Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Оленины: Легенды и действительность.


Оленины: Легенды и действительность.

Сообщений 1 страница 10 из 35

1

ОЛЕНИНЫ:   ЛЕГЕНДЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

«Разноречивые толки о его личности составляют камень преткновения для будущего биографа; приязненные или враждебные отзывы о нем до того односторонни, что из них трудно выработать верную характеристику этого государственного деятеля»,— писал еще в прошлом веке историк М. Семевский.

Эти слова относятся к Алексею Николаевичу Оленину, имя и дом которого были хорошо известны в Петербурге на протяжении более полувека, начиная с последнего десятилетия XVIII столетия, всем, кто был хоть както причастен к литературе и искусству. К его мнению прислушивались крупные ученые — историки, востоковеды, эллинисты. Однако многочисленные свидетельства современников, дошедшие до нас, весьма противоречивы в оценке личных ка­честв А. Н. Оленина, вошли в обиход и непроверенные факты, и необоснованные легенды, касающиеся его многогранной деятельности.

Что же это был за человек, и каково значение его дома в становлении и расцвете русской национальной культуры?

* * *

0

2

Алексей Николаевич Оленин родился 21 ноября 1764 года (Все даты в книге даются по старому стилю.) в Москве, однако большую часть детства провел в Салауре — родовом имении отца, расположенном в Касимовском уезде Рязанской губернии.
(Прим Б.Г. В Шиловском районе в с. Салаур сохранились остатки усадебного парка и колокольня церкви. Сама церковь, построенная в XVIII веке Олениной, была разобрана. На сельском кладбище - могильная плита отца Алексея Николаевича.)

Оленины принадлежали к старому дворянскому роду, внесенному в первую часть «Дворянской родословной кни­ги» («Бархатной»), составление которой началось по велению царя Федора Алексеевича. В эту книгу включены были «мужи честных и старых родов». Первым из Олениных записан Невзор, живший в первой половине XVI века, от него и пошло родословное древо Олениных в России.

Герб Олениных имеет щит с золотым полем, на котором изображен черный медведь с сидящей на его спине девуш­кой в красной одежде. На голове девушки царская корона, ее руки распростерты в стороны. Щит венчают рыцарский шлем и дворянская корона, поверх которых изображены два оленьих рога, а между ними — медведь, стоящий на задних лапах и нюхающий розу. По обе стороны от щита, поддерживая его, стоят еще два медведя.

Появление у Олениных подобного герба объясняется легендой, которая дошла до наших дней в следующем виде: «Давным-давно в Ирландии правил король из рода О' Лейн, у него были дети: сын и дочь. Умирая, король завещал недвижимое богатство сыну, а движимое — дочери.,. Когда-то было предсказано, что ирландский престол перейдет к женщине. Брат страшился этого предсказания и поэтому, когда умер отец-король, схватил сестру и бросил в клетку, в которой были медведи.

Но королевна не испугалась зверей. Она пошла навстречу медведям и протянула им розу, которую держала в руке. Девушка была так прекрасна, что пленила сердца медведей, и они ее не тронули. Тогда брат, смягчившись, открыл клетку, и медведи вместе с королевной ушли в лес. У О' Лейнов были враги — претендовавшие на престол О' Брейны. Они начали борьбу с братом и погубили его. Сестра, после гибели брата ставшая королевой Ирландии, не возвратилась, чтобы занять престол. Она жила в берлоге у медведей. О' Брейны хотели погубить ее.

Чтоб спасти девушку от их преследований, медведица посадила ее на спину и переплыла через пролив во Францию. В Лотарингии королеве повстречался рыцарь Д' Оршпрунг. Он пленился ее красотой, они полюбили друг друга и сочетались браком. Получилась двойная фамилия: Д'Оршпрунг-О'Лейн. Потомки королевы перешли в Польшу, а затем, при царе Алексее Михайловиче, в Россию и стали Оленины».

В этой легенде прослеживается одна характерная для дворянских фамилий традиция; искать начало своего рода не в России, на Западе, в Европе.

Оленины интересовались своей родословной и стремились внести в нее уточнения. Один из них нашел, что потомки королевы перешли из Лотарингии в Богемию при Брониславе I (ок. 895—926), а затем уже в Польшу — при Болеславе Кривоусте (начало XII в.). Оттуда они перекочевали в Россию, но не при Алексее Михайловиче, а раньше. Некоторые из этих потомков, носивших в России фамилию Олениных, а тогда — Алениных, при Василии III оказались на Волге «в казаках». От них якобы произошел и Ермак Тимофеевич, покоритель Сибири, фамилия которого была Аленин.

