Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Розен Андрей Евгеньевич.


Розен Андрей Евгеньевич.

Сообщений 11 страница 20 из 35

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/6707/199368979.98/0_213c95_173ede81_XXXL.jpg

Фото Барона Андрея Евгеньевича (фон) Розена

0

12


А.Е. Розен. Два письма о жизни в Чите и переходе в Петровский завод.


М.В. МАЛИНОВСКОЙ

Курган. 21 октября 1832

Любезная сестрица, с особенным удовольствием прочитывал я ваше милое письмо от 28 июля, был тронут вашими добрыми воспоминаниями обо мне и не мог не удивляться вашим правилам и одобрять вполне вашу примерную покорность воле Божьей. Добрая моя Annette, прочитав ваше письмо, сказала: «в Маше узнаю себя, она мыслит, как я». Продолжайте делить с нами все, что вас занимает, что относится до вас, и будьте уверены в родственном и дружественном нашем участии.

Приступлю теперь к исполнению обещания, но наперед должен вас предварить, что вы в моем описании не найдете ничего занимательного, ничего полного; ибо я не был путешественником по воле, а меня возили все по большой дороге, и все предметы представлялись мне только с одной стороны. После этого необходимого введения начну с начала.

Представьте себе небольшое селение на возвышенном месте, окруженном со всех сторон высокими горами, а с западной стороны еще речкою, которая в одной версте от селения впадает в реку судоходную, — и вы в Читинском остроге, где при моем прибытии туда было 45 домов, одна деревянная церковь и горное миссионерство с принадлежащими к оному магазинами — провиантским и соляным. Горы все разнообразны высотою и покатостями, покрыты лиственницей, кедрами и соснами, с восточной стороны горы по большей части каменисты, а на юг останавливается взор на сопку, имеющую вид развалины замка. Речка Чита, от коей селение имеет свое наименование, течет в плоских берегах в Ингоду. Высота, занятая селением, господствует над долиною, в которой в ясный день можно видеть Ононское озеро, лежащее от Читы в семи верстах и знаменитое своими большими и вкусными карасями.

Жители не могут нахвалиться ни богатством, ни опрятностью, что происходит от собственной их лени и безнравственности. Только за тридцать лет до моего приезда в Читу стали заниматься земледелием и весьма успешно, имея к тому земли привольные и плодородные. В огородах своих сажали они только картофель и уверяли нас, что поздние морозы весною, а ранние осенью не допускают созреть капусте и прочим овощам. Они удивлялись нашему упрямству в возделывании огорода, ибо случилось в первом году нашего там пребывания, что мы рано засеяли гряды и мороз, бывший 6 июня, побил все всходы, но мы немедленно перекопали землю и снова засеяли гряды, имели хорошие овощи, имели огурцы и даже цвела у нас нежная цветная капуста. Когда жители увидели, что наши труды были вознаграждены изобилием, то и сами стали заводить свои хорошие огоро¬ды. Растительная сила там необыкновенная: в восемь недель все поспевает.

1827 г. 22 марта приехал я в Читу и застал там уже многих товарищей. Сначала мы были помещены тесно в двух небольших домах, и между тем было повелено выстроить новый острог, который был совершенно окончен в четыре месяца; мы переместились в оный в конце августа того же года, имели четыре большие комнаты, в каждой из оных жили от 10 до 17 человек.

Летом и осенью до мороза занимались мы земляною работою по пяти часов в день; копали сами фундамент к новому острогу, вырыли ров для частокола, подымали дорогу, по главной улице и два лета сряду заваливали овраг глубокий, который был промыт стоком с гор снежной воды и дождя и уже прорезал дорогу через селение; мы так плотно и крепко завалили, что по новой дороге стали ездить. Заступ, лопата, кирка и топор были нашими рабочими орудиями, а песок и землю возили мы в тачках или носили на носилках. Эта работа имела полезное влияние на наше здоровье; никогда не заставляли нас работать сверх силы и в худую погоду не высылали на работу. Относительно здоровья должен вам сказать, что из 72 человек никто не умер в продолжение шести лет, между тем как дознано, по круглому расчету, что во всех странах из 70 человек умирают ежегодно по два.

С наступлением морозов, когда заступ уже не входил в землю, тогда в особен¬ном доме были устроены для нас ручные мельницы, жернова, на коих мы моном и ржаную муку; эта работа, состоявшая из умеренных уроков, продолжалась так же по пяти часов в день, 2 1/г часа до обеда и 2 1/2 часа после обеда. Остальное время принадлежало нам исключительно. Я разделял оное на беседы с образованными товарищами, на чтение полезных книг, коих было много, на прогулки в частокольной ограде и самоучкою выучился играть на чекане1, на инструменте бедном и неблагодарном; но я сам был благодарен своему чекану, сокращавшему мне зимние вечера, когда слабые глаза мои не позволяли мне заниматься продлжительным чтением. В одной комнате со мной жили шестнадцать человек; сна чала невольно препятствовали друг другу в занятиях, но со временем привыкли к громкому разговору, к чтению вслух, к пению, что никакой шум не мешал читать или спать тому, кто хотел. С пробитием вечерней зари после переклички запирали наши двери и отпирали оные с утреннею зарею.

Хозяйство было у нас общее; по очереди дежурили на кухне для надзора над опрятностью изготовления двух простых яств; еще из среды себя избирали одного хозяина, который должен был выдавать запасы, вести общие и частные рас ходы и закупать в лавке нужные вещи; шесть месяцев занимал я эту должность. В лавку ходил хозяин не иначе, как в сопровождении дежурного офицера или унтер-офицера; вообще, без вооруженного конвоя не делали ни шагу за острог.

