и упорно готовить освобождение товарищей. Ищет единомышленников среди уголовных каторжников.

Его план грандиозен по масштабам: поднять на бунт каторжников всех двадцати рудников, обезоружить охрану, освободить декабристов и, кто пожелает, бежать через китайскую границу.

Его ближайшими помощниками стали разжалованные фельдфебели, наказанные плетьми Голиков и Бочаров.

«Голиков, Бочаров и еще трое их товарищей, – писал в своих воспоминаниях Иван Горбачевский, – все они были замечательными людьми, выделявшимися из толпы обыкновенных воров и разбойников. Ни страх перед возмездием, ни смертельная угроза не могли помешать их планам».

Декабристы Соловьев и Мозалевский, ближайшие друзья Сухинова, начинают беспокоиться. Они уже заметили, что он очень часто общается с уголовными каторжниками. Замечают, что их общие деньги быстро тают, что их товарищ ведет непрерывно какие-то тайные разговоры и скрывает от них свои новые связи.

– Не беспокойтесь. Будьте спокойны, – отвечает Сухинов на все их вопросы.

Однако заговор был раскрыт предателем. Начинаются нечеловеческие истязания и побои плетьми. Пытаются узнать имя организатора. Уголовные заключенные убивают предателя. Но уже поздно. Имена заговорщиков вписаны в протоколы. Среди них и имя Ивана Сухинова.

22 человека преданы военному суду. Подозрение падает и на товарищей Сухинова – Мозалевского и Соловьева. Они также взяты под особую стражу. Для них было невозможно доказать свою непричастность, и они молчат. Решили разделить судьбу Сухинова, до конца остаться верными своему товарищу.

Но их спасают Голиков и Бочаров. Они заявляют в суде, что Сухинов скрывал от товарищей свои планы.

Перед судом Сухинов держался смело и твердо. Он решительно защищал своих товарищей, отрицал существование заговора. При всем при том он решил, несмотря на круглосуточную стражу, приставленную к нему, не даваться в руки палачам. Каким-то образом он сумел достать яд. Выпитая им смертельная доза сожгла желудок. С ужасом и нескрываемым состраданием часовые смотрели на его мучения. Но врач сумел спасти его.

Суд вынес приговор – 400 ударов плетью! Сухинов не мог стерпеть предстоявшего унижения. Он решается на самоубийство.

Но пока Сухинов рассматривал свою камеру и искал способ исполнить свое намерение, комендант генерал Лепарский уже получил уведомление, что из Петербурга секретно поступил смертный приговор для шести человек.

Солдаты копают глубокий ров. Ставят позорные столбы, к которым будут привязаны перед расстрелом заговорщики. Тайно шьют шесть белых балахонов для смертников, шесть лент для повязки глаз. Приготовлено шесть веревок для привязывания осужденных к столбам.

Когда занялась заря, в камеру Ивана Сухинова вошла стража… и увидела его повесившимся на своем ремне. Ноги его касались пола. Лекарь заметил, что он еще жив, но скрыл это.

Полумертвое тело Сухинова бросают в ров. Начинают расстреливать остальных.

Это было страшное и неслыханное по своей жестокости зрелище. От сильного потрясения солдаты карательного взвода не могут исполнить приказ. Их руки дрожат. Пули летят мимо цели, осужденные умирают в муках. Когда проверили, все ли убиты, увидели, что они только ранены. Добивали заговорщиков штыками.

Генерал Лепарский кричит на батальонного командира, что его солдаты не умеют стрелять, и требует поскорее покончить с осужденными.

А неподалеку от этого страшного места разыгралась другая драма. Три палача наносили солдатам назначенные в Петербурге удары плетьми. Били, считали…

А Иван Сухинов, гордый и непримиримый «славянин», облаченный в белый балахон смертника, был уже мертв. До него не доносились ни крики наказываемых, ни команды карателей, ни звуки беспорядочной стрельбы потрясенных солдат. Он лежал во рву, своей волей и мужеством спасшийся от варварской расправы.

0

5

Иван Иванович Сухинов (1795[1], село Краснокаменка[2] Александрийского уезда Херсонской губернии, — 1 декабря 1828, Зерентуйский рудник) — декабрист.

Дворянин Херсонской губернии. Родился в семье коллежского регистратора Ивана Трофимовича Емельянова-Сухинова, служившего столоначальником Нижнего земского суда в городе Крылове. Позднее был волостным головой и сельским заседателем у военного поселения Краснокаменки Александрийского уезда, числилось за ним 4 души крепостных.

22 ноября 1809 года — вступил на службу в Лубенский гусарский полк «по вербунке».

Участвовал в Отечественной войне 1812 года в составе 3-й западной армии и заграничных походах 1813—1814 года (участвовал в сражениях Бауценом, у местечка Рехенбах ранен саблей в правую руку, под Кульмом, под Лейпцигом ранен в левую руку, плечо и голову).
3 декабря 1815 года произведён в унтер-офицеры; назначен в Херсонскую инвалидную команду, откуда, по выздоровлении, 9 октября 1816 года назначен в Изюмский гусарский полк; 17 апреля 1817 года переименован в юнкеры по предоставлении свидетельства о дворянстве.
20 марта 1818 года переведён в Черниговский пехотный полк подпрапорщиком.
С 29 апреля 1819 — прапорщик; с 4 мая 1823 — подпоручик. В 1825 году переведён в Александрийский гусарский полк поручиком.

Член Общества соединённых славян.
Был знаком с членом Южного общества декабристом С. И. Муравьёвым-Апостолом.
В сентябре 1825 года был принят в Южное общество декабристов.
Вместе с А. Д. Кузьминым и М. А. Щепилло освободил из-под ареста братьев Сергея и Матвея Ивановичей Муравьёвых-Апостолов: по формуле Следственной комиссии «был одним из офицеров, сделавших с целью освобождения арестованных двух братьев Муравьевых нападение на командира Черниговского полка Гебеля, причем последнему было нанесено 13 ран». Принял участие в восстании Черниговского полка. Ему удалось бежать, однако 15 февраля 1826 года он был арестован в Кишинёве[3].

По его показаниям были арестованы Иван Михайлович Бутович и Иван Иванович Левенштерн, признанные непричастными к тайным обществам. Военным судом был приговорён к смертной казни четвертованием, однако этот приговор по последовавшей 12 июля 1826 года Высочайшей конфирмации был заменен лишением чинов и дворянства и ссылкой в Сибирь на вечные каторжные работы. Отправлен 5 сентября 1826 года из Киева по этапу пешком в Сибирь; в марте 1828 года прибыл в Зерентуйский рудник Нерчинского завода. Участвовал в заговоре с целью освобождения всех заключённых декабристов. Приговорён к 300 ударам кнутом, клеймлению и смертной казни. Накануне казни повесился.

Примечания:

1. По собственному показанию — 1797 год.
2. Большая советская энциклопедия
3. «Русский биографический словарь» Половцова указал, что он «несмотря на все розыски и обещанные за его поимку награды, пробрался в Александрию к своему брату, у которого в течение одной ночи собственноручно сделал для себя фальшивый паспорт, затем переехал в Кишинев с намерением перебраться в Молдавию, но отказался от этого плана и, желая вместе пострадать с товарищами по делу, почти добровольно отдал себя в руки властей».
По материалам фонда 109 ЦГАОР Сухинов с фальшивым паспортом не доехал до брата, узнав, что его там ищут, «пробрался в Кишинёв, нанял там квартиру за 15 рублей в месяц и, прожив там 11 дней, был по распоряжению правительства арестован».

Литература:

Сухинов, Иван Иванович // Русский биографический словарь: В 25 т. / под наблюдением А. А. Половцова. 1896—1918.
Мироненко С. В. Декабристы. Биографический справочник. — Под ред. М. В. Нечкиной — М.: Наука. — 1988. — С. 171—172.
Соловьев В. Н., Записка о И. И. Сухинове. // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. — Т. 2. — М., 1933.
Нечкина М. В., Заговор в Зерентуйском руднике. // «Красный архив». — 1925. —Т. 6(13).
Гессен С. Я. Заговор декабриста Сухинова. — М., 1930.

0

6


Горбачевский И.И.

Военный суд в Могилёве.
   
И дум высокое стремленье... / Сост. Н. А. Арзуманова; примечания И. А. Мироновой.-- М., "Советская Россия", 1980 (Библиотека русской художественной публицистики).
   
   
Все офицеры Черниговского полка были привезены в Могилев и там преданы военному суду при Главной квартире, исключая капитана Фурмана и С. Муравьева, которые судились в Петербурге. Мы не будем говорить, каким образом производилось дело, о чем подсудимых спрашивали, и что они показывали. Мы только скажем, что в Могилеве было две комиссии1 военного суда, из коих одна разбирала дело о 40 человек[ах], служивших в разных пехотных и кавалерийских полках и артиллерийских ротах, и взятых по подозрениям и показаниям; а во второй судились 13 человек офицеров Черниговского полка и еще 17-го егерского полка подпоручик Дмитрий Молчанов2. Каждый из офицеров Черниговского полка содержался в особой комнате. Соловьев, Сухинов3, Быстрицкий4 и Мозалевский5 были закованы во время суда в железа. Монастырь, принадлежавший прежде иезуитам, служил темницею сим офицерам. Суд был кончен в конце мая месяца -- и 13 июля в Могилеве были прочтены сентенции офицерам, бежавшим из полка во время восстания, а именно -- Рыбаковскому, Кондыреву, князю Мещерскому, Апостол-Кегичу и Белелюбскому, кои были приговорены к шестимесячному заключению в крепости и, по истечении сего срока, к зачислению в полки теми же чинами. Петин, Войнилович, Сизиневский и Маевский были лишены чинов и дворянского достоинства и сосланы рядовыми в дальние сибирские гарнизоны. Соловьеву, Сухинову, Мозалевскому и Быстрицкому в Могилеве не читали конфирмированных сентенций: они 18 июля были отправлены в город Острог, где квартировал новосформированный Черниговский полк. 22 или 23 июля, на другой день их приезда в помянутый город, новый Черниговский полк был собран на городской площади под командою излечившегося от ран полковника Гебеля {Гебель в сие время назначен уже был комендантом в город Киев, но за неприбытием нового полкового командира продолжал командовать Черниговским полком.-- Примеч. Горбачевского.}. Для исполнения сентенции назначен был начальник штаба 3-го корпуса князь Горчаков.
Первые были выведены перед полком -- Соловьев и Быстрицкий, которым {Соловьев был в одной рубашке и халате. Генерал прислал ему сюртук и рейтузы, чтобы одеться для церемонии. Соловьев не принял сего и пошел к слушанию сентенции в том, в чем был прежде, и в этом же самом платье дошел с партией до Москвы.-- Примеч. Горбачевского.} на квартире сняли железа. Соловьеву прочли сентенцию, в коей, между прочим, сказано было: переломить шпагу перед полком; с имения взыскать деньги за растраченные казенные вещи во время бунта; подвесть на место преступления, в городе Василькове, под виселицу и прочее; Быстрицкого же, разжаловав и переломив шпагу перед полком, послать навечно на каторжную работу. По исполнении сего их тут же на площади заковали в железа; Быстрицкого прямо отвезли в городскую тюрьму для отсылки в Сибирь, а Соловьева посадили в приготовленную кибитку и отправили в Житомир. Потом привели пред полком Сухинова и Мозалевского. Им была прочтена сентенция та же самая, что и Соловьеву. Когда Сухинов услышал слова: "сослать в вечно-каторжную работу в Сибирь", то громко сказал:
-- И в Сибири есть солнце...
Но князь Горчаков не дал ему докончить, закричав с бешенством, чтобы он молчал и грозя, что будет за это непременно во второй раз отдан под суд. Говорят даже, что начальник штаба хотел привести в исполнение сию угрозу, но генерал Рот не согласился.
Соловьев, Сухинов и Мозалевский, привезенные из города Острога, содержались в Житомире целый месяц и потом отправлены были в город Васильков. 23 августа, на другой день их приезда в сей город, они были выведены на городскую площадь, на которой собран был Тамбовский пехотный полк, занимавший в сие время прежние квартиры старого Черниговского полка, и батальон, составленный из солдат, выбранных из всех рот каждого полка 9-й дивизии. На площади стояла огромная виселица; народ теснился кругом площади, как бы в ожидании какого-нибудь необыкновенного зрелища. Помещики, не только киевские, но из Полтавской и Черниговской губерний, приехали в Васильков со своими семействами единственно для того, чтобы увидеть, каким образом повесят бунтовщиков. Кровли домов и заборы -- все было унизано зрителями.
По вторичном прочтении читанной уже сентенции палач каждого из них обводил кругом виселицы и оставил всех трех некоторое время под оною. Тут же к виселице прибили доску с именами Щепиллы6, Кузьмина и Ипполита Муравьева. По окончании сей церемонии Соловьев и его товарищи были сданы офицеру инвалидной команды, который их отвел в городскую тюрьму.
Из всех нижних членов, участвовавших в восстании Черниговского полка и бывших в походе с С. Муравьевым, военным судом приговорено было к наказанию 120 человек, из коих несколько были осуждены к прогнанию сквозь строй через 12 тысяч и к сосланию в Сибирь в каторжную работу; прочие через 8, 6, 5, 2 и 1000 человек; некоторые только к 500 и 200 ударов палками пред полком и с сосланием в Грузию на службу. Те из солдат, которые не были наказаны, отправились в Грузию все вместе; наказанные же отправлены туда по 12 человек в партии, под конвоем. Сии приговоры приведены были в исполнение в Белой Церкви генерал-майором Вреде. Тамбовский и Саратовский полки назначены были к экзекуции. Человеколюбие генерал-майора Вреде заслуживает особенной похвалы. Он просил солдат щадить своих товарищей, говоря, что их поступок есть следствие заблуждения, а не злого умысла. Его просьбы не остались тщетными: все нижние чины были наказываемы весьма легко...
   

ПРИМЕЧАНИЯ
   
Отрывок из "Записок" И. И. Горбачевского. Публикуется по изд.: И. И. Горбачевский. Записки. Письма. М., Изд-во АН СССР, 1963.
   
1. Сообщение И. И. Горбачевского о существовании двух комиссий военного суда, вероятно, ошибочно. В примечаниях к изданию "Записок" отмечается, что 18 февраля 1826 года была создана по приказу командующего 1-й армией Военно-судная комиссия под председательством генерал-майора Антропова. Из привлеченных 126 участников восстания Черниговского полка 121 приговорен к тяжелым телесным наказаниям, каторжным работам и переводу на Кавказ. Без наказаний на Кавказ было переведено 805 человек. Кроме того, было наказано 37 человек из бывшего Семеновского полка, 15 солдат Саратовского полка и 22-й артиллерийской бригады.
2. Молчанов Дмитрий -- прапорщик коннопионерного эскадрона.
3. Сухинов Иван Иванович (1794?--1828) -- поручик Александрийского гусарского полка, член Общества соединенных славян, один из активнейших участников восстания Черниговского полка, осужден на вечную каторгу. Пытался поднять восстание каторжан Зерентуйского рудника в 1828 году. После приговора к смертной казни покончил жизнь самоубийством.
4. Быстрицкий Андрей Андреевич (1799--1872) -- подпоручик, участник восстания Черниговского полка. Приговорен к двадцати годам каторги. С 1826 года -- в Нерчинских рудниках, с 1839 года -- на поселении в Иркутской губернии.
5. Мозалевский Александр Евтихиевич (1803--1851) -- прапорщик Черниговского полка, активный участник восстания. Был осужден к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. На поселении -- в Енисейской губернии, где и умер.
6. Щепилло Михаил Александрович (? -- 1826) -- офицер Черниговского полка, геройски погиб во время восстания. Похоронен вместе с Ипполитом Муравьевым-Апостолом близ деревни Трилесы.