В письме к отцу (оно, к сожалению, не сохранилось) Петр Оленин сообщал какие-то новые сведения о родословной. В ответе сыну и невестке А. Н. Оленин писал: «Ваше письмо, любезные дети, я получил из Машука от 14 июля и поздравляю о находкой нашей родословной. Но не смею восходить так высоко. Я довольствуюсь показанием дееписателя Тацита, который упоминает об одном сотнике с именем Олениус (Olenius), жившем еще в 14 году царствования императора Тиберия. Здесь нельзя сомневаться в тождестве имен. И следственно наша фамилия существует более 18-ти столетий!»

Судя по такому ответу, П. А. Оленин сообщал что-то более древнее.— ГАРО, ф. Олениных, д. 7, л. 50—50 об.

О предках А. Н. Оленина сохранилось весьма мало сведений. Потомки Невзора были помещиками Смоленской и Рязанской губерний, почти все находились на военной службе. Дед А. Н. Оленина, Яков Илларионович, дослужился до чина надворного советника, был женат на Т. Ф. Огаревой. Немного больше известно об отце, Николае Яковлевиче Оленине. Он служил в лейб-гвардии конном полку, ушел в отставку в чине полковника, был статским советником, женился на Анне Семеновне Болконской.

Мать Алексея Николаевича принадлежала к старинному княжескому роду. Ее отец, генерал-аншеф Семен Федорович Волконский, участвовал во многих походах и сражениях. Умер он, когда внуку было около пяти лет. Брат матери, Григорий Семенович, тоже генерал, был сподвижником Суворова и кавалером всех российских орденов. Если дед мечтал определить внука в военную службу, то мать стремилась устроить своего сына ко двору. Строптивая и крутая по натуре, она занимала главенствующее положение в доме, и никто, даже муж, не решался ей прекословить.

Нередко можно слышать и даже читать, что юный Оленин послужил Фонвизину прототипом Митрофанушки — героя комедии «Недоросль». Комедия произвела сильное впечатление на зрителей и читателей. Реализм ее был настолько велик, что современники пытались найти прототипов в своей среде. Рождались легенды. Одна из таких легенд, связанная с именем Оленина, появилась еще в 1861 году на страницах журнала «Иллюстрация» (№ 158).

Автор заметки В. Бурнашев, подписавшийся «Петербургским старожилом», сообщал, что как-то летом 1832 года баснописец А. Е. Измайлов в Летнем саду, увидев проходившего мимо А. Н. Оленина, рассказал, что до 18 лет «этот друг наук и искусств 6ыл величайшим невеждою» и что именно с него Фонвизин и написал образ знаменитого Митрофанушки, а с его матери образ Простаковой. «Не будь у Оленина дяди,— продолжал свой рассказ Измайлов,— Оленин и поныне остался бы Митрофанушкой, покрытым сединами; но дядя выхватил мальчика у баловницы матери и, заметив в нем счастливые способности, дал ему самое дельное и блестящее воспитание. Уверяют даже, будто комедия «Недоросль», виденная Олениным в молодых летах, но когда он жил уже у дяди, произвела сильное впечатление на молодого человека и заставила его приняться за ученье и бросить голубятничество и страсть к бездельничанью».

Эта версия распространилась, она имеет широкое хождение и по сей день.

Но так ли это?

До десятилетнего возраста Оленин находился дома. За его образованием следил отец, и когда был нанят гувернер-француз, то Николай Яковлевич сам составил расписание занятий, по которому учитель должен был заниматься с семилетним ребенком. Ежедневно, кроме воскресных дней, почетыре часа утром и столько же в послеобеденное время проходили занятия по арифметике, истории, географии и мифологии. Галломания коснулась и Николая Яковлевича, как коснулась она и многих дворянских семей, а потому ежедневно его сын занимался языком и чтением по-французски. Обучался мальчик также искусству танца, музыке и рисунку. Маленький Алеша мечтал о военной службе, а матушка всеми силами стремилась выбить из сына эту блажь. Доходило до того, что в холодные зимние дни она заставляла его стоять в глубоком снегу по нескольку часов в карауле с тяжелым ружьем.

...Наступил 1774 год. Алексей Оленин, простившись с маменькой и сестрами, впервые покинул родительский дом и отправился в столичный город Санкт-Петербург. Анна Семеновна настояла на своем и через родственников сумела определить сына в Пажеский корпус, основанный в 1759 году как учебное заведение для пажей царского двора.

