Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » А.Е. Розен. "Записки декабриста".


А.Е. Розен. "Записки декабриста".

Сообщений 1 страница 10 из 56

1

Г.А. Невелев. Андрей Евгеньевич Розен и его «Записки декабриста».

«Записки декабриста» А. Е. Розена принадлежат к важнейшим историческим памятникам декабризма. Это одни из немногих декабристских мемуаров, в которых с такой полнотой и достоверностью рассказана судьба поколения людей 20-х гг. XIX в., ставших первыми русскими революционерами. Ненавидевшие деспотизм и рабство, мечтавшие о свободной России и потерпевшие жестокое поражение, они не примирились с постигшей их неудачей, не согнулись под тяжестью испытаний и, осознавая ответственность перед историей, оставили после себя значительное литературное наследие.

Андрею Евгеньевичу Розену складывавшимися жизненными обстоятельствами, казалось бы, с самого начала была уготована обычная судьба выходца из среды эстляндского дворянства: гвардейский офицер или чиновник на государственной службе, по выходе в отставку возвращающийся в свое родовое имение, где в занятиях хозяйством и в заботах о семье проходит остаток жизни. Он родился 3 ноября 1799 г. в семье эстляндского барона Е. О. Розена. До двенадцати лет воспитывался в доме родителей, а потом в Нарвском народном училище. В 1815 г. Розен был отвезен в Петербург и определен в 1-й Кадетский корпус, из которого был выпущен в апреле 1818 г. в чине прапорщика с назначением в л.-гв. Финляндский полк.

В военной службе Розен проявил себя добросовестным и умелым офицером. Он пользовался любовью и уважением нижних чинов, вызывал к себе дружеские чувства со стороны офицеров-однополчан и неизменно получал похвалу начальства. В 1820 г., опередив многих по службе, он был произведен в подпоручики и позднее назначен полковым адъютантом. Особенных успехов достиг он в строевой подготовке солдат. «Казалось, — вспоминал Розен, — сама природа создала меня быть экзерцирмейстером, потому что эта наука не стоила мне ни труда, ни больших приготовлений, как большей части моих сослуживцев. Глаз, привыкший с малолетства к порядку и к симметрии, рост мой и телосложение, звучный голос, знание устава, а всего больше — любовь и привязанность ко мне солдат сделали из моей учебной команды одну из лучших». С такими «достоинствами и знаниями можно было в то время легко выйти в люди и получить значение»[1]. В полку Розен сблизился с штабс-капитаном И. В. Малиновским и вскоре стал женихом одной из его сестер Анны Васильевны, или Annette. 19 апреля 1825 г. в полковой церкви в присутствии всех офицеров было совершено бракосочетание Розена, к этому времени уже поручика, и дочери первого директора Царскосельского лицея девицы Анны Васильевны Малиновской. Розены поселились на 3-й линии Васильевского острова, недалеко от казарм полка. Квартира была небольшая, «требования <...> были скромны», имелось лишь «одно желание взаимного счастья». Жизнь устраивалась вполне благополучно: Розен был удачлив в службе, обещавшей чины и награды, и в любви, обещавшей «беспрерывное счастье».

Розен был вовлечен в деятельность Северного тайного общества накануне восстания 14 декабря 1825 г. На следствии он решительно отрицал свою принадлежность к обществу. В Следственной комиссии по этому поводу было проведено специальное расследование, но никто из декабристов принадлежность Розена к тайному обществу не подтвердил. К.Ф. Рылеев на вопрос следствия о Розене ответил: «Принадлежал ли к числу членов тайного общества поручик барон Розен, мне неизвестно. За несколько дней до 14 декабря был он у меня, и потом видел я его у князя  Оболенского; но при нем говорено было только о средствах, как заставить солдат не присягать вновь; о цели же общества, т. е. чтобы сим случаем воспользоваться для перемены образа правления, я не упоминал, и потому я полагаю, что он в общество принят не был»[2].

С.П. Трубецкой показал: «<...> не помню, чтобы я слышал его имя в числе членов общества». П.Г. Каховский сообщил следствию, что не знает Розена и ему «неизвестно, принадлежал ли он к тайному обществу». И.И. Пущин отвечал, что «Розен <...> к тайному обществу не принадлежит». Е. П. Оболенский утверждал: «Барон Розен членом общества принят не был и известился о существовании оного только 11 декабря, если Репин накануне ничего не объяснял ему, что мне неизвестно», и включал его в число посторонних обществу лиц, «известных о намерениях 14 декабря и принимавших участие в оном». Штабс-капитан л.-гв. Финляндского полка Н.П. Репин сообщил следствию: «Утвердительно сказать, кем и когда поручик барон Розен был принят в общество, я не могу, <...> но предполагаю, что сие было почти в одно время со мною, то есть дня за два до происшествия. Особенных рассуждений о цели и намерениях общества он со мною лично не имел, но говорил один раз, что ему известно намерение многих не присягать и что он со своей стороны не отказывается сделать то же»[3].

Таким образом, принадлежность Розена к тайному обществу осталась недоказанной, и правитель дел Следственной комиссии А. Д. Боровков в справке о нем писал, несколько смягчая, правда, в пользу Розена собранные на него показания: «Членом не был и о существовании тайного общества не знал, но пред 14 декабря находился у Рылеева и Оболенского, и при нем говорили о средствах поднять солдат»[4].

В «Записках декабриста» Розен сообщает обстоятельства, при которых он узнал о тайном обществе и готовящемся восстании. 10 декабря 1825 г., вечером, он получил записку от Н. П. Репина, в которой тот просил «немедленно приехать к нему». Розен «тотчас поехал» и «застал его одного в тревожном состоянии». Н. П. Репин «в кратких и ясных словах изложил <...> цель восстания, удобный случай действовать для отвращения гибельных междоусобий»[5]. Хотя на следствии Репин показал, что «в то же время слышал от Розена о том, что ему все сие известно. <...> Но, не зная, кто именно сообщил ему об оных, уличить его в том, что он есть действительно член общества, не могу»[6], но, судя по всему, именно от Репина 10 декабря Розен впервые узнал если не о существовании тайного общества, то во всяком случае о его намерениях и «коренной» цели. По свидетельству Е.П. Оболенского, «обязанность» Н. П. Репина, узнавшего о существовании общества еще в начале 1825 г. от П.Н. Свистунова [7], но привлеченного к его делам лишь за три дня до 14 декабря И. И. Пущиным [8], «состояла в том, чтобы в Финляндском полку произвесть то же самое, что и в других полках», т. е. «стараться распространить действия общества»: «О намерениях 14 декабря сообщено им было поручику барону Розену и еще нескольким офицерам, коих фамилий не упомню, которых, однако же, членами общества не принял»[9].

По версии «Записок декабриста», в тот же вечер 10 декабря Розен с Н. П. Репиным поехали к К. Ф. Рылееву, куда «вскоре приехали Бестужевы и князь Щепин-Ростовский» [10]. По утверждению Д. А. Щепина-Ростовского, он был у К. Ф. Рылеева 11 декабря вместе с М. А. Бестужевым, штабс-капитаном В. Ф. Волковым и подпоручиком М.Ф. Кудашевым [11]. М. А. Бестужев показал на следствии, что был у Рылеева вместе с Д. А. Щепиным-Ростовским 12 декабря[12]. Однако по свидетельству А.А. Бестужева, М.А. Бестужев был у Рылеева 9 декабря, «назавтра он привез Щепина, а потом на другой день Волкова и князя Кудашева»[13]. Итак, 10 декабря 1825 г. А. и М. Бестужевы и Д. А. Щепин-Ростовский действительно были у К. Ф. Рылеева, и, следовательно, свидетельство Розена в «Записках декабриста» о посещении им в тот день Рылеева справедливо. Н. П. Репин первоначально утверждал, что впервые был у Рылеева вечером 11 декабря и «до сего времени» с членами тайного общества «никакого знакомства не имел и ни они у меня, ниже я у них никогда прежде сего не бывал»[14]. Но после представленного ему Следственным комитетом свидетельства Е. П. Оболенского: «<...> 10 декабря вечером мы приехали к Рылееву <...>»[15] — он изменил свои показания: «<...> бывши в первый раз у Рылеева (10 или 11-го числа в точности не упомню) и встретившись там с князем Оболенским <...>»[16].

На следствии Розен показал, что приезжал к Рылееву только 11 декабря: «<...> в пятницу 11-го числа декабря <…> поехал я с штабс-капитаном Репиным навестить Рылеева. <...> Во время разговора приезжали Кавалергардского полка корнет Муравьев и офицер, мне незнакомый <...>»[17]. А.М. Муравьев писал: «10 или 11 декабря приехал я <С...> поздно вечером к господину Рылееву, где нашел я поручика барона Розена, лейб-гв. Финляндского полка, и другого офицера того же полка, но мне неизвестного»[18] (т. е. Н. П. Репина. — Г. Н.). И А.М. Муравьев и Розен в своих показаниях следствию сообщали, что у Рылеева они были накануне совещания у Оболенского, которое состоялось 12 декабря. Таким образом, документально подтверждаются и сведения «Записок декабриста» и показания Розена на следствии. Обе версии являются, очевидно, равнодостоверными: Розен был у Рылеева и 10 и 11 декабря.

Сопоставление свидетельств позволяет восстановить события этих дней. 10 декабря, утром или днем, на совещании у К. Ф. Рылеева С. П. Трубецкой известил присутствовавших, «что по всему видно, что император отказывается от престола»[19]. После этого все разъехались по полкам «приготовить членов к действию в случае новой присяги и стараться распространить действия общества в полках»[20]. Е. П. Оболенский и И. И. Пущин отправились в л.-гв. Финляндский полк. Оболенский заехал к полковнику А. Ф. Моллеру и полковнику А. Н. Тулубьеву, а Пущин к Н. П. Репину «с тем, чтобы узнать, нет ли надежды, что Финляндский полк не присягнет»[21]. И. И. Пущин объявил Н. П. Репину, «что есть намерение воспользоваться днем присяги для произведения предположенного переворота, а для подробнейшего узнания привез его к Рылееву»[22]. Там они застали вернувшегося раньше Е. П. Оболенского и С. П. Трубецкого. Пущин вскоре уехал. Репин «остался и говорил с князем Трубецким»[23]. Из последующего разговора с Рылеевым Репин «удостоверился о действительном существовании общества, о намерениях оного на 14 декабря[24]. Однако Рылеев Репина в тайное общество не принимал, полагая, что его привез Пущин «уже как члена»[25]. По словам Е. П. Оболенского, Н. П. Репин попросил его приехать к нему на другой день, «дабы увидеться с офицерами и более утвердить их в намерении общества, им известном». По свидетельству Репина, Оболенский сам вызвался быть у него[26]. Возвратившись к себе вечером, Репин послал записку Розену. «Это было в 8 часов». Открыв ему план и цели тайного общества, Репин «просил <...> содействия»[27]. По свидетельству Репина, Розен «был на сие согласен»[28]. Затем они отправились к К. Ф. Рылееву, к которому вскоре приехали А. и М. Бестужевы и Д. А. Щепин-Ростовский.

11 декабря Розен был у Н. П. Репина на совещании офицеров л.-гв. Финляндского полка, на котором выступил Е. П. Оболенский. По словам Оболенского, он получил согласие офицеров полка на «их содействие к сей цели»[29]. По показанию Розена, в конце совещания Оболенский сказал: «Что мы не одни в сем согласны, могу вам доказать завтра, приезжайте ко мне один или двое и убедитесь, увидя офицеров других полков»[30]. Однако Е. П. Оболенский рассказывал об этом несколько иначе: «Барон Розен представил мне, что они, жертвуя всем для пользы отечества в столь важном случае, каков ныне предстоит, желают быть сколь возможно более уверенными в содействии прочих членов, и потому предложил мне собрать по одному члену от всех полков, которые согласны действовать к общей цели, для общего совещания. Я согласился на его предложение и назначил ему быть на другой день у меня»[31]. «Князь Оболенский, — показывал Розен на следствии, — тотчас уехал, прочие, напившись чаю, разъехались скоро». После совещания Розен и Репин отправились к К. Ф. Рылееву, к которому «во время разговора» приезжали А. М. Муравьев и офицер, «одетый в сюртук с красным воротником». По свидетельству Розена, совещание у Репина началось в пять вечера; по словам Оболенского, он там «просидел два часа»[32]. Следовательно, Розен и Репин могли поехать к Рылееву в восьмом часу вечера.

12 декабря Розен и подпоручик А. И. Богданов в качестве представителей л.-гв. Финляндского полка присутствовали на совещании у Е. П. Оболенского. На этом совещании была объявлена политическая программа тайного общества, был принят план восстания и «постановлено» о дальнейших мерах по «основанию нового правления». По свидетельству Розена, «все из присутствовавших были готовы действовать, все были восторженны, все надеялись на успех»[33]. По словам Е. П. Оболенского, «всякой из членов представлял большую или меньшую возможность, которую каждый имел поднять роты и действовать на солдат»[34]. Розен, впрочем, сказал К. Ф. Рылееву и Е. П. Оболенскому, что привести войска на Сенатскую площадь могут только полковой или батальонные командиры. «Так пусть офицеры одни, верные государю своему, явятся на площадь», — возразили они, а на вопрос мой: «Что будет там со стадом без пастыря?» — ответили мне: «Все там будет, увидите и узнаете»[35]. В «Записках декабриста» этот эпизод совещания у Оболенского изложен несколько иначе: «Принятые меры к восстанию были неточны и неопределительны, почему на некоторые мои возражения и замечания князь Оболенский и Булатов сказали с усмешкою: «Ведь нельзя же делать репетиции!»[36].

Возражения Розена привели в смущение некоторых присутствовавших, в том числе Д. А. Щепина-Ростовского, который, по свидетельству А. А. Бестужева, «начал колебаться»[37]. К. Ф. Рылеев «решительно объявил им, что они собрались ныне для того более, чтобы взаимным честным словом обязаться быть на площади в день присяги с тем числом войск, которое каждый может привести, в противном случае находиться на площади самому. <С...> Все, прекратя разговор, обязались честным словом действовать сообразно сему и разъехались»[38]. Очевидно, именно в этот момент, под конец совещания, к Розену подошел поразивший его «совершенным самоотвержением» К. Ф. Рылеев и «спросил <...> наедине! можно ли положиться наверно на содействие» л-гв. Финляндского полка, и когда Розен «представил ему все препятствия, затруднения, почти невозможность, то он с особенным выражением в лице и в голосе сказал <С...>1 «да, мало видов на успех, но все-таки надо начать; начало и пример принесут плоды»[39]. После совещания Розен сразу поехал к Репину, пересказал ему «слышанное и виденное», а на другой день, в воскресенье 13 декабря, сообщил то же полковнику А. Н. Тулубьеву и другим офицерам[40], пришедшим навестить его по случаю полкового праздника. «На вопрос их, как следует поступить тому, кто в день восстания будет в карауле», Розен ответил «положительно и кратко, что тот для общей безопасности и порядка должен держаться на занимаемом посту»[41]

13 декабря, во второй половине дня, Н. А. Бестужев и К. Ф. Рылеев поехали в казармы Финляндского полка к Н. П. Репину, у которого хотели «узнать об успехе сделанного ему поручения преклонить офицеров своего полка не делать новой присяги», разыскали его на квартире сестры и привезли к Н. А. Бестужеву. К. Ф. Рылеев и Н. А. Бестужев «начали убеждать Н. П. Репина, чтобы он употребил все усилия к склонению офицеров своего полка не делать новой присяги». Н. П. Репин, «хотя представил несколько отговорок, что он сказывается больным и потому не может выйти к фрунту, сверх того, что рота его стоит в деревне, но со всем тем обещал действовать на офицеров, сколько будет в его возможности», но добавил: «Моллер и Тулубьев, который еще поутру с энтузиазмом дал свое слово, оба отказываются: Моллер по своим расчетам, Тулубьев—следуя ему. Я не могу ручаться ни за одного солдата»[42].

После разговора с Н. П. Репиным К. Ф. Рылеев уехал, дав слово возвратиться вечером и известить «об окончательных намерениях к завтрашним действиям». В десять вечера Рылеев приехал с Пущиным и объявил, что «в завтрашний день, при принятии присяги, должно поднимать войска, на которые есть надежда <...>»[43].

К вечеру 13 декабря офицерам л.-гв. Финляндского полка разослали уведомления «о назначении следующего дня к принятию присяги». Ночью Розену принесли приказ прибыть к полковому командиру в 8 часов утра. Розен не стал скрывать от жены предстоящих опасностей — он «мог ей совершенно открыться — ее ум и сердце все понимали»[44]. Командир полка Н. Ф. Воропанов приехал в девять утра и прочел собравшимся у него на квартире офицерам письмо Константина к Александру I с отречением, манифест 16 марта 1823 г. о передаче прав на престол вел. кн. Николаю Павловичу, два письма Константина от 26 ноября 1825 г. с «повторным» отречением и манифест 12 декабря 1825 г. о восшествии на престол Николая I. Розен выступил вперед и сказал:, «Если все <...> письма и бумаги верны с подлинниками, в чем не имею никакой причины сомневаться, то почему 27 ноября не дали нам прямо присягнуть Николаю?»[45]. Однако попытка Розена задержать приведение полка к присяге не была успешной и не получила поддержки других офицеров. 1-й батальон полковника А. Н. Тулубьева (кроме взвода Розена, который накануне держал караул в Галерной гавани и еще не успел смениться) присягнул в казарме. 2-й батальон полковника А. Ф. Моллера в девять утра занял караулы по второму отделению — от Зимнего дворца до Адмиралтейства.

Из казарм Розен отправился в Зимний дворец к разводу 2-го батальона, назначенному на десять утра, и по пути заехал к Н. П. Репину (по причине болезни не находившемуся на службе) с известием, что «читали манифест» и полк присягнул[46]. Возвратившись домой, Розен нашел записку К. Ф. Рылеева, который извещал, что его ожидают в казармах л-гв. Московского полка. В «Записках декабриста» Розен пишет: «Было 10 часов утра, лошади мои стояли запряженные. Взъехав на Исаакиевский мост, увидел густую толпу народа на другом конце моста, а на Сенатской площади каре Московского полка. Я пробился сквозь толпу, прошел прямо к каре, стоявшему по ту сторону памятника, и был встречен громким «ура!»[47]. В связи с преобладанием источников, указывающих другое время прихода л.-гв. Московского полка на Сенатскую площадь — около 11 часов утра, М.В. Нечкина отмечает: «Необходимо ввести небольшую поправку к свидетельству Розена о том, что он в десять часов утра выехал из дому и с Исаакиевского моста уже увидел построенное каре. Розен не мог ехать почти час от Финляндских казарм, где квартировал, разве что он задержался дорогой или ехал из какого-либо другого места»[48].

0

2

Ошибка мемуариста очевидна. На следствии Розен показал следующее: «Во втором часу оделся, чтобы ехать во дворец к назначенному выходу. В сие время приехал ко мне подпоручик Базин, говоря, что на площади множество войска и народу. Я в полной форме поехал с ним. Доезжая до конца моста, нельзя было дальше ехать от тесноты. Мы соскочили из саней, не знаю, куда пошел подпоручик Базин, но я, видя на площади войско с знаменами, вошел в ближайшее каре л[ейб]-г[вардии] Московского полка <...>»[49]. Замечание «во втором часу» в этом свидетельстве следует читать как «в одиннадцатом часу», так как точкой отсчета времени в данном случае для Розена было 9 часов утра, когда полковой командир объявил офицерам полка о восшествии на престол нового императора[50]. И подпоручик И.А. Базин приехал к Розену в тот момент, когда тот готовился ехать во дворец «к выходу», т. е. к торжественному молебствию, первоначально назначенному на 11 часов утра. Неверное указание времени выезда Розена из дому в «Записках декабриста»: «было 10 часов утра» — объясняется тем, что изложение событий дня 14 декабря сдвинуто здесь на один час раньше. Так, начиная рассказ о дне восстания, Розен сообщает в своих мемуарах: «<…> всем офицерам велено было собраться в квартире полкового командира в 7 часов утра»[51], тогда как в действительности офицеры полка были собраны на квартире Н. Ф. Воропанова в 8 часов утра[52].