Вот вам, милая сестрица, в нескольких словах описание Читы и моей там жизни: без сомнения, вы не найдете ничего занимательного в оном, и чего хотеть от тюремной жизни, постоянно однообразной: один день походил на другой, год на год, не было новых внешних впечатлений, и мне осталось только думать о внутреннем моем усовершенствовании, к коему сосредоточивались все мои занятия и размышления.

В 1830 году 7 августа наступила новая эпоха для нашей жизни: нам бы ми объявлены поход-перемещение в Петровский Завод. Поход обещал нам удовольствие, по крайней мере разнообразие, и ожидания наши были исполнены. Для раненых и слабых здоровьем были даны особенные подводы, также все вещи наши были перевезены: я охотно шел пешком всю дорогу, никогда не знал ус¬талости и немудрено, ибо служил некогда в легкой пехоте. По случаю малого числа селений по большой дороге до Верхнеудинска имели мы ночлеги и дневки в бурятских юртах, нарочно для того свезенных на определенные места кочевавшими вокруг бурятами. Юрты эти не иное что, как конусообразные палатки из войлоков; в каждой юрте помещались свободно по четыре человека. В первые шесть дней нашего похода лил непрестанный дождь, но огни, расположенные в середине юрты, высушивали наше платье, и после этого ненастья погода постоянно нам благоприятствовала. В 39 верстах от Читы перешли мы хребет Нерчинских гор, потом спустились в степь бурятскую и только в нескольких верстах от большой дороги видели рассеянные юрты сего кочующего племени. В бурятах, сколько мог заметить мимоходом, видел я людей добродушных, честных и довольно понятливых, но до крайности неопрятных и беспечных; ле¬том и зимою носят они засаленные шубы на голом теле; как мужской, так равно и женский пол имеют шубы одного покроя. Бурят, выйдя из своей дымной юрты, не делает ни шагу без коня, на седле сторожит он свое пасущееся стадо, спокойно спит на седле и наслаждается, когда имеет табак, который он курит из гаизы, небольшой и короткой трубки, сделанной из меди, как чубук, так и трубка; курит он не иначе, как глотая дым. Нередко встречал я бурят, перекочующих с места на место; хозяин на коне, с ним жена и дети, также на конях; войлока, тоненькие ко-лышки и решетчатые перила для натягивания юрты; один плоский чугунный котел, который служит для него вместо чайника и самовара, ибо в оном варят они любимый свой кирпичный чай; деревянное корытце — его блюдо и чаша, весь дом его и всю эту утварь везет одна лошадь, запряженная в двухколесную тележку, коей колеса по большей части без спиц и сделаны из цельной доски. Таким образом со всем семейством своим и домом гонит он впереди свой табун, рогатый скот и баранов; где находит хорошее пастбище и поблизости ручей или озеро, там живет он до тех пор, пока имеет корм для своих стад; сам же он неприхот-лив, баранина — его лакомство, впрочем, ест он всякое падалище, пьет кобылье молоко и из сего последнего приготовляет свое вино. Не упоминаю о веровании их, о религиозных обрядах: об этом уже много было написано; я же не мог быть в их кумирнях и никого не встретил из бурят, который хорошо и толково говорил бы по-русски, и на большую часть моих вопросов получал в ответ: «толмач угей» (нет переводчика). Буряты в некоторых местах начинают заниматься земледели¬ем, о чем буду говорить в другом месте. Миновав бурятскую степь, шли мы гористыми местами; горы имеют вид грубый. От самой Читы до Верхнеудинска, 480 верст, видел я только две церк¬ви; небольшие деревни по большой дороге находятся в 30 верстах друг от друга; в этих деревнях настроены почтовые дома. По бурятской же степи нет ни одного селения: вы видите только станции, на коих ничего нельзя достать, должно запастись даже хлебом.

Деревня Ононский Бор, находящаяся в 167 верстах от Верхнеудинска, останется навсегда памятной для меня. Она заключает в себе лучшее воспоминание моей жизни: там увидел добрую мою Annette после долговременной разлуки. Она была тогда слаба здоровьем, утомлена от дороги, и я имел утешение видеть, как она с часу на час поправлялась. Я ждал прибытия ее ежедневно, но 27 августа имел особенное предчувствие; хотя устал от перехода, не мог уснуть после обеда и при малейшем стуке колес по мосту, близлежащему от наших юрт, вскакивал мгновенно и сто раз был обманут. Не давал покоя моим добрым сопутникам, двум Бестужевым и Торсону, с которыми занимал одну юрту, поднимая беспре¬станно войлочную дверь. Наконец, в четвертом часу вышел из юрты, увидел вдали почтовую повозку, быстро катившуюся, но я не мог полагать, чтобы Annette в ней ехала; повозка все ближе и ближе, я заметил дамскую шляпу и зеленое на ней покрывало, выбежал на дорогу и был в объятиях моей несравненной Annelle. Вы, добрая сестрица, можете себе представить мое счастье. Несколько минут были мы безмолвны, сердца одни бились, говорили; после того первое наше сло¬во было Энни, и вместе залились слезами.

Кончаю мое письмо, в следующем получите продолжение. Обнимите моего Энни; целуйте его каждый вечер, каждое утро, когда он собирается спать или когда встает и, обращаясь к портретам мамы и папы, говорит: «прощай, папа и мама-душа, я иду спать, и здравствуй, папа и мама, и Атий». С этою почтою мы не имеем письма из Каменки, ожидаем будущей. С лучшими для вас пожеланиями остаюсь навсегда с верною дружбою вашим братом.
Андрей Розен.