0

7

В.И. Агошков.
Кромское Поочье (Орёл, 1997).

В КРОМСКОЙ ТЮРЬМЕ

Несколько лет назад в Софии опубликована книга Бригитты Иосифовой «Декабристы». Автор рассказывает о том, как 4 декабриста, приговорённые к смертной: казни, после замены её каторжными работами и ссылкой в Сибирь, прошли через Кромы и провели здесь ночь в тюрьме.

Это Сухинов Иван Иванович, поручик Александрийского полка; Мозалевский Александр Евтихиевич, прапорщик того же полка; Соловьев Вениамин Николаевич, штабс-капитан; Быстрицкий Андрей Андреевич, подпоручик.

Все они были членами «Общества соединённых славян» и участниками восстания Черниговского полка.

Иосифова пишет, что без одежды, без денег, без помощи от кого бы то ни было, положение четырёх «славян» было безнадёжным. В тюрьме заболел Быстрицкий, но ни на минуту цепей с него не снимали. 5 сентября 1826г отправились в путь. Одежда узников превратилась в лохмотья. Соловьёв не имел белья, не былои кителя. Тело его прикрыто случайно подброшенным халатом.
В кармане фельдъегеря предназначенные государством 12 копеек на день для питания каждого заключённого, но и те не все попадали по назначению.

Но особые лишения приходилось испытывать во время ночлегов в арестантских домах и тюрьмах, встречавшихся на пути. Так, в Кромах две тесные камеры были набиты битком. Была такая нестерпимая вонь, что всю ночь декабристы по очереди стояли у окна, чтобы глотнуть чистого воздуха.
К утру Соловьев и Мозалевский заболели, у них началась лихорадка, и они потеряли сознание. Оба так ослабли, что их от Калуги до Москвы везли на разбитой телеге, а чтобы они ненароком не вывалились от сильной тряски, конвоиры привязали их к ней верёвками. В Москве Сухинова и Быстрицкого поместили в тюремную больницу.
Более полутора лет длилось это тяжёлое «путешествие» осуждённых «славян» из Европы в Сибирь...

*

Следует подчеркнуть, что Бригитта Иосифова была не права, когда писала, что декабристы не получали ни от кого помощи. Как заметил орловский краевед Вл. Воробьёв в своей статье «Через Кромы по канату в Сибирь», многие сочувствующие тайно собрали средства в пользу черниговцев и послали ходатаев к полицмейстеру Дурову. Полковник, прочитав приложенную к деньгам записку: «Примите эти деньги не как подаяние, а как пособие из человеколюбия и участия соотечественников», — поручил своему подчинённому передать средства декабристам.

И.И. Сухинов выразил общее мнение товарищей: «Извините, милостивый  государь, в подаянии мы не нуждаемся...»

К сведениям Б.Иосифовой можно добавить и следующее сообщение Вл. Воробьёва. Для ночёвки в Кромах этапу отвели две комнаты, уже набитые почти до отказа измученными людьми. Здесь же были женщины — последователи скопчества с вырезанными грудями, члены фанатической религиозной секты, оставленные без помощи и лечения.

А в своих «Записках» Иван Иванович Горбачевский так описал положение в Кромской тюрьме: «...Тела их были почти полусгнившие; смрад был такой, что к ним близко никто не подходил. Жар, дурной запах и теснота делали пребывание в этой тюрьме невыносимым.
Соловьев провёл всю ночь у маленького тюремного окошка. Его товарищи спали под нарами, на сыром и нечистом полу, и в сем успокоении они должны были чередоваться по причине чрезмерной тесноты: когда один лежал, другие двое стояли. На другой день после ночлега Соловьёв и Мозалевский заболели; смрадные и тесные тюрьмы совершенно расстроили их здоровье: с железами на руках и на ногах они не могли даже переменить рубашки (у них были на руках так называемые наручники, т.е. железная палка, не имеющая посредине ни одного кольца)».

...1 декабря 1828 г Сухинов покончит с собой после того, как был раскрыт заговор в Зерентуйском руднике.

0

8

В.Н. Соловьёв

ЗАПИСКА О СУХИНОВЕ

Иван Иванович Сухинов родился в 1794 г. В Херсонской губ. В Александрийском уезде. 1

Воспитанный в доме отца своего, небогатого дворянина, обремененного большим семейством, Сухинов с ранних лет был записан в гражданскую службу, которую продолжал недолго.2

Ни чин, в короткое время полученный, ни воля родителей не могли удержать его от пылкой наклонности к ремеслу военному, и на 15 году своего возраста он завербовался в Лубенский гусарский полк. От сего времени началась его жизнь не совсем обыкновенная. Кроме трудов, и в мирное время неразлучных со званием, он на заре жизни совершил тягостную компанию 1812 года, 1813 и 1814 гг. Семь ран – свидетельство, но не награда храбрости – вот все, что приобрел он в славной войне.3 Труды не по летам и раны расстроили его здоровье и заставили выйти рядовым в отставку. В 1816 г. он отправился на родину.

На пути в Херсон вошел он в сношения с графом Тимоном, командиром Изюмского гусарского полка, который убедил его, выхлопотав свидетельство о дворянстве, определиться к нему в полк. Предложение было принято. Получив от Тимона денег на дорогу, Сухинов поспешил в Херсон, достал нужные бумаги и вскоре определен юнкером в изюмские гусары.4

Здесь служба его была счастливее. В 1816 г. ему следовало уже получить офицерский чин. Не имея достатка служить в гусарах, он просил о переводе, в том же году переведен в Черниговский пехотный полк и скоро произведен в офицеры. Как теперь смотрю на него: высокий, стройный рост, смуглое, выразительное лицо, глаза быстрые, пронзительные; эта задумчивость, даже некоторая суровость в выражении лица приковывали внимание при первом на него взгляде5. Но кто знаком был с Сухиновым, кто знал душу его, тот неохотно с ним расставался. Он отличался: особенной простотой в обращении, строгой во всем умеренностью, неуклонным постоянством в делах, кротостью, приветливостью, редкой исполнительностью и сметливостью по службе. Справедливо отличенный большой доверенностью, Сухинов вместе с тем пользовался любовью и уважением товарищей, даже привязанностью солдат, несмотря на то, что бы строг с последними.

Обладавший такими качествами Сухинов обратил тотчас на себя внимание тайного общества. В сентябре 1825 г. в лагере при местечке Лещине он был избран в члены Южного общества и присутствовал при всех совещаниях оного6. Возвратясь на квартиры, Сухинов с ревностью начал трудиться для предположенной обществом цели. Он пользовался всем: ни малейшее обстоятельство не ускользало от его внимания; времени, средств, умения – всего доставало ему. Раз предавшись важному делу, он предался ему вполне, всем существом своим.7

Вскоре, по намерениям Сергея Муравьева-Апостола, бывшего важным членом общества и душой Черниговского полка, Сухинов должен был перейти в Александрийский гусарский полк. Он не колебался: прошение подано, приказ о переводе получен, подорожная в руках Сухинова; он готов был уже выехать, но обстоятельство, вовсе неожиданное, удержало его.8

Известие, полученное из Петербурга, о происшествиях 14 декабря ясно убеждало, что Сухинову скорее нужно было остаться в Черниговском, нежели ехать в Александрийский полк.

Последствия не замедлил подтвердить это предположение: 25 декабря подполковник Гебель, командир Черниговского полка, пригласил к себе на вечер всех офицеров по случаю полкового праздника. Около полуночи хозяин и гости были встревожены приездом двух жандармских офицеров, из Петербурга и из Могилева, главной квартиры Первой армии. Тотчас открылась цель их приезда. После короткого и тайного разговора Гебель отправился с ними на квартиру Муравьева-Апостола, где не застал его. Сухинов не упустил сделать все, что от него зависело: он бросился на квартиру Муравьева и, застав там Бестужева-Рюмина, спрятал с ним несколько бумаг, передал ему свою подорожную и через то дал способ известить Муравьева о предстоящей опасности 9.

28 декабря Сухинов получил записку от Муравьева, который только что прибыл в Трилесы и тотчас отправил нарочного к Сухинову, требуя его к себе как можно скорее. Сухинов понял дело; он отправился, пригласив с собой ротных командиров; Кузьмина, Соловьева и Щепилу.10

Рано поутру 29 числа приехал он в Трилесы, но Сергей Муравьев и с ним брат его Матвей были уже арестованы Гебелем и начальником жандармов при 3-м корпусе поручиком Лангом.

Гебель строго встретил своих офицеров, требуя, чтобы сухинов немедленно отправился в Александрийский полк, а остальные к своим ротам. Первый решительно объявил, что не станет ему повиноваться, последние отвечали нападением. Гебель с ловкостью сбит с ног; ему нанесли 13 ран, множество ударов и оставили изнеможенного только тогда, когда Сеошгей Муравьев, выскочив в окно, прибежал к ним и обратил их внимание на обстоятельство большой важности.

[К этим строкам относится заметка М.И. Муравьева-Апостола, сделанная на обороте печатемой нами рукописи: «Брату не было надобности выскакивать из окна. Услышав крики Гебеля, на которого напали офицеры Черниговского полка, он вышел к нам в сени, приказал оставить Гебеля, которого велел посадить в сани и отвезти в Васильков, брат приказал поставить караул к Гебелю, чтобы избавить его от дальнейших неприятностей. Гебеля полк не любил, и правду сказать, не было за что его любить или уважать» (ред.)]

Пока переговоры происходили, Сухинов бросился отыскивать жандармского офицера и, найдя его спрятавшимся на кухне, отвел его к священнику, от которого он отправился в дивизионную квартиру. Сухинов видел бесполезность поступка, сделанного с Гебелем, и потому, вероятно, так снисходительно поступил с жандармом, не сообразив, что Ланг мог скоро сообщить в дивизионную квартиру о случившимся происшествии11. Отправив жандарма к священнику, Сухинов возвратился к товарищам и не застал уже Гебеля, , который тотчас, как был оставлен, выполз на дорогу, при помощи ехавшего крестьянина втащился к нему в сени и отправился к дому ближайшего помещика. Сухинов догнал его, посадил с ним солдата и, приказав везти его, куда он сам захочет, возвратился к Муравьеву-Апостолу.12

После этого происшествия Сергей Муравьев, брат его Матвей и Сухинов, со взводом квартировавшей в Трилесах 5-ой роты отправились в село Ковалевку, чтобы соединиться со 2-ой гренадерской ротой. Кузьмин с остатком роты должен был явиться туда же; Соловьеву и Щепиле приказано ехать в свои роты и спешить с оными в Васильков. Когда двое последних, не заезжая еще в роты, приехали в город, [они] были арестованы майором Трухиным, старшим после Гебеля, привезенного уже в свою квартиру.

Трухин с 4-ой ротой, находившейся для караула в Василькове, делал между тем распоряжение к защите города. 30-го числа авангард Муравьева под командой Сухинова в 3 часа пополудни показался на стогнах близ города. По приказанию Трухина барабанный бой во всех концах города встревожил жителей, и шумом только окончились все распоряжения к защите. Сухинов беспрепятственно вступил в город, освободил из под страши Соловьева и Щепилу , арестовал Трухина, занял караульные посты по назначению Муравьева, взял знамена, полкового ящик и заключил происшествие этого дня бесполезным отыскиванием полкового адъютанта и деятельной заботливостью о продовольствии и размещении прибывших с Муравьевым солдат и тех, которые подходили после13. Всю ночь он провел в этих заботах.

31-го числа Муравьев поручил ему присоединить к восстанию 4-ую мушкетерскую роту, в которой ни капитан, ни солдаты ничего не знали до последней минуты.14 С помощью Кузьмина, Соловьева и Щепилы, вполне исполнив это поручение, Сухинов по приказанию Муравьева принял в команду 6-ую мушкетерскую роту от капитана Фурмана, которому приказано ехать в 8-ую пехотную дивизию и сообщить о восстании находившимся в оном членам общества15.

В тот же день полк выступил на ночлег в селение Мотовиловку. Сухинову приказано командовать арьергардом. Распорядительностью и строгими мерами против солдат, нарушивших военный порядок, Сухинов достигнул того, что полк выступил из Василькова, не оставив там никого, кто должен был следовать за Муравьевым.16

Прибыв в Мотовиловку, Сухинов в ту же ночь отправлен был по дороге в Белую Церковь узнавать о действиях дивизионной квартиры 17-го егерского полка и служивших в оном членах общества, которые ручались присоединить к восстанию по крайней мере две роты.

Неизвестно, были ли, кроме означенных, другие поручения Сухинову; знаем только, что сряду две ночи из села Мотовиловки он отправлялся к Белой Церкви и оба раза возвращался почти без известий; отправленный в третий раз ночью со 2-го на 3-е число из с. Пологов, он узнал, что 17-й егерский полк выступил, но не против них, а по направлению к Житомиру, что вокруг Белой Церкви учреждены разъезды казаков Браницкой и что началось общее движение во всех окрестных войсках.17

3-го числа полк вышел из с. Пологов через Ковалевку на Трилесы и между последними бы встречен и разбит отрядом генерала Гейсмара, состоявшим из двух эскадронов гусарского принца Оранского полка и двух орудий конно-артиллерийской роты.18 Открытое место, где сошлись отряды противников, устраняло всякую возможность скрыться; Сухинов спешил воспользоваться, чем мог: он бросился к озеру, находившемуся вблизи, но оставался в нерешимости на берегу его. Двое из солдат 6-й роты рассеяли его недоумение: схватив под руки, они почти насильно повели его по тонкому льду к деревне Поляниченцам.

[В списке Л.А. Поджио и в первопечатном тексте здесь и далее Пильнишинцам]

Только началась эта переправа, как несколько гусаров прискакало к берегу и, не видя возможности преследовать далее, просьбами и угрозами бесполезно старались склонить солдат выдать им Сухинова. Последний, сбросив с себя лишнюю тяжесть вооружения, с одними пистолетами достиг противоположного берега и пошел к Поляниченскому фольварку.

Первый крестьянский двор представлял уже убежище, и Сухинов отнесся к хозяину. Он тотчас отвел его в контору, запер и обещал по просьбе Сухинова разведывать, что будет происходить. Возвратясь часа через два, он сказывал, что их собирали на панский двор, расспрашивали о Сухинове и обещали награду тому, кто приведет его, что отряд гусаров обыскивает уже деревню и что поэтому он должен перевести Сухинова в другое место. Он перевел его в погреб, запер и скрылся.

Оставшись один, долго размышлял Сухинов о своем положении: будущее казалось ему ужасным, ни одной светлой мысли, ни4какого утешительного чувства не пробудилось в нем в это время. Все потемнялось какой-то мрачной безнадежностью, и страшная мысль самоубийства показалась ему отрадной. Он схватил пистолет – осечка; взвел курок еще раз – то же. Бросив с негодованием пистолет, он взял другой, тщательно осмотрел его, упер в грудь конец дула, спустил курок – вспышка…

«Мне суждено еще жить», - подумал Сухинов, и эта простая мысль рассеяла его мрачность. Он бросил пистолеты с твердым намерением не только не употреблять их против себя, но и не брать их с собой из погреба.