Итак, в 11 часов утра Розен отправился на Сенатскую площадь, пробился сквозь толпу, «вошел» в каре л.-гв. Московского полка «и был встречен громким «ура!»[53]. В рапорте командира л.-гв. Финляндского полка Н. Ф. Воропанова этот эпизод изложен так: «Поручик Розен при первом появлении Московского полка рот приехал на санях и бросился в каре, где пробыл не более пяти минут»[54]. Здесь Розен увидел Д. А, Щепина-Ростовского, М. А. Бестужева и И. И. Пущина. На вопрос Розена, где Трубецкой, Пущин ответил: «Пропал или спрятался; если можно, то достань еще помощи, в противном случае и без тебя тут довольно жертв»[55]. И. И. Пущин уже знал о положении в л.-гв. Финляндском полку от Н. П. Репина, который, получив от Розена известие о том, что присяга в полку прошла успешно, сразу отправился на Сенатскую площадь. Пущин видел Репина около каре и, расспросив, что делается в л.-гв. Финляндском полку, по свидетельству А. А. Бестужева, сказал, «чтобы он без солдат и не являлся». Н. П. Репин уехал, «обнадеживая, что это будет»[56]. Когда Розен приехал в казармы полка, где находился 1-й батальон и куда только перед тем вернулся из караула его стрелковый взвод, Репин был уже там[57]. Розен вбежал первый во двор казарм и закричал: «Выходи!» Потом прошел по всем ротам, приказал солдатам одеться, вложить кремни, взять патроны и выстроиться на улице, «говоря, что должно идти на помощь нашим братьям». Офицерам Розен сказал, «что был в каре возмутившихся, что все полки идут к площади и что нам должно туда идти». Командир 1-го батальона полковник А. Н. Тулубьев «согласился» [58]. Прибывшие к этому времени бригадный командир генерал-майор Е.А. Головин, получивший соответствующий приказ от командующего Гвардейским корпусом генерал-лейтенанта А. Л. Воинова, и генерал-адъютант Е. Ф. Кемеровский, посланный Николаем I за батальоном, повели выстроившуюся поротно колонну на Сенатскую площадь [59].

Схема расположения войск на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. (по Г. С. Габаеву)

Восставшие (около 3.000 чел. пехоты):
Каре А. Бестужева — Л.-гв. Московск. полк (671 чел.).
1. Фас М. Бестужева (2 1/2 роты);
2. Фас кн. Щепина (2 роты);
3. Цепь кн. В. Оболенского (около 40 чел.);
Л-гв. Гренад. п. (около 1.250 чел.);
4. Фас Сутгофа (1 рота);
5. Фасы Панова (1 бат.—4 роты).
Колонна Н. Бестужева — Гвард. экипаж—около 1100 чел.
6. 1 бат. (8 рот и арт. команда).
Нейтральные (около 500 чел. пехоты):
7. Л.-гв, Финлянд. п. бар. Розена (2 1/2, роты).

Правительственные войска (пехота — ок. 9.000 чел., кавалерия около 3.000 чел. и артиллерия —36 орудий):
8. Л.-гв. Преображ. полк 1 рота;
9. Л.-гв. Финлянд. полк 1 1/2 роты;
10. Л.-гв. Конного полка (2 эск.):
11. Л.-гв. 1-го Конно-пион. 1 3/4 эск.;
12. Л.-гв. Финлянд. п. караул (около 25 чел.);
13. Л.-гв. Павловск. п. сводн. бат. (3 роты);
14. 1-го Конио-пионерского 1/4 эск.;
15. Кавалерг. п. 1/4 вен.;
16. Л.-гв, Семеновск. п. 2 бат. (8 рот);
17. Л.-гв. Гренад. п. св. рота (137 чел.);
18. Л.-гв. Конного п, 5 эск.;
19. Л.-гв. Преображ. п. (1 3/4 бат. — 7 рот);
20. Л.-гв. Московск. п. св. бат. (641 чел.);
21. Л.-гв. Измайловск. п. 2 бат. (8 рот);
22. Л.-гв. Егерск. п. 2 бат.;
23. Кавалерг. п. 6 3/4, эск,;
24. Л.-гв. 1 арт. бриг. 2 2/3 роты — 32 оруд.

На середине Исаакиевского моста батальон остановили и приказали зарядить ружья. В этот момент у Розена был план пробиться сквозь стоявший впереди карабинерный взвод и роту преображенцев под командой капитана П.Н. Игнатьева, занявшую всю ширину моста со стороны Сенатской площади. Сделать это было вполне возможно. В своих солдатах Розен был уверен. Во время движения колонны от казарм полка к мосту Розен убеждал их «не идти против бунтовщиков»[60]. Первый карабинерный взвод, стоявший впереди и явно не желавший двигаться дальше (что впоследствии и выявилось), под давлением сзади расступился бы. Пройти через первую роту л.-гв. Преображенского полка, заграждавшую проход от Исаакиевского моста на площадь, также не составило бы большого труда. Так, эта рота чуть позднее пропустила на площадь пришедших по льду Невы лейб-гренадер поручика А.Н. Сутгофа, причем, по свидетельству командира роты капитана П. Н. Игнатьева, «когда лейб-гренадеры отдельными командами, всходя с Невы, беспрепятственно бежали возле на присоединение к своим, чтоб стать в ряды мятежников, солдаты роты его величества приподнимали их сумы и, удостоверяясь по их тяжести, что полное число боевых патронов в них заключалось, острились между собою, уверяя, что их пули не попадут» [61]. Преображенцы были настроены по отношению к восставшим весьма миролюбиво, а «из мятежнической толпы высылали к роте неоднократно нижних чинов л.-гв. Московского полка для переговоров»[62].

Так же были настроены и финляндцы. Сохранилось свидетельство чиновника Н. С. Щукина, находившегося 14 декабря на Сенатской площади и видевшего солдат 2-го батальона л.-гв. Финляндского полка, державших караул на Сенатской гауптвахте: «<...> на углу дома Кусовникова подле канавы мимо меня прошли солдаты, сменившиеся с Сенатской гауптвахты. «Кричите, ребята,— сказал один из них московским, — вот мы отобедаем и придем пособлять вам. Кричите!»[63]

Однако Розен отказался от своего первоначального плана. Он убедился в том, что «восстание не имело начальника» и не было «единства в предприятии», и не хотел «напрасно жертвовать людьми»[64]. Но, «не будучи в состоянии оставаться в рядах противной стороны», Розен принял вполне оправданное с военной точки зрения решение — остановить свой взвод и шедшие за ним три роты полка и перекрыть таким образом продвижение правительственных войск по Исаакиевскому мосту на Сенатскую площадь. В тот момент, когда генерал-адъютант Е. Ф. Комаровский и генерал-майор Е. А. Головин скомандовали батальону: «Вперед!» — взвод Розена по приказу своего командира громко повторил: «Стой!» Стоявший впереди карабинерный взвод «тронулся с места в большом замешательстве»[65], но капитану А. С. Вяткину удалось вывести его на площадь. Командир третьей роты капитан Д. Н. Белевцов отвел свою роту назад по мосту и затем по льду Невы вышел с ней к Английской набережной. В показаниях следствию Розен писал, что на вопрос генерал-адъютанта Е. Ф. Комаровского, «отчего они не следуют за первым взводом», его «взвод отвечал: «Мы не знаем, куда и на что нас ведут. Ружья заряжены, сохрани бог убить своего брата, мы присягали государю Константину Павловичу, при присяге и у обедни целовали крест!»[66] По воспоминаниям самого Е. Ф. Комаровского, взвод Розена ему отвечал: «Мы не присягали, худого ничего не делаем, по своим стрелять не будем»[67]. Когда генерал-майор Е. А. Головин «приказал людям идти вперед, то несколько голосов из фронта отозвались: «Да куда же вы нас ведете? Это наши» — «Они бунтовщики». — «Если они бунтовщики, то мы их перевяжем; зачем нам стрелять по своим; да мы еще не присягали новому государю»[68].

Когда стрелковый взвод первой карабинерной роты л.-гв. Финляндского полка остановился на середине Исаакиевского моста, отмечает Розен в «Записках декабриста», «был уже второй час пополудни», следовательно, третий час. С этого момента и до первых выстрелов картечью по восставшим в начале пятого «с лишком два часа» стоял Розен «неподвижно, в самой мучительной внутренней борьбе, выжидая атаки на площади, чтобы поддержать ее тремя с половиною ротами», готовыми следовать за ним повсюду[69]. «Решение Розена остановить полк на мосту, — отмечает М. В. Нечкина, — требовало сильной воли и ясного сознания необходимости помочь восставшим. Так действия этого «нечлена» тайного общества стали элементом существенной помощи восставшим <...>»[70].

Н. П. Репин предвидел положение, в котором оказался во время восстания Розен, когда накануне, 13 декабря, говорил К. Ф. Рылееву; «Во всем полку один только Розен отвечает за себя, но я не знаю, что он будет в состоянии сделать»[71]. В каре восставших знали о событиях на Исаакиевском мосту. По показанию солдат взвода Розена, Н. П. Репин «подходил к ним и одобрял их поведение», а унтер-офицер Ф. Волков, стоявший в карауле на Сенатской гауптвахте, видел, как он потом «несколько раз ходил на Петровскую площадь к сборищу мятежников и опять назад возвращался»[72]. Поведение Розена 14 декабря не вызвало сомнения ни у кого из декабристов и было ими понято правильно. Так, И.Д. Якушкин отмечал в своих «Записках»: «Поручик Розен, честнейший немец и во всем преданный товарищ, не пришел, однако, на площадь; может быть, он надеялся, оставшись при полку, действительнее споспешествовать начатому предприятию
своих товарищей»[73]. Лишь Д.И. Завалишин в 1881 г. в своей неопубликованной статье «Событие 14 декабря 1825 года и беспристрастное суждение о нем» писал: «Нельзя также не сделать здесь заметки относительно одного показания барона Розена, что он не повел Финляндский полк на присоединение к восставшим оттого, что считал дело проигранным, но тем же оправдывались и другие, даже в таких полках, где было и много членов общества. Таким образом, вместо того, чтобы делать дело как следует, соответственно тому предприятию, в котором участвовали, все самовольно распоряжались по своему усмотрению, и дело было проиграно оттого, что думали наперед уже, что оно проиграно, и ничего не делали, чтоб его выиграть»[74].

К исходу пятого часа восстание было разгромлено. Розен попросил подошедшего к взводу Репина навестить жену и «успокоить на его счет», развернул свой взвод (пропустив мимо два эскадрона конногвардейцев), провел его по мосту на Васильевский остров и поставил возле манежа 1-го Кадетского корпуса. В это время к взводу подъехал генерал-адъютант А.Х. Бенкендорф. В его воспоминаниях этот эпизод описан весьма карикатурно: «Рота, остановившаяся близ 1-го Кадетского корпуса и чувствовавшая за собою наибольшую вину, хотела также занять свое место в строю и идти с прочими, но, знав уже о ее поведении во время бунта, я приказал ей построиться особо и объявил, что честь принести присягу новому императору, от которой она отказалась утром, ей должно заслужить отыскиванием преступников и приведением их ко мне обезоруженными. Рота тотчас повиновалась этому приказанию и побежала ловить участвовавших в бунте»[75]. В действительности все обстояло несколько иначе. Когда собрался весь батальон и приехал полковой священник Н. В. Музовский, Розену приказали отойти от взвода. «Солдаты сомкнулись в круг, священник стал их расспрашивать и готовить к присяге»[76]. Тогда Розен «быстро ворвался в круг и громко, во всеуслышание объявил священнику, что солдаты мои ни в чем не виноваты, они слушались своего начальника»[77]. Взвод Розена присягнул, и его «назначили занять Андреевский рынок и караулить тамошний небольшой гостиный двор». Утром следующего дня Розен сменился в карауле и на два часа приехал домой.

0

3

По версии «Записок декабриста», он был арестован 15 декабря рано утром, по следственным показаниям — «в 4 часа пополудни»[78]. Первоначально содержался в караульном помещении л.-гв. Кавалергардского полка, затем на дворцовой гауптвахте, а 5 января 1826 г. помещен в каземат № 13 Кронверкской куртины Петропавловской крепости.

В следственном деле Розена — материалы двух допросов. Первый допрос снял 22 декабря генерал-адъютант В. В. Левашов в присутствии Николая I. Розен отвечал на «вопросные пункты» осторожно и уклончиво. Он «не мог сказать всю правду, не хотел назвать никого из членов тайного общества и из зачинщиков 14 декабря»[79]. Он объявил, что «обществу тайному не принадлежал» и «никаких слухов насчет 14-го числа» и о замыслах «бунтовщиков» не слышал; происшествие на Исаакиевском мосту днем 14 декабря во время продвижения 1-го батальона л.-гв. Финляндского полка на Сенатскую площадь для участия в подавлении восстания объяснял тем, что его взвод не был приведен к присяге новому императору и, оставшись верен присяге Константину, отказался идти вперед. Его действия как командира взвода — остановка тронувшихся было вперед унтер-офицера и двух рядовых — были вызваны только опасением, «чтоб сие не привело неустройства всему взводу»[80].

И еще один раз, вечером 8 января 1826 г., Розен был допрошен в Следственном комитете. Ему вновь были заданы вопросы о его принадлежности к тайному обществу, но он решительно подтвердил ранее данные им показания: «а) Никогда и никем не был принят в тайное общество, никогда никакому не принадлежал и потому никого в какое-либо тайное общество принять не мог.

b) Никогда не имел никаких побуждений, чтоб вступить в тайное общество, с) Не знавши сего общества, не знал и цели его, ни средства к достижению оной»[81]. Полученные от комитета 9 января 1826 г. «вопросные пункты» для письменного ответа убедили Розена, что следствие предупреждено во многих отношениях и что скрывать" свои действия в день 14 декабря нет смысла. В своих письменных показаниях Розен описал их довольно подробно и, в частности, сообщил, что после того, как от взвода отъехал Е. Ф. Комаровский, «хотели идти вперед унтер-офицеры Кухтиков и Степанов и четыре человека с правого фланга», он «подбежал к этим людям, возвратил их на свои места, угрожая заколоть шпагою того, кто тронется с места». Когда до взвода начали долетать пули и «люди было осадили», он «их остановил, говоря: «Стой смирно и в порядке, вы оттого не идете вперед, что верны присяге, данной государю, так стой же; я должен буду отвечать за вас; я имею жену беременную, имение, следовательно, жертвую гораздо большим, чем кто-либо, а стою вперед вас; пуля, которая мимо кого просвистела, того не убивает»[82]. Сложнее было дать ответ на «вопросный пункт», «кто именно из членов, где и в какое время имел совещание о возмущении 14 декабря», и при этом не назвать и не подвергнуть опасности никого из принимавших участие в совещаниях 11 декабря у Н. П. Репина и 12 декабря у Е. П. Оболенского. Умело составленные Розеном ответы были причиной одной только очной ставки между ним и подпоручиком л.-гв. Финляндского полка А.И. Богдановым, состоявшейся 24 апреля 1826 г. Розену удалось убедить следствие, что хотя А. И. Богданов и присутствовал 12 декабря у Е. П. Оболенского, но в совещании практически не участвовал и «во время разговора уехал»[83]. На этом следствие для Розена закончилось. Позднее, в «Записках декабриста» он мог с удовлетворением отметить: «Я был так счастлив, что никто за меня даже не был арестован, никто из моих солдат не был наказан, ни удален на Кавказ»[84].

19 июня 1826 г., когда процесс по делу декабристов подходил к концу, у Розена родился сын, названный в честь дедушки, отца декабриста, Евгением, или сокращенно по отголоску Энни. 12 июля 1826 г. был объявлен приговор. Верховный уголовный суд признал Розена виновным в том, что он «лично действовал в мятеже, остановив свой взвод, посланный для усмирения мятежников»[85]. Розен был отнесен судом к пятому разряду «государственных преступников» и приговорен к «ссылке в каторжную работу на 10 лет, а потом на поселение»[86]. Николай I утвердил приговор Верховного уголовного суда Розену без изменений. Высочайшим указом от 22 августа 1826 г. было повелено «оставить его в работе на шесть лет, а потом обратить на поселение в Сибирь»[87]. 3 февраля 1827 г. во время последнего свидания в крепости Розен умолял жену не следовать за ним, пока сын «не укрепится после прорезывания зубов, пока не заговорит, не будет тверд на ногах, чтобы мог перенести и дальний путь и неизвестное жилье»[88]. Через два дня, вечером 5 февраля, Розена заковали в ножные кандалы, и фельдъегерская тройка зимней петербургской ночью увезла его на каторгу в читинскую тюрьму. Комендант Петропавловской крепости генерал-адъютант А. Я. Сукин в тот же вечер доложил военному министру генералу от инфантерии А. И. Татищеву: «<...> сего 5 февраля пополудни в 11 часов для препровождения по назначению сданы присланному <С…> из инспекторского департамента Главного штаба его императорского величества фельдъегерю Яковлеву с жандармами» «государственные преступники» Розен, Н. П. Репин, М.Н. Глебов и М.К. Кюхельбекер [89].

Восстание 14 декабря 1825 года на Сенатской площади в Петербурге, ставшее историческим символом декабризма как революционного явления, было высшей и заключительной точкой развития декабристского движения и одновременно началом новой жизни участников тайных обществ, наполненной иными духовными ценностями и особым историческим смыслом. Во время политического процесса, в долгие годы заточения и изгнания узники постигали подлинный исторический смысл событий, приведших их в «каторжные норы» Сибири. Декабристы все более осознавали себя как исторических деятелей, провозгласивших идеи, рожденные эпохой. «В разговорах, — вспоминал И. Д. Якушкин, — очень часто речь склонялась к общему делу, и, слушая ежедневно часами рассказы, сличая эти рассказы и поверяя их один другим, с каждым днем становилось все более понятным все то, что относилось до этого дела, все более и более пояснялось значение нашего общества, существовавшего девять лет вопреки всем препятствиям, встречавшимся при его действиях; пояснялось также и значение 14 декабря, а вместе с тем становились известными все действия комитета при допросе подсудимых и уловки его при составлении доклада, в котором очень немного лжи, но зато который весь не что иное, как обман»[90].

Осознание декабристами исторического значения своей революционной борьбы приводило их к убеждению в том, что и в Сибири, в условиях каторги они «призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили»[91]. Свою важнейшую обязанность декабристы видели теперь в том, чтобы сохранить истину, опровергнуть ложь правительственных сообщений, донести до современников и потомков правду о 14 декабря 1825 г. «Всякая преследуемая истина, — писал А. М. Муравьев, — есть сила, которая накопляется, есть подготовляемый день торжества»[92]. Стремление «огласить правду» и подготовить «день торжества» истины было главным стимулом литературной деятельности узников сибирской каторги.

По свидетельству Д. И. Завалишина, замысел создания коллективной «истории 14 декабря» возник еще в читинской тюрьме, вероятно, в 1828 г. Для этого была создана специальная комиссия, приступившая к собиранию исторических материалов. В Чите и Петровском Заводе многие декабристы писали воспоминания, в большинстве своем до нас не дошедшие[93]. Из декабристских мемуаров, написанных во время сибирской каторги, известно «Воспоминание о Рылееве» Н. А. Бестужева, которое считается самым ранним и единственным дошедшим до нас мемуарным произведением, созданным, по словам М. К. Азадовского, «не в одиночестве, не в тиши дарованного судьбой последнего уединения», но возникшим в декабристской среде и подвергшимся «предварительной критике и проверке декабристского коллектива»[94].

К числу «каторжных» мемуаров следует, очевидно, отнести и «Записки декабриста» Розена. «Я составил краткие очерки или таблицы моих записок, — отмечал он, — в 1828, 1829, 1830-х годах, начал писать их подробно в сороковых годах и снова переписал и дополнил их с наступлением 1866 года»[95]. В отличие от большинства мемуаров участников тайных обществ, написанных в Сибири или после амнистии и ретроспективно отразивших взгляд на события 14 декабря в какой-то момент или период жизни их авторов, «Записки декабриста» создавались около 40 лет. Их начал писать в читинской тюрьме молодой человек, оказавшийся причастным к важнейшему событию русской истории первой половины XIX в., и завершил умудренный жизнью старик, переживший многих своих соузников и в 70—80-е гг. явившийся одним из «последних декабристов», хранителем их наследства. «Записки декабриста» создавались, таким образом, не как воспоминание о прожитой жизни, а как хроника происходящей жизни, как записки и размышления современника.

Идейные судьбы участников тайных обществ и декабризм как революционное движение и идеологическая система развивались не синхронно. Декабристы к моменту 14 декабря находились на разных этапах своего развития, различались по степени и формам проявления революционности, но их объединял характер революционности, тип личности и тип социального поведения. В отличие от таких мемуаристов, как М. А. и Н. А. Бестужевы, Е. П. Оболенский, И. И. Пущин, С. П. Трубецкой, И. Д. Якушкин и другие, сыгравших выдающуюся роль в декабристском движении, Розен был представителем так называемых рядовых декабристов, становление революционной личности которых началось незадолго до 14 декабря 1825 г. Розен был «рядовым» и в этом смысле глубоко типичным декабристом, индивидуальная судьба которого, при всей кажущейся случайности его принадлежности к декабристским обществам и ограниченном участии в восстании на Сенатской площади, отразила историю жизни и идейной эволюции значительного числа малоизвестных или даже безвестных участников движения. Именно о них писал К. Ф. Рылеев в своих; «собственноручных показаниях», данных вечером 14 декабря 1825 г. в Зимнем дворце: «Открыв откровенно и решительно, что мне известно, я прошу одной милости — пощадить молодых людей, вовлеченных в общество, и вспомнить, что дух времени такая сила, пред которою они не в состоянии были устоять»[96].