М. В. МАЛИНОВСКОЙ

Курган. 26 октября 1832

Любезная сестрица, у нас в Кургане все исполнено жизни и движения. Народ кипит на площади, слышны громкий говор, и звук монеты медной, и ржание коней: у нас началась ярмарка. По четыре часа в день хожу смотреть на продавцом и покупщиков, на товары; прицениваюсь и покупаю необходимые вещи для моет семейства. Когда ярмарка прекратится, тогда получите об оной некоторые сведения; теперь же должен окончить начатое описание в последнем письме моем к нам. Кажется, я остановился на свидании с доброю Annette в Ононском Бору. От этой деревни шли мы опять степными местами до Верхнеудинска; не было селений на большой дороге, почему Annette уехала вперед, и я увиделся с нею через пять дней в 12 верстах за городом, в котором я не был, ибо мы прошли предместьем по хорошему плашкотному мосту, наведенному через Уду. Дорога наша от города вела по пескам и крутым горам, дневку имели мы в селении, но по причине малого числа домов ночевали еще в юртах; в близком расстоянии от последних текла знаменитая река Селенга, которая доставила нам живых икряных осетров, о коих Annette Вам писала из Саянтуевской деревни. По случаю бывшего в том году необыкновенного разлития Селенги, потопившего поля, сенокосы и многие селения, не могли мы идти по величественному берегу сей реки, коим я удивлялся на обратном пути моем. Мы взяли влево и шли по крутым песчаным горам. Переход был довольно трудный, зато пришли мы на ночлег не в юрты, а в большое селение старообрядцев, называемых также семейскими потому, что были сосланы целыми семействами. С особенным удовольствием смотрел я на сих людей, различествующих во всем от старожилов сибирских. Они говорят хорошим и чистым русским языком, мужской и женский пол у них отличается статным и высоким ростом, свежестью лиц. Они живут в избытке: дома построены правильно, с хорошими окнами, в горницах соблюдают большую чистоту, полы покрыты коврами или сукманиною (толстым сукном) собственного изделия. Скот у них тучный, повозки все кованые, одним словом, все части, необходимые для исправного домашнего быта, соответствуют друг другу, а избытком своим обязаны они примерному своему трудолюбию. Леса превращают они в поля, пашут по горам вдоль и поперек, и где иному трудно показалось бы добраться пешком до вершины, там сильная их рука управляет плугом. Кроме земледелия занимаются они рыбною ловлею. Женщины ткут сукманину и прилежно занимаются домашним хозяйством. Вообще семейские не употребляют вина, не пьют чаю, коему приписывают причину бедности старожилов, утверждая, что семейский начинает пахать с рассветом, когда старожил только что встает и хозяйка его начинает толочь кирпичный чай, варить его, что продолжается целый час. Между тем семейский успеет много вспахать и собирается отдыхать с лошадью, когда старожил притащится на поле и принимается за работу, которая в жаркий день идет медленнее и скорее измучит работника. Итак, по словам семейских, чай причина есть бедности старожила, а мне кажется — леность и безнравственность; ибо кирпич чая стоит 3 рубля и настаивается на целое семейство, заменяя говядину и щи; они выгодно выменивают кирпич чая на одну мерлушку и с малолетства так приучены к употреблению оного, что не могут обойтись без чая, но не здоровее ли было бы употреблять мясную пищу? Это другой вопрос, на который они отвечают, что привычка сильнее их. После этого отступления обращаюсь опять к семейским.

Мы имели ночлег в Пестырево, а дневку в Тарбагатае — это последнее селение Вам знакомо по письмам Мартоса о Восточной Сибири2. У хозяина моего нашел я на окне Библию, на внутренней стороне переплета оной написал отец его: «первый выгон (ссылка) был при императрице Анне Ивановне в 1733 году, второй выгон при императрице Екатерине Алексеевне в 1765 году, подушные подати начали платить с 1771 года». В Десятниковской деревне, куда мы пришли из Тарбагатая, ночевал я у крестьянина Ивана Георгиевича Чистякова, который был сослан в 1733 году. Он прибыл в Сибирь на тринадцатом году своего рождения, с ним была мать его без всякого достатка. Несколько лет жил он работником, получая по 5 копеек в день, и должен был содержать свою млн. Этот почтенный 110-летний старец сохранил зрение, слух и память, имел четырех сыновей, младшему было 60 лет, и каждому сыну построил он собственными руками отдельные хорошие дома с принадлежностями и банями, а для всех вместе одну водяную мельницу. Он привык к деятельной жизни до такой степени, чти хотя сам уже не мог работать, но вставал с зарею, клал топор за кушак и ходил по амбарам будить своих правнуков на работу. На обратном пути моем я уже не застал его в живых. Мы прошли селение семейских, места гористые и спустились на равнину. Близ деревни Мухоршибир видел я бурят-землевладельцев и был поражен на обратном пути, увидев, как они искусно по глазомеру проводят воду по полям и сенокосам. Они живут в деревянных юртах. Погода благоприятство вала нам с половины августа до самого нашего прихода в Петровский Завод, по утрам были морозы в 10 градусов, но с десяти часов до пяти вечера было тепло и приятно. Не описываю Петровского Завода, ибо Annette в своих письмах к нам и в Ревель сообщала все примечательное. Работы и занятия наши в Петровском были те же, какие в Чите, не было никакой перемены. Комендант наш, почтенный Станислав Романович Лепарский, был всегда одинаков в своем обхождении с нами, как с первого дня моего приезда в Читу, так до последнего при отъезде из Петровского, у него все устроено с точностью по часам, и мы не знали никаких притеснений.