В сумерки пришел к нему хозяин, ввел в избу, покормил, дал свою свитку. Пять рублей серебряных, последние деньги Сухинова, были предложены хозяину, он отказывался. Сухинов настаивал, и борьба их кончилась тем, что, бросив деньги на стол, Сухинов поспешно вышел из дому.

Пройдя 15 верст, около полуночи пришел он в село Гребенки к дому бывшего эконома Браницкой, у которого прежде крестил детей. Свет сквозь щели затворенных ставней доказывал, что в доме еще не спали. Сухинов постучался; хозяйка, узнав голос своего кума, поспешно отворила дверь и запустила его, обливаясь слезами. С трудом успокоил ее Сухинов; наконец эконом сам запряг лошадь в сани, дал Сухинову свое платье, 10 р. Серебряной монетой и выпроводил в дорогу. Сухинов отправился на Богуславль и в первой полевой канаве бросил все, что оставалось у него от гусарского костюма.

В Каменке заехал Сухинов к Зинкевичу, который служил прежде штаб-лекарем в Черниговском полку и принадлежал прежде к тайному обществу, но в 1823 г. вышел в отставку и жил в Каменке домашним лекарем у Давыдова, также члена тайного общества. Зная уже о черниговском происшествии, Зинкевич радушно принял Сухинова, дал ему на дорогу денег, но не советовал долго у него оставаться.19

Без письменного вида и, несмотря на то, что было уже разослано предостерегательное объявление о Сухинове, он нигде не был остановлен и спокойно приехал в г. Александрию. В этом же уезде жил отец его, но он не хотел ехать к нему, хорошо зная характер старика и опасаясь мачехи, на которую совсем не мог полагаться, и потому решился ехать к брату, бывшему в Александрии чиновником гражданской службы. Брат Сухинова до того перепугался, что не знал, на что решиться, но, успокоенный братом, принял в нем живейшее участие.

Переночевав у брата, Сухинов недаром провел время: он вырезал из мела печать, написал паспорт на имя отставного Александрийского полка поручика Сухинова20 и рано поутру, взяв у брата небольшое количество денег, простился с ним и отправился к Кишеневу.21

Предъявитв свой паспорт, он жил в этом городе безопасно, квартируя у мещанина-раскольника. В продолжение своего пребывания в Кишиневе Сухинов несколько раз подходил к реке Быку с намерением перейти за оную в Молдавию22, но всегда удерживался одной мыслью: как оставить отечество и спасаться бегством в то время, когда бедствуют восставшие вместе с ним товарищи!

Пока жил он в такой нерешительности, денежные средства его страшно оскудели; доходило до того, что скоро нечем будет заплатить за квартиру. Затрудненный крайностью, удрученный бездействием и ежеминутным опасением, Сухинов решился писать к своему отцу с двоякой целью; получить от него денежное пособие, а с ним и способ к такому или другому предприятию, или же через умышленную неосторожность обнаружить правительству свое убежище23. Как ни тягостно было последнее намерение, но оно казалось ему лучше неопределенного его положения, которое совершенно утомило его.

В тот же день, как письмо отнесено на почту, явился полицмейстер. Пристально взглянув на Сухинова, он поговорил что-то с хозяином и вышел. Через несколько минут [он] явился снова с дивизионным командиром Желтухиным. Последний спросил его: «Вы Сухинов?» - «Я», - отвечал он.

Едва успел ответить Сухинов, как его уже схватили, тотчас заковали ему руки и ноги и отправили в Одессу к графу Воронцову, наместнику той области. Воронцов видел его, но ничего с ним не говорил, однако ж велел расковать его и переменить белье; прислал ему обед и снова закованного отправил в Могилев к Сакену, главнокомандующему 1-й армией24.

Сухинов был привезен в Могилев 15 февраля25. Ему расковали руки, но вообще содержали строже других. Генерал Набоков был презусом комиссии, продолжавшейся с лишком два месяца. С начала и до конца суда Сухинов отвергал все показания, которые могли повредить какому-нибудь лицу или выставить дела тайного общества с такой стороны, как хотелось правительству. Что же касается обвинений, падавших собственно на него, он принимал их, нисколько не заботясь о последствиях. 26.

В мае месяце по приговору комиссии Сухинову объявлено, что он должен быть четвертован. Дело отправлено в Петербург. В первых числах июля получен ответ: государь повелел вместо смертной казни, - лишить чинов, дворянства, переломить шпагу перед полком, подвести под виселицу и отправить в Сибирь в вечную каторжную работу.

Сухинова вывезли из Могилева 17 июля, а 22-го привезли в город Острог, где квартировал тогда новосформированный Черниговский пехотный полк. На другой день исполнена конфирмация под личным распоряжением начальника штаба 3-го корпуса князя Горчакова. В 9 часов вечера Сухинов вывезен был в Житомир, где содержался на гаупвахте. 21 августа отвезен в Васильков, а 22-го подведен под виселицу, построенную на площади за месяц перед тем.27 В высокоторжественный день коронации происходила следующая церемония: на площади были построены Тамбовский пехотный полк и прибывшие из разных полков 9-й дивизии по сто человек рядовых с несколькими штаб- и обер-офицерами; возле самой виселицы помещен был отряд внутренней стражи. Сухинов, Соловьев и Мозалевский приведены закованные и поставлены впереди войска на большом друг от друга расстоянии. Когда приговор прочли войску, палач, подойдя к Сухинову, взял его за руку, повел через площадь к виселицу и, обойдя вокруг оной три раза, передал в команду внутренней стражи. Так поступлено по очереди с другими. Как скоро это было кончено, палач тотчас прибил к виселице приготовленную прежде черную доску с крупной белой надписью. Вверху было написано: повешены, а в другой строке – Кузьмин, Щепила и Ипполит муравьев (Все трое застрелились до сентенции; Ипполит Муравьев, вступая в дело, дал слово не сдаваться живым). Зрители были не только в тесных толпах, но занимали крыши домов. После церемонии тотчас отправлены все трое по пересылке в Сибирь28. Это путешествие продолжалось год и семь месяцев. Всю дорогу Сухинов был чрезвычайно равнодушен и ни разу не хотел сесть на подводу. В Тобольске видел их Куракин, изъявляя, как водится, бесплодное сожаление.29

В мае 1827 г. догнали их Нарышкина и Ентальцева: в разговоре с ними Сухинов объявил, что будет стараться изыскивать все средства, чтобы бороться с ненавистным правительством. 10 февраля 1828 г. пришли они на дневку в Читу. У тюрьмы ожидали уже партию княгиня Трубецкая и княгиня Волконская; при встрече с ними дамы были взволнованы до высочайшей степени, они называли их не иначе, как братьями.30Зная высказанные им его намерения, они умоляли, убеждали его не приводить их в исполнение. 12 марта пришли они в Большой Нерчинский завод и назначены в рудники оного за 15 верст, где находится Горная контора; они наняли квартиру у одного из сосланных семеновцев.

С самого прихода Сухинов принялся работать; в короткое время узнал он многих и приобрел их доверие. То тот, то другой начали ходить к Сухинову, который, со своей стороны, ежедневно выходил на охоту и не сделал ни одного выстрела. Голиков, казарменный староста, бывший некогда фельдфебелем в учебном карабинерном полку; Бочаров, сын астраханского купца; Бондарев, бывший фельдфебель какого-то полка; Птицын, целовальник, бывший юнкер гусарского полка, и несколько других уже весьма с ним сблизились.

Все названные были из важнейших соучастников; между ними первенствовал Голиков. С помощью их Сухинов достал себе вооружение, доставал порох и свинец. Лили пули, делали патроны, которых более 1000 было уже сделано. Советы и убеждения Соловьева и Мозалевсого не помогали; нередко прения доходили даже до ссоры, и во всех случаях Сухинов твердил одно: «Оставьте меня действовать по моей воле, я вас не замешаю»31.

Пока дела шли таким порядком, часто хаживал к ним сосланный из виленских студентов Тир. Сухинов всегда не терпел его и за какую-то выходку раз объявил ему, чтобы он к ним более никогда не заходил. Вскоре после Вознесения, в какой-то праздничный день, несколько пьяных, принадлежавших к заговору, написали на могильных памятниках разные угрозы насчет рудников и начальства. Тир объявил управляющему рудником Черниговцеву, что это должно быть, дело государственных преступников и изъяснил ему некоторые свои подозрения. Поэтому отправлен был к государственным преступникам помощник управляющего Мелехин, но его убедили, что дело не их.

21 мая 1828 г. Соловьев , Мозалевский и Сухинов купили свой дом (что было против желания последнего) и на другой день перешли в него.

За несколько дней до этого времени команда Сухинова начала пить непомерно. Десятками не выходили из кабака и произносили разные неуместные выражения; с 22-го на 23-е число пьяные толпы эти беспрерывно ходили мимо квартиры Мозалевского, Соловьева и Сухинова; первые должны были это заметить Сухинову, он переговорил что-то с ними, и ходьба прекратилась. Во время переноски вещей с квартиры в собственный дом 23 числа пьяный Голиков сильно хлопотал помогать Сухинову и его товарищам. Мозалевский желал удалить Голикова и просил Сухинова его отослать, но тот не обратил внимания на его просьбу; тогда Мозалевский сам выгнал Голикова. С утра этого дня Сухинов был необыкновенно мрачен, но ни слова не говорил своим товарищам. Около обеда они узнали, что Голиков, Бондарев, Непомнящий и несколько других взяты и закованы. Тотчас начались допросы, сопровождаемые жестокими побоями. Сухинов между тем припрятал некоторые вещи. В 5 часов вечера полицейский унтер-офицер пришел за ним и объявил, что управляющий Черниговцев требует его в контору. Долго товарищи ожидали возвращения Сухинова, наконец узнали, что он арестован и посажен отдельно в одном из казенных домов.32

Мозалевский тотчас же отправился к нему, но его не пустили; однако же на другой день свидание дозволено, и сношения товарищей с арестантов продолжались до конца дела. Сухинов сказывал, что на него показал Голиков и другие, будто он имел намерение напасть на солдат, завладеть их оружием и куда-то идти; Сухинов не сознался. Черниговцев , сняв показание, тотчас рапортовал Нерчинской горной экспедиции. Экспедиция с нарочным донесла Лепарскому (коменданту Читинского острога, где содержались государственные преступники, замешанные в 1825 г). Лепарский дал знать в Петербург. В то же время экспедиция нарядила Следственную комиссию, состоявшую из двух членов, берг-гауптмана Кириллова и какого-то подпрапорщика Горного батальона33. Они прибыли в Горную контору и начали следствие пьянствами и жестокостями. Сухинова тотчас заковали и, несмотря на угрозы, ничего от него не узнали.

Впоследствии оказалось: некто Козаков, проходя, пьяный 22 мая34 мимо квартиры Черниговцева, объявил ему, что многие готовы к бунту и что в этом участвуют секретные (так называли они государственных преступников). Черниговцев велел ему идти проспаться, объявляя ему, однако ж, что на другой день потребует его в контору. Живший в денщиках у Черниговцева непомнящий, Бондарев и кто-то третий дали знать Голикову и Бочарову о доносе Казакова. Непомнящий сам о том же рассказал вечером Черниговцеву. Между тем Голиков и Бочаров взяли водки, пригласили в дом Козакова, напоили его и убили. По двум доносам Черниговцев сделал следствие: присланная потом комиссия открыла не более. Сухинов ни в чем не сознался, другие, что показывали сегодня, то отвергали завтра.

Самое главное действие комиссии состояло во взятии под стражу 22 человек, менее или более прикосновенных к делу, по сделанных на низ показаниям. Случилось, между тем, что собака принесла человечью руку; в то же время пойман бежавший Бочаров; эти два обстоятельства способствовали открытию убийства Козакова.

Доходил уже второй месяц с тех пор как члены комиссии начали свои исследования, но дело не подвигалось. Горная экспедиция, недовольная медленностью, отозвала членов, перевела Сухинова и других арестантов в Большой Нерчинский Завод и поручила исследования членам своим, горным штаб-офицерам Рику и Чебаевскому; первый назначен презусом. Они открыли, что прежде всего хотели напасть на казармы, завладеть оружием, идти на Благодатский рудник(полторы версты) , на Большой завод и по другим соседним заводам как для обезоруживания военных команд, так и для присоединения ссыльных; прекратить почтовые сношения, послать отряд, обобрать оружие по всем казачьим караулам, потом идти в г. Нерчинск и завладеть артиллерией, оттуда следовать в Читу, освободить государственных преступников и условиться с ними о дальнейших действиях. В случае восстания целовальник Птицын обещал несколько бочек водки.

Мозалдевский и Соловьев были также требованы к допросам по сделанным на них показаниям, но ответы Голикова и Бочарова сильно говорили в их пользу.

Последние утверждали, что они несколько раз спрашивали у Сухинова, почему его товарищи не действовали с ним заодно, на что он всегда отвечал им, что Соловьев и Мозалевский ничего не должны знать до последней минуты, и просил их быть осторожными в их присутствии; что во время восстания он сам их уведомит обо всем, и если они будут согласны, то присоединит их к восстанию, если же нет, то они первые будут убиты.

Во время следствия Соловьеву и Мозалевскому не запрещалось видеться с Сухиновым, и если бы они имели деньги, то могли бы дать совсем другой оборот делу, по корыстолюбию некоторых членов комиссии. Хотя Волконский по приезде их в завод присылал к ним нарочного с предложением снабжать их всем нужным по их извещению, но когда во время следствия писали они в Читу и просили денег, то ответа никакого не получили; вероятно, письма их не достигли своего назначения.

По окончании Следственной комиссии арестованные преданы военному суду в последних числах октября по повелению Лепарского.

Презус Следственной комиссии Рик назначен и президентом суда. При нем члены: горные штаб-офицеры Чебаевский, Фитингоф и еще один. В суде только подтверждались прежние показания, без перемены в пользу или во вред подсудимым. Сухинов между тем отправился в госпиталь под предлогом болезни, там два раза принимал он яд, но не достиг желаемой цели, а только сильно расстроил свое здоровье.

В половине ноября суд приговорил: Сухинову – 400 ударов кнутом, 9 человекам также кнут, остальным плети35. После этого Сухинова тотчас перевели в общую тюрьму вместе с приговоренными к кнуту, тех же, которые были приговорены к плетям, отправили в контору. Дело было представлено Лепарскому, который отвечал, что он будет сам 2 декабря и исполнит приговор. Сухинову дали знать, он казался веселым и ночью со 2-го на 3-е число упросил одного из арестантов сказывать сказки. Когда все уснули, Сухинов отвязал ремень от цепей, привязал его к деревянному колу, низко вбитому над нарами, спустился с них и почти в лежачем положении удавился.

Кто-то из арестантов наткнулся на него впотьмах, зажгли огни и тотчас послали за ключами к батальонному командиру и за лекарем Владимирским.

Между тем Сухинов оставался в петле. Лекарь, заметив в нем, как после оказалось, признаки жизни, не подал на месте никакой помощи, а велел нести за полторы версты в лазарет, где его положили на ледник36.

3-го числа делались приготовления к исполнению экзекуции. В тот же день заковали Мозалевского, Соловьева и целовальника Птицына, привезли в Нерчинский завод и посадили в казарму вместе с осужденными к плетям, а ночью всех троих перевели в полицию.