Поручик л.-гв. Финляндского полка, вовлеченный событиями бурного времени междуцарствия в деятельность тайного общества и ставший участником восстания на Сенатской площади скорее в силу внешних обстоятельств, чем по внутреннему революционному убеждению, Розен стал декабристом в полном смысле этого слова уже после 14 декабря, оказавшись в обстановке «споров, прений, рассказов», в «кипучем водовороте духовной жизни», которая, по свидетельству М. А. Бестужева, царила в казематах читинского острога и Петровского Завода[97]. Каторга явилась для Розена, как и для многих других его соузников, «школой и основой <...> умственного и духовного воспитания»[98]. Если дух времени, слабо осознанные оппозиционные настроения и стремительный порыв благородных чувств, основанных на глубоко усвоенных представлениях о чести, дружбе и незыблемости данного слова, привели Розена в ряды заговорщиков, определили его участие в восстании и его поведение во время процесса по делу 14 декабря, то декабристская среда Читы и Петровского Завода помогла Розену, говоря словами Н. А. Добролюбова, «удержаться сознательно на той высоте, на которую его поставило непосредственное чувство»[99]. Позднее, в 1868 г., Розен говорил лейпцигскому журналисту Ю. Экардту, «что осознание того, что страдаешь во имя высокой цели в обществе благороднейших людей, облегчает тяжелые испытания ссылки и что он охотно вернулся бы в тюрьму холодной Читы, если бы смог вернуть своих старых, давно умерших друзей. Никогда, — добавил он взволнованно, - не был я в лучшем обществе»[100]. Эта мысль пронизывает главы «Записок декабриста», посвященные сибирской каторге и ссылке.

Розен узнал историю движения, к которому примкнул лишь за несколько дней до восстания, и близко познакомился с виднейшими деятелями тайных обществ в тюремных казематах, где, по словам В. С. Толстого, «все, не стесняясь, рассуждали и подробно рассказывали друг другу как о жизни тайных обществ, так и обо всех подробностях, случившихся при снятии показаний в Следственной комиссии»[101]. Потребность осмыслить происшедший в его жизни переворот и «по истине выставить сущность исторического факта» 14 декабря заставила Розена взяться за перо. Понимая, что является участником и очевидцем важнейших исторических событий, он поставил целью жизни собрать и сделать достоянием потомков достоверные «сведения о стремлениях и об участи его друзей и товарищей», «совестливым образом передать то, что <...> сам испытал, видел и слышал и что почерпнул из самых верных источников»[102]. Отправляясь из тюрьмы Петровского Завода на поселение в Курган в 1832 г., он написал на портрете, выполненном с него Н. А. Бестужевым: «Воспоминание есть единственный рай, из которого ни в коем случае нет изгнания. Андрей Розен»[103].

Личность мемуариста, поражавшего современников своей «бодростью, свежестью ума, энергией» даже в тяжелейшие моменты жизни, не романтическим типом поведения, столь характерным для большинства декабристов, но рационализмом и серьезностью, подчас доходившими до педантизма, прочностью нравственных правил трудовой жизни, «верой в свои духовные силы»[104], и общественное значение деятельности историка позволили создать столь содержательное и глубоко правдивое в основе своей мемуарное произведение, каким являются «Записки декабриста». «Это был человек рыцарского характера, прямой, правдивый, всегда важный, серьезный и неуклонно точный в исполнении всего, что у него положено было для каждого часа, <...> бодрый, энергичный, со светлым умом и памятью, он проводит время в непрестанных трудах, сочиняет, переводит»,— вспоминал о Розене его соузник А.П. Беляев [105]. Г. П. Данилевский, познакомившийся с Розеном в 1865 г., характеризуя его деятельность на посту мирового посредника Изюмского уезда Харьковской губернии, писал: «Бодрый, высокий и румяный старец, с седою бородою, он ежедневно объезжает свои волости в некрытом фургоне без рессор; оставаясь дома, либо за полночь ежедневно стоит, не разгибаясь, за письменной конторкой, либо верхом, с переломленной в тяжкие годы испытаний ногою, объезжает свое степное хозяйство, делает удачные опыты травосеяния, с любовью следит за литературой и ведет огромную служебную и частную переписку»[106].

«Записки декабриста», в полной мере отразившие черты и самый тип личности их автора, написаны не в стиле романтического повествования о прошлом, но представляют собой строгое по форме и добросовестное по исполнению историческое описание, отличающееся обстоятельностью и полнотой сообщаемых сведений. Однако определить жанр «Записок декабриста» как мемуаров или хроники явно недостаточно и неточно. Это скорее историческая автобиография, в основу которой, помимо воспоминаний автора, положены многочисленные и разнообразные документальные материалы. Прежде всего, это не дошедшие до нас мемуарные свидетельства декабристов, записанные Розеном в казематах Читы и Петровского Завода, на поселении в Кургане и на Кавказе. В Чите и Петровском Заводе «мы были вместе 85 человек, — отмечал он, — с 20-ю другими встретился на поселении и на Кавказе»[107]. По словам Розена, декабристы знали о составлении им «Записок»[108]. «В Чите, в Петровском Заводе, в Кургане, на Кавказе, за границею и везде при благоприятных встречах» он знакомил их со своими воспоминаниями, пользовался их памятью и советами[109]. Осенью 1869 г. Розен читал главы «Записок декабриста» П. Н. Свистунову, М. А. Бестужеву и М. И. Муравьеву-Апостолу, «которые выслушали его чтение с большим удовольствием и отозвались о его труде с искреннею похвалою»[110]. В работе над «Записками» он использовал современную ему статистику, русскую и заграничную периодическую печать, мемуарную литературу, исторические сочинения. «Записки декабриста» по своему характеру, содержанию и источникам представляют собой историко-мемуарное произведение и в известном смысле являются результатом коллективного творчества. Однако свойственный Розену исторический фатализм, усиленный фатализмом религиозным, не позволил ему превратить его «Записки» в собственно историческое исследование. Рассматривая происшедшее как исторически необходимое и единственно возможное, Розен неизбежно вставал на путь исторического оправдания «зла» и примирения «врагов». То, что стало историей, по его мнению, не могло быть предметом восхваления или осуждения. Свой долг историка он видел лишь в «доставлении верных сведений», полагая, что историческая правда неизбежно раскрывается в достоверных исторических фактах. «Толковые и беспристрастные читатели сами найдут правду»[111], — писал он Д. И. Завалишину 22 апреля 1873 г.

0

4

«Записки декабриста» состоят из трех частей. Первая часть, посвященная детским и юношеским воспоминаниям, восстанию на Сенатской площади в Петербурге, процессу по делу 14 декабря 1825 г. и декабристской каторге, является в полном и точном смысле этого слова мемуарами. «Вторая часть моих Записок, — писал Розен в предисловии к своему труду в феврале 1870 г., — касается моей родины; а третья часть — некоторых из важных современных вопросов, новейших великих событий и громадных преобразований в моем отечестве»[112]. Вторая; и третья части «Записок декабриста» представляют собой обширные историко-публицистические очерки по истории Эстляндии, истории России второй четверти XIX в. и, особенно подробно и обстоятельно, истории общественных реформ начала 60-х гг. Эти исторические очерки придавали воспоминаниям декабриста о прожитой жизни характер публицистических размышлений современника, очевидца и участника исторических событий века.

Нам известны лишь хронологические рамки работы Розена над «Записками декабриста», указанные им самим: 1828 г. и 1866 г. Розен не оставил прямых или косвенных свидетельств, которые позволили бы точно датировать написание отдельных глав или частей его воспоминаний и установить источники сообщаемых в них сведений. Ограничимся поэтому предположительной реконструкцией творческой истории «Записок декабриста».

В 1828—1830 гг., находясь в читинской тюрьме, Розен «составил краткие очерки или таблицы» услышанных им рассказов о тайных обществах, восстаниях в Петербурге и на юге, следствии и суде над декабристами. Возможно, это были конспекты («краткие очерки») рассказов и хронологические «таблицы». Рассказчиками явились читинские соузники Розена. По приезде в Читу в конце марта 1827 г. Розен и прибывшие с ним в одной партии Н. П. Репин, М. Н. Глебов и М. К. Кюхельбекер стали первыми жильцами так называемого дьячковского каземата. В конце августа — начале сентября 1827 г. они переселились в новый острог—«большой» каземат, имевший «четыре большие комнаты, в каждой из оных жили от 10 до 17 человек»[113]. Е. П. Оболенский писал из Читы 12 марта 1830 г.: «Нас в одном доме или в четырех больших комнатах 42 человека»[114]. И. Д. Якушкин вспоминал, что «большой каземат был невообразимо дурно построен; окна с железными решетками были вставлены прямо в стену без колод, и стекла были всегда зимой покрыты толстым льдом»[115]. В комнатах было и холодно и темно. В однообразной тюремной жизни, когда «один день походил на другой, год на год не было новых, внешних впечатлений», все занятия и размышления Розена сосредоточились на «внутреннем усовершенствовании». Вспоминая жизнь в Чите, Розен писал в своих «Записках»: «В часы, досужные от работ, имели мы самое занимательное и поучительное чтение; кроме всех журналов и газет, русских, французских, английских и немецких, дозволенных цензурою, имели мы хорошие библиотеки Н. М. Муравьева, С. Г. Волконского и С. П. Трубецкого»[116]. Свободные часы Розен проводил в беседах с товарищами, в чтении книг, на лекциях «каторжной академии», в занятиях русской словесностью с А. И. Одоевским. «Образованность умных товарищей имела большое влияние на тех из нас, которые прежде не имели ни времени, ни средств обогатиться познаниями»[117], — писал впоследствии Розен о значении читинской тюрьмы для его умственного и духовного становления после 14 декабря 1825 г.

Одновременно с конспектированием рассказов своих новых товарищей Розен, очевидно, набрасывал и собственные воспоминания о детских годах, воспитании в Кадетском корпусе, службе в л.-гв. Финляндском полку, времени междуцарствия, восстании 14 декабря 1825 г., аресте и последующем процессе. При этом возникла возможность сопоставления воспоминаний, проверки и уточнения сообщаемых фактов. Приведем пример. На следствии Розен показал, что вечером 11 декабря 1825 г. вместе с Н. П. Репиным он отправился к К. Ф. Рылееву, «которого застали больного и читающего всеобщую историю»[118]. В «Записках декабриста» этот эпизод изложен так: «С Репиным поехал я к К. Ф. Рылееву <...>. Мы застали его одного, сидевшего с книгою в руках — «Русский ратник», — и с большим шерстяным платком, обвернутым вокруг шеи по причине болезни горла»[119]. Здесь Розен уже сообщает уточненные, возможно тем же Н. П. Репиным, крайне интересные сведения о том, что К. Ф. Рылеев накануне восстания читал книгу Т. С. Мальгина «Российский ратник, или Общая военная повесть о государственных войнах, неприятельских нашествиях, уронах, бедствиях, победах и приобретениях от древности до наших времен по 1805 год».

По свидетельству Розена, составление «кратких очерков», или «таблиц», было закончено в 1830 г., но, очевидно, записи делались и позднее. В августе 1830 г. узников Читинского острога перевели в новую тюрьму, построенную при Петровском чугуноплавильном заводе. Во время пешего перехода из Читы в Петровский Завод Розен находился в особенном волнении. Еще в Чите он получил письмо от жены с известием о ее скором приезде. Прошение на высочайшее имя о разрешении следовать за мужем на жительство в Сибирь А. В. Розен подала 20 декабря 1828 г.[120]. Разрешение на отъезд она получила 23 августа 1829 г.[121], но ей было объявлено о невозможности ехать вместе с сыном. А. В. Розен обратилась к А. X. Бенкендорфу, но он подтвердил объявленную ей высочайшую волю.

М. В. Малиновская, младшая сестра А. В. Розен, согласилась взять мальчика на воспитание. 17 июня 1830 г. А. В. Розен выехала из Москвы. 31 июля она была уже в Иркутске. Подписав требуемые бумаги о лишении всех прав состояния, А. В. Розен отправилась дальше. 27 августа в деревне Онинский бор, в 167 верстах от Верхнеудинска, она соединилась с мужем. В письме к А. Ф. Бриггену от 11 мая 1834 г. Розен вспоминал: «Свидание наше <...> было трогательно и вообще доставило мне случай убедиться в любви и участии ко мне добрых моих товарищей, бывших свидетелями нашего свидания; многие из них плакали в первый раз в зрелом возрасте»[122]. А. В. Розен проделала огромный путь в 5,5 тыс. верст, проходивший через 11 губерний и 27 городов России. Приезд ее в Сибирь не являлся для нее актом самопожертвования. «Жизнь несколькими градусами севернее или южнее не есть большая разница для людей, не поставляющих своего блаженства в одних только чувственных наслаждениях»[123], — писала она брату, И. В. Малиновскому, 2 июля 1831 г. И в тюрьме Петровского Завода, и в последующем на поселении А. В. Розен была «совершенно счастлива, как только можно того желать»[124].

По выходе на поселение в июле 1832 г., в Кургане, круг декабристского общения Розена уменьшился. Его постоянными собеседниками здесь были М. А. Назимов, M. M. Нарышкин, И. Ф. Фохт, Н. И. Лорер, В. Н. Лихарев, А. Ф. Бригген. Вспоминая жизнь в Кургане, Розен писал: «Я старался употребить мои досуги на приготовление быть наставником и учителем детей моих: много читал, писал, сочинял <...>, сундук большой наполнен был моими рукописями»[125]. Это свидетельствует о том, что работа над мемуарами продолжалась и в Кургане. Не случайно в «Записках декабриста» встречается замечание: «Воспоминания мои написаны были в тридцатых годах»[126], а в письме к М. А. Назимову от 1 января 1875 г. Розен писал о своей мемуарной работе: «Если бы я не начал ее тому 40 лет назад, то теперь была бы невозможна»[127].

21 июня 1837 г. военный министр А. И. Чернышев сообщил секретно в III Отделение А. X. Бенкендорфу и командующему Отдельным Кавказским корпусом Г. В. Розену о состоявшемся высочайшем повелении «находящихся на поселении государственных преступников Нарышкина, Лорера, Лихарева, Назимова, Розена и Фохта определить рядовыми в Отдельный Кавказский корпус, назначив их в разные батальоны под строгий присмотр и с тем, чтобы они непременно несли строевую службу по их званию и без всяких облегчений[128]. А. В. Розен и Е. П. Нарышкина получили разрешение следовать за своими мужьями.

Вначале Розен был определен в Мингрельский егерский полк под Тифлисом, но по состоянию здоровья был назначен на службу в 3-й Кавказский линейный батальон, расположенный в Кисловодске.

На Кавказе Розен пробыл недолго. 20 ноября 1838 г. он подал прошение об отставке. В январе 1839 г. Розен был уволен от службы по «расстроенному здоровью» и получил высочайшее разрешение покинуть Кавказ и жить «безвыездно на родине под надзором полиции»[129].

По свидетельству Розена, писать подробно «Записки декабриста» он начал в 40-х гг. Эти годы он провел на своей родине, в Ментаке, и потом в Большой Солдине, небольшом поместье под Нарвой. Здесь, на основе составленных в читинской тюрьме «кратких очерков», или «таблиц», более поздних записей, Розен написал первую часть своих воспоминаний. В конце 1840-х — начале 1850-х гг. в работе наступил перерыв. Вспоминая об этом времени, Розен писал: «В течение восьми лет я не продолжал записок моих, даже не перечитывал их»[130]. В 1856 г. Розены навсегда покинули Прибалтику и переселились в Каменку, имение жены в Изюмском уезде Харьковской губернии. В Каменке Розен был школьным учителем, основал крестьянский банк, избирался присяжным заседателем окружного суда, шесть лет состоял мировым посредником 2-го участка Изюмского уезда. В конце 1850-х — начале 1860-х гг. возобновилась работа над «Записками». В эти годы были написаны вторая и третья части «Записок декабриста». С наступлением 1866 г. Розен снова переписал и дополнил свои мемуары[131].

Необходимость дополнений была вызвана, в частности, публикацией в конце 50-х — начале 60-х гг. мемуарных и мемуарно-публицистических произведений декабристов. В изданиях Вольной русской типографии А.И. Герцена и Н.П. Огарева увидели свет воспоминания Н. А. Бестужева, сочинения М.С. Лунина, отрывки из воспоминаний И. И. Пущина, И. Д. Якушкина и Н.Р. Цебрикова. В русской заграничной демократической печати были опубликованы записки М. А. Фонвизина и Е. П. Оболенского. В России были напечатаны отрывки из воспоминаний И. И. Пущина, Н.В. Басаргина, статьи Д. И. Завалишина. Вышли книги М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I», Е. П. Ковалевского «Граф Блудов и его время», в Париже анонимно на французском языке издана «Правда об императоре Николае» Н. И. Сазонова. Эти сочинения также заставили Розена вновь вернуться к своим воспоминаниям о междуцарствии, восстании на Сенатской площади, процессе по делу 14 декабря, сибирской каторге, солдатчине на Кавказе. Хотя Розен называет 1866 г. как заключительный этап своей работы над «Записками декабриста», он просматривал текст и вносил в него изменения вплоть до 3 февраля 1870 г., когда написал предисловие и поставил последнюю точку в «Записках» перед тем, как в первый раз в полном виде отдать их в печать.

0

5

В первой, декабристской части мемуаров Розена наиболее полно и глубоко отразились прогрессивные черты его мировоззрения. Из глав воспоминаний, рассказывающих об истории движения, восстании 14 декабря 1825 г., годах заточения и изгнания, предстает революционная личность декабриста.

Во второй и третьей частях «Записок», посвященных Эстляндии и проблемам общественной жизни России 50—60-х гг. XIX в., проявились сословная ограниченность мемуариста, умеренность и неглубокость его революционности, сравнительно быстро эволюционизировавшей от декабризма к остзейскому дворянскому либерализму. В значительной степени это было связано, вероятно, с тем, что эти части создавались в 40 — 60-е гг., когда их автор, бывший каторжник, вернулся на родину и стал помещиком. Мировоззрение Розена этого периода определялось уже не столько его декабристским прошлым, сколько новым общественным положением и социальной принадлежностью к остзейскому дворянству. В своем поместье Большая Болдина Розен отказался от барщины, перевел крестьян на оброк и затем отдал землю им в аренду. Опыт хозяйствования в 40 — 50-е гг. определил характер аграрных взглядов мемуариста. Введенную им систему арендного хозяйства Розен рассматривал как наиболее совершенный тип крестьянского устройства, а безземельное освобождение крестьян считал основой решения аграрного вопроса в России.

В конце 50-х гг., когда началась подготовка крестьянской реформы, Розен создает свой проект освобождения крестьян. Основой проекта явилась остзейская реформа безземельного освобождения крестьян. В письме к Е. П. Оболенскому от 13 июля 1858 г. Розен писал: «Труд мой есть компиляция из Прибалтийских трех уложений, прежних и новейших»[132]. К началу 60-х гг. позиция Розена изменилась. Он не мог не видеть негативные стороны эстляндского способа безземельного освобождения: «Тут крестьяне получили только личную свободу, без земли, отчего оставались в некоторой зависимости от владельца земли, или подвергались участи бездомного работника, или увеличивали собою число пролетариев»[133]. Понимая необходимость освобождения крестьян с землей, Розен с энтузиазмом встретил крестьянскую реформу 1861 г. и в роли мирового посредника был активным участником ее проведения в жизнь, полагая, что в этом состоит его гражданский долг. Объясняя мотивы своей общественной деятельности в годы крестьянской реформы, он писал: «Во мне таится сила и стремление 120 товарищей, которые желали содействовать к освобождению крестьян, но были сосланы после 14 декабря и не дожили»[134]. Однако русский способ решения аграрного вопроса не представлялся Розену универсальным. Реформа 19 февраля 1861 г., по его мнению, была неприемлема для Эстляндии, где не было крестьянской общины и часть земель была уже выкуплена крестьянами и стала их собственностью.

Подчеркивая экономические и социальные особенности Прибалтики, Розен пытался защитить остзейский край, подвергавшийся резкой критике в русской прессе 60-х гг. «Но в своем стремлении защитить остзейцев Розен иногда шел дальше своих подлинных убеждений, оправдывая и то, в целесообразности и оправданности чего он уже не был уверен до конца»[135]. Это обстоятельство во многом объясняет противоречивость позиции Розена в остзейском вопросе, которому посвящена вторая часть его «Записок». Она открывается «Кратким очерком истории моей родины». По мнению С. С. Волка, этот очерк восходит к декабристской традиции в освещении прошлого Прибалтики[136]. Более правильным представляется мнение С. Г. Исакова, полагающего, что наряду с влиянием декабристских идей Розен испытал сильное воздействие идей немецко-прибалтийской историографии. Причем его понимание истории Прибалтики ближе к либерально-помещичьей концепции остзейской прессы, чем к прогрессивной прибалтийской историографии[137].