Не могу вам сказать ничего нового и занимательного о моем путешествии из Петровского Завода до Кургана. Эта дорога была описываема различными путешественниками, а я исключительно заботился о спокойствии моей Annette, Атия, а потом о вашем крестнике. Ожидаю ваших писем, которые все по-прежнему идут в Иркутск; надеюсь, что скоро восстановится переписка прямо черен Тобольск, тогда получим известия из Каменки в четыре недели.

Пожелаю вам здоровья, счастья и много радостей от успехов и поведения моего Энни, остаюсь навсегда верным вашим братом.

Андрей Розен.


ПРИМЕЧАНИЯ.

1. Деревянный духовой инструмент, род флейты ("чешская флейта").

2. Мартос А.И Письма о Восточной Сибири. М, 1837.С. 108-116 (письмо от 1 января 1824 г. С описанием старообрядческого села Тарбагай в Забайкалье, в 45 верстах от Верхнеудинска).

0

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/9153/199368979.99/0_213cae_b08fd623_XXL.jpg

Портрет Андрея Евгеньевича Розена.
Фотография В.С. Досекина. Харьков. 1863 г.

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/914565/199368979.99/0_213ca5_b1e23a05_XXL.jpg

Портрет Андрея Евгеньевича Розена. Фотограф неизвестен. 1860-е гг.

0

15

АНДРЕЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ РОЗЕН

Барон Розен (3.11.1799-19.04.1884) родился в имении Ментака Эстляндской губернии. Отец — барон Евгений-Октавий Розен (1759-26.01.1834), бывший манрихтер, жил в Ревеле. За ним в Эстляндской губернии числилось 900 душ крестьян, но к 1826 году все они были проданы, а сам до самой смерти находился в стесненном положении. Мать — Варвара Элен Сталь фон Голштейн (1768-1826). * До двенадцати лет Андрей Розен воспитывался в доме родителей, а потом (с 1812 года) в Нарвском народном училище. В 1815 году Розен был отвезен в Петербург и определен в I-й Кадетский корпус, из которого был выпущен 20 апреля 1818 года в чине прапорщика с назначением в Лейб-гвардии Финляндский полк.С 14.02.1820 года подпоручик, с 7.08.1823 поручик. В 1822 году Розен был назначен полковым адъютантом к В.Н. Шеншину.

*У матери А.Е. Розена было два брата и семь сестер, у всех были многочисленные семейства, у всех сыновья служили в гвардии.

Розен был вовлечен в деятельность Северного тайного общества накануне восстания 14 декабря 1825 года. Он, как и Андрей Малиновский, был непосредственным участником декабристского восстания. Его участие сводилось к попытке нейтрализовать лейб-гвардии Финляндский полк, надо отметить, что полк, и сам Розен уже приняли присягу на верность Императору Николаю I. Розен командовал взводом в чине поручика. Когда он появился в каре на Сенатской площади, увидев происходящее, отправился в казармы своего полка. Там, с согласия полковника Тулубьева, закричал людям, чтобы выходили. Когда I-й батальон уже выступал к войскам, поддерживающих Николая I, взвод Розена выполнил его команду “стой” на Исакиевском мосту и не пропускал за собой остальные роты.При этом он угрожал заколоть шпагой первого кто сдвинется с места.

Арестовали Розена 15 декабря в Петербурге по распоряжению полкового командира и отправили к коменданту П.Я. Башуцкому. С 16 по 22 декабря содержался при полковом карауле Кавалергардского полка, а с 25 декабря на главной гауптвахте. 5 января 1826 года он переведен в Кронверкскую куртину и содержался там в комнате №13. На следствии он отрицал свою принадлежность к тайному обществу. Офицером Розен был добросовестным и умелым и не раз заслуживал похвалу лично от будущего Императора Николая I, когда тот был еще Великим Князем и командовал Финляндской дивизией. К моменту восстания он был полковым адъютантом и имел все шансы на хорошую карьеру.

19 апреля 1825 года Розен женился на Анне Васильевне Малиновской. Их познакомил И.В.Малиновский в конце августа 1822 года, когда сам еще служил в одном полку с Розеном. Их близкому знакомству в полку способствовало совместное проживание на квартире в городке Креславле. В дальнейшем они навещали друг друга, а в 1823 году Малиновский выручил Розена, уплатив за него карточный долг в 4000 рублей. Перед самым бракосочетанием Розен вернул деньги своему товарищу и родственнику.

Поручика Розена обручал с Анной Малиновской протоиерей Н.В.Музовский — духовник Великого Князя Николая Павловича. Будущий Император лично поздравил Розена по окончании учения в манеже. О принадлежности Розена к тайному обществу невеста его не была осведомлена. Хотя позже Розен напишет:“С невестой моей был я соединен не одним обручальным кольцом, но единодушием в наших желаниях и взглядах на жизнь”. На закате жизни Розен мог такое написать, ведь супруги верно хранили клятвы о любви и дружбе и прожили вместе почти 60 лет. Розена осудили по пятому разряду, он был осужден 10.07.1826 года на 10 лет каторги в Нерчинских рудниках (срок сократили до 6 лет 22.08.1826 г.). 5 февраля 1827 года он отправлен в Сибирь, 22 марта он прибыл в Читинский острог, а сентября 1830 года переведен в Петровский завод. По отбытии срока направлен на поселение в г. Курган Тобольской губернии (выехал 19.09.1832 г.). “Государственного преступника сопровождал статейный список”, составленный Лепарским. В графе “Приметы” записано следующее: “Ростом 2 аршина 9,5 вершка. Лицом бел, волосы на голове, бровях светло-русые, нос продолговатый, глаза голубые, талии стройной”. В 1830 году к нему на Петровский завод приехала жена, Анна Васильевна (1793-1883).