4-го числа в 9 утра они увидели проходящий в фуражках с ружьями Горный батальон на место казни, назначенной вне завода, с правой стороны дороги к г. Нерчинску. Вытребованные с разных заводов палачи были уже на месте, куда с утра еще было принесено тело Сухинова и брошено в яму, в которую определено было сложить тела всех тех, которые должны были быть расстреляны.

Горный штаб офицер Чебаевский назначен был экзекутором, но действие происходило под личным наблюдением Лепарского. Расхаживая от одной кобылы к другой, он громко требовал от палачей, чтобы они били как можно сильнее. Устройство на месте казни: в середине места столбы для расстреливания, рядом справа били кнутом, далее плетьми. Расстреляны: Голиков, Бондарев, Непомнящий, Михайлов и Бочаров37. Последний, по словам самовидца почтмейстера Климантова, полуживой брошен в яму. После экзекуции прочли Мозалевскому, Соловьеву и Птицыну (они не присутствовали на церемонии) определение Лепарского: освободить их как непривычных к делу, но разослать по разным заводам.

Поручик Рик и полицмейстер завода говорили после, что на обеде у начальника Нерчинских рудников Фриша Лепарский спокойно рассказывал, что это уже не первая экзекуция, что в подобных делах он участвовал в чугуевском возмущении38. Выехав из Нерчинска, Лепарский остановился у места казни, пошел поклонился на могилы казненных и отправился в Читу.

0

9

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Дата рождения И.И. Сухинова в первопечатном тексте записки В.Н. Соловьева была искажена опечаткой (1797), перешедшей во все его биографии. Между тем его имя (Иван, одного года) отмечено уже в посемейном списке Сухиновых, представленном 4 августа 1795 года в Херсонское дворянское депутатское собрание (Декабристы/под ред. Б.Л. Модзалевского, Ю.Г. Оксмана, М.,1925, С.60), а в выписке их его формуляра, представленного в Могилевскую военно-судную комиссию в 1826 г. значится, что подсудимому «31» год. (Восстание декабристов, Т. VI, С 182). Таким образом И.И. Сухинов родился не позже 1795 г.

2. Вопрос о правах родных Сухинова на дворянство спорен и, несмотря на представленные ими в 1795 г. в Херсонское депутатское собрание материалы об из якобы шляхетском происхождении, Департаментом герольдии был разрешен в 1808 г. отрицательно. (Декабристы. М., 1925, С.59-60. Ср. в «Украiне». 1925. Кн. VI. С. 35, не лишенные вероятности предположения О. Гермайзе о связи семьи Сухиновых с гайдамацким атаманом Климом Сухиной, переселившимся из Польши в 1768 году в Елизаветградскую провинцию). Отец будущего декабриста Иван Трофимович Емельянов-Сухинов, мелкий землевладелец Александрийского уезда Херсонской губернии, служил некоторое время в Нижнем земском суде, затем был волостным головой селения Красно-Каменка, а в 1826 г., судя по официальным данным, занимался «хлебопашеством и солепромышленностью», причем «образ жизни и обращение его и семейства» аттестовались как «обыкновенное, простое и свойственное мало или, лучше сказать, вовсе необразованному человеку». Всего земли за ним числилось 112 десятин и «две души мужеска пола крестьян», к которым прибавилось еще «две души», завещанных ему теткой подпоручицей Зерваницкой в 1818 году. Когда И.И. Сухинову понадобилось при переходе в Александрийский гусарский полк представить справку об имущественном положении, будущий декабрист, путем подлога цифру отцовских крепостных 4 превратил в 42 (Восстание декабристов, Т. VI, С.146). Сделать это было, конечно, легче, чем добиться фальшивой справки о дворянстве, которую он представил в полк еще в 1817 г. Из шести братьев Сухинова один служил капитаном в новгородских военных поселениях, три были мелкими канцелярскими служащими, а двое находились еще при отце и мачехе(Декабристы. М., 1925, С.60-63).

3. Как свидетельствуют официальные данные о службе И.И. Сухинова, он 22 ноября 1809 г., «завербовался» в Лубенский гусарский полк из свободного состояния рядовым». С осени 1812 г. участвовал в военных действиях против австрийских и саксонских войск при селениях Тришиле и Теребуни; с 3 ноября 1812 г. – в герцогстве Варшавском в сражениях при Шелятине, Горностаевске и под Волковыском; с23 апреля – против французов пол Волчанском, Гольздорфом и Ножаном, при переправе через Эльбу под Дрезденом, при м. Бешиверде и под Бауценом; 10 мая при атаке под м. Рехенбахом ранен в правую руку саблей; с 14 августа участвовал в боях под Кенигштейном и под Кульмом; при преследовании неприятеля до Лейпцига был в начале сентября вторично ранен в левую руку ниже локтя, в плечо и в голову, но остался в строю и принял участие в генеральном сражении под Лейпцигом и в дальнейшем наступлении до реки Рейна; с 8 января 1814 г. находился при блокаде крепости Киль, а с 15-го при взятии г. Страсбурга. 3 декабря 1815 года произведен в унтер-офицеры и в начале следующего года «за ранами назначен в Херсонской инвалид» (Восстание декабристов, Т. VI, С. С341)

4. Граф Михаил Адамович Тимон, командир Изюмского гусарского полка, как свидетельствуют записки Н.И. Греча, был двоюродным боратом Фаддея Булгарина и, несмотря на свое польское происхождение, в пору Наполеоновских войн «служил России честно и усердно в гусарах до генеральского чина» (Записки о моей жизни, 1930, С. 675). Этим беглым упоминанием мемуариста да справкой о пребывании графа Тимона с 1807 по 1813 гг в рядах л.-гв. Гусарского полка (Манзей К. История л.-гв. Гусарского полка. Т III. СПб, 1859, С 48) исчерпываются дошедшие до нас сведения об этом знакомце И.И. Сухинова. Так или иначе, но при его деятельной поддержке будущий декабрист «по получении совершенного от ран выздоровления» 9 декабря 1816 года определился в Изюмский полк; на основании добытого каким-то образом удостоверения о своем дворянском происхождении (начальник штаба 1-й армии К.Ф. Толь высказал в 1826 г. предположение, что эта фальшивая справка доставлена была И.И. Сухинову «посредством тайных связей») переименован был 17 апреля 1817 года из унтер-офицеров в юнкера; 20 марта 1818 г. переведен в Черниговский полк подпрапорщиком, 29 апреля 1819 г. произведен в прапорщики, а 4 мая 1823г. в подпоручики (Восстание декабристов, Т. VI, С 341, Ср.: (Декабристы. М., 1925, С. 55-56).

5. «Приметы Сухинова» следующим образом определялись в особой инструкции об его розыске, составленной херсонским гражданским кубернатоом 28 января 1826 г. на основании материалов Главного штаба 1-й армии: «Росту 2 аршин около 8 вершков, лица смуглого худощавого, чистого, волосы на голове и усах черные, бакенбардов нет, глаза черные, говорит сипливым голосом, лет около 35; на левой руке между кистью и локтем знак от раны пулей навылет» (Декабристы. М., 1925, С. 58-59). В рапорте командира 3-го пехотного корпуса от 24 февраля 1826 г начальнику штаба 1-й армии сведения о Сухинове на основании справки и.об. командира Черниговского полка С.С. Трухина редактированы были иначе: «От роду имеет 37 лет, ростом 2 арш. 6 1\2 или 7 вершков, лицом смугловат, глаза карие, волосы на голове черные, нос средний, на левой руке выше кисти имеет от сабельного удара шрам. Говорит на русском и малороссийском языках твердо» (Архив штаба 1-й армии, 1826, №10, Л.788). Ср. краткие и неточные данные о приметах И.И. Сухинова, вошедшие в окружной циркуляр о его розыске, разосланный Министерством внутренних дел 11 февраля 1826 г. (Рус. Старина, 1899. Кн. VI. С. 586; Каторга и ссылка. 1926, №6, С. 115).

6. Характеризуя обстоятельства своего вступления в Южное тайное общество, И.И. Сухинов 7 марта 1826 года в Могилевской военно-судной комиссии объявил, что он «еще до вступления в оное, с самого определения его в Черниговский полк, пользуясь особенным его, Муравьева, расположением и разными благодеяниями чрез сие впоследствии сделался ему приверженным, почасту имел с ним разговор о правительстве, на которое он, Муравьев, роптал, что он худо держит правосудие, угнетает невинных; приводя к тому многие примеру, именно: о пристрастном реформировании прежнего Семеновского полка, что много и совсем напрасно разжалывают офицеров, ссылают в Сибирь, затем о тягости службы, непомерных взысканиях, грубых обращениях начальников с подчиненными офицерами, что нет у них должного закона, который заменяет одно слово начальника, и пр. , в чем он, Сухинов, с ним соглашался, а Муравьев, видя в нем человека, соответствующего его намерениям, оказывал ему некоторое пожертвование, и, наконец, по его старанию переведен был в настоящий гусарский полк и дал ему на обмундировку 1200р. Однако ж о дальнейших его намерениях ничего еще не знал, но в прошедшем 1825 г. во время бытности корпуса в лагерях под м. Лещином, по поводу приверженности его, Сухинова, к Муравьеву и одного с ним насчет правительства мнения приглашен был в помянутое тайное общество состоявшим в оном поручиком Кузьминым, который при сем приглашении объявлял ему, что в сем обществе состоят сочленами генералы: 2-1 армии начальник штаба Киселев, Орлов, князь Волконский (а который именно, не объявлял), Потемкин и Сипягин; из штаб-офицеров 3-го корпуса полковники: Швейковский, Тизенгаузен, Враницкий и Муравьев 1-й. Так же и во многих других случаях указывал прочих офицеров, в особенности гусарских полков: Ахтырского – Семичева, принца Оранского – подполковника Левенштерна, штабс-ротмистра Жукова, Паскевича; конной артиллерии – Бутовича и комиссариатского чиновника 3 корпуса Иванова, говоря, что они также принадлежат к обществу. Потом, не упомнит, которого числа, по приглашению его, Кузьмина, обще с капитаном Фурманом, бароном Соловьевым и Щепилой и еще Полтавского полка поручиком Усовским, подпрапорщиком Драгомановым и бригадным адъютантом Шахиревым прибыли ввечеру в неподалеку стоящую от Лещина деревню, где расположена 8-ая артиллерийская бригада, на предположенное быть там собрание. И где, сверх того, нашли многое число пехотных и артиллерийских офицеров и юнкеров, из коих известны ему только: Пензенского полка майор Спиридов, капитан Тютчев, поручик Громницкий и Лисовский; Саратовского подпоручик Мозгалевский и артиллерийские: поручик Горбачевский, подпоручик Андреевич, Бесчасной и Борисов; хотя в тот же вечер ожидали туда Муравьева и Бестужева, но оные отозвались другими занятиями и не приезжали. Почему из собравшихся майор Спиридов начал всем им декламировать, что сие общество благомыслящих, так им называемых, имеет цель восстановить конституцию и доставить одинаковые для всех преимущества, что оно должно быть разделено по округам на дивизии, с тем, чтобы не знать один другого в сношениях, - читая при том правила об обязанности каждого, состоявшей в том, чтобы стараться более поселить в людях дух, стремящийся к общей их цели, приглашать к тому других и до времени переносить все несправедливости и даже самое дерзкое обращение своих начальников, умалчивая вовсе об оных. Причем от него, Сухинова, отобрана была клятва, во-первых, в том, чтоб хранить сию тайну под смертной казнью; а во-вторых, чтоб быть твердым в духе и непоколебимым в начинавшихся предприятиях. Но к какому округу кто принадлежал, скоько их всех быть долженствовало, в чем особенности каждого именно округа, как и чем располагали начать действие, по неприбытию тогда ни Муравьева, ни Бестужева, которые должны были о сем в подробностях разъяснить, им не объявлено, а отложено до другого времени; однако ж он, Сухинов, в другой раз не был. И хотя по совершении клятвы, вместе с Кузьминым, Фурманом, Соловьевым и Щепилой, настоятельно требовали показать им верхнюю думу, о которой носились тогда в собрании слухи, и истолковать им об оной, но Спиридов также им о том не объяснил, ссылаясь, что о сем должны знать высшие, которые составляют особый круг, чем и собрание их кончилось. А по сей причине и за несовершенным открытием тогда сего общества ничем не действовал и никого к оному не приглашал, как только сохранял тайну. С какого ж времени общество сие начало свою воприяло, настоящее не знает, а слышал только в оном общий разговор, что существует уже с 1815 г., и после еще от самого Муравьева, что скоро начнется действие и все переделается, а каким способами, не объявлял, но сам он, Сухинов, судя по столь великой массе, составлявшейся для заговора, предполагал, что должно будет употреблять к тому оружие» (Восстание декабристов, Т. VI, С.325-326). Таим образом, И.И. Сухинов не был членом Общества соединенных славян и впервые появился на собрании последних в момент их вхождения в Южное общество. Правильность показаний Сухинова об этом подтверждается не только свидетельством записки Соловьева, но и показаниями всех его товарищей по революционной работе. Однако, ошибочно отмеченный в «Алфавите декабристов» как член Общества соединенных славян, Сухинов и до сих пор обычно причисляется к последним. См., например, «Общество соединенных славян», М.В. Нечкиной, М. 1927, С. 66-67, 217.

7. Эти туманные формулировки Соловьева расшифровываются в записках Горбачевского как подготовка вооруженного восстания и террористического акта. Ср., например, замечания о том, что Сухинов вместе с Кузьминым и Соловьевым включен был 15 сентября 1825 г в список тех, кто «готов пожертвовать всем и одним ударом освободить Россию от тирана». (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 86-87; см. также с. 64 и 76-77). Тотчас же после своего вступления в тайную организацию Сухинов вместе с Кузьминым ввел в Лещине в Южное общество (а не в Общество соединенных славян, как это обычно отмечается) капитана Черниговского полка Фурмана (см. показания последнего в «Русском архиве», 1902, Т II, С 287). Для учета всех особенностей восприятия действий Сухинова перед восстанием характерен отзыв о нем того же Фурмана: «Сухинов вообще старался слыть отчаянным и рубакой» (Восстание декабристов, Т. VI, С. 241).

8. В своих показаниях Сухинов отметил, что переведенный благодаря связям и материальной поддержке С.И. Муравьева-Апостола в Александрийский гусарский полк, он с разрешения командира последнего остался в Василькове, ожидая заказанного им в Киеве обмундирования (Восстание декабристов, Т. VI, С. 141-142). Найденное при обыске в Александрии у брата декабриста письмо Сухинова от 16 декабря 1825 г. заключало в себе (по официальному конспекту) уведомление, что «того же дня он был у присяги Константину Павловичу и просит писать к нему в г. Житомир, куда он вскорости отправляется в полк. К подозрениям нет никакого повода; видно сильное огорчение противу отца и мачехи за неоказание пособия и благодарность брату за одолжения» (Декабристы. М., 1925, С. 64). Рассказ Горбачевского о том, что «несмотря на все угрозы начальства, которое побуждало его ехать в гусарский полк, Сухинов не выезжал из Черниговского полка, единственно дожидая восстания оного» (изд 2-е, с. 106), маловероятен.