С этих же позиций Розен подходил и к полемике по остзейскому вопросу в России в 60-е гг. Защищая остзейский край от нападок консервативно-либеральной печати, требовавшей установления внутригосударственного единообразия и обвинявшей остзейцев в сепаратизме, Розен доказывал «исторически законное основание» учреждений и привилегий местного рыцарства[138]. Остзейские порядки, не лишенные недостатков, представлялись ему более совершенными, чем общерусские. «В прибалтийских губерниях, — писал он, — от сильно развитого в них принципа самоуправления, все еще обретается значительное превосходство, которое не должно быть уничтожено самовольно, насильственно»[139]. В полемике по остзейскому вопросу Розен решительно выступил против русской шовинистической печати. Но он не был апологетом остзейского порядка. Ему были чужды консерватизм и реакционность, проявленные лагерем остзейцев в развернувшейся полемике. Он стремился к политическому компромиссу и охотно допускал использование русского опыта и традиций в Прибалтике. Защищая остзейцев, Розен объективно выражал взгляды либеральной части местного дворянства, заинтересованной в сохранении и прогрессивном развитии остзейского общественно-политического уклада[140]. Вторая и третья части «Записок декабриста», насыщая мемуары Розена современным материалом, придавали им большую политическую актуальность и общественное звучание.

В самом начале составления «Записок декабриста» Розен не предназначал их для «печатного станка». Он начал писать воспоминания для узкого круга современников — «своих детей, родных и товарищей, с которыми <...> провел примечательнейшую часть своей жизни»[141],— и для потомков. Обращенность к будущим поколениям, являющаяся одной из важнейших особенностей декабристских мемуаров, была основана на убеждении, что «за скальпель истины возьмется будущий век»[142]. Но «Записки декабриста», вопреки первоначальному замыслу их автора, быстро преодолели рамки «исторических» мемуаров. История под пером мемуариста перерастала в современность, а воспоминания из дополняющего жизнь литературного занятия становились главным делом его жизни.

Осенью 1856 г. в Европейскую Россию начали возвращаться амнистированные декабристы. Они сразу оказались в центре общественного внимания. Интерес к истории первого революционного выступления в России и судьбе его участников был одним из проявлений назревавшей в России революционной ситуации. Мемуарные и мемуарно-публицистические произведения декабристов, публикация которых началась в конце 50-х — начале 60-х гг. XIX в., воспринимались как своеобразное политическое завещание, оставленное современному поколению борцов их предшественниками.

В середине 60-х гг. Розен решил опубликовать «Записки декабриста», полагая, что для этого наступило время. Формальное снятие цензурного запрета на печатание декабристских материалов давало, кроме того, возможность ответить на возражения и полемические замечания, вызванные прижизненным изданием воспоминаний, и таким образом отстоять истину. Понимая, однако, сложность издания «Записок декабриста» в России, Ровен в 1865 г. посетил Париж и Брюссель, где вел переговоры с издательствами о возможности опубликования своих мемуаров[143]. Подробности этих переговоров неизвестны. Но, судя по всему, они не были успешными. Возвратившись в Россию, Розен подготовил немецкий перевод своих «Записок» и в начале сентября 1868 г. в надежде найти издателя приехал в Лейпциг. В Лейпциге его познакомили с двумя виднейшими представителями либеральной журналистики и книжного дела города — с Г. Фрейтагом, писателем, редактором известного лейпцигского журнала «Die Grenzboten», и К. Гейбелем, книгопродавцем и владельцем крупнейшей издательской фирмы «Dunker el Humblot». По совету К. Гейбеля, в конце сентября 1868 г. Розен встретился с молодым лейпцигским журналистом, изучавшим право в Дерптском университете и хорошо знавшим Эстляндию, Ю. Экардтом. Позднее, став известным историком и дипломатом, Ю. Экардт вспомнит в своих мемуарах: «С письмом моего друга, издателя К. Гейбеля, осенним скучным днем ко мне вошел пожилой, но все еще хорошо выглядевший человек и представился: «Андрей Розен, один из последних оставшихся в живых декабристов»[144]. Ю. Экардт с большим интересом познакомился с воспоминаниями Розена, но нашел немецкий перевод их неудачным. С согласия Розена Ю. Экардт существенно сократил рукопись и практически заново перевел ее (по его словам, «фраза за фразой») на немецкий язык. «Записки декабриста» в переводе Ю. Экардта появились в отрывках и без указания автора в последних номерах за 1868 г. журнала «Die Grenzboten»[145], в котором Ю. Экардт был помощником
редактора и имел долю капитала. Эта публикация имела огромный успех у подписчиков и еще более укрепила общественную репутацию журнала Г. Фрейтага[146].

По возвращении из Лейпцига в конце 1868 г. Розен предпринял попытку издания своих воспоминаний в России. Он отнес рукопись «Записок декабриста» издателю «Русского вестника» и «Московских ведомостей» M. H. Каткову, который, прочитав, вернул рукопись со словами: «Много интересного и нового, но для печати неудобно»[147]. Разговор с М. Н. Катковым убедил Розена в невозможности опубликования его произведения в России. Весной 1869 г. Розен вновь приехал в Лейпциг и заключил договор с книгоиздательством С. Гирцеля. В начале лета 1869 г. первая часть воспоминаний Розена в переводе Ю. Экардта вышла анонимно в Лейпциге отдельным изданием на немецком языке[148].

Книга «Aus den Memoiren eines russischen Dekabristen» (Из мемуаров русского декабриста) была издана тиражом в 30 тысяч экземпляров. Она вызвала большой читательский интерес, разошлась быстро, и С. Гирцель, по словам Розена, имел большой доход[149]. Приобрести ее, по-видимому, было непросто. А. И. Герцен сообщал Н. П. Огареву 31 (19) июля 1869 г.: «Книгу декабриста достал». В этот же день он написал А. А. Герцену: «Я теперь читаю «Aus den Memoiren eines russischen Dekabristen». Это писал барон Розен, бывший в Сибири, интересно — и я пришлю Ольге»[150]. 19(7) сентября 1869 г. А. И. Герцен сообщил Н. П. Огареву, что Н. А. Тучкова-Огарева «перевела страниц 50 Розена на французское»[151].

Воспоминаниями Розена заинтересовался редактор парижского журнала «Revue des Deux Mondes» Ш. де Мазад, который предполагал начать их публикацию в своем журнале[152]. Обзор книги Розена появился в английском журнале «Edinburgh Review»[153]. Этот обзор под названием «Заговор и ссылка декабристов» был опубликован также на французском языке в журнале «Revue Britannique»[154]. Обе публикации в английских журналах принадлежали переводчице и литератору Ф. Ле-Бретон, выступавшей в печати под псевдонимом Хефелл[155]. В 1872 г. книга Розена вышла на английском языке в Лондоне. Ее перевел и «роскошно издал» лондонский издатель Э. Д. Милдмей, поддерживавший деловые связи с лейпцигскими издательскими фирмами[156]. Лондонская газета «The Athenaeum» откликнулась рецензией на это издание[157]. Об английском переводе «Записок» Розена сообщил русским читателям журнал «Русский архив»[158]. В 1874 г. в Лейпциге вышло второе издание немецкой книги Розена. «Записки» Розена явились для европейской общественности первым мемуарным произведением на немецком и английском языках, автор которого был участником восстания на Сенатской площади в Петербурге и провел долгие годы в Сибири. Книга Розена была одним из наиболее известных и популярных произведений о России на европейском книжном рынке конца 60-х — начала 70-х гг.

Немецкие издания «Записок» Розена не остались незамеченными в России. В октябре 1868 г. «Биржевые ведомости» перепечатали из «Die Grenzboten» главу воспоминаний Розена, посвященную восстанию 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади, под заголовком «Из записок декабриста». Во вступительной заметке к публикации была дана краткая характеристика «Записок декабриста» и был указан источник текста: «Мы заимствуем содержание этого рассказа из одного полученного нами сегодня немецкого журнала»[159]. В июньской книге «Вестника Европы» за 1869 г. А. Н. Пыпин, работавший в это время над исследованием «Общественное движение в России при Александре I» и внимательно следивший за европейской литературой, поместил небольшую заметку о лейпцигском издании мемуаров Розена. Заметка А. Н. Пыпина содержала попытку раскрыть авторство «Записок декабриста»: «По нашей догадке, этот автор едва ли не то лицо, о котором другие воспоминания тогдашних людей говорят, что это был Р., «честнейший немец»[160], и обещание: «Если представится возможность, мы постараемся познакомить наших читателей с названными мемуарами»[161]. Такая возможность представилась довольно скоро. В октябрьской книжке журнала редактор-издатель «Вестника Европы» М. М. Стасюлевич напечатал подробное изложение воспоминаний Розена под названием «Мемуары из прошлого времени (1825— 1838 гг.)». «Автор записок, — отмечал M. M. Стасюлевич, — не выставил своего имени на книге, но в самом тексте объясняется вполне, кому принадлежат мемуары»[162]. М. А. Бестужев сообщал М. И. Семевскому в октябре 1869 г. о «Записках» Розена: «Немецкие экземпляры, кажется, есть в продаже у московских и петербургских книгопродавцев»[163]. По свидетельству Розена, в 1872 г. немецкое издание его «Записок» с дозволения русской цензуры продавалось «в императорском книжном магазине Шминдорфа на Невском проспекте № 5 сотнями экземпляров»[164].

29 сентября 1869 г. петербургская газета «Голос» поместила объявление: «Печатаются и в непродолжительном времени выйдут в свет Записки русского декабриста. Материал для истории военного возмущения 14 декабря 1825 года и соучастников его»[165]. Розен пытался протестовать. В письме к издателю-редактору «Голоса» А. А. Краевскому он писал, что «никому не передал права печатать свою книгу воспоминаний» и поэтому находит «действие переводчика и издателя незаконным»[166].

Однако III Отделение с. е. и. в. канцелярии опередило Розена. 14 октября 1869 г. главноуправляющий III Отделением П. А. Шувалов в письме на имя министра внутренних дел А. Е. Тимашева обратил внимание на появившееся в «Голосе» объявление о выходе в свет книги «Записки декабриста» в связи с тем, «что такое объявление не могло появиться без испрошения предварительного высочайшего повеления»[167]. Начальник Главного управления по делам печати 23 октября 1869 г. распорядился «донести <...> немедленно, в какой типографии печатается означенная книга и кто издатель оной»[168].

Из С.-Петербургского цензурного комитета сообщили, что книга «Записки декабриста», изданная редактором петербургской газеты «Русский мир» А. С. Гиероглифовым и отпечатанная без предварительной цензуры в типографии Н. А. Неклюдова в количестве 1800 экземпляров, поступила 24 октября 1869 г. в цензурный комитет, но не было «принято никаких мер к задержанию этой книги, так как содержание ее, несмотря на дозволенные себе автором указания на произвол, имевший место во время произнесения приговора над политическими преступниками, едва ли дает повод применить к книге ст. 14 разд. III высочайше утвержденного 6 апреля 1865 г. мнения Государственного совета». 25 октября 1869 г. П. А. Шувалов объявил А.Е. Тимашеву о состоявшемся «высочайшем повелении о приостановлении распространения в публике отпечатанной на днях книги под заглавием «Записки декабриста». В тот же день обер-полицмейстер Петербурга сделал «распоряжение о невыпуске экземпляров сей книги из типографии»[169].

26 октября 1869 г. арестованные экземпляры книги «в листах» были «сданы на хранение фактору типографии Н. А. Неклюдова И. И. Блюмквисту, с ручательством за целость». 10 сброшюрованных экземпляров были отправлены в Главное управление по делам печати. 27 октября 1869 г. И. И. Блюмквист обратился с просьбой в С.-Петербургский цензурный комитет «о взятии запечатанных листов «Записок декабриста» из типографии Н. А. Неклюдова, так как при типографии нет «удобного помещения». Из материалов Главного управления по делам печати устанавливается, что 23 декабря 1869 г. оставшиеся 1779 экземпляров были арестованы в типографии и переданы А. С. Гиероглифову. В тот же день А. С. Гиероглифов сдал их в Главное управление по делам печати[170]

Существует, однако, и другая версия о судьбе этих экземпляров. «Книга «Записки декабриста» барона Розена, — писал в своих «Воспоминаниях» В. Н. Никитин, — была цензурою задержана, спрятана в типографский сарай, который был запечатан, но через год, когда последовало распоряжение сжечь книгу, — в сарае нашли только 10 из 2000 экземпляров, хотя стены сарая, печати и замок оказались ничуть не поврежденными. Как, кто и когда растащил все экземпляры книги и куда их подевали — долго, тщательно доискивались, да так и отступились»[171]

«Записки» Розена были отпечатаны А. С. Гиероглифовым под названием «Записки декабриста. Материал для истории возмущения 14 декабря 1825 и его участников. Перевод с немецкого (с приложением Донесения Следственной комиссии по этому делу)», на обложке и титульном листе годом издания обозначен 1870 г.[172]. Книжке была предпослана заметка «От издателя», в которой раскрывался автор воспоминаний, далее был помещен перевод немецких «Записок русского декабриста» и в качестве приложения с особой пагинацией Донесение Следственной комиссии. Из отправленных в Главное управление по делам печати полностью сброшюрованных 10 экземпляров (или из оставшихся неарестованными и, вероятно, уже реализованных к этому времени А. С. Гиероглифовым 11 экземпляров) книги известен только один, хранящийся в Государственной публичной библиотеке им. M. E. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. В других сохранившихся экземплярах книги текст Донесения Следственной комиссии обрывается на 64-й странице, причем эти книжки по-разному сброшюрованы: в одних Донесение помещено перед «Записками декабриста», в других — после основного текста воспоминаний. Возможно, эти экземпляры были кем-то сброшюрованы из «листов», либо сданных в Главное управление по делам печати и подлежавших уничтожению, либо, если свидетельство В. Н. Никитина достоверно, что маловероятно, похищенных со склада типографии. Газета «Голос» сообщила о судьбе ранее объявленного издания: «<...> книга эта была представлена в здешний цензурный комитет, который во исполнение последовавшего предписания высшего начальства сделал распоряжение о невыпуске этой книги из типографии впредь до нового распоряжения»[173]

Из появившейся в февральской тетради «Русского архива» за 1870 г. заметки П. И. Бартенева о лейпцигских «Записках» Розена русский читатель также мог узнать о несостоявшемся издании А. С. Гиероглифова: «Автор этих записок барон Розен, один из сосланных вследствие мятежа 1825 года, сообщает много интересных подробностей о следствии над заговорщиками и особенно о пребывании сосланных в Сибирь. Книга эта должна была появиться и в переводе на русский язык, но задержана по распоряжению цензурного управления»[174]

0

6

Убедившись в невозможности опубликования «Записок» в России, Розен заключил в Лейпциге договор с издательской фирмой «Dunker et Humblot» и отдал в печать полный текст своих воспоминаний на русском языке. Книга вышла в свет, очевидно, весной 1870 г.[175]. Автор в книге не указан, однако авторство Розена было уже раскрыто в печати и не являлось секретом для читателей. Лейпцигские «Записки декабриста» 1870 г. несмотря на цензурные запрещения получили широкую известность. Особенный интерес они вызвали среди оставшихся к этому времени в живых декабристов. М. А. Бестужев считал, что «Записки декабриста» — «правдивые», но при этом иронически добавлял: «Полны даже слишком, а особенно, где он без надобности распространяется о своих домашних делах или отстаивает баронов прибалтийского края»[176].

В.С. Толстой оставил на полях и в тексте принадлежавшего ему экземпляра книги Розена многочисленные пометы, замечания, поправки. Позднее, в 1872 г., он написал автобиографические записки, озаглавленные им «К воспоминаниям декабриста Розена». В. С. Толстой сообщил ряд новых фактов, касающихся истории декабристов, в некоторых случаях поправил Розена. Но в своих дополнениях он не всегда точен, его оценки подчас односторонни, характеристики поверхностны и резки. Мнение С. В. Житомирской о том, что концепция Толстого «ближе к истине, нежели Розена»[177], — преувеличение. Их взгляды несколько различны, но при этом равноудалены от исторической истины.

Наибольшие возражения вызвала у В. С. Толстого вторая часть «Записок декабриста», посвященная остзейскому вопросу. Толстой был сторонником русификации остзейского края (хотя и осуждал ее насильственные меры) и с неприязнью относился к остзейским немцам. В своей критике Розена он проводил мысль консервативной прессы о том, что остзейцы служат престолу, а не русскому отечеству. Он выступал против особых «прав» и «преимуществ», служивших «для немецкого наплыва, а не для аборигенов», и осуждал Розена за его восхваление остзейского дворянства. Споря с Розеном, В. С. Толстой повторял основные доводы антиостзейской русской печати 60-х гг., переосмысливая в демократическом плане либеральные и консервативные взгляды на положение в Прибалтике[178].

Обстоятельный критический разбор «Записок декабриста» был дан в статье П. Н. Свистунова «Несколько замечаний по поводу новейших книг и статей о событии 14 декабря и о декабристах», напечатанной в «Русском архиве». П. Н. Свистунов, в частности, писал: «Нельзя не признать, что рассказ о том, чему автор был очевидцем или в чем лично участвовал, заслуживает полного доверия. Тут высказано много правды без прикрасы и без утайки; но, к сожалению, все то, что дошло до него по слухам, принято им на слово без надлежащей проверки и потому во многих случаях не согласуется с действительностью»[179]. П. Н. Свистунов справедливо оспорил некоторые мнения Розена (в частности, о причинах возникновения декабристского движения), уточнил ряд фактов (история Северного тайного общества, деятельность M. M. Сперанского в Сибири, биографические сведения о М. С. Лунине, Ф. Б. Вольфе, А. М. Муравьеве). Но многие критические замечания П. Н. Свистунова отличались субъективизмом и нетерпимостью. Так, вопреки истине, он отвергал федерализм «Конституции» H. M. Муравьева, отрицал идею П. И. Пестеля об автономии Польши, полагал, что заглавие книги воспоминаний Розена не оправдывается ни ее содержанием, ни личностью мемуариста. Последнее утверждение касалось, главным образом, остзейских взглядов Розена. Они вызвали у П. Н. Свистунова искреннее возмущение и протест. «Упорная защита средневековых сословных привилегий нашей Балтийской окраины, — писал он, — равно и отчуждение (может быть, и не сознательное) от великой русской семьи изобличают в сочинителе человека вовсе чуждого по духу обществу людей, прозванных декабристами <...>. Во имя правды долгом считаю заявить, что мнения и чувства, выраженные автором «Записок декабриста» во второй части его книги, принадлежат лично ему, и ответственность за них не должна падать на существовавший некогда Тайный союз, хотя заглавие книги дает повод предполагать, что этим мнениям и стремлениям сочувствовали декабристы»[180].

Розен не согласился со многими из указанных рецензентом «неверностей». В своем «Ответе» П. Н. Свистунову он, однако, приветствовал возникшую полемику и «печатные толки» вокруг «Записок декабристов»: «<...>. они-то и необходимы, особенно пока еще в живых несколько лиц действовавших, и свидетелей, и зрителей действия»[181].

П. Н. Свистунов опубликовал «Отповедь», но Розен на нее не ответил. В письме к Д. И. Завалишину от 22 апреля 1873 г. Розен объяснил свою позицию: «Что же касается выходки Свистунова в «Русском архиве» против моих записок <...>, то вижу в ней только суетное желание поважничать знанием всех дел Тайного общества, между тем как сам же обнаружил свое неведение и окончательно зарапортовался отрицанием фактов. Относительно его замечания в «Отповеди» о моем авторстве, о национальности, вероисповедании, о любви к отечеству, одним словом, о моем образе мыслей, это нисколько не относится к делам Тайного общества, а только обнаруживает какую-то стачку со сторонниками и издателем «Русского архива» (П. И. Бартеневым. — Г.Н.) и явно выставляет обоих вовсе некомпетентными судьями былого времени и новых вопросов дня. Признаюсь, что не стоило отвечать на такую школьную «Отповедь», напоминающую манеру старинной «Северной пчелы»[182].

Кроме печатных были, конечно, и устные «толки». Запрещенное цензурой лейпцигское издание «Записок декабриста» 1870 г. вызвало большой интерес читающей России. Сын декабриста Е. И. Якушкин, читавший, статью П. Н. Свистунова в рукописи, в ноябре 1870 г. писал ему: «Книгу Розена я читаю теперь, — она имеет большое достоинство. Это первая книга, представившая дело в цельной картине; рассказ Розена о происшествиях, которых он был очевидцем, доставит будущему историку богатый материал.<...> Не можете ли вы достать мне записки Розена, которые я имел в руках только на короткое время. Мне хотелось бы написать введение к запискам Басаргина[183], и для этого книга Розена мне необходима»[184].