А.В.Розен не сразу поехала к мужу. По его настоянию, она ожидала, пока подрастет сын. Сына на воспитание взяла сестра, Мария Васильевна. Она уговорила Анну, тяжело заболевшую под впечатлением запрета брать на каторгу детей, оставить мальчика у нее и ехать в Сибирь одной. В дальнюю дорогу ее провожал В.Д.Вольховский. С ней вместе ехал С.Маслов — дворовой человек А.А.Самборской, а также Н.Яценкова и Е.Красенков, крепостные Малиновских.

В семье Вольховских Евгений Розен прожил семь лет. Свидание с сыном состоялось 10 ноября 1838 года. В первый раз увидел он отца, братьев и сестру, мать он также не помнил. Но теперь, познакомившись с родными, ему предстояла новая разлука — с семьей, которая заменяла ему отца и мать.

Когда Анна Васильевна уезжала в Сибирь, особое участие в ее судьбе приняли сестры Чернышевы. Вера Григорьевна “со слезами просила взять ее с собой под видом служанки, чтобы она там могла помогать сестре своей” — Александре Григорьевне Муравьевой. Другая Чернышева — Наталья Григорьевна — “просила тогда позволения у Императора делить с сестрой изгнание и лишения”. Вот как описывает Розен участие женщин в жизни на поселении: “…Они были нашими ангелами-хранителями и в самом месте заточения; для всех нуждающихся открыты были их кошельки, для больных просили они устроить больницу…”.

В Сибири Анна Васильевна проявила самоотверженность и твердость характера, безграничную женскую преданность. Судя по ее сибирским письмам, опубликованным в 1915 году, Анна Васильевна отличалась завидной терпеливостью, уравновешенностью, что свидетельствовало о ее душевной стойкости. Письма спокойны и благородны. В Сибири ее беспокоит только разлука с сыном-первенцем, неосуществимая мечта взять его к себе:“Вот в чем состоит все наше желание. Относительно каких-либо жизнеудобностей на поселении не должно и беспокоиться, ибо жить несколькими градусами севернее или южнее не есть большая разница для людей, не поставляющих своего блаженства в одних только чувственных наслаждениях”,- пишет она своему брату Ивану Малиновскому в июле 1831 года. А вот и другие слова из писем, которые заставляют нас преклоняться перед этой женщиной: “Мы слава богу, постоянно здоровы и довольны…”, “…здоровье мое совершенно, о здоровье Розена и говорить нечего, он всегда здоров и спокоен”, “…а скажу просто, что я совершенно счастлива, как только можно того желать…”. Трудно представить, что эти письма написаны на каторжном Петровском заводе.

В Кургане Розены прожили пять лет, занимаясь хозяйством, безвозмездным лечением нуждающихся. Туда же Мария Васильевна Вольховская присылает для Розенов фортепьяно. Это было ответом на письмо Розена, в котором он писал, что струнный инструмент умножает семейное счастье. Надо сказать, Мария Васильевна относилась к Розену с большей симпатией, чем другие в семье. На Кавказе она дарит Розену рыцарский клинок 12 века, переделанный горцами в клинок, замаскированный под палку. В 1837 году, в Кургане, их посетил Василий Андреевич Жуковский, сопровождавший в поездке по Сибири 19-летнего наследника престола, будущего Александра II. Хлопоты поэта заставили Николая I произнести знаменательную фразу:“Путь в Россию ведет через Кавказ”. И Андрея Розена вместе с Нарышкиным, Назимовым, Лорером и Лихаревым, по объявлению военного министра 21.06.1837 года отправляют под пули — рядовыми на Кавказ.

Вместе с Розеном через всю страну с четырьмя детьми едет Анна Васильевна. В Тифлисе (Розены приехали в Тифлис 10.11.1837 г.), после многолетней разлуки, встречаются Розены со старшим сыном, воспитанным в доме В.Д.Вольховского. Генерал и начальник Главного штаба Кавказского отдельного корпуса не побоялся оказать самый радушный прием опальному родственнику, хотя знал, что генерал Н.Н.Раевский (младший), командир Нижегородского драгунского полка, был посажен на гауптвахту за то, что пригласил к обеду разжалованного в рядовые Захара Чернышева. По прибытии Розен зачислен в Мингрельский егерской полк (располагался в Белом Ключе). В январе 1838 года Розен переведен в 3-й линейный Кавказский батальон (располагался в Пятигорске).

14 января 1839 год А.Е.Розен получил разрешение по болезни выйти в отставку и жить безвыездно, под надзором полиции на родине, близ Нарвы, в имении брата. * Здесь он и закончил свои “Записки декабриста”, начатые ещё в 1829-1830 годах. Забота об имении в Каменке целиком была на Иване Малиновском, который всё делал ради сестры и племянников. Неизвестно, кто посоветовал ему, или попросил его построить свеклосахарный завод в Каменке, но принадлежал он Анне Васильевне Розен, хотя её в имении не было. В год завод перерабатывал 1635 берковцев сахарной свеклы и производил 230 пудов сахарного песка (3887 килограммов), принося ежегодно более 24 тысяч рублей серебром прибыли. Работало на заводе 70 мастеровых и сезонных рабочих общей численностью до 3000 человек.