9. Рассказ Соловьева о том, что готовой подорожной Сухинова на следование из Василькова в Житомир воспользовался М.П. Бестужев, вошел и в «Белую Церковь» Ф.Ф. Вадковского (Воспоминания и рассказы деятелей тайных общество 1820-ых гг, 2008, Т1, с 218). Однако в записках Горбачевского устанавливается факт вручения подорожной Сухинова не Бестужеву-Рюмину, а Я, М. Андреевичу (изд 2-е, с. 105), что подтверждается и показаниями последнего об обстоятельствах выезда его 26 декабря 1825 из Василькова с врученной ему чужой подорожной для предупреждения С.И. Муравьева-Апостола об обыске в его квартире и для информации других членов тайного общества о необходимости вооруженного выступления (Восстание декабристов, Т. VI, С. 390). В показаниях своих в Могилевской военно-судной комиссии Сухинов обошел этот эпизод молчанием, а Я.М. Андреевич в Петербурге не был спрошен об имени лица, на которое выписана была подорожная.

10. Рассказ Соловьева о вызове Сухинова в Трилесы не подтверждается документальными данными. Там, С.И. Муравьев-Апостола 21 января 1826 г. показал, что, приехав в Трилесы, он «вечером послал записку поручику Кузьмину в Васильков, вызывая его вместе с Соловьевым и Щепилой в Трилесы. В ожидании их среди ночи полковник Гебель сыскал меня против чаянья моего и объявил мне и брату об аресте. Он тут остался до утра. На рассвете приехали ко мне вышеозначенные лица и еще Сухинов, которого я не приглашал. Кузьмин успел спросить у брата, что ему делать на что брат отвечал: «Ничего», а я на тот же вопрос сказал: «Избавить нас». (Крас. Арх, 1925, Т VI (13), с. 4). Ср. в показании его же от 31 января: «Вечером я написал записку в Васильков к поручику Кузьмиину, прося его приехать ко мне, если они в Василькове (с.8). В полном соответствии со свидетельствами С.И. Муравьева-Апогстола находятся и показания об этом эпизоде и самого Сухинова, отметившего в Могилевской военной комиссии, что «вечером 28 декабря 1825 г.» он приглашен был к поручику Кузьмину; «В свое время рядовой 5-о1 мушкетерской роты Савицкий доставил Кузьмиину от подполковника Муравьева записку, коей требовал он к себе Сухинова, барона Соловьева и Щепилу, почему он, Сухинов, и поехал вместе с Кузьминым в Трилесы, где был ротный его двор» (Восстание декабристов, Т. VI, С.142). Несмотря на то, что документы совершенно точно устанавливали вызов Муравьевым на совещание в Трилесы не просто всех членов тайного общества, а только тех их них, которые стояли во главе определенных воинских частей (Кузьмин, Соловьев и Щепила были ротными командирами), М.В. Нечкина сам факт неприглашения Сухинова, которые еще проще было объяснить неосведомленностью Муравьева о месте его пребывания (не толкьо по долгу службы, но и в интересах заговора он должен был бы давно уже находиться в Александрийском гусарском полку), фантастически интерпретирует, как доказательство «соперничества» Сухинова и Муравьева, являвшихся якобы выразителями «двух противоречивых сил восстания, двух боровшихся в нем течений» - аристократических верхов («южан») и демократических низов («славян». (Нечкина М.В. Общество соединенных славян, С. 147, 178 и 226). Этот домысел, доводящий до абсурда известную концепцию Горбачевского о причинах разгрома восстания Черниговского полка (см. (Восстание декабристов, Т. VI,, С. XXXII-XXXVI) заставил почетную исследовательницу умолчать о показаниях самого Сухинова об особой его близости к С.И. Муравьеву (см. выше примеч. 6) и о данных об этом же в печатаемой нами записки Соловьева (см. также материалы о невхождении Сухинова в Общество соединенных славян в прим. 6). Для характеристики чисто беллетристических методов Горбачевского при реставрации им некоторых эпизодов, связанных с историей восстания Черниговского полка, приведем следующие строки его записок: « Около 11 часов ночи с 28-го на 29 декабря 1825 г. Кузьмин получил через рядового вверенной ему роты записку следующего содержания: «Анастасий Дмитриевич! Я приехал в Трилесы и остановился на вашей квартире. Приезжайте и скажите барону Соловьеву, Щепиле и Сухинову, чтобы они тотчас приехали как можно скорее в Трилесы. Ваш Сергей Муравьев». (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С., 134).

11. Жандармский поручик Ланг подтвердил во время следствия в Могилеве показания Сухинова о том, что когда последний увидал «поручика Щепилду, схватившего в азарте ружье со штыком и намеревавшегося убить Ланга», то он, Сухинов, «не допустил его к тому», а когда Щепила «оставив Ланга побежал к полковнику Гебелю», Сухинов поспешно отвел Ланка «в дом священника», где «упросил» скрыть его (Восстание декабристов, Т. VI,, С.142, ср. с. 125-126). Иначе (и, конечно, менее точно) интерпретируется этот эпизод в записках Горбачевского: «Сухинов поймал жандармского поручика недалеко от дома, но из человеколюбия не решившись вести ненавистного жандарма к своим товарищам, он оставил его в доме священника и посадил в погреб, намереваясь его взять оттуда, когда умы успокоются и когда можно будет содержать его под арестом, не подвергая опасности его жизнь. Возвратившись, он объявил своим товарищам, что жандарма не нашел; в пылу негодования Щепилло и Кузьмин настоятельно требовали от Сухинова, чтобы он привел беглеца. Сухинов послушался и поспешил в дом священника, но, к удивлению своему, не нашел там своего узника, который во время его отсутствия в самом деле бежал и почти первый донес в дивизионную квартиру о начале возмущения.» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.,138).

12. Данные записки Соловьева о неучастии Сухинова в избиении Гебеля и попытки оказать помощь последнему сходятся с показаниями Сухинова об этом на суде (Восстание декабристов, Т. VI,, С. 143), но резко противоречат письменному «объяснению» самого командира Черниговского полка о происшествии в Трилесах: «Я вышел в кухню велеть фельдфебелю усилить караул, но, придя туда, наперед приказал лично бывшим там караульным, чтобы они в случае сопротивления Муравьевых кололи их, когда прикажу, как важнейших преступников, и еще не успел окончить приказания, как вслед за мной вошли туда же штабс-капитан барон Соловьев, поручики: Кузьмин, Щепила и Сухинов и начали спрашивать меня, за что Муравьевы арестуются. Когда же я им объявил, что это знать, г-да, не ваше дело, и я сам даже того не знаю, то из них Щепила, закричав на меня с бешенством: «Ты, варвар, хочешь погубить Муравьева!», схватил у одного из караульных ружье и пробил мне грудь штыком, а остальные трое взялись также за ружья, что видя, я закричал на караульных солдат, чтоб они их кололи, но солдаты или от испуга, или быв прежде еще подкуплены, приказания моего не исполнили, а остались как бы посторонними тут зрителями, не нападая, однако ж и на меня; как между тем все те четверо офицеры бросились колоть меня штыками, я же, обороняясь сколько было сил и возможности, выскочил из кухни на двор, но был настигнут ими и Муравьевым (кои, уповательно услыша шум и опрокинув часовых, выбежали). Тут старший Муравьев нанес мне штыком сильную рану в живот, также и прочие кололи, но я, как-то и здесь от них вырвавшись, бежал и был преследуем одним Щепилою, против коего долго оборонялся. Наконец, когда он переломил мне стволом правую руку между кистью и локтем и нанес несколько ударов и сильную в голову рану штыком, то я в жару бросился на него и вышиб у него ружье, а сам побежал к корчме, в то время и они все погнались за мною, добежавши же до корчмы немного прежде их, вскочил в стоявшие там чьи-то порожние сани, запряженные парой мужицких лошадей, и, не чувствуя в переломленной руке боли, погнал их по дороге. Поручик же Сухинов догнал меня верхов и, не слезая с лошади, поворотил моих лошадей за узду назад и повез обратно, но вскоре по дороге встретился нам рядовой 5-ой мушкетерской роты Максим Иванов, вскочил ко мне в сани и, не узнав меня (ибо я был весь в крови, обезображен, без эполет и так уже обессилел, что едва говорить мог), взял вожжи править, но когда я сказал ему о себе, то он просил от меня приказания, куда везти, и, как я велел ехать к корчме, то он, несмотря на все запрещения и угрозы поручика Сухинова, приказывавшего ему везти меня непременно на ротный двор, исполнил мое приказание и привез к корчме, у коей уже довольно было собравшихся мужиков, и потому, видно, меня Сухинов преследовать оставил» (Восстание декабристов, Т. VI,, С.108). Ср. этот же эпизод в изложении Горбачевского, воспроизводящего версию Соловьева о проявленном Сухиновым гуманизме, но тенденциозно еще противопоставляющего последний «ярости и бешенству» С.И. Муравьева-Апостола, требовавшего якобы «непременного лишения жизни» Гебеля.( Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.,140-141). Противоречия мемуарной и документальной версии о роли Сухинова в Трилесах дали материал для резких выпадов официозно-консервативного исследователя восстания Черниговского полка М.Ф. Шугурова против «неверных даннх» записки Соловьева, «несправедливо возвеличивающих личность» Сухинова (Рус. Арх, 1902, Т II, с. 272 и 283).

13. Действия Сухинова при занятии 30 декабря 1825 г. Василькова, освещенные в Могилевской военно-судной комиссии, см.выше, с. 13-14. О поисках скрывшегося полкового адъютанта Е.Ф. Павлова см. показания последнего (Восстание декабристов, Т. VI,, С. 133-134 и Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.,147).

14. 4-ая мушкетерская рота, вызванная 30 декабря в Васильков для занятия в городе караулов вместо 6 роты, присоединилась к восставшим частям Черниговского полка вместе с обоими своими офицерами, командиром роты штабс-капитаном К.К. Маевским и подпоручиком В.Я Кондыревым.

15. Капитан А.Ф, Фурман сдал командуемую им 6-ую роту по случаю подачи им прошения об отставке еще 24 декабря. Гостя на праздниках у окрестных помещиков, он в Василькове не был, а в с. Гребенки, где расквартирована была его прежняя рота, приехал только 1-го января, когда, судя по его показаниям, впервые и узнал о восстании от Ф.М.Башмакова. Через последнего он мог получить и предложение о поездке в части 8-й пехотной дивизии, но поручения этого не исполнил (см. материалы о А.Ф. Фурмане и Ф.М. Башмакове, собранные нам в издании «Восстание декабристов», Т. VI,, С.347,364,341-342).

16. Мероприятия Сухинова при вступлении революционных рот Черниговского полка 31 декабря 1825 г. из Василькова более подробно охарактеризованы в записках Горбачевского: «Авангардом командовал Войнилович; арьергардом - Сухинов. Деятельность и бдительность сего последнего оправдали вполне доверенность Муравьева и его товарищей. Несмотря на благородное чувство, одушевлявшее большую часть солдат, в столь значительном числе оных неминуемо находились такие, которые думали, что при подобных случаях можно позволить себе без упрека совести разного рода шалости и бесчинства и безнаказанно нарушать дисциплину. Сухинов благоразумною осторожностью и строгим соблюдением военных правил укрощал их буйство и поддерживал порядок. Некоторые из них притворялись пьяными с намерением отстать от полка и предаться беспорядкам. Подобные хитрости не ушли от бдительности Сухинова: он уничтожал все их замыслы.» (и Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С., 154)

17. Расчет С.И. Муравьева-Апостола на присоединение к восставшим 17-го егерского полка, поднять который в Белой Церкви должен был подпоручик Ф.Ф, Вадковский, не оправдались, во-первых, из-за неожиданного ареста последнего, а во-вторых, ввиду переброски егерей из Белой Цеврки в Сквиру после первых же известий о событиях в Василькове.

Не обнаруживая до конца своих неосуществившихся планов, Муравьев-Апостол в Следственной комиссии показал 31 января 1826 г, что он «решился двинуться на Белую Церковь, где предполагал, что меня не ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии; в том предположении доршел я до с. Пологи, в 15 верстах от Белой Церкви, где ночевал, ибо на сем переходе узнал от мужиков, что вся пехота, бывшая в местечке, высткпила в г. Сквиру и что там осталась одна рота для караула. Для большего удостоверения ночью я посылал поручика Сухинова с тремя солдатами, но они возвратились без всяких сведений, а поутру поручик Щепила подтвердил мне сие известие, указанное им посланным нарочным» (Крас. Арх, 1925, Кн. VIС.10) Более подробно разведка Сухинова освещена в записках Горбачевского: «Не получая никакого известия о 17-м егерском полку, на который он имел большую надежду, С. Муравьев препоручил Сухинову разведать, где находится сей полк и чего можно ожидать от находящихся в сем полку членов. При наступлении вечера Сухинов взял несколько надежных солдат и, составив из них конный отряд, отправился к Белой Церкви. За полторы версты от сего местечка он встретил казаков графини Браницкой, посланных для развертывания и охранения ее имения от так называемых бунтовщиков. Сухинов воспользовался встречею. Подъехав на довольно близкое расстояние к казачьему отряду, он обнажил саблю и бросился на них, с громким криком: - Вперед! Испуганные нечаянным и смелым нападением казаки рассеялись. Один из них, пойманный самим Сухиновым, хотел было сопротивляться, но Сухинов ударом сабли сшиб его с лошади и начал расспрашивать. Хотя, по-видимому, казак чистосердечно говорил, что 17-й егерский полк уже другой день как вышел из Белой Церкви неизвестно куда, но Сухинов, желая удостовериться в истине его показания, сам подъехал к местечку и старался узнать от некоторых жителей все, касающееся до выхода сего полка. Ответы жителей, с которыми говорил Сухинов, подтвердили высказанное казаком» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.,170-171). О расчетах на 17-ый егерский полк см: Восстание декабристов, Т. VI,, С. 320-322). Как свидетельствует А.И. Михайловский-Данилевский, хорошо знакомый с настроениями в Белоцерковском районе в дни восстания, «если бы Муравьев действовал решительнее, то он мог бы прийти в Белую Церковь, где находились несметные сокровища графини Браницкой и где его ожидали, чтобы с ним соединиться, четыре тысячи человек, недовольные своим положением. Это были большей частью старинные малороссийские казаки, которых Браницкая укрепила за собой несправедливым образом» (Рус. Старина, 1890, Кн. XI, С. 495). О положении крепостных крестьян графини Браницкой и о том брожении, которое вызвано было приближением к Белой Церкви революционных рот Черниговского полка см. исследование В.С. Иконникова: «Крестьянское движение в Киевской губернии в 1826-1827 гг. в связи с событиями того времен» (сборник статей, посвященных В.И. Ламанскому, Ч. II, СПб, 1908, С. 682-686).