П.А. Вяземский писал П.И. Бартеневу 24 февраля 1871 г.: «А что ни говори, книга Розена очень любопытна и едва ли не лучший рассказ из всех известных рассказов действователей той эпохи»[185]. Н.С. Лесков несколько раз читал «Записки декабриста» с карандашом в руках. Он делал отметки на полях книги, подчеркивал отдельные строки текста [186]. В 1878 г. М. И. Семевский прислал «Записки декабриста» Л.Н. Толстому, который вновь перечитывал их в 1904—1905 гг.[187]. «Записки декабриста» послужили Н.А. Некрасову одним из исторических источников для создания поэм «Дедушка» и «Княгиня Трубецкая»[188]. В 1872 г. Н. А. Некрасов послал Розену экземпляр своих стихотворений и предложил ему напечатать в «Отечественных записках» «хотя бы листов десять» из его воспоминаний. Розен в письме к М. И. Семевскому от 7 июля 1872 г., прося передать Н. А. Некрасову благодарность за доставленный экземпляр стихотворений, писал: «Тотчас по получении такого милого подарка поручил я издателю моих записок в Лейпциге — Дункеру и Гумблоту — выслать вам и Н. А. Некрасову по экземпляру «Записок декабриста» через господина Исакова или как они знают лучше и скорее»[189].

29 марта 1873 г. Розен писал М. А. Назимову: «Из Птб. были мне сделаны два предложения относительно моих Записок от Некрасова и Семевского, условия мои сообщены обоим, но они нерешительны, не уверены, а потому <...> и затрудняются»[190]. О широком распространении воспоминаний Розена свидетельствует также агентурное донесение, поступившее в III Отделение в апреле 1875 г., в котором, в частности, сообщалось: «В настоящее время в обращении появилось большое количество экземпляров «Записок декабриста» бар. Розена, изданных за границей и наполненных, как известно, глубочайшего порицания покойному императору Николаю Павловичу»[191].

В начале сентября 1873 г. Розен приехал в Лейпциг. В письме к М. А. Назимову от 1(13) октября 1873 г. он сообщал: «<...> получил я манускрипт моей французской книги, за исключением трех глав, погибших в Париже в 1871 году от керосина». Вероятно, речь шла о рукописи, отправленной в 1869 г. в Париж к Ш. де Ma-заду. Розену предстояло восстановить утраченные главы и пересмотреть весь текст. 22 октября (3 ноября) 1873 г. он писал М. А. Назимову: «Работа не дает получасика досужного, а силы и глаза уже далеко не те, кои мне помогали в 1869 г.» Работа над французской рукописью длилась весь ноябрь. 8(22) ноября 1873 г. он писал из Лейпцига: «Сижу за приготовлением французского издания после того, как в немецком и английском от тройных переводов вкрались ошибки и изуродованы имена». 23 ноября (5 декабря) 1873 г. Розен «подписал последнюю бумагу» и на следующий день покинул Лейпциг[192]. Однако французское издание в свет так и не вышло, и судьба его неизвестна[193].

По возвращении в Россию Розен вновь предпринял попытку издать «Записки декабриста» на родине. 14 декабря 1873 г. он обратился к начальнику Главного управления по делам печати М. Н. Лонгинову с ходатайством, в котором писал: «Прошу разрешения Вашего Превосходительства на печатание нового издания моих Записок, в коих я исключил все главы, относящиеся до моей личности, до моей родины, до царствования императора Николая и до новейших великих реформ 1861 года»[194]. 6 апреля 1874 г. Главное управление по делам печати объявило Розену, что «так как напечатанное в России в 1869 г. издание «Записок декабриста» <...> задержано по распоряжению высшего правительства, то настоящему ходатайству просителя не может быть дано никакого движения»[195]. Розен, однако, продолжал работу по подготовке нового издания своих «Записок». Текст воспоминаний был существенно переработан. «Все частное, семейное и личное» было «выпущено, а прибавлено все, что в течение последних пяти лет было <...> доставлено от товарищей, от вдов их и родных»[196]. В письме к М. А. Назимову от 1 января 1875 г. Розен сообщал: «<...> готовлю новое издание моих Записок, в коем выброшу из первого главы I и II, о моей молодости и прежней службе, сливаю главы XIV, XV, XVI в одну со значительными сокращениями и более внимательными дополнениями. Выбрасываю главы XVII, XVIII, XIX ,<…>. Сливаю главы XX до XXIV в одну сокращенную, потому что огромное преобразование с 1861 года, в течение 14 лет, описано гораздо полнее и лучше меня. От этого книга моя ничего не потеряет, кроме объема, вместо 645 страниц будет 400, но зато с интересными дополнениями»[197]. Замысел подготовки нового издания состоял еще и в том, чтобы представить на рассмотрение цензуры как бы совершенно новую рукопись «Записок декабриста», не связанную с предыдущими изданиями, подвергшимися запрету.

Весной 1875 г., когда работа уже близилась к концу, Розен получил переданное через М. А. Назимова предложение Н. А. Некрасова напечатать воспоминания в «Отечественных записках» — «отдельными главами и потом отдельно книгою»[198]. Розен ответил согласием. В письме к Некрасову от 25 мая 1875 г. он писал: «Желаю, чтобы новое издание было напечатано в России; желаю, чтобы вы, уважаемый Николай Алексеевич, приняли на себя редакцию по вашему умению и по вашей прозорливости. Даю вам право выбирать и забраковывать все, что хотите, из старого и из нового издания и только в нужных случаях, при пропусках, поставить каждый раз пять точек»[199].

14 июня 1875 г. Розен обратился в Главное управление по делам печати с новым ходатайством о разрешении опубликовать свои воспоминания в «Отечественных записках»[200]. Рассмотрев представленную Розеном рукопись и отметив в тексте подлежащие исключению места, С.-Петербургский цензурный комитет выразил сомнение в возможности издания «Записок декабриста», так как их автор относился к «политическим преступникам», чьи сочинения по высочайшему повелению от 12 февраля 1871 г. не допускались к печатанию в России[201]. Дело было передано на высочайшее рассмотрение. 26 января 1876 г. начальник III Отделения А.Л. Потапов уведомил министра внутренних дел А. Е. Тимашева о том, что Александр II «соизволил разрешить барону Розену напечатать помянутые «Записки», но с соблюдением цензурных правил[202]. Н. А. Некрасов сообщил об этом Розену телеграммой. По договору, заключенному 16 октября 1875 г., Розен предоставил Некрасову право напечатать «Записки декабриста» с теми сокращениями, которые потребуются по условиям цензуры. По завершении публикации в журнале Н. А. Некрасов должен был отпечатать две тысячи экземпляров отдельно, за счет Розена[203]. При цензуровании рукописи было изъято десять глав, «зачеркнуты красным карандашом сотни страниц»[204].

Кроме того, было признано необходимым, «чтобы придать «Запискам» частный характер»[205], добавить I и II главы из лейпцигского издания 1870 г. Публикация «Записок декабриста» началась в февральской книжке «Отечественных записок» за 1876 г., продолжалась до ноября и затем приостановилась. Причина этого не была известна и Розену. «Не знаю, поправилось ли здоровье Н. А. Некрасова и почему прекратилось печатание продолжения моих Записок, разрешенного цензурою, в коем главы о наших кавказцах и об уничтожении крепостного состояния», — недоумевал он в письме к М. А. Назимову от 21 ноября 1877 г.[206]. 27 декабря 1877 г. Н. А. Некрасов скончался, и издательский договор, заключенный между ним и Розеном, прекратил свое действие.

0

7

В 1878 г. Розен вновь перерабатывает текст своих «Записок». 19 сентября 1878 г. он писал М. А. Назимову: «Теперь готовлю четвертое издание моих Записок, а в числе прибавлений будет новая глава под заглавием «Декабристы на Кавказе». Но работать становилось все труднее. Болели глаза, «все печатное и письменное» расплывалось, врач запретил ему читать и писать, «а это все равно, что дышать», — грустно замечает Розен в одном из писем. «Новых работ теперь предпринять не могу,— писал он М. А. Назимову 8 ноября 1878 г., — память и глаза не дают, а поправляю и дополняю прежние». Летом 1880 г. Розен приехал в Петербург с целью заключить договор о новом издании «Записок декабриста», но «ничего не мог устроить с журналистами, с книгопродавцами и с типографщиками»[207]. Переговоры с Г. П. Данилевским и А. А. Краевским о приобретении ими рукописи для последующего опубликования также окончились ничем. В 1881 г. к Розену с предложением обратилась парижская издательская фирма «Мг РІОП et С », но возникли финансовые трудности, и дело расстроилось[208].

Жизнь подходила к концу. Еще в 1877 г. Розен писал:

«Небольшой литературный труд мой кончен. «Записки декабриста» напечатаны на 3 языках. «Очерк фамильной истории» на двух языках[209]. И еще напечатал «Шесть десятилетий моей жизни»[210], описанных отцом моим»[211]. В конце 1877 — начале 1878 г. он работал над «Взглядами на русскую периодическую прессу и на влиятельные партии в России». В 1879 г. переводит с немецкого сочинение «Об истинной и ложной авторитетности, с отношением к событиям настоящего времени». 17 ноября 1879 г. Розен сообщал М. А. Назимову: «На днях кончаю разбор о славянофильстве относительно России и о действиях периодической русской прессы. Это мой последний труд[212]. В 1882 г. вышло в свет подготовленное Розеном при участии Г. П. Данилевского «Полное собрание стихотворений» А. И. Одоевского[213]. Его перу принадлежали многочисленные заметки и статьи о декабристах, опубликованные на страницах «Русской старины» и «Русского архива». В письме к редактору «Русской старины» М. И. Семевскому от 20 августа 1870 г. он писал: «С вниманием читаю ваш журнал и не пропускаю ни единого слова, когда повествование касается моих отшедших товарищей. Поэтому считаю обязанностью отнестись к вам каждый раз, когда мною замечены будут или ошибка, или опечатка, или пропуски. Крепко стою за память отшедших товарищей»[214].

Литературная и публицистическая деятельность Розена 70-х — начала 80-х гг. снискала ему известность и авторитет хранителя декабристского наследства. 19 сентября 1883 г. Розен с гордостью писал М. А. Назимову: «Меня прозвали историографом дела декабристов»[215].

В последние годы жизни к Розену особенно часто обращались с «вопросами и выведываниями о давно прошедшем времени». В письме к М. А. Назимову от 1 мая 1883 г. он писал: «Меня в особенности теперь с каждою почтою мучают литераторы обоего пола и, прочитав мою книжечку на немецком и английском языке и отрывки из «Отечественных записок» Некрасова, добираются до обширных лейпцигских и до новых сведений и facsimile. Главное — до давно прошедших исторических подробностей времен до 1825 года»[216].

«Записки декабриста» Розена способствовали росту общественного интереса к декабристам и декабризму, оказывали идейное и нравственное влияние на формирование исторического и политического сознания людей 70-х — начала 80-х гг. Для них старый декабрист был не только участником восстания на Сенатской площади в Петербурге, сибирским узником, источником исторических сведений. Он был олицетворением революционного поколения 20-х гг., живым свидетельством преемственности исторического развития. История его жизни являлась примером благородного общественного служения и вызывала, говоря словами А. И. Герцена, «беспредельное уважение к доблестным сподвижникам Пестеля и Рылеева»[217]. «Образованный, вечно идущий вперед по пути духовного развития, необыкновенно гуманный, мягкий в обращении, этот высокий, красивый, стройный, всегда, как только мы его знали, бодрый старик вызывал с первой минуты знакомства с ним чрезвычайно к себе симпатию, — писал о Розене близко его знавший М. И. Семевский, — это чувство оставалось к нему неизменным во все последующие годы знакомства с ним, — оно, вместе с чувством полного уважения к его высоконравственной личности, умрет лишь с теми, кто только имел счастье лично знать этого достойнейшего человека»[218].

Розен испытывал чувство глубокого нравственного удовлетворения от прожитой жизни. Он был благодарен судьбе, приведшей его в ряды лучших людей России, и был счастлив, выполнив долг перед памятью своих товарищей. В течение всей жизни Розен сумел сохранить «бодрость духа и веру непоколебимую, с коими, — писал он Е. П. Оболенскому 21 января 1845., — можно переносить всякое место и всякий род жизни, с коими лучше жить в Ялуторовске, нежели с недостатками в Неаполе»[219]. В старости, живя «воспоминаниями прошедшего времени», он видел историческое подтверждение истинности идей 14 декабря и постепенное общественное признание правоты декабристов, но, по праву историографа, еще большего ожидал от будущего и труд жизни — «Записки декабриста», — так и не изданный им в полном виде в России, рассматривал как связь времен. В письме к И. И. Пущину, написанном в день «декабрьской годовщины», 14 декабря 1858 г., Розен писал: «Сегодня при многих воспоминаниях особенно вспоминаю тебя, любезный друг Пущин. Этот день ведет дальше и дальше — и за все слава богу. Теперь как-то отраднее вспоминать этот день, и как-то знаменательнее отзываются памятные слова Рылеева, когда он, предвидя возможность неудачи, сказал мне: «А все-таки надо». Истина берет свое»[220].

Последние годы жизни Розен и его жена Анна Васильевна, разделившая с мужем все постигшие его невзгоды и испытания и оставшаяся верным и преданным другом, провели в уединении, в урочище Викнино, вблизи Изюма. Анна Васильевна скончалась 24 декабря 1883 года. Через четыре месяца, 19 апреля 1884 г., в памятный день свадьбы, умер Андрей Евгеньевич. Он был похоронен на викнинском кладбище рядом с женой. По завещанию, на могиле был поставлен «простой деревянный крест»[221]. В одном из писем к И. И. Пущину И. Д. Якушкин, вспомнив о Розене, заметил: «Это один из тех людей, которых зная, нет возможности не уважать душевно»[222].

После смерти мемуариста в печати появились сообщения о том, что в личном архиве декабриста «остались сочинения, которые, согласно духовному завещанию, вероятно, выйдут в свет[223]. Судьба этих сочинений неизвестна. Известно лишь, что в 1898 г. внук декабриста Л. Е. Розен предпринял попытку издать в России лейпцигские «Записки декабриста» 1870 г. Однако начальник Главного управления по делам печати М. П. Соловьев объявил, что «появление в свет «Записок декабриста» может быть разрешено лишь в тех пределах, в которых сочинение это уже появлялось в печати»[224]. На этом основании Московский цензурный комитет выдал разрешение Л. Е. Розену «на печатание «Записок декабриста» в пределах издания 1876 года в «Отечественных записках»[225]. В этих «пределах» «Записки декабриста» были изданы Л. Е. Розеном дважды, в 1899 и 1900 гг.[226]. Это были коммерческие издания, наспех составленные, с многочисленными неисправностями и к тому же с произвольной композицией текста воспоминаний. Утверждение издателя в предисловии к книге о том, что «часть воспоминаний записана из устных рассказов» Розена, также носило рекламный характер и не отражало действительности[227]. Возможность полного издания «Записок декабриста» в России появилась лишь в годы первой русской революции. В 1907 г. воспоминания Розена, подготовленные к печати по тексту лейпцигского издания 1870 г. П. Е. Щеголевым, вышли в свет в петербургском издательстве «Общественная польза». Во вступительной статье к книге П. Е. Щеголев кратко изложил историю жизни декабриста и опубликовал его следственное дело. В виде приложения к «Запискам декабриста» в издании 1907 г. были помещены наиболее важные статьи и заметки Розена, появившиеся в печати после 1870 г.

Настоящее издание является первым комментированным изданием «Записок декабриста».

Из обширных «Записок декабриста» в настоящем издании воспроизводится только первая часть, посвященная собственно декабристскому периоду жизни автора. Вторая и третья части мемуаров, посвященные истории Эстляндии, истории России с 1825 по 1855 г. и общественным реформам начала 60-х гг., не перепечатываются. В 60-е гг. Розен составил на основе доступных в то время литературных источников очерк «Масонские, литературные и тайные общества от 1815 до 1825 года» и включил его в качестве третьей главы в состав первой части своих «Записок». Этот исторический очерк, не имеющий мемуарного характера, в данном издании не воспроизводится. В виде приложения к первой части своих воспоминаний Розен поместил составленные им в 50 — 60-е гг. «Некролог товарищей, умерших в изгнании, убитых на Кавказе, скончавшихся по возвращении на родину» и «Некролог жен, следовавших за мужьями в заточение и изгнание, погребенных в Сибири, умерших по возвращении на родину». Эти некрологические списки, однако, содержат преимущественно ошибочные или неточные сведения о времени и месте кончины декабристов и их жен и поэтому также не приводятся.

Издательская деятельность Л. Е. Розена в конце XIX — начале XX в. позволяет предположить, что он, возможно, располагал рукописью «Записок» своего деда. Однако ее поиски, предпринятые в советских[228] и зарубежных[229]  архивах, не привели к обнаружению манускрипта. Прижизненные издания «Записок декабриста» Розена остаются поэтому единственным авторитетным источником текста его воспоминаний.

Текст воспоминаний в настоящей книге воспроизводится по авторскому изданию: Записки декабриста. 3 части в одной книге. Лейпциг, тип. Бера и Германа, 1870.

Г. А. Невелев

0

8

Примечания

[1] Наст, изд., с. 109, 111.

[2] Восстание декабристов, т. 15, с. 211—212 (далее: ВД).

[3] Там же, с. 212, 213, 215; т. 1, с. 236.

[4] Там же, т. 8, с. 165.

[5] Наст, изд., с. 122

[6] ВД. т. 15, е. 214.

[7] Там же, т. 2, с. 366.

[8] Там же, с. 464.

[9] Там же, т. 1, с. 236.

[10] Наст, изд., с. 122.

[11] ВД т 1. с. 401—402

[12] Там же, с. 487-488.

[13] Там же, с. 447.

[14] Там же, т. 2, с. 362.

[15] Там же, с. 368. Ср.: ВД, т. 1, с. 246—247

[16] Там же, т. 2, с. 369.

[17] Там же, т. 15, с. 209.

[18] Рылеев на следствии. Из неопубликованных следственных Дел о декабристах. — Литературное наследство. М., 1954, т. 59, кн. 1, с. 220 (далее: ЛН).

[19] ВД, т. 1, с. 246.

[20] Там же.

[21] Там же, т. 2, с. 364.

[22] Там же.

[23] Там же.

[24] Там же, с. 366, 368.

[25] Там же, с. 367, Так же считал и Е. П. Оболенский, сообщивший следствию, что Н. П. Репин был принят в общество И. И. Путиным «за два дни до 14 декабря» (ВД, т. 1, с. 235).

[26] Там же, т. 1, с. 246—247; т. 2, с. 369.

[27] Наст, изд., с. 121—122.

[28] ВД. т. 15, с. 213.

[29] Там же, т. 1, с. 247.

[30] Там же, т. 15, с. 209.

[31] Там же, т. 1, с. 247.

[32] Там же, т. 15, с. 209; т. 2, с. 373.

[33] Наст, изд., с. 123.

[34] ВД, т. 1, с. 247.

[35] Там же, т. 15, с. 209.

[36] Наст, изд., с. 123.

[37] ВД, т. 1, с. 447. Это свидетельство А. А. Бестужева: Д. А. Щепин-Ростовский 12 декабря «у Оболенского, увидев Финляндского] полка Розена, который сомневался,— и сам начал колебаться. Но мы его перед товарищами подстрекнули, и он снова загорелся» — оказалось включенным в «Выписку показаний на поручика барона Розена» в следующем виде: «А. Бестужев. У Оболенского видел б[арона] Розена, который сомневался и сам начал колебаться, но они его перед товарищами подстрекнули, и он снова загорелся» (ВД, т. 15, с. 216).

[38] Там же, т. 1, с. 247 (показания Е. П. Оболенского).

[39] Наст, изд., с. 123.

[40] ВД, т. 15, с. 209—210.

[41] Наст, изд., с. 123.

[42] ВД, т 2, с. 83; Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951, с. 35 (далее: Бестужевы).

[43] Бестужевы, с. 35.

[44] Наст, изд., с. 124.

[45] Там же.

[46] ВД, т. 15, с. 210

[47] Наст, изд., с. 124.

[48] Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955, т. 2, с. 479 (далее: Нечкина ).

[49] ВД, т. 15, с. 210.

[50] Такой же принцип исчисления времени употребил в своих показаниях И. И. Пущин: 14 декабря «я поехал с Рылеевым па Дворцовую площадь, ходил по бульвару все в ожидании войск; долго ходивши и не видя никого, мы возвратились домой <...>. Потом часу во 2-м пошли опять <...>» (ВД, т. 2, с. 212).

[51] Наст, изд., с. 124.

[52] ВД, т. 15, с. 210; ГПБ, ф. 859, карт. 37, д. 23, л. 46.

[53] Наст, изд., с. 124.

[54] ВД, т. 2, с 358.

[55] Наст, изд., с. 125.

[56] ВД, т. 1, с. 447. И. И. Пущин, впоследствии спрошенный об этом эпизоде, показал: 14 декабря «точно спрашивал» у Н.П. Репина «о полке, но не помню, чтобы он обнадеживал привести оный и чтобы я ему говорил: «без солдат не приходите» (ВД, т. 2, с. 364). Судя по всему, А. А. Бестужев в данном случае приписал И. И. Пущину слова, сказанные им позднее Розену. В этом, в частности, убеждает замечание А. А. Бестужева о том, что Н. П. Репин «уехал» с площади, тогда как «уехал» после разговора с И. И. Пущиным именно Розен, а Н. П. Репин, по свидетельству того же И. И. Пущина, «сказав мне, что в полку есть беспорядок», «пошел к Исаакиевскому мосту» (там же).