*У Розена было три брата. Владимир (1786–не позднее 1870 года), артиллерии полковник, участник войны с Наполеоном, находился в армии Витгенштейна, в батарее Маркова. Отличился в сражении под Полоцком. В 1812-1814 годах получил за отличие четыре чина и семь орденов. С 1815 года в отставке, жил в имении Фитингоф, жена Вильгельмина Брант.

Отто (1785-1882), поручик, участник войны с Наполеоном 1812 года, адъютант генерала, барона Ф.Ф. Розена, в отставку вышел в 1819 году после неудачных нескольких прошений перевода его в гвардию. Арендовал имение отца Ментака, несмотря на скудость средств исправно платил отцу арендную плату, сам жил весьма скромно. Благодаря кропотливому и неустанному труду в конце жизни Отто стал богатым человеком (капитал оценивался в несколько миллионов рублей), у него в имении и жил А.Е. Розен. Жена Юлия Петровна Штакельберг.

Юлий (1807-?), в 1826 году в I кадетском корпусе, из-за брата не получил заслуженный им Георгиевский крест. В 1837 году офицер артиллерии, служил в Саратове, в том же году женился на А.А.Кривской.

Розены переехали в Каменку в 1855 году, 14 апреля 1855 года Розена освободили от надзора с запрещением бывать в столицах. По амнистии 26 августа 1856 года Розена восстанавливают в прежних правах. Иван Васильевич Малиновский отнёсся к Розену с неприязнью. Смерть брата Андрея сделала его чёрствым по отношению к Розену. Мария Васильевна Вольховская дарит сестре Анне деревню Викнино, боясь ссоры брата с Андреем Розеном. Розен строит в Викнино деревянный дом и первое время живет затворником. Позже он преподаёт в народной школе села Каменка, пытаясь занять себя хоть какой-нибудь общественной деятельностью. Многие исследователи приписывают именно ему организацию школы в Каменке, хотя  школа в Каменке заслуга еще А.А. Самборского, а дочка и внуки ее просто сохранили.

Готовит к изданию “Записки декабриста”. В 1861 году Розена избирают мировым посредником Изюмского уезда, эту должность он исполнял в течение шести лет. В досье Розена, как мирового посредника стоит фраза о недоверии к нему как человеку, покушавшемуся на власть императора. Его сыну штабс-капитану Конраду Андреевичу Розену приходится в 1864 году доказывать своё баронское происхождение по копии с постановления из Эстляндского ландрата о внесении его в Эстляндскую, дворянскую матрикулу.

В последние годы своей жизни А.Е. Розен был очень дружен с писателями Г.П. Данилевским и Н.С. Кохановской. С последней особенно. Надежда Степановна проживала в 30 верстах от Викнино в хут. Макаровка Изюмского уезда. А.Е. Розен с супругой бывал у нее, но чаще всего посылал за ней свою коляску вместе с одной из многочисленных племянниц. Одна из них оставила на страницах Харьковских губернских ведомостей воспоминания о том, как она ездила за Кохановской в 1879 году и о ее пребывании в имении А.Е. Розена. Дело тогда окончилось ссорой А.Е. Розена и Н.С. Кохановской, помирились они только в следующий ее приезд, через десять дней.

Любопытно также, что о публикации “Записок декабриста” в российских изданиях хлопотал поэт Некрасов. А лучшим своим цензором сам А.Е. Розен считал Императора Александра II, который сказал о его записках: “Я знаю, что Розен ничего не напишет дурного или вредного”.

Все дневники и письма Розена исчезли. Записки декабриста во многих местах переделанные в последние годы, наложили отпечаток его либеральных взглядов больше похожих на помещика средней руки, чем на передовых взглядов человека. В последние годы декабрист, переживший каторгу и ссылку, стал знаменитым на Слобожанщине.
О нем писали в газетах, его интервьюировали. В 1883 году газета “Южный край”, рассказывая о Розене, отметила:“Андрей Евгеньевич со своей женой представляет идеал супружеского счастья, Через два года ему предстоит праздновать “диамантовую свадьбу”.

Дожить до “диамантовой свадьбы” им не пришлось: Анна Васильевна умерла 24 декабря 1883 года, восьмидесяти шести лет. Лишь на четыре месяца пережил ее муж.
О том почему это произошло, писали “Харьковские Губернские Ведомости”, от 28 октября 1883 года, предоставим им слово.

“…Из Изюма. В “Нов. Вр.” помещено следующее письмо г. Д-скаго (Григория Петровича Данилевского, примечание автора) покушении на землевладельца Изюмского уезда барона Розена.

Барон Андрей Евгеньевич Розен, автор известной книги “Записки декабриста”, недавно чуть не погиб от руки злоумышленников-грабителей.