Началась новая жизнь — жизнь в столице.

В Пажеском корпусе мальчики изучали историю, географию, математику, русский язык, естествознание, военные науки. Им преподавали геральдику, генеалогию, а также юриспруденцию и государственный церемониал; обучали фехтованию, верховой езде, танцам. Кроме современных иностранных языков воспитанники обязаны были получить знания в латыни. В каталоге книг двенадцатилетнего Оленина, насчитывающем 50 наименований, кроме учебников и трудов по истории, географии, разнообразных словарей имеются сочинения Вольтера, Мольера, Расина, Д' Аламбера, Буало, басни Эзопа и Лафонтена, русские трагедии и басни...

Можно предположить, что мальчик успешно занимался в корпусе, если в 1780 году, за три года до выпуска, по повелению Екатерины II его отправили в Германию для совершенствования знаний в воинских и словесных науках, «к которым он был расположен с детства», как отмечала позднее в своих воспоминаниях его младшая дочь, А. А. Оленина-Андро.

Ему было 17 лет, и он оказался единственным из своих сверстников, получившим возможность продолжать образование за границей. Вряд ли «величайшего невежду» отправляли бы за счет императрицы в Германию.

А. А. Оленина-Андро отмечает серьезность и устремленность, с которой ее отец занимался сначала в Дрезденском артиллерийском училище, а затем в Страсбургском университете. «Привычка серьезного учения, вкус к изящному, изыскание исторических древностей развились в нем... и он приобрел те глубокие познания, которые впоследствии оказались очень замечательными», — писала она об отце.

Занятия в артиллерийском училище не мешали развитию интереса к истории, археологии и искусству. Труды по истории и особенно «История искусств древности» немецкого ученого И.И. Бинкельмана, вышедшая из печати в 1764 году, приковали внимание молодого Оленина, Винкельман был первым, кто после глубокого изучения античного искусства выступил с обстоятельным трудом о нем. Немецкий историк считал, что древние греки достигли тех вершин в изобразительном искусстве, особенно в скульптуре, выше которых подняться невозможно. Он видел в античном искусстве неиссякаемый источник познания красоты. Главное назначение искусства по Бинкельману — изображение красоты. Искусство не выдумывает красоту, а воспроизводит ее, существующую объективно в общественной действительности. Именно под влиянием Винкельмана возникла устойчивая любовь Оленина к античной литературе и искусству, формировалось его научное мировоззрение. Оленин настойчиво вел изыскания в Королевской библиотеке, и особое место в них занимали история и искусство древних народов, в первую очередь — история славян.

В Германии Оленин начал составлять словарь «старинных военных речений» с подробными комментариями. За этот труд Российская академия в 1786 году избрала его своим членом. Увлекся также рисованием и освоил гравировальное искусство. К этому следует добавить и успешные занятия языками. Оленин знал в совершенстве французский, свободно говорил по-немецки, хотя и не любил этот язык, по-итальянски, немного по-испански. Из древних изучил латинский, славянский, а позже — греческий, еврейский. Занятия археологией заставили изучить и арабский язык.

Приведенного вполне достаточно, чтобы доказать всю несостоятельность легенды об Оленине — Митрофанушке.

Относительно присутствия на одном из представлений «Недоросля», якобы повлиявшего на его судьбу, можно сказать, что никак не мог Оленин присутствовать на спектакле в юные годы, ибо премьера комедии Фонвизина состоялась 24 сентября 1782 года, а Оленин возвратился в Россию только в 1785 году.

После учебы Оленин был произведен капитаном в артиллерию, но в конце 1788 года по болезни вышел в отставку. Б 1789 году он снова возвратился в Псковский драгунский полк, чтобы принять участие в военных действиях против Швеции, затем полк был расквартирован в Старой Руссе.

К тому времени относятся попытки Оленина посвататься за Елизавету Марковну Полторацкую.

Полторацкие принадлежали к мелкопоместному украинскому дворянству. Дед Елизаветы Марковны, Федор Филиппович, был соборным протоиереем в городе Сосницах Черниговской губернии. Марк Федорович пел у отца во время богослужений. Его прекрасный голос поразил и очаровал А. Г. Разумовского, и он привез Полторацкого в Петербург, где тот был назначен вскоре начальником придворной певческой капеллы.