18. Картина разгрома восставшего Черниговского полка, исключенная Соловьевым из жизнеописания Сухинова, представлена в «Белой Церкви» Вадковского со слов очевидцев:

«На 6-й версте от Ковалевки послышался первый выстрел. Муравьев остановил людей и построил во взводную колонну справа. Стрелки вызваны за взводы; приказано осмотреть ружья. Между тем выстрелы с противной стороны продолжались: полагают, что стреляли холостыми зарядами, ибо никому не сделано вреда. Устроив своих, Муравьев двинулся вперед; он, Ипполит и Бестужев были впереди колонны, офицеры на своих местах во взводах. Приближаясь на известное расстояние к небольшому возвышению, из-за которого действовали два орудия, Муравьев предполагал рассыпать стрелков и под огнем атаковать орудия. Но прежде, чем он это исполнил, открыли картечный огонь. С первых выстрелов Сергей Муравьев ранен картечью в левую часть черепа над глазом, и батальон его рассеялся. Кавалерия понеслась в атаку, но ей осталась только догонять бегущих. На месте взяты: Сергей Муравьев, Бестужев, Соловьев, Кузьмин и Быстрицкий и два трупа; убитого Щепилы и Ипполита Муравьева, который, когда все бросились бежать, выстрелил себе в рот из пистолета. Ранены Кузьмин в правое плечо, Ипполит в ногу, Быстрицкий контужен в правую щиколотку»

Данные официозно-консервативного информатора об этих же событиях не противоречат записям «Белой Церкви»: «Когда Черниговский полк увидел себя в необходимости пробиваться сквозь гусаров, против них стоявших, то, построившись в каре, он пошел с примерным мужеством на них; офицеры находились впереди. Я это слышал от того самого гусарского подполковника, который командовал эскадронами, посланными против Муравьева; он присовокупил, что он удивился храбрости черниговских солдат и опасался даже одно время, чтобы они не отбили орудий, из которых по ним действовали, ибо они подошли к ним на близкое расстояние. Картечные выстрелы их не расстроили, но коль скоро только скомандовали гусарам в атаку, то мятежники бросили оружие. Из сего заключают, что они , не быв устрашены действием артиллерии, не могли испугаться сабельных ударов кавалеристов, но что, будучи уверены или обольщены в содействии гусар, они тотчас покорились, коль скоро увидели, что в них не имеют сообщников» («Записки А.И. Михайловского-Данилевского\\Рус. Старина, 1890, XI, с 496-497)

19. История бегства Сухинова из Ковалевки и Поляничениц до Каменки в изложении Соловьева полностью совпадает с данными об этих эпизодах Горбачевского. Существенно отличаются показания этих источников, как это отмечено нами выше на с 8-9, в местах, освещающих пребывание беглеца в м. Каменке в усадьбе члена Южного тайного общества В.Л. Давыдова. Отсылая читателей к сопоставлению рассказов Соловьева и Горбачевского в нашей вводной статье, приведем показания об этом В.Л. Давыдова в Петербургской следственной комиссии 25 февраля 1826 г:

«Вот каким образом сие происходило. Идучи с женой мимо дома, доктором Зинкевичем занимаемого, я взошел один к нему, чтобы поговорить о здоровье одного из детей моих. Он же, услышав, что я иду, вышел ко мне навстречу, и в полуотворенную дверь я увидел незнакомого человека, пьющего у него чай. Так как к доктору много ездит для пользования особ, мне незнакомых, то я и принял сего офицера, который был в партикулярном платье, за больного. Доктор сказал мне после, что это – офицер, бежавший после рассеяния мятежников от Сергея Муравьева и который пробирается домой к Херсону, надеясь там скрыться у родни. Я просил доктора не держать его у себя и советовать ему оставить местечко, но он мне ответил на сие, что офицер уже удалился. Я говорил доктору, что удивляюсь, что он надеется скрыться в семействе, еще говорил, что разве за границею можно спастись, если удастся ему переправиться через оную. Но его уже не было. Я его никогда не знавал, не слыхал о нем, и тут видел издали одну секунду и случайно. Сей офицер, по словам доктора, мало что знал о точном намерении Сергей Муравьева, говорил только, что они надеялись на многие полки, пехотные и гусарские (что уже высочайше утвержденному комитету известно), что С. Муравьев имел сношения с Петербургом и что меньшой его брат, прибывши перед возмущением, привез ему какое-то известие. Все сие рассказывал доктор с удивлением, , как человек, слышавший первый раз. Из одного человеколюбия дал он рубашки и 25 р сему офицеру на дорогу, ибо он был истощен от голода и не имел на что хлеба купить. Священным долгом поставляю утвердительно сказать здесь, что не только господин доктор Зинкевич нимало не причастен никогда был к обществу, но совершенно подобными предметами никогда не занимался и не занимается, а единственно предан одному ремеслу своему. Имя сего бежавшего офицера Сухин или Сухов; местопребывание его мне и доктору неизвестно; сказывал он только ему, что неподалеку о Херсона» (Крас. Арх. ТXII, 1925, С41-42)

Сам Сухинов в своих показаниях в Могилеве ни одним словом не коснулся своего пребывания в каменке, опустив, впрочем, и все другие данные, могущие скомпрометировать кого бы то ни было из лиц, укрывавших его во время бегства. «Бросившись с некоторыми нижними чинами бежать и скрывшись первоначально в деревне Мазеницах, - показывал Сухинов, - просидел там в пустом погребе до ночи, колеблясь в предположениях своих, куда деваться; потом решился пуститься на произвол судьбы, совершенно без планов и пошел в южную сторону, переходя из деревни в деревню, нигде не останавливаясь; наконец, догнал его на дороге ехавший на паре лошадей неизвестный ему, Сухинову, шляхтич и подвез его по найму до местечка Корсуна, где оставил того шляхтича на торгу, и, купив там на имевшиеся деньги партикулярное платье, отправился он в дальнейший путь. А дойдя до города Черкасска и купив там в казначействе гербовую бумагу, составил сам себе фальшивый паспорт, потом на бывшей там ярмарке купив лошадей с санями, поехал прямо к Кремечугу и на дороге в неизвестной деревушке, остановившись в одной корчме, достал мела, вырезал печать по форме Александрийского уездного суда и приложил к тому паспорту, подписав оным вместо известных ему членов суда, по служению его, Сухинова, там до вступления еще из статской в военную службу.» (Восстание декабристов, Т. VI,, С. 145).

20. Как установлено было 21 апреля 1826 г. дознанием, производившимся гражданскими властями в Александрии, Сухинов фальшивый паспорт «на имя коллежского регистратора Ивана Емельянова-Сухинова на следование Российской империи в разные города» заготовил в Александрии при помощи брата своего Степана Сухинова, который «№тайно вынес» для этого из канцелярии уездного суда «гербового клейма бумагу» и казенную печать (Декабристы/под ред. Б.Л. Модзалевского, Ю.Г. Оксмана, М.,1925, С. 72-73).

Во время пребывания своего в Александрии Сухинов, кроме паспорта, еще написал прошение «на высочайшее имя», которое просил брата отправить казенным пакетом в Петербург на адрес начальника Главного штаба. Однако Степан Сухинов этого поручения не исполнил, а когда начались усиленные розыски беглеца и обыски у его родственников, спрятал оставленный ему пакет «под землею, в хлевце». Местонахождение пакета указано было Степаном Сухиновым только 21 апреля 1826 г. после чего в нераспечатанном виде он доставлен был новороссийскому генерал-губернатору, а последним – в Петербург (Декабристы/под ред. Б.Л. Модзалевского, Ю.Г. Оксмана, М.,1925, С. 70-74). Прошение Сухинова о помиловании, несмотря на переполнявшие его выражения верноподданнических чувств и глубокого раскаяния, сознательно извращало весь ход событий, связанных с восстанием Черниговского полка, не давало никаких материалов о тайном обществе, ложно информировало о саммо Сухинове и об обстоятельствах его бегства и т.д. и т.п. Уклоняясь от явки начальству до получения от Николая гарантий своего помилования, Сухинов всячески затушевывал вопрос о своем местопребывании, чем еще более подчеркивал чисто тактическую значимость оставленного в Александрии документа. Неудивительно, что последний не произвел никакого впечатления на Николая, который и ограничился устным распоряжением 21 мая переслать прошение Сухитнова в главный аудиториат «для приобщения к делу».

Ввиду того, что прошение Сухинова опубликовано было по случайной копии, соверешнно извращающей основные места оригинала (Декабристы на Украiнi, ТI, К. 1926? C/ 169-170), мы воспроизводитм текст подлинника, сохранившегося в архиве Аудиториатского Департамента в деле «Об офицерах, участвовавших в мятеже Черниговского полка», 1826, №35, ТII, Л.13-18).

«Ваше Императорское Величество! Я преступник, я несчастный, завлеченный легкомыслием, заслуживающий быть нетерпимым в обществе, по несчастному случаю спасшийся и укрывающийся по полям и лесам, , скитающийся без дневного пропитания и приюта, отвергнутый из общества благородных сограждан и защитников трона. Сие столь ужасное для меня положение, - гонимый судьбой и мучимый совестью, лишившись всех прав, - ужаснее, чем сама смерть. Преступление мое я не знаю каким несчастным случаем завлекло меня в сей пассаж, ибо я, не принадлежавший никогда ни к какому обществу и будучи уже переведенным по высочайшему приказу в Александрийский гусарский полк, оставался единственно только с дозволения нового моего командира в г. Василькове для собственного моего обмундирования. В происшествии же, случившемся с полковником Гебелем, я почти не соучаствовал, ибо доказательство моей против его невинности, что я даже еще спас ему жизнь, когда было строго мне подполковником Муравьевым-Апостолом приказано, чтобы уничтожить его и предать смерти; за неисполнение такового приказания подвергался было сам таковой же участи; и жандармского офицера, чина мне неизвестного, а по фамилии Ланга, бывшего в то время с господином Гебелем, которого я также спас и дал ему жизнь. Прости великодушно, государь, мне мое преступление: не варвар и не убийца, совесть меня в этом не упрекает, если же и виновен, то только по действию с полком под распоряжением Муравьева-Апостола, что это было единственно минутное мое заблуждение и необдуманность;
Теперь чистосердечно раскаиваюсь, надеюсь на великодушие Вашего Императорского Величества, а потому и осмеливаюсь пасть пред стопы Ваши испросить помилования. При первом счастливом случае постараюсь загладить свой ужасный поступок, до сего будучи всегда верным хранителем престола и подданным, чего свидетельствует моя семнадцатилетняя беспорочная служба и семь ран, полученных в 1812 и 1813 гг за веру, отечества и любезнейшую. Нам Вашу императорскую фамилию, будучи всегда преданным Вашему августейшему дому. Теперь за преступление мое, которого никогда не смею оправдывать, заслуживаю ужиного наказания. Но теперешнее мое положение хуже самой смерти и каторжной работы, но нимало на то не ропщу, ибо оные я заслуживаю еще и более, совесть ежеминутно меня преследует и повсеместно напоминает мне о моем преступлении, об измене подданного своему государю. Если я так счастлив, что заслуживая В.И.В. внимания и удостоюсь великодушного и примерного надо мною Вашего помилования, то должно бы меня наказать примером для других, то заклинаю себя всем, что есть святого для меня, всегда быть верным слугой своего государя и положить живот свой, как и прежде, до сего преступления.

Поведение мое и скромность известны даже самим моим начальникам, которые относились всегда с отличным кондуитом, даже и лично я всегда имел к себе по службе одобрение.

Прости, государь, мне мое преступление. Я уверен на милосердие Вашего Императорского Величества. Ваши милости, повсечастно гремящие, и я, недостойный Вашего внимания, надеюсь воспользоваться таковым милосердием, Ваши благодеяния оказанные уже многим верноподданным, даже самым ужасным преступникам, - даже самое и Провидение ведь для благодеяния народу послано. Колико счастливый народ, когда под правлением благодетельного царя, и колико счастливы те цари, когда его народ ощущает с полной уверенностью его милосердие; после всех таковых несчастных в государстве происшествий и оказавший на самих варваров милость, да благословит Бог Вас, государь, и на долголетнее спокойное царствование; самые даже варвары и те благословляют царя милостивого и благодетельного. Оказавши уже многим свое милосердие, Вы, государь, милосердием своим побеждаете всех своих врагов, да и кой бы изверг мог бы не почувствовать благодеяний государя. Место же моего пребывания повсюду и повсеместно, скрываюсь от правосудия, которое должно было бы наказать меня, под собственным чином и фамилией, об укрывательстве же моем никто не соучаствует, ибо где день, где ночь, а как кажется угодно всевышнему еще меня сохранить, может быть, для пользы государя и престола, как верного патриота и совершенно завлекшего в сей поступок без всякого энтузиазма, по одной только глупой необдуманности.

С дозволения Вашего Императорского Величества осмеливающийся назвать себя верноподданным

Александрийского гусарского полка

Поручик Иван Сухинов

Генваря, 15 дня, 1826».

0

10

21. Как установлено было позднейшим дознанием, Сухинов из Александрии 3 февраля 1826 г. прибыл в г. Дубоссары «на одной лошади, в саночках» и остановился « в доме тамошнего мещанина еврея Абрама Шамикиса. На вопрос его, откудова, он отозвался, что прибыл из одной деревни, состоящей около Балты, для приискания места или должности учительской. На другой день, 4 февраля, сей самый Сухинов заявил свой пашпорт в дубоссарскую градскую полицию. По бытности же в полиции Сухинов, признаваясь к бывшему однослуживцу своему, нынешнему той полиции письмоводителю, объясняя, что он по увольнении из Александрийского земского суда поступил было в вербунки, но после, увольняясь, ищет теперь службы. В продолжении сего дни, как хозяин его Шамикис объяснил, Сухинов писал письма, сам носил на почту, продал свою лошадь за 20 р., и покупал себе из базару хлеб. Засим 5-го числа, нанявши на базаре извозчика за 40 коп. , поехал из города в Дубоссарскую таможню, где, предъявив свой паспорт, по записи его в книгу, пропущен через реку Днестр пеший в Бессарабию. Приметы и одеяние на нем, Сухинове, как хозяин, покупщик лошади, так и полицейский десятский объявили, суть следующие: роста высокого, лет около 33-х, лицом смугло рябоват, волосы на голове темно-русые, глаза черные, говорит пространно, одет в старом черного сукна сюртуке, шинеле байковой поношенной верблюжьего цвету, рейтузах черных, обшитых кожею, шапка черной из барашкой наподобие крымки или жидовской ермолки. Имел при себе нагольный короткий белых овчин тулуп, войлок небольшой серый, мешок холщовый наподобие торбы.» (Декабристы/под ред. Б.Л. Модзалевского, Ю.Г. Оксмана, М.,1925, С. 65-67).

22. Ошибка Соловьева, назвавшего кишиневскую реку Бык пограничной, вызвала резкую квалификацию всего этого места жизнеописания Сухинова «как чистейшего вымысла, не имеющего в своем основании и тени правды»», в статье М.Ф. Шугурова «О бунте Черниговского полка» (Рус. Архив, 1902, II C. 27) Между тем этот географический промах был исправлен еще в записках Горбачевского, данные которого о Сухинове в Бессарабии очень близки к показаниям о том же в очерке Соловьева, а потому позволяют не дать распространенного толкования приговору официозного критика: «После долгого и трудного странствования, - отмечает Горбачевский, - он приехал в Кишинев в феврале 1826 года и остановился у одного мещанина. Расспросив в городе у разных людей дорогу и место переправы через Прут и узнавши, что очень легко сие исполнить, он решился, наконец, оставить Кишинев и вместе с ним - отечество. - Горестно было расставание с родиною, - говорил он после с сильным чувством своим товарищам, - я прощался с Россиею, как с родною матерью, плакал и беспрестанно бросал взоры свои назад, чтобы взглянуть еще раз на русскую землю. Когда я подошел к границе, мне было очень легко переправиться через Прут и быть вне опасности, но увидя перед собою реку, я остановился... Товарищи, обремененные цепями и брошенные в темницы, представились моему воображению... Какой-то внутренний голос говорил мне: ты будешь свободен, когда их жизнь пройдет среди бедствий и позора. Я чувствовал, что румянец покрыл мои щеки; лицо мое горело, я стыдился намерения спасти себя, я упрекал себя за то, что хочу быть свободным... И возвратился назад в Кишинев!..» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.195).