Восьмидесятидвухлетний старик, предоставив своим детям хозяйство имения, сам, с престарелою женой, — сестрой покойного товарища Пушкина, Малиновского, — поселился, в нескольких верстах от Изюма, в уединенной, заново им устроенной, на ключах, усадьбе “Викнина” (от украинского слова “викно, т.е. окно”; — “Окнина” означает место влажное, от ключей, родников). После 19-го февраля 1861 года, он был избран мировым посредником и вводил в нашем уезде крестьянскую реформу. Тогда он имел счастье представить наших первых волостных старшин покойной Государыне Императрице, при Ея посещении Святогорского монастыря, близ Изюма. Год назад, в августе, я посетил А.Е. Розена, во время появления в нашем Изюмском уезде давно невиданной гостьи — саранчи, и застал этого, бодрого еще, неутомимого труженика, готовым сесть на подведенного верхового коня, чтобы ехать на свой луг, где по слухам, явилась саранча. Он тогда показал мне готовое к печати новое, дополненное издание своих “Записок”, а нынешним летом переписывался со мной, по поводу изготовленного им к изданию собрания стихотворений известного друга Лермонтова, князя Александра Ивановича Одоевского, автора превосходных элегий “К отцу” (“Как недвижимы цепи гор”), “В преддверии Кавказа” (“Куда несетесь вы, крылатые станицы”) — и другие.

Шестого текущего октября я получил от барона А.Е. Розена из Изюма, от 4-го октября, письмо, в котором он сообщил мне следующее: “В темную ночь, с 4-го на 5-е сентября, я находился в когтях двух убийц, задушивших меня в постели, при первом усыплении. Я сам слышал свое предсмертное хрипение. Прислуга нашла меня на полу, с затянутою на шее веревкой, вполном отсутствии сознания и чувства. Спас меня Господь Бог! Жена моя ударила в набатный, сторожевой колокольчик и убийцы выскочили в окна. Жена, вскочив с больною ногою и со свечей в руке, видела одного в серой фуражке и в серой чамарке, бросившегося к раскрытому окну, с оружием в руках. Другой убийца выскочив в окно моей комнаты и оставил у меня две улики: веревку вокруг моей шеи и чабанскую дубинку, киёк на полу. Это дело остановило несколько отправку стихотворений князя А.И. Одоевского, которое издаю в пользу сирот-внуков другого товарища”.

От 17-го октября барон А.Е. Розен, на мой вопрос, сообщил следующие подробности этого ужасного происшествия:

“Отвечаю с благодарностью за оказанное мне участие и за намерение огласить гнусное и гадкое покушение на жизнь старика, давно уже созревшего к отходу, не для личной его мести, но для предотвращения подобных случаев с другими.

“Один из злодеев, приближаясь в совершенных потьмах к кровати моей, слегка задел столик, стоявший возле изголовья, отчего я проснулся и, не видев свечки, закричал: “Кто там?”. Вместо ответа, один злодей зажал мне рот рукою, другой схватил мою свободную руку, которой я мог обороняться, отталкивая первого. Всё-таки немного отворотив лицо, я мог закричать во второй раз. Злодей, чтобы заставить меня молчать, втиснул мне в рот большой, средний и указательный пальцы; при этой операции, я подал голос в третий и последний раз. Тогда злодей начал действовать, как Отелло; он всей рукой охватил мне горло и шею, с такою силой давления, что я услышал моё предсмертное хрипение и отдаленный звук колокольчика… Этим кончилось всё моё сознание, всякое чувство, всё первое действие события, пока я лежал на постели.

“Решительно ничего не знаю, ничего не ощущал во время второго действия, когда моя добрая жена, спутница всей моей подвижной и страдальческой жизни, теперь почти вполне лишившаяся слуха, услышала, из четвёртой комнаты от её спальни, мой последний крик и позвонила в большой колокольчик. Выйдя со свечей, с больной, обвязанной ногою, из спальни, она встретила одного из убийц, который … в окно. Она ясно увидела фуражку и одежду молодого человека, с ружьем в руках; потом с подбежавшей прислугой нашла меня на полу бездыханным, с веревкой вокруг шеи, обтянутой в два круга, над кончиком теплого одеяла.

“Сколько минут я лежал в таком безжизненном состоянии, не знаю: но очнулся, когда уложили моё тело в постель и оно согрелось. Главный палач оставил моё окно, в которое он выскочил, отворенным; он оставил и свою веревку вокруг моей шеи, стянутую узлом, а на полу толстую чабанскую дубину.

“Полиция и суд безотлагательно и усердно принялись за свое дело. Всё зависит не от их усердия, а от уменья и от счастья. Действия моей жены принимаю за чудо Божие. Из каменчан (жители соседней деревни Каменки), одни говорят, что Господь воскресил меня, другие же причисляют меня к лику праведников и молят Бога, чтобы дело раскрылось, дабы уничтожить всякое неправильное подозрение и предположение.
Барон Андрей Розен”.


Не поможет ли оглашение в газетах этого письма к улике и открытию злодеев, покушавшихся, очевидно, — с целью грабежа, к убийству восьмидесятидвухлетнего старца…”


Именно это происшествие и погубило Розенов.
Возникает вопрос и о самом происшествии, ведь описывается все по письму самого Розена, в документах архива за этот период нет ни описания самого происшествия, ни следствия по этому поводу.

Характерно заметить, что о А.Е. Розене в архиве довольно малое количество дел, чего не скажешь о его сыне Евгении (1826-1895). Штабс-ротмистр Лейб-гвардии уланского полка Евгений Андреевич в молодости был очевидно строптив из старших родственников изредка слушал только И.В. Малиновского. Детство свое он провел в Тифлисе в семье В.Д. Вольховского. В 1840 г. Е.А. Розен поступил в Московское училище правоведения. В свободное время посещал Александровский театр, где познакомился с трагиком Каратыгиным, находившимся в цвете своего таланта. Под его влиянием стал принимать участие в театральных представлениях и Е.А. Розен, не окончив училища, он окончательно поступил на сцену. Однако дядя И.В. Малиновский прервал его сценические дарования, он настоятельно советовал Е.А. Розену поступить на военную службу. Прослужив 7 лет в Чугуевском уланском полку, вышел в отставку, прожив остаток жизни в деревне.