[57] ВД, т. 2, с. 358.

[58] Там же, т. 15, с. 2 Î 0; наст, изд., с. 125.

[59] ВД, т. 15, е. 210. По версии «Записок декабриста», Е. Ф. Комаровский присоединился к колонне только у Морского кадетского корпуса (наст, изд., с 125).

[60] ВД, т. 2, с. 370—371.

[61] ГПБ, ф. 859, карт. 37, д. 23, л. 94 об. Свидетельство П. Н. Игнатьева позволяет ответить на вопрос, заданный М. В. Нечкиной: «Как же пробилась рота Сутгофа, поднявшись прямо по берегу реки перед мостом, на площадь? Или она не пробилась, а конногвардейцы просто пропустили ее к восставшим? Точным ответом мы не располагаем <...>» (Нечкина, с. 312).

[62] ГПБ, ф. 859, карт. 37, д. 23, л. 94об.

[63] Невелев Г. А. Запретная рукопись о 14 декабря. — Дружба народов, 1975, № 12, с. 278.

[64] Наст, изд., с. 125. Находясь на мосту. Розен получал информацию о том, что происходило в рядах восставших, от Н. П. Репина, выполнявшего роль связного.

[65] ВД, т. 15, с. 210

[66] Там же, с. 210-211

[67] Комаровский Е. Ф. Записки. СПб., 1914, с. 241

[68] ГПБ, ф. 859, карт. 37, д. 6, л. 111—111 об.

[69] Наст, изд., с. 126. Для точности, впрочем, отметим, что Розен мог располагать только двумя с половиною ротами, так как рота Д. Н. Белевцова была с моста уведена.

[70] Нечкина М. В. Предисловие. — ВД, т. 15, с. 10

[71] Бестужевы, с. 35.

[72] ВД, т. 2, с. 370.

[73] Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. М., 1951, с. 154 (далее: Якушкин).

[74] ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, д. 1059, л. 55 об.

[75] ГПБ, ф. 859, карт. 3, д. 6, л. 6. А. X. Бенкендорф, очевидно, полагал, что вся карабинерная рота не присягала.

[76] Наст, изд., с. 132.

[77] Там же.

[78] Там же; ВД, т. 15, с. 211.

[79] Наст, изд., с. 142.

[80] ВД, т. 15, с. 206—207.

[81] Там же, с. 209.

[82] Там же, с. 211.

[83] Там же, с. 209

[84] Наст, изд., с. 154.

[85] ВД, т. 17, с. 232

[86] Там же

[87] Там же, т. 8, с. 165.

[88] Наст, изд., с. 209.

[89] ЦГИА, ф. 1280, оп. 1, д. 9, л. 33.

[90] Якушкин, с. 109.

[91] Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. М., 1933, т. 2, с. 294 (далее: Воспоминания).

[92] Муравьев А. М. Записки. Пг., 1922, с. 26.

[93] Азадовский М. К. Затерянные и утраченные произведения декабристов.—ЛН, т. 59, кн. 1, с. 748.

[94] Бестужевы, с. 582.

[95] Наст, изд., с. 166.

[96] ВД, т. 1, с. 152.

[97] Бестужевы, с. 150.

[98] Беляев А. П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном 1805—1850. СПб., 1882, с. 256 (далее: Беляев).

[99] Добролюбов Н. А. Поли. собр. соч. М, 1934, т. 1, с. 350.

[100] E ck a r d t J. von. Lebcnserinnerungen. Leipzig, 1910, vol. 1, s. 156—157.

[101] Толстой В. С. Воспоминания. — В кн.: Декабристы. Новые материалы М.. 1955, с. 28 (далее: Толстой).

[102] Наст, изд., с. 60.

[103] Зильберштейн И. С. Художник-декабрист Николай Бестужев. Изд. 2-е. М., 1977, с. 260.

[104] [Семевский М. И.] Барон Андрей Евгеньевич Розен.— Русская старина, 1884, № 6, с. 657.

[105] Беляев, с. 230-231.

[106] Данилевский Г. П. Украинская старина: Материалы для истории украинской литературы и народного образования. Харьков, 1866, с. 354.

[107] Розен А. Е. Записки декабриста/ Ред. П. Е. Щеголева. СПб., 1907, с. 108.

[108] Воспоминания,, т. 2, с. 274. П. Н. Свистунов, впрочем, сомневался в справедливости этого свидетельства: «Ни я, ни те из товарищей, с которыми я встречался в течение многих лет, не слыхали о существовании этих записок» (там же, с. 287).

[109] Там же, с. 274.

[110] Там же, с. 287.

[111] Там же, с. 244—245.

[112] Наст, изд., с. 58.

[113] Сыроечковский Б. Е. Письмо декабриста А. Е. Розена.— В кн.: Декабристы на каторге и в ссылке. М., 1925, с. 283.

[114] ГПБ, ф. 859, карт. 18, д. 4, л. 39.

[115] Якушкин. с. 108.

[116] Наст, изд., с. 233.

[117] Там же, с. 234.

[118] ВД, т. 15, с. 209.

[119] Наст, изд., с. 122.

[120] ЦГАОР, ф. 1708, оп. 1, д. 7.

[121] БД, т. 8, с. 388.

[122] Русская старина, 1903, № 3, с. 548.

[123] Из переписки декабристов. Бар. А. Е. Розен и А. В. Ровен— И. В. Малиновскому. — Голос минувшего, 1915, № 7—8, с. 172.

[124] Там же, с. 175.

[125] Наст, изд., с 125.

[126] Там же, с. 135.

[127] ИРЛИ. Р I, on. 24, д. 49, л. 44 об.

[128] ЛН. М., 1956, т. 60, кн. 1, с. 507.

[129] Минувшие годы, 1908, № 11, с. 212—213.

[130] Розен А. Е. Записки декабриста, с. 314.

[131] По мнению С. Г. Исакова, вторая и третья части «Записок декабриста» были написаны во второй половине 1860-х гг. (Исаков С. Г. «Записки декабриста» А. Е. Розена и полемика по остзейскому вопросу.— Уч. зап. Тартуского гос. ун-та, 1965, вып. 164, с. 140—141; ср.: В о \ к С. С. Исторические взгляды декабристов. М.; Л„ 1958, с. 222). В своей датировке С. Г. Исаков исходит из содержания второй части, где имеются ссылки на исторические и политические произведения 1868 г., и третьей части, в которой описываются события, связанные с подготовкой и проведением в жизнь крестьянской реформы, и изложение доводится до 1868 г. Мы основываемся на свидетельстве Розена о том, что в 1866 г. основной текст «Записок» был готов, а в последующие годы они лишь дополнялись и уточнялись.

[132] ИРЛИ, ф. 606, д. 21, л. 86.

[133] Розен А. Е. Записки декабриста, с. 366.

[134] Там же, с. 383.

[135] Исаков С. Г. «Записки декабриста» А. Е. Розена и полемика по остзейскому вопросу, с. 137.

[136] Волк С. С. Исторические взгляды декабристов, с. 267.

[137] Исаков С. Г. «Записки декабриста» А. Е. Розена и полемика по остзейскому вопросу, с. 152, 157.

[138] Розен А. Е. Записки декабриста, с. 320.

[139] Там же

[140] Исаков С. Г. «Записки декабриста» А. Е. Розена и полемика по остзейскому вопросу, с. 157—159.

[141] Наст. изд., с. 58.

[142] Общественные движения в России в первую половину XIX века. Т. 1. Декабристы. СПб., 1905, с. 468.

[143] ИРЛИ, ф. 293, оп. 3, д. 204, л. 1 об. (письмо А. Е. Розена в редакцию «Вестника Европы», 9 апр. 1871 г.); об истории издания «Записок декабриста» см.: Исаков С. Г. «Записки декабриста» А. Е. Розена и полемика по остзейскому вопросу, с. 142—151.

[144] Eckardt J. von. Lebenserinnerungen, s. 156—157.

[145] Aus den Memoiren eines russischen Dekabristen. — Die Grenzboten, 1868, S. 2, B. 2, s. 100—115, 134—146, 168—186, 249-263, 298—312, 341-352, 425-437.

[146] Е с k a r d t J. von. Lebenserinnerungen, s. 156—157.

[147] Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к Некрасову. М., 1916, с. 162. По свидетельству П. Н. Свистунова, впрочем, рукопись «Записок декабриста» была представлена M. H. Каткову в 1869 г. (см.: Воспоминания, т. 2, с. 286—287).

[148] Aus den Memoiren eines russischen Dekabristen. Beitrâge zur Geschiehte des St. — Petersburger Militâraufstandes vom 14(26) December 1825 und seiner Theilnehmer. Leipzig, 1869.

[149] ГПБ, ф. 73, д. 1212, л. 4.

[150] Герцен А. И. Собр. соч. М., 1964, т. 30, кн. 1, с. 155, 158. Ольга — О. А. Герцен.

[151] Там же, с. 196. Судьба этого перевода неизвестна.

[152] ГПБ, ф. 73, д. 1212, л. 4 об.

[153] Aus den Memoiren eines Russischen Dekabristen. — Edinburgh Review, 1870, vol. 132, № 270, p. 363—381.

[154] La conspiration et l'exile des dekabristes.— Revue Britannique, 1871, № 10, p. 265—283.

[155] Об этих и других откликах иностранной печати на свои воспоминания Розен не знал.

[156] Russian conspirators in Siberia. A personal narrative by Baron R., a Russian Dekabrist. London, 1872.

[157] The Athenaeum, 1873, 18 Jan., № 2360, p. 77—78

[158] Русский архив, 1873, № 1, стб. СХХV.

[159] Биржевые ведомости, 1868, 11 окт., № 269, с. 1; 16 окт. № 274, с. 1—2.

[160] А. Н. Пыпин имел в виду характеристику Розена, данную ему И. Д. Якушкиным (см.: Якушкин, с. 154).

[161] [Пыпин] А. Н. Aus den Memoiren eines russischen De-kabristen (Из записок русского декабриста). Leipzig, bei 5, Hirzel, 1869. — Вестник Европы, 1869, № 6. стб. 939—944.

[162] [Стасюлевич] M. M. Мемуары из прошлого времени (1825—1838 гг.). — Вестник Европы, 1869, № 10, с. 771.

[163] Бестужевы, с. 469.

[164] ГПБ, ф. 73, д. 1212, л. 4 об; ЦГИА, ф. 776, оп. 11, д. 71, л. 1 об.

[165] Голос, 1869. 29 сент. (II окт.), № 269. с. 2.

[166] Архив села Карабихи, с. 163.

[167] ЦГИА, ф. 776, оп. 4, д. 278, л. 1—1 об.

[168] Там же, л. 3.

[169] Там же, оп. 11, д. 71, л. 14; ф. 777, оп. 2, д. 60, л. 5 об.

[170] Там же, ф. 777, оп. 2, д. 60, л. 8, 10; ф. 776, оп. 4, д. 278, л. 11, 20, 21.

[171] Русская старина, 1906, № 10, с. 113.

[172] Добровольский Л. М. Запрещенные книги о декабристах.— В кн.: Декабристы и их время. М.; Л., 1931, с. 256; он же. Запрещенная книга в России. 1825—1904. М., 1962, с. 68— 69; Сводный каталог нелегальной и запрещенной печати XIX века. М., 1971, ч. 4, с. 545—546.

[173] Голос, 1869, 28 окт. (9 нояб.), № 293, с. 2.

[174] Русский архив, 1870, № 2. стб. 512—513.

[175] Записки декабриста. 3 части в одной книге. Лейпциг, тип. Бера и Германа, 1870.

[176] Бестужевы, с. 469.

[177] Толстой, с. 17.

[178] Там же, с. 79—84; Исаков С. Г. «Записки декабриста» А. Е. Розена и полемика по остзейскому вопросу, с. 163—167.

[179] Русский архив, 1870, № 8—9, стб. 1645

[180] Там же, стб. 1642, 1644.

[181] Воспоминания, т. 2, с. 272.

[182] Там же, с. 245.

[183] Е. И. Якушкин готовил записки Н. В. Басаргина для публикации в издававшемся П. И. Бартеневым сборнике «XIX век» (кн. 1. М., 1872).

[184] Летописи Государственного литературного музея. Кн. 3. Декабристы. М., 1938, с. 311—312.

[185] Там же, с. 493.

[186] Книги из библиотеки Лескова в Государственном музее И. С. Тургенева. — ЛН. М., 1977, т. 87, с. 151—152.

[187] Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. М, 1936, т. 17, с. 502, 554; М, 1935, т. 54, с. 524; М., 1937, т. 55, с. 413; Толстая С. А. Моя жизнь. — Новый мир, 1978, № 8, с. 38.

[188] Некрасов Н. А. Поли. собр. стихотворений. В 3-х т. Л., 1967, т. 2, с. 653.

[189] Тимощук В. В. М. И. Семевский, его жизнь и деятельность. СПб., 1895, прилож., с. 6—7. Этот экземпляр находился в библиотеке Н. А. Некрасова в усадьбе Карабиха (см.; Библиотека Некрасова. - ЛН. М., 1949, т. 53—54, с. 410).

[190] ИРЛИ, Р I, on. 24, д. 49, л. 20.

[191] Hевелев Г. А. Неизвестные письма декабристов. — Новый мир, 1975, № 12, с. 204.

[192] ИРЛИ, Р I, оп. 24, д. 49, л. 14об., 16, 18. 21.

[193] Рукопись французской книги Розен сохранил и в 1883 г. пытался издать ее в Петербурге, в частности, обращался с этим предложением к А. А. Краевскому (ГПБ, ф. 73, д. 1212, л. 4— 4 об.).

[194] ЦГИА, ф. 776, оп. 11, д. 3, л. 18.

[195] Там же, л. 33—З6 об.

[196] Архив села Карабнхн, с. 164—165.

[197] ИР.ЛИ, Р I, on. 24, д. 49, л. 44об. Сохранился проспект подготовленного Розеном в 1873—1875 гг. издания «Записок декабриста» — «Содержание моей книги для нового издания» (там же, ф. 265, оп. 2, д. 2246).

[198] Архив села Карабихи, с. 162

[199] Там же, с. 165.

[200] ЦГИА, ф. 776, оп. 11, д. 71, л. 1—1 об.

[201] Там же. л. 15—15 об.

По цензурному заключению можно составить представление о рукописи, поданной Розеном летом 1875 г. в С.-Петербургский цензурный комитет. Она состояла из 20 глав, разделенных на 4 части. В отличие от лейпцигского издания 1870 г. не было I, II и III глав, «все остальное в рукописи тождественно с заграничным изданием». Рукопись имела, кроме того, приложение, в которое были включены статьи М. С. Лунина «Разбор Донесения, представленного российскому императору Тайной комиссией в 1826 году» и «Взгляд на тайное общество в России (1816—1826)», воспоминания П. И. Фаленберга, письмо В. И. Штейнгеля к Николаю I из Петропавловской крепости (там же, л. 4—9об.; ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, д. 2246).

[202] ЦГИА, ф. 776, оп. 11, д. 71, л. 15 об.

[203] Гаркави А. М. Из архивных разысканий о Н. А. Некрасове.— Уч. зап. Калининградского гос. пед. ин-та, 1958, вып. 4, с. 126.

[204] ГПБ, ф. 73, д. 1212, л. 5.

[205] ИРЛИ Р 1б оп. 24, д. 49, л. 51об.

[206] Там же, л. 64

[207] Там же, л. 65, 73—73об., 78—78об., 92—92об.

[208] ГПБ, ф. 73, д. 1212, л. 4-5об.

[209] Rosen А. Е. Skizze zu eincr Familien-Geschichte der Frei-herren und Grafen von Rosen. 992—1876. Leipzig, 1876; на русском языке книга вышла в сокращенном виде; Розен А. Е. Очерк фамильной истории баронов фон Розен. 992—1876. СПб., 1876.

[210] Rosen Е. Die sechs Decennen meines Lebens oder mein 61 — ster Gebnrstag: seinen Kindern und Freunden gewidmet. Riga, 1877.

[211] ИРЛИ, P I, on. 24, д. 49, л. 66—66о6. (письмо M. A. Назимову от 19 дек. 1877 г.).

[212] Там же, л. 66 об., 82, 85.

[213] Полное собрание стихотворений Александра Ивановича Одоевского (декабриста). Собрал барон А. Е. Розен. С дополнениями и примечаниями издателей, портретом и facsimile князя Одоевского. СПб., 1882 (на обл.: 1883).

[214] Тимощук В. В. М. И. Семевский, его жизнь и деятельность, прилож., с. 6.

[215] ИРЛИ, Р I, on. 24, д. 49, л. 134.

[216] Там же, л. 142.

[217] Герцен А. И. Собр. соч. М., 1958, т. 13, с. 71.

[218] Русская старина, 1884, № 6, с. 658

[219] ИРЛИ, ф. 606. д. 21, л. 10.

[220] Ланский Л. Неизданное... затерянное... забытое. — Наука и жизнь, 1974, № 10, с. 125.

[221] ГПБ, р. 124, д. 3699.

[222] Из переписки декабристов (письма Н. А. Бестужева и И. Д. Якушкина). — В кн.: Декабристы. Новые материалы, с. 277.

[223] Свет, 1884, 4(16) мая, № 98, с. 2.

[224] ЦГИА, ф. 776, оп. 11, д. 71, л. 17

[225] Там же, л. 20.

[226] Одиссея недавних дней: в ссылку. Приложение: Самоубийство нового рода. Сочинение Андрея Розена (декабриста). М., Издание наследников, 1899; В ссылку (Записки декабриста). Сочинение барона Андрея Розена (декабриста). 1825—1900. Издание наследников. Изд. 2-е с значительными добавлениями. М., 1900.

[227] Очевидно, внуку декабриста принадлежит «заслуга» в появлении еще одного (не зарегистрированного в декабристской библиографии) «казусного» издания. В 1901 г. в Софии под именем Розена были опубликованы на болгарском языке отдельной книжкой воспоминания декабриста П. И. Фаленберга (Барон А. Е. Розен. Разкривание заговора за убийството на русския император. Сждение и изпращание на заточение в Сибирь. Издава книгоиздателското дружество «Просвещение». София. Печатница К. Г. Чинков, 1901. О записках П. И. Фаленберга см.: Воспоминания, т. 1, с. 205—243). Рукопись этих воспоминаний А. Е. Розен получил в 1872 г., снял с нее копию и предполагал опубликовать в качестве приложения к полному русскому изданию своих «Записок». Этой копией, по всей видимости, и воспользовался Л. Е. Розен Для болгарского издания.

[228] В центральных архивохранилищах сохранились лишь разрозненные части эпистолярного наследия декабриста. В ЦГИА Эстонской ССР, ЦГИА Украинской ССР и Харьковском областном государственном архиве, в котором хранится личный фонд И. В. Малиновского, рукописей Розена нами не обнаружено.

[229] Barra tt G. The Rebel on the Bridge: A Life of the Decembrist Baron Andrey Rosen. 1800—1884. Athens, 1975.

0

9

Предисловие.

Любезным моим соузникам и соизгнанникам посвящает сочинитель

При самом начале составления этих Записок в заточении, в изгнании, на переходе из одной тюрьмы в другую, во время переезда из одной страны изгнания в другую сочинитель имел в виду не многочисленную публику, но своих детей, родных и товарищей, с которыми он провел примечательнейшую часть своей жизни — годы заточения и изгнания в Сибири и на Кавказе.

Между тем времена и отношения и события изменились так быстро и так широко, что эти страницы могут представить занимательность и для круга посторонних читателей. Из лиц, бывших нашими судьями, все уже скончались: из числа ста двадцати одного товарищей, осужденных за заговор 1825 года, осталось в живых только четырнадцать, а между нами только трое из декабристов 1). Это событие представляет теперь только историческую занимательность, и воспоминание о нем не может казаться ни предосудительным для правительства, ни революционным или опасным для публики. Ныне дело только в том, чтобы по истине выставить сущность исторического факта и доставить принимающим участие в жребии декабристов некоторые достоверные сведения относительно их характера и участи.

Вторая часть моих Записок касается моей родины; а третья часть — некоторых из важных современных вопросов, новейших великих событий и громадных преобразований в моем отечестве.

Доныне, в журналах и газетах, русских и иностранных, напечатаны были только отрывки воспоминаний нескольких моих товарищей: Е. П. Оболенского и Н.А.Бестужева о Рылееве, И. И. Пущина о Царскосельском лицее, И. Д. Якушкина о допросах Следственной комиссии, Никиты Михайловича] Муравьева о действиях комиссии, М. С. Лунина о влиянии тайных обществ, Н. В. Басаргина об училище колонновожатых 2). Н. И. Тургенев, постоянный поборник за свободу крестьян, обнародовал на французском языке полное сочинение в трех томах: «La Russie et les Russes» 3). В первом томе автор разбирает Донесение Следственной комиссии с преднамеренной целью — облегчить участь сосланных товарищей; в двух остальных томах автор совершенно верно и разительно изображает состояние России и быт русских до времени своего выезда за границу летом 1824 года, с весьма важными документами и очень поучительными указаниями на деятелей русских в первой четверти текущего столетия.