23. Данные Соловьева о том, что письмо Сухинова отправлено было из Кишинева, а адресовано на имя отца, неверны, хотя повторяются и в записках Горбачевсого. «Без всякой предосторожности написал к своему отцу, где подробно изобразил свое положение, место своего пребывания и отослал сие письмо на почту.» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 195). В действительности же письмо было отправлено автором из Дубоссар 4 февраля 1826 года и адресовано было на имя брата его Стефана: «Спешу тебя уведомить, что еще слава Богу жив и здоров и докудова щаслив, но без приюта и места, и притом крайне меня влечет любопытство насчет моей бумаги, известной тебе. Не знаю, пошла ли она в дело или нет; пожалуйста, друг поспеши уведомить с первой почтой, нимало не откладывая. Да, пожалуйста, опиши обстоятельнее обо всем и пиши ко мне Кишеневской области в город Кишенев, ибо в случае твоего замедления, что уже может быть и не застанет меня в том месте, если только не буду иметь места. Затем прощая и прочее.

P.S. Пожалуйста любезный друг, не можно ли будет выпросить у батюшки денег хоть рублей 50 или сколько можно будет, ибо ты сам знаешь мое теперешнее положении, что крайне нахожусь во всем, что даже остаюсь без пропитания. Пожалейте обо мне. Адрес же ко мне Кишеневской области г. Кишинев. Его благородию мил. гос. И.И. Емельянову».

Текст этого письма, впервые опубликованный в сборнике «Декабристы» (М, 1925, с 64), не дает никаких оснований предполагать, что Сухинов, как отмечает в своем очерке Соловьев, совершил «умышленную неосторожность», желая якобы таким образом «обнаружить правительству свое убежище». Правда такое толкование этому эпизоду пытался дать и сам Сухиново в Могилевской военно-судной комиссии, но мы полагаем что эта мотивировка сложилась уже задним числом в расчете на возможное смягчение ответственности за побег и связанные с последним подлоги. Ср. сводку показаний Сухинова в докладе Аудиториатского департамента:» Он, Сухинов, проезжая Дубоссары, решился написать письмо брату Степану, служащем в Александрийском уездном суде, единственно для того, чтобы дать правительству случай взять себя, зная, что такие письма перехватываются, ибо он, Сухинов, и сам уже намеревался явиться к начальству, но ужас содеянного им преступления колебал его в сем предприятии. По разнесшимся же слухам, что ищут его, он, Сухинов, пробрался в Кишинев и нанял там себе квартиру за 15 р в месяц, но прожил он в оной до взятия его под арест 11 дней. Будучи в столь ужасном положении, не имел он, Сухинов, нигде постоянного пристанища и шатался по разным местам, равно и родственников своих, кроме вышеозначенного письма во время своего побега не извещал о себе; к укрывательству своему ни советов, ни просьбы никаких от них и ни от кого другого не имел, и даже родственники его вовсе не были о нем известны. (Восстание декабристов, Т. VI, С, 145).

24. Письмо Сухинова из Дуболссар к брату от 4 февраля 1826 г. перехваченное 11 февраля в Александрийской почтовой конторе, позволило точно установить его местопребывания, после чего целой своре кишиневских и херсонских полицейских чиновников нетрудно было осуществить 15 февраля захват беглеца, проживавшего «в 3-ей части города в доме Семена Николаева Чернова». Закованный в ножные и ручные кандалы, «за крепчайшим караулом» Сухинов доставлен был 17 февраля в Одессу, а на следующий день при полицейском чиновнике Кристиче и двух жандармах препровожден в штаб главнокомандующего 1-ой армией (сводку материалов о розыске и аресте Сухинова см. в сб. «Декабристы», М. 1925, с. 64-70).

В печатаемой нами записке Соловьева отсутствует эпизод, сохранившейся в передаче Горбачевского, о столкновении Сухинова на пути из Одессы в Могилев с его стражем:

«Обхождение полицейского чиновника было грубо и даже жестоко. Сухинов переносил оное с терпением. Приехав в Житомир, частный пристав остановился в трактире обедать. Сухинов, пользуясь сим, просил позволения отдохнуть несколько времени, представляя ему, что открывшиеся раны и расстройство здоровья лишают его возможности продолжать по-прежнему дорогу. Грубости были ответом на его просьбу. Сухинов, выведенный из терпения и раздраженный жестокостями частного пристава, схватил нож, лежавший на столе и, бросившись на него, вскричал в бешенстве:

- Я тебя, каналью, положу с одного удара, мне один раз отвечать, но твоя смерть послужит примером другим мошенникам, подобным тебе.

Испуганный полицейский чиновник упал на колени и, дрожа весь от страха, просил прощения во всех оскорблениях, нанесенных им Сухинову; обещал впредь быть вежливым и делать все, что от него будет зависеть. Частный пристав сдержал свое слово.» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 196-197).

25. Дата Соловьева неверна. Судя по «квитанции» коменданта главной квартиры 1-ой армии, «беглый мятежник Сухинов» был «исправно принят» в Могилева 25 февраля, а на следующий день уже предстал перед военным судом (Декабристы, М. 1925, с 70).

26. Показания Сухинова в Могилеве, хотя и отличались большой сдержанностью во всем том, что относилось к истории восстания Черниговского полка и к обстоятельствам его пребывания в Каменке и в Александрии (см. Выше выдержки из этих показаний в прим. 6 и 19), дали в руки следствия довольно большой материал о собраниях членов тайного общества в м. Лещине осенью 1825 г. и об агитационно-пропагандистской работе С.И. Муравьева-Апостола среди старых солдат Семеновского полка.

Как свидетельствует официально отношение главнокомандующего 10-й армией от 12 марта 1826 на имя И.И. Дибича, в показаниях Сухинова для Военно-судной комиссии и штаба 1-й армии особенно важны были, во-первых, свидетельства об участии в тайном обществе офицеров Полтавского полка Бутовича, Усовского и Драгоманова, «которые до сего времени в виду не имелись» и которые были на основании этого оговора арестованы; во-вторых данные о связи с С.И. Муравьевым –Апостолом двух семеновских солдат, послужившие основанием для постановки вопроса о пропаганде среди последних в войсках 8-ой дивизии (Восстание декабристов, Т.IV, с 1410146).

27. Даты исполнения «высочайшей конфирмации» от 12 июля 1826 г. по делу об участниках восстания Черниговского полка, осужденных Могилевской военно-судной комиссией, отмечены в очерке Соловьева (а с его, очевидно, слов и в записках Горбачевского) неверно. Так, судя по рапортам командира 3-го пехотного корпуса гн.-лейт. Л.О. Рота на имя главнокомандующего 1-о1 армией публичное «преломление шпаг» над Соловьевым, Сухиновым и Мозалевским и Быстрицким «учинено» было в г. Остроге не 23 июля, а 1 августа. Точно также в г. Василькове они поставлены были «через палача» под виселицу перед сводным батальоном из команд всех полков 9-й пехотной дивизии не 22-го, а 28 августа 1826 г. См. Восстание декабристов, Т VI, с 349).

28. В очерке Соловьева не получил отражения эпизод, дошедший до нас в передаче Горбачевского: «Однажды полковник Дуров, киевский полицеймейстер, приехал в тюрьму, в которой содержались бывшие черниговские офицеры, и объявил им, что некоторые жители Киева, зная их бедность и нужду, прислали через него некоторую сумму денег и просят их принять оные не как подаяние, но как пособие из человеколюбия и участия соотечественников. Соловьев и его товарищи благодарили добрых киевлян, но не приняли предложенных им денег, хотя нуждались как в деньгах, так и в платье. При переводе в гусарский полк Сухинов заказал киевскому портному полную офицерскую обмундировку, но не успел взять сшитого платья до несчастного восстания Черниговского полка. По прибытии своем в Киев он вознамерился продать оное и употребить вырученные деньги на содержание свое и своих товарищей во время дороги в Сибирь, почему и просил полицеймейстера взять сие платье у портного и продать оное хоть за 1000 рублей. Охотно на сие согласился Дуров, но на другой день начал отговариваться от взятого на себя обязательства. Предлоги сего отказа были самые ничтожные: между прочим он говорил, что невозможно продать платье до их отправления, и советовал Сухинову, для избежания бесполезных хлопот, отдать свои вещи на церковь. Услышав таковой совет, Сухинов не мог удержаться от смеха.

- Ваше предложение кажется мне странным, - сказал он полицеймейстеру, - ужели вы не знаете, что я и трое моих товарищей должны идти 7000 верст без платья и денег?

Дуров не противоречил, но с сего времени до самого отправления Сухинов не видал в глаза ни полицеймейстера, ни платья, ни денег.

Легко представить себе положение черниговских офицеров без всякого пособия, без родных, без знакомых, - оставленных и забытых всеми. Они отправились в Москву полуодетые, имея при себе 2 рубля серебром.» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 211-212.) Об этапных мытарствах см. выше с. 13-14.

29. Сенатор князь Б.А. Куракин, отмечая в донесении на имя А.Х. Бенкендорфа от 4 июня 1827 г. свою встречу и беседу в Тобольске с участниками восстания Черниговского полка, писал:

«Сухинов, бывший поручик (участник последней войны против французов до вступления в Париж, получивший 7 ран), сознавая, что заслужил свою участь, старался ослабить свой проступок, выставляя на вид тиранство полковых командиров, бригадных и дивизионных генералов, - тиранство, которое, приведя его в отчаяние, было причиной его несчастья и вовлекло его в заговор с тем большей легкостью; о существовании же заговора он не знал еще за несколько месяцев до события. На мой вопрос о цели, которую он себе ставил, присоединяясь к заговорщикам, он брал Бога в свидетели того, что у него не было никакого злого умысла против особы покойного императора, но что их целью было просто приобретение свободы. «Свободы? – возразил я ему, - но это было бы понятно со стороны крепостных, которые ее не имеют, но со стороны русского дворянина? Какой еще большей свободы может желать он, чем той, которой мы все пользуемся благодаря нашим монархам со времен Екатерины Великой до наших дней!» На этом он замолчал, перестал жаловаться на свое несчастье. Впрочем, он был растроган и говорил, что он раскаивается жестоко, но по своей слепоте слишком поздно» (Декабристы, М. 1925, с 113-114)

30. О встрече участников восстания Черниговского полка с женами декабристов в Чите см. вышел с.15, а также «Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 113-114).

31. В записках горбачевского первоначальные мероприятия по организации зерентуйского заговора охарактеризованы следующим образом:

«Сухинов, человек пылкого и решительного характера, раздраженный неудачей восстания и своими несчастиями, поклялся всеми средствами вредить правительству.

- Наше правительство, - говорил он часто, - не наказывает нас, но мстит нам; цель всех его гонений не есть наше исправление, не пример другим, но личное мщение робкой души.

Сия мысль укрепляла и увеличивала его озлобление: вредить правительству чем бы то ни было сделалось для него потребностью; освободить себя и всех было его любимою мыслью. Он жил только для того, чтобы до последней минуты своей жизни быть вредным правительству. Любовь к отечеству, составлявшая всегда отличительную черту его характера, не погасла, но, по словам самого Сухинова, она как бы превратилась в ненависть к торжествующему <правительству>, Сухинов и его товарищи жили в Горной конторе в доме, принадлежавшем одному солдату Семеновского полка, сосланному по известному делу полковника Шварца. Зная, что Соловьев и Мозалевский не согласятся участвовать в каком-нибудь предприятии, Сухинов таил от них свои намерения, но не скрывал своей злобы против правительства.

Решившись на что-либо однажды для исполнения предпринятого им дела, он не видел уже никаких препятствий, его деятельности не было границ; он шел прямо к цели, не думая ни о чем более, кроме того, чтобы скорее достигнуть оной. Его характер, твердый и настойчивый, не терпел отлагательства; предаться на произвол судьбы и ожидать спокойно от нее одной - было для него величайшим несчастием. В бедствии и в неволе он считал не только правом, но долгом искать собственными силами свободы и счастия; к тому же его душа искала всегда сильных потрясений; посреди опасности только он находился в своей сфере. Намерение Сухинова было освободить всех членов тайного общества, содержавшихся в Читинском остроге, и бежать с ними за границу. Он замыслил составить заговор и посредством доверенных людей взбунтовать всех ссыльных, находившихся в семи нерчинских заводах и в 20 рудниках, вооружить их по возможности, идти с ними на Читу и привести в исполнение свое намерение. Освободив же государственных преступников, - или тотчас бежать за границу, - или действовать по их согласию для достижения какой-либо цели.

Чтобы исполнить сие предприятие, Сухинов вверился двум ссыльным, которые ему казались способными ко всему, и сделал их главными своими агентами. Голиков, разжалованный и наказанный кнутом фельдфебель какого-то карабинерского полка, и Бочаров, сын одного богатого астраханского (кажется) купца, подвергнувшийся тому же наказанию, - были люди им избранные. Они действовали на других по наставлениям Сухинова и открыли свои замыслы Михаилу Васильеву, также бывшему фельдфебелем в одном гвардейском полку, и еще двум другим ссыльным, которых имена нам неизвестны.

Голиков, Бочаров и трое их товарищей были, каждый в своем роде, весьма замечательные люди и отличались от презренной толпы обыкновенных воров и разбойников. Ни страх наказания, ни видимая опасность не могли удержать их ни в каких замыслах; будучи доведены до крайней нищеты и унижения, не имея никакой надежды к избавлению, испытывая беспрерывно несправедливости, они были ожесточены против всяких начальств. Ненависть, злоба и мщение наполняли их сердца; разврат погасил в их сердцах чувствование своего достоинства; однако ж, при всем своем унижении, они отличались от всех других ссыльных каким-то особенным над ними влиянием - и видимо брали везде над своими товарищами поверхность. Голиков поражал всех диким и независимым своим нравом: какая-то душевная сила возвышала его над всеми другими и приводила в трепет самых закоснелых, отчаянных воров и разбойников. Тонкий и хитрый ум Бочарова и некоторая степень образованности покоряла ему развращенную и необузданную толпу его товарищей. Михайло Васильев и двое других сообщников более или менее походили на Голикова и Бочарова. Составив между собою род некоторого совета, во главе коего был Сухинов, Голиков и его сообщники приступили к действию. Они сообщили свои замыслы еще некоторым из ссыльных и начали распространять оные с удивительною скоростью между менее значительными по своим качествам негодяями. Удрученные бедствиями, без цели в жизни, без надежды лучшего жребия, развращенные и ожесточенные долговременными страданиями, ссыльные принимали с радостью предложения Бочарова и Голикова. Они не думали ни о каких важных предприятиях; не думали об улучшении своей участи; для них довольно было и того, чтобы освободиться на некоторое время от работ и от тягостной подчиненности, грабить и провести несколько веселых дней в пьянстве и различного рода буйствах: вот их цель.