16 мая 1852 года наперекор дяде Ивану Васильевичу Малиновскому он венчается с 18 летней дочерью изюмских помещиков Натальей Григорьевной Таранухиной. Венчание состоялось в селе Богуславское Изюмского уезда и очевидно, что никого из родственников при этом не было, так как в поручителях залетные офицеры и мелкопоместные дворяне.

До отставки мужа, который служил тогда в чине поручика, Н.Г. Розен жила в имении родителей, а после отставки они снимали квартиру в Изюме доме Чайкиной на Подворках. Брак этот был в первое время довольно счастливым и по крайней известны два сына Розенов — Вячеслав и Леонид. Позже Н.Г. Розен скажет, что в продолжении супружества Евгений Андреевич был с ней груб из-за строптивости своего характера, причинял ей обиды и т.д.

В 1875 года Е.А. Розен совершает прелюбодеяние с крестьянкой хутора Марьинска Чепельской волости Ксенией Ивановной Бобрицкой. Более трех лет он встречался с этой женщиной и от этого прелюбодеяния родилось двое детей. Первый Вячеслав родился 20 июля 1876 года, второй, Иван родился 6 января 1878 года. Оба были крещены в Преображенском соборе города Изюма. Характерно, что в обоих случаях восприемником выступал законный сын барона Е.А. Розена — Вячеслав.

19 мая 1878 года Наталья Григорьевна подает прошение в Духовную Консисторию о разводе. К тому времени она проживает в имении своих родителей хуторе Таранушевка Изюмского уезда. Е.А Розен не возражал и признал свою вину перед супругой, но на слушание дела в Харьков не ездил, а прислал освидетельствование состояния своего здоровья (телосложения слабого, одержим острым катаром желудка и кишечного канала). Из-за первоначального малого числа свидетелей развод не состоялся, а 19 июня 1880 года Розенов “освободили” друг от друга. Н.Г. Розен было разрешено вступить в новый брак, а Е.А. Розен кроме 7 летней епитимии был обречен на безбрачие. Крестьянка К.И. Бобрицкая также была наказана за прелюбодеяние 4 летней эпитимией, а перед этим, 25 мая 1880 года она была повенчана с мещанином города Харькова Петром Лихвинцовым и переехала на станцию Лозовая К-Х-А железной дороги.

Отношения между бывшими супругами Розен были неплохими, если не считать того, что Н.Г. Розен вышла замуж за полковника Корха. Однако уже в 1885 году она вдова и заботится о бывшем муже, который к тому времени был неспособен к труду, страдал параличом обеих кистей и левой руки. Зрение и умственные способности были слабы, Е.А. Розену было тяжело ходить. В 1905 году Н.Г. Корх проживала в Твери и подавала прошение изюмскому предводителю дворянства прошение о выдаче свидетельства о несудимости Е.А. Розена и его отца после прощения Императором Александром II, для харьковского дворянского собрания для внесения их детей баронов Розен в дворянскую родословную книгу. Справка о Розенах была дана, среди прочего говорилось, что барон А.Е Розен был посредником и был уважаемым в Изюме человеком, жил в имении жены Викнино. О бароне Е.А. Розен написано, что он вел тихий уединенный образ жизни и ни в чем предосудительном замечен не был.

Живя в деревне Е.А. Розен вел записки в продолжении 50 лет, перечитывал их и делился с мыслями с отцом, писателями Г.П. Данилевским и Н.С. Кохановской, которые жили по соседству. Сочинения свои он желал издать в виде посмертных записок. В 1895 году оказалось, что он вел большую переписку со многими людьми, но никто эти письма издать не решился. После его смерти имение почему-то перешло в руки управляющего торговыми делами Изюмской фирмы Жевержеева — Полтарацкому, так, что Розены уже более не владели землей в Изюмском уезде. Харьковские губернские ведомости писали, что Полтарацкий, якобы предложил поделиться с сыновьями Е.А. Розена некоторой частью состояния перешедшего к нему от покойного. Е.А. Розен был похоронен в Викнино рядом с отцом, матерью и младшим братом. Местность в Викнино была необычайно живописной, могилы располагались у подножия холма, за садом, там же рядом бил из под земли родник. Среди могил выше всех высился белый крест на могиле А.Е. Розена.

Сын Е.А. Розена — Леонид, был хранителем всех мемуаров своего отца и деда декабриста, и неоднократно пытался издать полную рукопись его “Записок”, в конце XIX, начале XX века. Однако все изданное им содержало лишь неточности и якобы устные рассказы деда.

0

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/9258/199368979.98/0_213c96_205bb8bc_XXXL.gif

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/893753/199368979.98/0_213c97_12abb682_XXXL.gif
https://img-fotki.yandex.ru/get/912395/199368979.120/0_2267fa_d04c1ae4_XXXL.gif

0

18

https://img-fotki.yandex.ru/get/5009/199368979.98/0_213c98_639f7f3f_XXXL.gif
https://img-fotki.yandex.ru/get/940943/199368979.120/0_2267fb_ca148426_XXXL.gif

0

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/509739/199368979.98/0_213c99_ef9d3d02_XL.gif

0

20

https://img-fotki.yandex.ru/get/5009/199368979.98/0_213c9a_45425f65_XXXL.gif

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Розен Андрей Евгеньевич.