Из писателей, не принадлежавших к тайному обществу, барон М. А. Корф описал восшествие на престол императора Николая I 4), согласно с Донесением Следственной комиссии, с записками членов императорской фамилии и высокопоставленных лиц по государственному управлению.

Е. Ковалевский в своей книге «Граф Блудов и его время» коснулся только Донесения Следственной комиссии 1826 года 5).

В «Русском вестнике» 1868 года за июнь напечатаны заметки о некоторых моих товарищах из записок Н. И. Греча 6).

Происшествие 14 декабря 1825 года искажено до невероятности: в доказательство привожу письмо государственного секретаря А. Н. Оленина к дочери своей от 24 декабря 1825 года из Петербурга; письмо это напечатано в 4 № «Русского архива» за 1869 год 7). Если муж, достойный общего уважения и занимавший такое важное место, мог передать совершенно ложные вести об этом происшествии, то чего ожидать от людей, выдающих за истину все, что передавалось тогда и после по слухам и пересудам?

Из иностранных писателей, находившихся тогда или около того времени в России и в Петербурге, И. Г. Шницлер, хорошо ознакомившийся с Россиею, всех вернее и подробнее списал действия тайных обществ и происшествие 14 декабря в своем сочинении «Тайная история России в царствование Александра I и Николая I». Автор довольно верно определяет главный ход происшествия и выводит правдивое заключение из всего дела 8).

Неудовлетворительнее отзывы других писателей, как-то: Ancelot. Six mois en Russie; Lesur. Annuaire de 1825; Dupré de St. Maure. Pétersbourg, Moscou, les Provinces; D'un Anglais anonime. Revelations of Russia, Custine. La Russie en 1839, этот писатель смешал обстоятельства восстания 14 декабря 1825 года с возмущением на Сенной во время холеры в Петербурге и с восстанием в Старой Руссе в 1831 году в военных поселениях 9).

Большая часть моих товарищей могла бы гораздо обстоятельнее и занимательнее передать все события того времени, но их давно уже не стало, а из малого числа оставшихся в живых успеет ли кто исполнить это? — не знаю. Такие обстоятельства заставили меня употребить небольшой остаток дней моих, чтобы совестливым образом передать то, что я сам испытал, видел и слышал и что почерпнул из самых верных источников.

Предупреждаю моих читателей, что я старался быть беспристрастным, что я не сохранил никакой горечи или вражды за претерпенные испытания и припоминаю с благодарностью все добро, оказанное мне и моим товарищам в течение всего этого времени, трудного и печального 10).

Я очень хорошо знаю, что характер и действия большей части людей определяются духом времени и обстоятельствами, среди коих они развиваются, и потому не питаю злобы даже против тех, которые поступили с нами жестоко и несправедливо. Поэтому прошу родных и друзей названных мною лиц не сетовать на меня, если в моих Записках ваш родственник или друг выставлен мною не так, как вы того желали или ожидали, или каким вы его знали сами, или как слышали о нем от других, или, наконец, если я не сумел достойно оценить его характер, его слова и действия.

Особенно прошу тех из моих читателей, которыми может овладеть чувство негодования или грусти при чтении различных мною описанных обстоятельств, чтобы они хорошо взвешивали и припоминали себе различные отношения, под влиянием коих мы были преданы суду и подвергнуты осуждению, — тогда вы будете иметь довольно оснований, чтобы объяснить и извинить причины, по коим поступлено было с нами так, а не иначе.

Желаю опровергнуть все ложные суждения о декабристах и об их противниках. Особенно теперь, в наши дни, свидетельствующие о величайших политических и административных преобразованиях, совершавшихся в России с 1856 года 11) будет занимательно узнать примечательную часть истории предшествовавшего времени во всех отдельных частях: тогда легко убедятся читатели, что сочинитель Записок ничего другого не имел в виду, как только доставление верных сведений о стремлениях и об участи его друзей и товарищей.

Дух времени, степень образования, сила убеждений и обстоятельств порознь и в совокупности сильно влияют на поступки и действия самых лучших из людей и снимают укоризну с их памяти.

В заключение остается еще предупредить моих читателей, что отрывки моих Записок были в 1868 году напечатаны в немецком переводе в журнале «Die Grenzboten» и потом в отдельной книжке «Aus den Memoiren eines Russischen Dekabristen». Две главы были переведены обратно на русский язык с немецкого и напечатаны в «Биржевых ведомостях» в конце 1868 года и в «Вестнике Европы» в конце 1869 года 12) без ведома и согласия сочинителя. Чтобы устранить всякое искажение смысла, почти неизбежное при обратных переводах, я решился напечатать подлинник моих Записок без отлагательства, пока еще в живых несколько товарищей, с которыми я делил заточение и изгнание.

Лейпциг, 3 февраля 1870

Комментарии

1 К 1870 г. в живых оставалось пятнадцать человек из числа осужденных Верховным уголовным судом. Розен не имел сведений о В. С. Толстом. Узнав в 1878 г. (см.: Р С, 1878, № 9, с. 162), «что он живет в своем поместье Московской губ. Подольского уезда и ему 74 года от роду», Розен писал М. А. Назимову: «Как бы я радовался, если бы воскресли все друзья» (И Р Л И, Р 1, оп. 24, д. 49, л. 74). В декабристской мемуаристике слово «декабрист» употребляется неоднозначно. П. Н. Свистунов, Д. И. Завалишин, А. В. Поджио декабристами называли всех членов тайных обществ. М. А. Бестужев и И. Д. Якушкин — только тех, кто был участником восстания 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади в Петербурге. Так, М. А. Бестужев в письме к редактору «Русской старины» М. И. Семевскому от 7 октября 1869 г., называя Розена и А. П. Беляева, прибавил: «Они заслуживают вашего внимания как два лица из оставшегося триумвирата настоящих декабристов, бывших на площади» (Бестужевы, с. 469). Последней точки зрения в данном случае придерживается и Розен. «Трое из декабристов» — это М. А. Бестужев, А. П. Беляев и сам мемуарист. В дальнейшем Розен употребляет слово «декабрист» преимущественно в широком смысле.

2 Большая часть названных произведений декабристов была опубликована в изданиях вольной печати. Воспоминания Е. П. Оболенского опубликованы в журнале П. В Долгорукова «Будущность» (Париж, 1861, № 5—11), затем были перепечатаны Н. В. Гербелем в изданном им Полном собрании сочинений К. Ф. Рылеева (Лейпциг, 1861). «Воспоминание о Рылееве» Н. А. Бестужева напечатано в ПЗ на 1861 г. (кн. VI. Лондон, 1861). Отрывки из воспоминаний И. И. Пущина помещены в московском журнале «Атеней» (1859, № 6), полный текст его «Записок»— в ПЗ на 1861 г. (кн. VI. Лондон, 1861). Отрывок из второй части «Записок» И. Д. Якушкина (следствие по делу декабристов и приговор) опубликован в ПЗ на 1862 г. (кн. VII, вып. I. Лондон, 1861). Далее Розен упоминает «Разбор Донесения, представленного российскому императору Тайной комиссией в 1826 году», написанный в начале 1839 г. М, С. Луниным. Примечания к этой работе составил Н. М. Муравьев. Впервые произведение М. С. Лунина было опубликовано в П 3 на 1859 г. (кн. V. Лондон, 1859). В этой же книге напечатана статья М. С. Лунина  «Взгляд на тайное общество в России (1816—1826)». Розен познакомился со статьями М. С. Лунина по публикациям в П 3 а 1860 г. (ИР Л И, ф. 606, д. 22, л. 121). В изданных Вольной русской типографией А. И. Герцена и Н. П. Огарева «Записках декабристов» были перепечатаны первая и вторая части «Записок» И. Д. Якушкина (вып. 1. Лондон, 1862) и «Разбор...» М. С. Лунина (вып. 2—3. Лондон, 1863). Отрывок из «Записок» Н. В. Басаргина, посвященный его воспитанию в Училище для колонновожатых, был опубликован в Р А, 1868, № 4—5.

3 Книга Н. И. Тургенева «Россия и русские» («La Russie et les Russes») вышла трехтомным изданием на французском языке в Париже в 1847 г. и затем была переведена на другие европейские языки. Н. И. Тургенев в 1824 г. уехал за границу и фактически отошел от движения. После 14 декабря 1825 г. он отказался возвратиться в Россию и был осужден заочно. В своей книге Н. И Тургенев стремился опровергнуть обвинения, предъявленные декабристам, и подверг критике документы процесса по делу 14 декабря, но при этом существенно исказил действительную историю декабристского движения. Высокая оценка книги Н, И. Тургенева, данная Розеном, относится главным образом к содержащейся в ней критике документов следствия и доказательству юридической несостоятельности процесса над декабристами.

4 Сочинение М. А. Корфа, представлявшее собой официальную историю 14 декабря 1825 г., было напечатано дважды, в 1848 и 1854 гг., «для членов императорского дома и некоторых доверенных особ»; в июле 1857 г. оно вышло третьим («первым для публики») изданием под заглавием «Восшествие на престол императора Николая I». Книга была переведена на многие европейские языки.

5 См. примеч. 186.

6 Из записок Н. И. Греча (Р В, 1868, № 6, с. 371—421). Первоначально записки Н. И. Греча появились в бесцензурных изданиях, в частности в П 3 на 1862 г. (кн. VII, вып. 1, Лондон, 1861).

7 В мае 1869 г. Розен направил письмо П. И. Бартеневу, редактору «Русского архива», в котором протестовал против этой публикации, вводившей, по его словам, «читателей «Русского архива» в заблуждение», в частности, содержавшимися в ней сведениями о том, что Е. П. Оболенский 14 декабря стрелял в М. А. Милорадовича (Летописи гос. лит. музея. Кн. 3. Декабристы. М., 1938, с. 270). П. И. Бартенев поместил в журнале заметку с изложением письма Розена (РА, 1869, № 10, стб. 1727).

6 Книга И.-Г. Шницлера «Тайная история России в царствование императоров Александра и Николая и в частности во время кризиса 1825 года» (Schnitzler J.-Н. Ніstoіrе іntіmе de la Russіе sous les еmpereurs Аlехаndrе еt Nісоlаs еt раrtісulіerеmеnt реndаnt lа сrіse dе 1825) вышла в Париже в 1847 г., переведена на многие европейские языки. Автор в 1823—1828 гг. жил в России. Рассказ И.-Г. Шницлера о декабристах отличался обстоятельностью и осведомленностью, однако Розен явно преувеличивает степень его правдивости.

9 Произведения западноевропейской публицистики 1820 — 1830-х гг. названы Розеном не совсем точно: Аnсеlot J.-F. Sіх mоіs еn Russіе. Вruхеllеs, 1827 (Ансло Ж.-Ф. Полгода в России. Брюссель, 1827); Lesur Сh.-L. Аnnuаіrе historique dе  1825. Раrіs, 1826 (Лезюр Ш.-Л. Исторический ежегодник, за 1825. Париж, 1826); Dupre de Saint-Maur. E. Petersbourg, Moscou, les Provences. Paris, 1830 (Дюпре де Сент-Мор. Петербург, Москва, провинции. Париж, 1830). В этой книге о декабристах нет ни слова, и Розен упоминает ее по ошибке; Revelation of Russia: or the Emperor Nicholas and his Empire in 1844. London, 1844 (Открытие России: или император Николай и его империя в 1844. Лондон, 1844). Книга вышла анонимно (у Розена помечено «D'un Anglais anonime», т. е. неизвестный английский автор). Ее написал швед Ch.-F. Henningsen (Ч.-Ф. Хеннингсен); Custine A. de. La Russie en 1839. Paris, 1843 (Кюстин А. де. Россия в 1839. Париж, 1843). Рассказ о восстании декабристов, записанный А. де Кюстином со слов Николая I, действительно очень напоминает обстоятельства холерного бунта в Петербурге в 1830 г. По мнению Розена, А. де Кюстин «смешал» эти разные события Возможно, однако, что Николай I, заинтересованный в фальсификации событий 14 декабря, в своем рассказе сознательно подменил одни обстоятельства другими (см.: Маркиз де Кюстин. Николаевская Россия. М., 1930, с. 111 — 113, 297), Что касается бунта военных поселян в Старой Руссе в 1831 г. (см. примеч. 308), то рассказ А. де Кюстина об этом имеет самостоятельный характер и не связан с восстанием 14 декабря 1825 г.

10 Это и последующие утверждения мемуариста о «беспристрастности», отсутствии «горечи» и «вражды» хотя и отражают его определенное стремление смягчить политическую остроту «Записок декабриста», не следует, конечно, понимать буквально. Указаниями на «дух времени» и «обстоятельства» Розен хотел избежать нежелательной печатной полемики с родственниками и друзьями тех лиц, которые изображены им в негативном свете, и, кроме того, подчеркнуть необходимость исторического подхода к описываемым событиям, призвать читателей взглянуть на них глазами историка. В одном ив своих писем к редактору «Русской старины» М. И. Семевскому Розен писал: «<...> внимательный читатель без критики и полемики найдет легко, на чьей стороне правдивость» (Тимощук В. В. М. И. Семевский, его жизнь и деятельность. СПб., 1895, прилож., с. 6).

11 Нарушая общепринятый тогда отсчет времени, Розен датирует начало нового периода истории России не 1855 г. (смертью Николая I), а 1856 г. Возможно, здесь намек на амнистию декабристов, объявленную коронационным манифестом Александра II от 26 августа 1856 г.

12 Имеются в виду следующие публикации: Aus den Memoiren eines russischen Dekabristen.— Die Grenzboten, 1868, S. 2, B. 2, s. 100—437; Aus den Memoiren eines russischen Dekabristen. Leipzig, 1869; Биржевые ведомости, 1868, 11 окт., № 269; 16 окт., № 274; [Стасюлевич] М. М. Мемуары из прошлого времени (1825 — 1839 гг.). — Вестник Европы, 1869, № 10, с. 770—781.

0

10

01. Глава первая. Детство и молодость.

Детство.— Ректор Радекер и школа:— Определение в Кадетский корпус. — М. Клингер и М. С. Перский. — Выпуск. — Лейб-гвардии Финляндский полк. — Отпуск и брат мой Отто. — П. И. Греч. — Восстание лейб-гвардии Семеновского полка. — И. В. Васильчиков. — Поход Гвардейского корпуса. — Лемзаль. — Креславль. — Полоцк. — Бешенковицы. — Ищелна. — Минск. — Вильно. — Литва. — Другая дорога. — Луга

В Эстляндской губернии, в родовом имении Ментак, родился я в 1800 году 13). Издав уже часть Записок отца моего 14), считаю излишним здесь распространяться о родителях моих. Скажу только, что с чувством самой искренней благодарности и благоговения вспоминаю их ежедневно: они сделали все, что возможно было по их средствам, для моего воспитания. До двенадцатилетнего возраста учился я дома у гувернантки из Дерпта, Шарлотты Заамен, которая добросовестно и довольно успешно обучала меня начальным основаниям учебных предметов, так что при вступлении моем в Нарвское народное училище я был в числе старательных и знающих учеников.

Родители мои, особенно незабвенная для меня нежная и благоразумная мать 15), имевшая больше досуга, чем отец, занятый службою по выборам и управлявший своими поместьями, внушили мне с младенчества святую веру и нравственность. Религиозные понятия, так часто изменяющиеся в течение жизни от обстоятельств, от общества, от чтения, от сомнений, были глубоко запечатлены в сердце моем, не от молитв, вытверженных наизусть, не от чтения и толкования Священного писания, но от ежечасного живого примера благочестия в практической жизни моих родителей, от всегдашней покорности их воле божией, от обходительности их с людьми и прислугою.

С тех пор я не переставал молиться; с тех пор сохранял я религиозное чувство, вопреки всем треволнениям в юности, в возмужалости и в старчестве; с тех пор я не расставался с этим сокровищем, без которого невозможно быть постоянно спокойным и довольным. Куда идти, когда в болезни совещание самых опытных врачей определяет, что нет надежды на возвращение здоровья? Что делать, когда отлучают человека от семьи и от общества и запирают его в тесноте и в темноте? К кому обратиться, когда человек правый, по подозрению или по злобе человека влиятельного и коварного, терпит гонение и разорение? К кому прибегнуть, когда в своей семье позор или обида, по коим нет ни гражданского, ни уголовного иска, нет заступничества от общества? Всегда и во всех случаях — прямо к Спасителю: Он спасет непременно, а до окончательного спасения Он успокоит и укрепит вас. Спросите у всех, много потерпевших и пострадавших, они скажут вам то же; спросите и у счастливцев, обращающихся к Господу с благодарностью, они скажут вам то же, что их счастье скрепляется от веры и молитвы.

В 1812 году, когда гвардия двинулась на достославную битву против Наполеона, был я помещен в Нарвское народное училище, где учился с ровесниками из всех сословий, цехов и гильдий. Ректор Радекер, ученый классик, преподавал неутомимо, с любовью к своему высокому призванию. Нельзя без особенного уважения вспоминать этого совестливого труженика. Он учил в народном училище языкам латинскому, немецкому, истории и географии. Каждый день уроки начинались в 7 часов утра хоральным пением псалма или молитвы и объяснением катехизиса. Кроме 6 часов в день в народном училище давал он частные уроки у себя на квартире два часа до обеда и два часа вечером. Беспрерывные занятия повредили его зрение; за постоянные труды свои имел он только необходимо нужное для содержания своего семейства и никогда не роптал, никогда не просил прибавки жалованья, никогда не пропускал урока. Каждый ученик платил ему в год пять рублей и одну сажень дров. Какое могло быть возмездие для него? Разве успехи благонравных учеников? — но разве множество забот от большого числа ленивцев и шалунов не превышало радостей от учеников хороших?

Добрый, честный Радекер! твоя награда в твоей душе и в мире внутреннем от сознания строгого исполнения обязанностей учителя. У тебя не было карманных часов, ты не мог глядеть на минутную стрелку, да и она и не позвала бы тебя на развлечение, она не указала бы тебе, сколько ты выработал целковых; — ты переходил от урока к уроку по звону часов колокольных. Дайте на каждый уезд по десяти Радекеров, которые кроме науки передали бы ученикам своим исполнение обязанностей, совестливость во всем, — ив десяток лет увидели бы деятелей нового поколения, которые щедро вознаградили бы труды и обеспечили бы охотно все нужды полезнейшего класса людей — наставников и учителей.

В Нарве жил я в доме купца Г. Гетте, тогда известном по светской обходительности хозяйки, по истинной любезности и образованности ее пяти дочерей и единственного сына, моего соученика. Жители городские, приезжие из соседних поместий, офицеры проходящих войск охотно посещали этот дом. Праздники Рождества и Пасхи и каникулы проводил я у родителей в деревне, в Ментаке. Поездки эти для меня очень памятны: летом случалось путешествовать с обратными подводами, доставлявшими вино в Нарву, а мне поручено было получить деньги. Для большей предосторожности просил я зашить эти деньги в боковой карман моей куртки, которую не снимал до прибытия домой. Ночлег бывал под шатром небесным, близ большой дороги, где местность позволяла иметь подножный корм. Вокруг огромного костра помещался я с мужиками; огонь, звезды, предстоящая радость скорого свидания удаляли сон, хотя монотонный напев эстонца «ай-ду, ай-ду, ай-ду» с малыми переливами голоса и его монотонная беседа могли легко клонить ко сну. Всегдашний разговор крестьян, тогда еще крепостных людей, имел главным и исключительным предметом живот и пищу. По приезде домой после нежных лобзаний с родителями и сестрами отец приносил ножницы, разрезывал нитки зашитого кармана, поверял деньги и благодарил за исполнение поручения.

Деревня летом для мальчика, родившегося и выросшего в этой деревне, лучше и краше Неаполя и Ниццы — для взрослого. После обеда отец отдыхал с час, и, пока не засыпал, я должен был читать ему или газету, или из книги, большею частью из Вольтера. По вечерам, пред ужином, он слегка экзаменовал меня и рассказывал, как он шесть лет учился в Лейпцигском университете и кто были лучшие его профессоры и лучшие товарищи. Каникулы мои исчезали как дым в поле.

В 1814 году отец мой отвез меня в Петербург для определения в корпус; но поездка наша была безуспешна по случаю продолжавшейся войны и отсутствия главных начальников. Я возвратился на прежнее место в Нарву. В соседстве города, в Сале, жил наш родственник, барон И. О. Корф; с двумя его младшими сыновьями учился я вместе и по субботам иногда езжал с ними в Салу на воскресенье. Старик, радушный хлебосол, словоохотный, смеялся над неудачею моего определения и сказал! «Если хочешь, я определю тебя чрез сына моего Николая Ивановича», — служившего тогда в Варшаве еще молодым офицером в гвардейской конной артиллерии, — «только с условием: ты пришлешь мне к Пасхе сотню свежих яиц». По рукам. Это было в конце января 1815 года, и в первых числах марта я получил уведомление о зачислении моем в 1-й Кадетский корпус.