Сначала Соловьев и Мозалевский ни в чем не подозревали Сухинова и не обращали никакого внимания на его сношения с ссыльными. Они часто разговаривали с ним о своем положении, и когда Сухинов начинал говорить о возможности освобождения, они старались доказать ему нелепость такого предприятия. Несогласие их мнения происходило особенно оттого, что Соловьев и Мозалевский смотрели на ссыльных без всякого пристрастия; напротив чего Сухинов видел в них качества, каких они никогда не имели. В его глазах сии люди были способны ко всяким предприятиям, были храбры, отчаянны, тверды и настойчивы в своих намерениях и потому не чужды благородных чувствований; - разврат же их происходил только от унижения и бедности. Это заблуждение погубило Сухинова и внушило ему недоверчивость к советам его товарищей, которые употребляли все средства, могущие отвратить его от обманчивых надежд и разрушить ложное мнение о качестве ссыльных. (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 219-222). См. сводку документальных данных о заговоре Сухинова в очерке Нечкиной «Заговор в Зерентуйском руднике» (Крас. Арх, Т XIII, М., 1925, С258-279) и более ранние публикации официальных материалов о последнем в «Рус. Старине», 1892, Кн. VII, C 160-161, и в «Былом», 1906, кН VIII, с. 130-135, а также очерк С.Я, Гессена «Заговор декабриста Сухинова», М. 1930.

32. По официальным данным Сухинов был арестован не 23-го, а 24 мая 1828 г. Первые этапы следствия по делу о заговоре в материалах С.Р. Лепарского были представлены следующим образом: «Рапортом Нерчинская горная контора от 28-го числа мая сего 1825 года донесла, что 24-го числа того мая, пополудни в 3-м часу, по приезде г. управляющего тою конторою из Кадаинского на Зерентуйский рудник явился к нему ссыльный Алексей Казаков в пьяном виде и объявил, что из числа проживающих в зерентуйской казарке ссыльоно-0рабочих Павел Голиков, Василий Бочаров, Федор Моршаков, Семен Семенцов, Василий Михайлов и Тимофей (коего прозвания не припомнит) и другие, коих он поименно не помнит, числом около 20 человек согласились в ту ночь, под предводительством ссыльного Ивана Сухинова, сосланного за участие в государственном возмущении, собраться в назначенном ими месте и, учиняя побег, забрать наипервее из цейхгауза при том Зерентуйском руднике солдатские ружья с патронами, потом идти вооруженными в казармы того же рудника и принудить рабочих к побегу в ними, разбить тюрьму и освободить всех арестантов, затем зажечь все селение при Зерентуйском руднике и идти на Нерчинский завод и далее, истребляя все, что только будет упорствовать против исполнениях их желания, и что он, Казаков, лично об этом слышал от ссыльного Голикова и Бочарова, коими он к сему был соглашаем, и что он, Казаков, и обещание в том дал, но, обдумав сие злостное предприятие, решился о сем объявить с тем, что означенные ссыльные вообще все пьянствуют на счет помянутого Сухинова, который поит их для того, чтоб более возбудить в них буйства. Вследствие такого объявления от же час были приняты меры к захвату означенных ссыльных, которые все, кроме Василия Бочарова, узнавшего о доказательстве и тот же час скрывавшегося неизвестно куда, были взяты под стражу и закованы, как равно взят и Иван Сухинов под крепкий караул. Между тем для исследования сего столь важного дела и скорейшего отыскания всех злоумышленников и участвующих в оном людей сделано было наипервее словесное разбирательство , по коему один только ссыльный Голиков сознался во всех замыслах к произведению вышеозначенных злодеяний, дополняя при том, что, сверх тех предприятий, хотели еще они разбить пороховой подвал, кладовую и вынуть из них порох, денежную казну, принудить вооруженной рукой всех к бунту и побегу и, набрав таким образом сильную разбойничью шайку, идти с ней по всем заводам и рудникам, приглашая и принуждая с собой всех, и достигнуть Читинского острога, из коего освободить всех государственных преступников, наконец, что к предприятию всех сих злодеяний был и ссыльный Бочаров подготовлен помянутым Сухиновым, коим, однако ж, два другие его товарищи, а именно Вениамин Соловьев и Александр Мозалевский, не были соглашаемы и ничего о сем деле не знали, о чем и начато было той конторой производиться строжайшее исследование; показателю же ссыльному Казакову велено было управляющим идти в контору, но он неизвестно куда скрылся (Крас. Арх, Т XIII, с 23-264. О продолжении дознания см. также с 264-269).

33. В состав Следственной комиссии по делу о Зерентуйском заговоре входили: берг-гауптман Киргизов (а не Кириллов, как ошибочно указано в записке Соловьева), коллежский секретарь Нестеров и прапорщик Анисимов.

34. Донос Казакова сделан был не 22-го, а 24 мая 1828 г. См. прим. 32

35. В постановлении Военно-Судной комиссии, представленном на конфирмацию С.Р. Лепарскому, обвинительные пункты, относящиеся к Сухинову, были сформулированы так: «Ссыльного Ивана Сухинова за соглашение ссыльных Голикова и Бочарова к общему с ним побегу, принявшего злоумышление набрать партию ссыльных до 20 человек и более, с ними взять насильственно в Зерентуйском руднике и Нерчинском заводе солдатские ружья, порох, пушки и денежную казну, идти по прочим рудникам и заводам, разбивать всюду тюрьмы для присоединения к себе колодников, приглашать и принуждать проживающих отдельно в казармах рабочих ссыльных и из жителей к общему бунту, истребляя все, что только ему противиться будет, а чиновников, находящихся в Зерентуйском руднике, забрать в тюрьму и зажечь оную; усиля же свою разбойничью шайку, пробраться в Читинский острог, где освободить государственных преступников, принять тогда с ними решительный меры к дальнейшим злодеяниям; и хотя он, Сухинов, ни в чем прописанном собственного сознания не учинил, а, напротив, опровергал то разными для сего околичностями и изменениями собственных своих сознаний, но достаточно на очных ставках изобличен ссыльными Голиковым и Бочаровым, а к тому же, как он сослан в нерчинские заводу в работу за участие в возмущении против высочайшей власти, довольно доказывается виновным; почему на основании указа 1775 г, апреля 28-го дня, не домогаясь от него, как шельмованного и лишенного всех прав и доверия, собственного сознания за вышепрописанные его на сии злодейства покушения, по силе узаконений: воинских артикулов на 99-й толкования, 127-го, 135-го и 137-го с толкованием; и указа 1754 г мая 13-го, пункта 8-го учинить ему, Сухинову, смертную казнь, но сообразуясь с силою указов 1754 г сентября 30-гог и 1817г. декабря 25-го, до воспоследования разрешения наказать его кнутом тремя ударами, поставить на лице клейма и, дабы он впредь подобных к преступлениям покушений сделать не мог, заключить его, Сухинова, в тюрьму». С.Р. Лепарский конфирмовал: «Вместо того, согласно полевого уголовного уложения, главы II $ 7-го, главы 4 $40-го определяю: Ивана Сухинова расстрелять» (Крас. Арх, N XIII, С 272). Это изменение приговора последовало 29 гоября 1829 г, но Сухинов, судя по запискам Горбачевского был кем-то ложно информирован об угрожающем ему позорном наказании кнутом, что и послужило ближайшей причиной его самоубийства. М.К. Азадовский в заметке «Загадочный документ» высказал предположение, что к зерентуйскому заговору относится найденная в Акатуе несколько десятков лет тому назад записка некоего «Ивана Бушуева» к «Тимофею Васильевичу» с предупреждением первого о грозящем ему наказагнии кнутом за какое-то воззвание к народу и замыслы цареубийства (Былое, 1925, кн V, C 109-114). Однако само содержание этой интереснейшей записки и место ее обнаружения едва ли позволяют ее отнести к делу Сухинова.

36. Со слов Соловьева и Мозалевского, обстоятельства смерти Сухинова и его товарищей изложены были в записках М.Н. Волконской: «Сухинов узнал о приговоре над ним накануне того дня, когда он должен был быть приведен в исполнение. Когда вошли в его темницу, то нашли его мертвым: он повесился на балке, поддерживающей потолок, ремень от кандалов заменил ему веревку Все остальные осужденные , в числе 20 человек были выведены за околицу и здесь преданы смерти, но каким образом! Солдатам был дан приказ стрелять, но их ружья были старые и заржавленые, а сами они, не умели целить, они давали промахи, попадая то в руку, то в ногу,— это была настоящая пытка. На следующий день комендант велел похоронить мертвых, и, когда все разошлись, поклонился всем могилам, прося их прощения. Мы узнали все эти подробности от Соловьева и Мозалевского, которые были приведены к нам» (Записки М.Н. Волконской\пер. под редакцией П.Е. Щеголева, Л. 1924, с 55). В записках Горбачевского история трагической гибели Сухинова приведена с наибольшими подробностями: «Сухинов, будучи уверен, что комендант утвердит приговор военно-судной комиссии, решился во что бы то ни стало избавиться от позора: самоубийство было единственным средством. За несколько дней до приезда Лопарского Сухинова перевели из особенной тюрьмы, где он один содержался. Намерение лишить себя жизни гнездилось в его душе; он тщательно осматривал все углы и стены тюремные и, увидя большой гвоздь, вбитый в стену недалеко от печки, над нарами, решил привести свою мысль в исполнение. В роковую ночь, по пробитии зари, когда в тюрьме погасили огни и когда беззаботные преступники, не думая, что ожидает их завтра, предались сну, - Сухинов отвязал ремень, на котором поддерживал свои железа, прикрепил оный к помянутому гвоздю, набросил на свою шею петлю и, спустив ноги с нар, - повесился. Чрез несколько минут один из арестантов, проснувшись, пошел зачем-то к дверям и задел за ноги Сухинова; ему показалось это странным; он хотел узнать, что это такое, стал искать около себя ощупью и дотронулся до тела Сухинова. Испуганный арестант начал кричать:

- Спасайте, кто-то из наших повесился!

Сей неожиданный крик поднял всех на ноги, принесли тотчас огонь, и первый предмет, который представился - это было бездушное тело Сухинова. Ремень был снят е его шеи; привели лекаря, который тотчас заметил в теле признаки жизни. Можно думать, что для возвращения оной не нужно было употребить больших усилий искусства, ибо гвоздь был вбит довольно низко, и Сухинов, желая затянуть как можно крепче петлю, спустивши ноги с нар, еще коленами касался оных. Нет сомнения, что лекарь сообразил все сии обстоятельства, но, вероятно, не зная приговора правительства и не решаясь из сострадания предать бедного Сухинова позорному наказанию кнутом, он не старался возвратить к жизни несчастного страдальца, но приказал тело его положить на телегу и отвезти в лазарет шагом, как можно тише, как будто бы для того, чтобы не произвести в нем ни малейшего сотрясения, могущего возбудить кругообращение остановившейся крови. Тотчас по привозе в лазарет тело было спущено в погреб и положено на лед» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.230-232). Ср. краткие сведения о самоубийстве Сухинова в письме Горбачевского от 12\VI 1861 к М. А. Бестужеву (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С374) и в Записках декабриста А. Е. Розена, СПб, 1907, с 159)

37. В перечне расстрелянных сообщников Сухинова данном в очерке Соловьева, имя Бондарева ошибочно поставлено вместо Федора Моршакова (см. рапорт С.Р. Лепарского от 3-го декабря об исполнении приговора и документы военно-судного дела в «Крас. Арх», Т XIII, с 273-274). Подробности казни, бегло отмеченные в очерке Соловьева и в воспоминаниях Волконской, переданы с наибольшей точностью в записках Горбачевского:

На другой день после смерти Сухинова начались приготовления к наказанию Голикова, Бочарова и его сообщников. Рыли глубокую яму, ставили столбы, шили саваны, делали новые и поправляли старые кнуты и плети. Соловьев и Мозалевский были привезены из Горной конторы, закованные в железа, и содержались в полиции. 2 или 3 декабря, на третий день после приезда Лепарского и смерти Сухинова, приступили к исполнению приговора. Генерал присутствовал сам и распоряжался экзекуциею. Он приказал производить вдруг все роды наказаний, вероятно для сокращения времени.

Все преступники были приведены на лобное место и охладевшее тело Сухинова между ними видимо было, которое тотчас бросили в приготовленную яму. На приговоренных к смерти надели белые саваны и первый Голиков был привязан к столбу у самого края вырытой ямы. Он был весьма спокоен и просил убедительно оставить его глаза незавязанными, но его просьбы не были уважены. Незадолго до выстрелов он начал что-то говорить:

- Я не виноват, - были последние слова, как ружейный залп вырвал у него жизнь с быстротою молнии. Бездушное тело спустилось вниз по столбу, сейчас было отвязано и брошено в яму.

Потом расстреливали Бочарова. Должно думать, что сия необыкновенная сцена подействовала на самых исполнителей приговора, ибо солдаты потеряли меткость.

Бочаров был только ранен; унтер-офицер подошел к нему, вонзил штык в грудь и сим кончил мучения бедного страдальца. Михайло Васильев выдержал залп и остался невредим. Солдаты укоротили дистанцию и начали поодиночке стрелять. Генерал Лепарский сердился, кричал, бранил офицера и батальонного командира, за то, что подчинённые их не умеют стрелять, и приказал скорее, как-нибудь, сию трагическую сцену кончить. Солдаты ранили Васильева несколькими пулями, но не убили; наконец, подскочили к нему и прикололи его штыками. С двумя последними сообщниками Голикова и Бочарова почти то же самое случилось, что и с Михаилом Васильевым.

В одно и то же время, когда одних расстреливали, три палача наказывали кнутом и плетьми других приговоренных к сим наказаниям. Невозможно представить себе всех ужасов сей кровавой сцены. Вопли трех жертв, терзаемых палачами, командные слова, неправильная пальба, стон умирающих и раненых - все это делало какое-то адское представление, которое никто не в силах передать и которое приводило в содрогание самого бесчувственного человека. (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С 232-233). См. рапорт С.Р. Лепарского от 4 декабря 1825 г на имя начальника Главного штаба о негодности ружей, обнаружившейся «при расстреливании осужденных преступников» (Кр. Арх. Т XIII, С 275).

38. Строки о Лепарском в очерке Соловьева вызвали специальный «Ответ на отзыв о генерале Ленпарском, сделанный в биографии ссыльного Сухинова», напечатанный М. Юзефовичем в «Рус. Архиве», 1870, № 10, ч 1927-1936. В этом «ответе» М. Юзефович как сослуживец Лепарского по Северскому конно-егерскому полку «положительно утверждал, что ни полк, ни командир его Лепарский, не принимали ни малейшего участия в усмирении чугуевских беспорядков» (с1929), а далее, со слов декабриста Н.И. Лорера, «находившегося во время подвига Сухинова в Читинском остроге», передавал, что «Лепарский находился на экзекуции вследствие полученного им на то формального предписания. Уезжая из Нерчинская после экзекуции, он заехал на кладбище, где был погребены казненные, поклонился их праху и проговорил: «Не виноват я в вашей смерти, вас казнил закон» (1931). Воспоминания Лорера совпадают с рассказом об этом И.Д. Якушкина: «Лепарский не имел возможности не быть исполнителем повеления, полученного из Петербурга, но по возвращении ему, видимо, было неловко, особенно когда он виделся с нашими дамами, которые долго смотрели на него, как на палача». (Зап. Якушкина, из-е 3-е, СПб, 1905, с 157). Однако документальные данные полностью подтверждают версию Соловьева и Горбачевского об инициативной и решающей роли Лепарского как во время конфирмации приговора Военно-Судной комиссии по делу Сухинова и его сообщников, так и при самом исполнении приговора. Так, именно Лепарский заменил расстрелом приговор всех подсудимых к разным степеням телесных наказаний (см. Крас. Арх, Т XIII, с 272-273). Им же были разработаны все детали «обряда» предстоящей казни в особой секретной записке от 28 ноября 1828 года (см. текст ее в «Былом», 1906, кН V, с 37-38).

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Сухинов Иван Иванович