Родители мои жили тогда в Ревеле, после пожара, истребившего двухэтажный дом в деревне. Мне нужно было спешить в Ревель, чтобы застать там генерала Федора Федоровича барона Розена и адъютанта его, родного брата моего Отто; они возвращались из Парижа, ехали на зимние квартиры в Финляндию и по дороге отвезли меня в Петербург, где и сдали без малейших затруднений. Чрез несколько часов брат навестил меня и в коридоре светлом, встретившись со мною, не узнал меня: я был уже обстрижен под гребенку и в мундире.

Сначала мне было трудно по слабому знанию русского языка, но этому всего скорее можно было выучиться в корпусе, где считалось, с малолетним отделением, до 1000 кадетов, в каждой роте по 200. На другой день, за обедом, лишь только взялся за пирог с кашей, как сосед локтем ткнул меня в бок и сказал: «Урод, разве не видишь, что у нас столбовой!» Я ответил ему таким же толчком; дежурный офицер это заметил, разобрал дело и сделал выговор соседу моему за грубость. А дело было очень просто: шалунов и лентяев в наказание оставляли без обеда и во время стола ставили их к столбам обеденного вала: отделение в 20 кадет прятало в таком случае пироги за рукав или ватрушки за пазухи и по окончании стола тайно передавали голодному товарищу; оттого и название столбовых.

Директором корпуса был тогда генерал Максимилиан Клингер, глубокомысленный ученый писатель, скептик, знаменитый классический писатель Германии, но плохой директор! угрюмый в обращении, скупой на слова, медленный в походке, почему прозвали его белым медведем. Хорошо помню его, когда через два года, быв уже унтер-офицером и дежурным по корпусу, приходилось рапортовать ему до пробития вечерней зори. Строго было приказано входить к нему без доклада, осторожно без шуму отпирать и запирать за собою двери, коих было до полдюжины до его кабинета. Всякий раз заставал его с трубкой с длинным чубуком, в белом халате в колпаком, полулежачего в вольтеровских креслах, с закинутым пюпитром и с пером в руке. Может статься, он сочинял тогда своих «Братьев-близнецов» 16), приписываемых одно время гениальному Гете. Бывало, медленно повернет голову, выслушает рапорт, кивнет головой и продолжает писать.

Душою управления и обучения в корпусе был инспектор классов, полковник, флигель-адъютант Михаил Степанович Перский, который соединял в себе все условия образованного и способного человека по всем отраслям государственной службы. В молодости был он адъютантом великого князя цесаревича Константина Павловича, во время итальянского похода Суворова. Быв сам воспитан в 1-м Кадетском корпусе, он знал все недостатки этого заведения, и если он после, быв директором 17), не довел его до совершенства, то причиною тому были слабые денежные средства, отпускаемые тогда на старинные военно-учебные заведения, между тем как на новые, на инженерное, на артиллерийское училище, на императорский Царскосельский лицей, щедро отпускаемы были деньги, даже вводили удобства с роскошью. По этому случаю главный директор всех корпусов, граф Коновницын, и директор Перский часто повторяли, когда им ставили в пример новые заведения: «1-й Кадетский корпус беден средствами, но честен!» Перский знал состояние корпуса и во время директорства принца Ангальта особенно старался о введении в употребление французского языка, поощрял кадет и учителей, сам говорил с кадетами по-французски, когда посещал их в роте и в классах. Бывали забавные выходки, когда он поутру приходил в роту и кадеты стояли в строю после общей молитвы и разносили им булки: он подходил к некоторым, кланялся и вежливо расспрашивал о разных разностях. Когда сказал: «Bon jour, Monsieur Костюрин, comment ça va?»* — тот спокойно ответил: «Я не сова, Михаил Степанович!» Кадеты вообще трунили над теми, которым он говорил «bon jour!», и называли это маслом к булке.

Дознано, что везде, даже в самом посредственном учебном заведении, можно многому научиться: то же самое можно сказать положительно о 1-м Кадетском корпусе, хотя в мою бытность там бывали учителя, получавшие не более 150 рублей ассигнациями жалованья в год. К лучшему устройству корпуса недоставало хороших учителей, надзирателей, наставников. Перский мог выбирать и назначать из офицеров артиллерии и армии, из числа лучших прежних питомцев корпуса, но откуда было взять хороших учителей? Однако, несмотря на все это, много славных сынов отечества получили свое образование в 1-м Кадетском корпусе. Деятельность ума и тела, умеренность и простота в пище, единодушие в товариществе — вот главные рычаги на подъем и перенесение житейских тяжестей, к этому всему с детства приучаются офицеры из кадет. В кругу, таком многочисленном, разнонравных и разноплеменных юношей, открывается в малом виде вся предстоящая жизнь общественная. Уже тогда безошибочно можно было предугадывать и предвидеть способности и качества юных товарищей, моих ровесников, которые на дальнем поприще оправдали о себе мое мнение. И. Ф. Веймарн и Фрейтаг старший не отличались ни ростом, ни красотою лица, ни красивою наружностью, но по способностям своим умственным, по твердости духа могли идти далеко впереди. Желательно, чтобы воспитанников отдавали в корпус не раньше 14-летнего возраста, с запасом религиозных и нравственных правил, потому что военные наставники и учителя не имеют ни случая, ни времени заняться этою важною частью воспитания: они ограничиваются внешним соблюдением форм и приемов, преподаванием наук и довольствуются безотчетным послушанием страха ради.

С искреннейшею признательностью вспоминаю еще теперь М. С. Перского, А. X. Шмита — учителя фортификации и артиллерии, М. И. Талызина — учителя русской словесности и истории, ротных моих командиров И. И. Хатова и К. К. Мердера, всегда бойкого, бодрого, на славу учившего свою роту ружейным приемам и маршировке. Быстро переходил я из класса в класс, так что в 1817 году был в верхнем классе и унтер-офицером; по фронтовой науке перещеголял очень многих.

Живо вспоминаю свой восторг, когда в сентябре 1817 года совершенно неожиданно был потребован к директору М. С. Перскому и он объявил мне торжественно, что, получив предписание представить четырех кадет к выпуску в гвардию, назначает меня и надеется, что выбор его будет оправдан. Кто сам не испытал, тому трудно представить себе счастье кадета, назначенного к выпуску; для меня оно было вдвое: в необыкновенное время и прямо в гвардию. По наукам и по экзамену был я удостоен 2-м; первым был Е. И. барон Корф, а ниже меня два брата Мих[аил] и Вл[адимир] Ланевские-Волк. Эти товарищи мои в ноябре 1817 года были произведены в прапорщики: они обмундировались и навещали меня в корпусе. Никто не знал причины, по коей я был оставлен или забыт. Благородный Перский утешал меня предположениями и обещанием напомнить обо мне. Наступил 1818 год; прошла зима; готовили новый общий выпуск, и снова я был представлен в саперы по баллам на экзамене, наравне с другими. В мае месяце учился наш батальон на кадетском плацу: я командовал батальоном и заметил у ворот между зрителями несколько офицеров лейб-гвардии Финляндского полка. Лишь окончилось ученье, они вызвали меня по фамилии и, поздравив меня, как сослуживца и товарища, вручили мне печатный приказ высочайший, по коему император Александр Благословенный, в бытность свою на конгрессе в Аахене 20 апреля 1818 года 18), подписал мое производство в прапорщики л.-гв. Финляндского полка. Радость мою разделил вполне М. С. Перский. Причину замедления моего производства, по коему ниже меня стоявшие товарищи по баллам обошли меня, узнал я после. В замену батальонов л.-гв. Литовского и л.-гв. Финляндского полков, поступивших в число Варшавской гвардии, было повелено составить новые батальоны, а по недостатку в офицерах выпустить из 1-го и 2-го Кадетских корпусов по четыре кадета. Начальник штаба Гвардейского корпуса Н. М. Сипягин нашел, что в полках довольно юнкеров на то, и согласился представить только 2-х в Литовский, переименованный тогда в л.-гв. Московский, и 4-х в л.-гв. Финляндский полк. Если бы из каждого корпуса взять по три кадета, как следовало по всей справедливости, то пришлось бы разъединить двух родных братьев Ланевских. Одни уверяли, что за них просили родственники, а другие, что Сипягин велел бросить жребий. Как бы то ни было, но я был обойден и остался в корпусе еще на полгода и потерял старшинство. Из 2-го Кадетского корпуса имел ту же участь товарищ мой В. М. Симборский, который отыскивал старшинство, но безуспешно. Я помирился с участью, с обстоятельством, по коему, несмотря на оказанную мне несправедливость, все же был выпущен в старую гвардию, между тем как другие мои товарищи-кадеты, в числе их и достойнее меня, были произведены еще через два месяца после меня в саперы, в пионерные батальоны, в артиллерию конную и пешую и в армию. Этот исключительный случай был еще необыкновеннее тем, что в первый раз от основания корпуса был я выпущен в офицеры только один-одинешенек, между тем как обыкновенные годовые выпуски считали сотни новых офицеров.

В первое воскресенье моего офицерства посетил я корпус, чтобы повидаться с прежними товарищами и явиться к Перскому; он принял меня ласково и спросил: «Знаешь ли, кто теперь после государя важнейший человек в государстве?» Я ответил не задумываясь: «Граф Алексей Андреевич Аракчеев!» — «Нет! — возразил он с улыбкой: — Новый прапорщик важнее всех!» То было опровержение поговорки военной: курица не птица, а прапорщик не офицер. Перский просил меня обращать особенное и постоянное внимание на малейшие подробности в службе, во время учений и служебных обязанностей, потому что самые ничтожные безделицы бывают началом успеха в службе или многих неприятностей. Он был совершенно прав и почерпнул эту опытность не из книг и наставлений, а из действительной жизни.

Лейб-гвардии Финляндским полком командовал тогда генерал Б. X. Рихтер. Батальонами командовали тогда М. Я. Палицын, А. Ф. Ахлестышев и К. П. Офросимов. Старшими капитанами были князь А. И. Ухтомский, А. Н. Марин, Веселовский. В полку знакомство заводится скоро. Служба в столице, хотя и трудна, но для меня, как питомца корпуса, она была не тягостна. Страстно любил и люблю я русского солдата, а по знанию воинского устава и строевой службы был я всегда в числе исправнейших офицеров. Отец мой, имея многочисленное семейство, не мог мне много уделить на расходы, почему я не имел средств держать экипаж, искать знакомств в частных домах или посещать театры. Жизнь моя беззаботно текла среди служебных обязанностей, в кругу товарищей и в умственных занятиях по мере возможности приобретения книг. В полку, от полкового командира до последнего прапорщика, почти все играли в карты. Случалось мне при дежурстве по батальону рапортовать в 9 часов вечера дежурному по полку штабс-капитану барону Саргеру и подходить к карточному столу, не быть никем примеченным, оттого что, подходя, ступал я не по полу, не по ковру, а по колодам карт, разбросанных несчастливыми понтерами и банкометами. Постепенно начал и я принимать участие в игре, как постепенно новички начинают курить или нюхать табак и пить водку. Сначала выигрывал — и незаметным образом сделался страстным игроком. Не жажда к деньгам и к прибыли увлекли меня, а легкое занятие, развлечение в бесцеремонном кругу, угадывание счастья были сперва наслаждением, после стали потребностью.

В 1819 году взял я отпуск на три месяца и поехал в Ревель вместе с братом моим Отто, прибывшим в Петербург, чтобы искать перевода в гвардию. С лишком четыре года не виделся с родителями, переселившимися в город с тех пор, как сгорел спокойный и удобный дом их в деревне. Больная мать моя, услышав радостный крик сестер, бросилась ко мне на шею. Через час воротился домой отец; все мы были утешены свиданием и сблизились сердцами, как будто никогда не расставались. По вечерам, когда я оставался наедине с отцом, пользовался умною его беседою и ученостью. Мать расспрашивала подробно, как провожу время, и с нежною любовью предостерегла от любви злой и опасной. Со временем познавал всю цену и истину советов и замечаний матери. Она в юности не получила блестящего воспитания, но в высшей степени обладала здравым смыслом, тем сокровищем, которое справедливо называют гением человечества. Чрезвычайно верно она отгадывала и обсуживала людей. Предостережения и советы ее всегда бывали мне полезны. С таким чутким знанием сердца она сохраняла всегдашнее благоволение к ближнему и примерную покорность воле Божией. В сомнительных случаях, когда трудно было решить дело, она покорялась необходимости и твердила: «Как Богу угодно!»

Ревель тогда славился гостеприимством, красавицами и танцами. Балы у губернатора барона Будберга, графа Буксгевдена, барона Деллинсгаузена, графа Мантейфеля были изящны; редко проходил день без танцев — просто раздолье такому охотнику танцевать, каким я был в свое время. Из числа молодых жен всех более блистали графини Мантейфель, а из девиц — графиня Тизенгаузен. Танцоры были почти исключительно одни военные, всех полков гвардии и армии; на бал являлись всегда в чулках и башмаках; в красных мундирах были два кавалергарда и шесть конногвардейцев. Лучше всех танцевали гр. Ферзен и бар. Мейендорф, впоследствии герой Гроховский 19); лучшим мазуристом был лейб-гусар Шевич.

Мне было полезно и приятно разделять время отпуска с братом моим Отто. Хотя он был пятью годами старше меня, но с самого детства моего была между нами неразрывная симпатия, возраставшая с годами и с опытом. В Ревеле мы жили в одной комнате; каждый вечер он напоминал мне, когда случалось ему заметить ошибку или даже когда я не держал себя как должно. Он обращал внимание на походку мою, на стойку, на сидение; часто приводил мне в пример генерала, князя Ливена, который во время похода или во время путешествия, когда прохаживался на квартире или на станции, ступал всегда грациозно, носками вниз, расправляя колена. Вместе с тем просил он меня напоминать и ему его ошибки или рассеянности и неловкости.

Однажды обедали мы без гостей в семейном кругу; во время обеда подали мне письмо с почты; я узнал почерк моего сослуживца П. И. Греча и положил письмо в карман. Отец мой пожелал, чтобы я за столом прочел его; открыв конверт, увидел в нем печатный приказ и мое производство в подпоручики. Отец не хотел верить: подле него сидел брат мой Отто, который участвовал в Отечественной войне 1812 года и был только поручиком армии, между тем как в полтора года службы имел уже старшинство штабс-капитана армии. Отец предложил пить за здоровье новопроизведенного; я ответил воинскою песнею. После обеда рассуждали о суете сует за ширмами, подле кровати больной матери, которая жалела о неблагодарной службе сына. Может статься, вмешалась тут частица материнского тщеславия; у ней, урожденной Сталь-фон-Голштейн, было два брата и семь сестер, у всех были многочисленные семейства, у всех сыновья служили в гвардии. Мой старший брат Владимир служил в конной артиллерии, в знаменитой батарее Маркова, и в 1812, 13 и 14-м годах получил за отличие четыре чина и семь орденов; так мудрено ли, что мать скорбела о тугом производстве второго сына? Тут среди вздохов я заметил брату по-русски: «Ты мал золотник, да дорог!» Отец спросил, что это значит, и остался доволен переводом смысла, а мать рассмеялась. Провидение готовило брату иной путь; мы все о нем тогда соболезновали, а оно готовило и таило для него лучшее земное благо — миллионы рублей.

Три месяца в отпуску, да еще в веселом тогда Ревеле, прошли скоро. Грустное чувство тяготило меня при въезде в столичную заставу, при проезде мимо бесчисленных палат и домов, в коих не имел ни родного, ни знакомого. За Исаакиевским мостом встретил первого солдата моего полка и перестал грустить. На квартире встретил меня товарищ и соквартирант мой, Павел Иванович Греч, переведенный в наш полк из артиллерии. Он был исправный служака, славный собеседник, величайший шутник и мастер поострить и передразнивать, причем он так живо умел говорить чужим голосом, что часто случалось из передней комнаты слышать того или другого офицера, которых вовсе там и не было, а забавлялся Греч. День проводил он на службе или у брата своего, журналиста и грамматика. Вечером был для меня праздник, когда он, возвратившись, рассказывал, где он был, что видел и слышал. Он ничего не пропускал: память и слух были у него так верны и остры, что он помнил и распевал каждый марш каждого гвардейского батальона на больших парадах на Марсовом поле. В то время батальоны проходили повзводно церемониальным маршем, каждый батальон имел свой марш по назначению Дерфельдта и Фишера, главных капельмейстеров, а батальонов было тогда 26, в том числе саперный и Гвардейского экипажа: прошу упомнить и спеть 26 маршей! Чрез товарища и соквартиранта познакомился я с братом его Николаем Ивановичем: в николин и в варварин день встречал там на пирах много литераторов разнородных и равностепенных. Карамзин, Гнедич, Жуковский приезжали с поздравлением, но не оставались обедать, потому что сами праздновали у себя, у родных, у знати. Беседа за столом и после стола была веселая, непринужденная; всех более острил хозяин, от него не отставали Бестужевы, Рылеев, Булгарин, Дельвиг и другие.

Сослуживец мой П. И. Греч дослужился до генеральского чина и умер в 50-х годах, был вторым комендантом Петербурга. Император Николай любил и отличал его: мне передали, что когда государь узнал о его смерти, то сказал о нем: «Это один из честнейших людей, которых встречал в моей жизни». В таком же роде отозвался Наполеон I о знаменитом враче Лоре, который в походе в Египте отказался, по совету его, облегчить страдания зачумленных воинов опиумом, сказав, что его дело лечить, а не морить, — и с полным самоотвержением, в утомительнейших походах, во время нестерпимого жара, охотно уступал порцию воды и своего коня жаждавшему и устававшему солдату.

Осенью 1820 года, 16 сентября, вбежал ко мне посыльный из казарм: «Ваше благородие! извольте спешить, полк собирается на набережной». Прибегаю к сборному месту — солдатам раздавали боевые патроны. Офицеры съезжаются со всех концов, теснятся в кружок и каждый по-своему рассказывает, как взбунтовался л.-гв. Семеновский полк 20). Мы двинулись по команде, солдаты перекрестились, пошли по Гороховой улице, повернули в Малую Морскую и увидели, что конногвардейский полк под начальством красавца А. Ф. Орлова с обнаженными палашами конвоирует семеновцев по Невскому проспекту. Наше назначение было также провожать Семеновский полк до Петропавловской крепости, но как полк шел не сопротивляясь и без оружия, то принятая предосторожность оказалась лишнею и мы воротились в казармы наши. С этого дня боевые не оставались патроны на руках каптенармусов или в ротном цейхгаузе; за исключением пяти патронов из шестидесяти на каждого солдата все остальные сохранялись уже в полковом цейхгаузе.

Лейб-гвардии Семеновский полк, основанный Петром Великим, был любимым полком Александра I. Когда из армии переводили лучших и красивейших солдат в гвардию, то император лично отмечал отборных людей в любимый свой полк. Часто надевал мундир или сюртук этого полка — цвет воротника был ему к лицу. Полковой командир Я. А. Потемкин отличался от всех прочих бескорыстием, справедливостью и вежливостью в обхождении с офицерами и с солдатами; стан его был примечательный, одевался он, как кокетка. Общество офицеров было самое образованное и строго держалось правил чести и нравственности. Солдаты семеновские отличались не одною наружностью, не одним щегольством в обмундировании, не одною только образцовою выправкою и ружейными приемами: но они жили гораздо лучше солдат других полков, потому что большая часть из них были отличные башмачники, султанщики и обогащали свою артельную казну. Когда Потемкин был назначен в начальники 2-й гвардейской дивизии, то полк его принял полковник Шварц, командовавший армейским гренадерским полком 21) и известный по своей строгости и по знанию фронтовой службы. При обучении солдат он, без сомнения, перемудрил свою профессию, когда на своей квартире заставлял заслуженных гренадеров выпрямлять и вытягивать носок босой ноги, иной и раненной под Кульмом, линейкой в руках трогал то колено, то щиколотку, то пятку; ввел палочные удары, ругался самым площадным образом, по примеру других начальников, полагающих, что ругательство есть лучшее средство к оживлению и обучению солдата. Между офицерами обнаружилось неудовольствие; чем строже учил полковой командир, тем снисходительнее и вежливее учили ротные командиры; неудовольствие офицеров перешло к солдатам. Ротою его величества командовал старший капитан Кашкаров, ожидавший со всяким днем производства в полковники, и оттого не вникал с должным вниманием в свою обязанность и тем увеличил неудовольствие солдат до такой крайности, что четыре гренадера его роты обратились прямо к корпусному командиру И.В. Васильчикову с жалобою на своего полкового командира.

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » А.Е. Розен. "Записки декабриста".