Известность Марка Полторацкого росла с ростом его богатств, в чем немалая заслуга его второй жены Агафоклеи Александровны, урожденной Шишковой. За свою долгую жизнь она так и не научилась грамоте, но это нисколько не препятствовало ей в приумножении земельных участков и домов, которые она имела в Петербурге, Москве, Твери, Торжке и Грузинах под Торжком, под Петербургом.

Родители Лизы Полторацкой с радостью готовы были породниться с древним родом Олениных, в родстве с которыми находились и Волконские, и Архаровы, и Дмитриевы-Мамоновы, и Римские-Корсаковы. А вот Анна Семеновна отказалась благословить сына на брак. Около пяти лет она препятствовала ему, сыскала даже невесту — кого-то из Долгоруких, княжеских кровей, а Лизу, терпеливо ждавшую конца затянувшегося сватовства, не желала знать, как не желала и этого брака.

К февралю 1791 года, кажется, все уладилось. Н. А. Львов, давний приятель Полторацких, сообщал 3 февраля брату Лизы, Дмитрию Марковичу: «Сегодня мы едем отпускать придачу Лизыньке, которую берет Оленин в среду. Вот каково несправедливо в свете, что и к совершенной женщине надобно придачу, чтобы ее взял какой-нибудь шепляк».

После этого прошло 5 месяцев, но у Оленина не было уверенности в скорой женитьбе, хотя он и надеялся на это, отправляя Львову письмо из Старой Руссы 10 июня 1791 года: «Вчерась приехал нарочно посланный от Лизиньки, Селифонт, который мне привез отпуск имянной от г<рафа> Ивана Петровича Салтыкова на месяц... Вам надобно Лизу немножко побранить. Elle est devenue enfant (Она впала в детство (франц.)). Я ей писал, что я буду на будущей неделе... И для того буду, чтоб переговорить... как бы нам свадьбу скорее сыграть... Ежели можно вам будет к тому времени (к августу.— Л. Т.) приехать в Петербург, я от вас ожидать буду большое пособие. Иван. Федорович ( И. Ф. Дмитриев-Мамонов, полковой командир и двоюродный брат Оленина) по возвращении моем из Петербурга тотчас хочет ехать в Москву и лично матушку мою уговаривать. По возвращении оттуда хочет со мною ехать в Петербург и женить меня и согласен употребить на то всевозможные способы — хоть и похищение. И вам надобно тут быть, батюшка Николай Александрович...»

Львов и его жена Марья Алексеевна приложили немало усилий, чтобы затянувшееся сватовство наконец-то закончилось венчанием. Львов лучше кого бы то ни было понимал состояние влюбленных, которых пыталась разлучить Анна Семеновна Оленина. Когда-то и он находился в подобном положении: тайком встречался, а потом обвенчался с Марьей Алексеевной Дьяковой, и только через три года ее родители узнали об этом. «Буду ли я когда-нибудь столь счастлив, чтоб вашим детям столько помогать, как вы нам помогали?» — писал Оленин в последних строках своего письма, выражая признательность своим друзьям за их участие в его судьбе.

Но и в августе свадьба не состоялась. Алексей Николаевич и Лиза обвенчались только 8 ноября 1791 года.

За Елизаветой Марковной был дан трехэтажный дом, расположенный на Фонтанке в 3-м квартале 3-й Адмиралтейской части, между Семеновским и Обуховским мостами (под № 125, ныне № 101).

Некогда глухая окраина Петербурга, бывшая границей города, Фонтанка в 80-е годы XVIII столетия заметно изменилась. В 1789 году закончилось сооружение гранитных набережных, началась замена деревянных мостов однотипными трехпролетными, каменными, с гранитными башнями. Набережные застраивались каменными домами знати и украшались спусками, пристанями и тротуарами, выложенными гранитными плитами.

Дом был построен на большом участке, принадлежавшем Агафоклее Александровне. Владения Полторацкой занимали пространство между Фонтанкой и Сенной площадью, с одной стороны, и Обуховским проспектом и проходным переулком (позже Полторацкий переулок, ныне ул. Ефимова) от Фонтанки к Сенной площади — с другой. Рядом с домом Елизаветы Марковны Агафоклея Александровна поставила еще два жилых дома, за которыми был разбит большой сад, стояли многочисленные хозяйственные постройки, водочный завод, трехэтажный и одноэтажный жилые флигеля по переулку. На Сенной площади расположились общественные бани, тоже принадлежавшие Полторацкой, и четвертый каменный дом со службами; пятый дом выходил своим фасадом на Обуховский проспект.

В этих домах разместились многочисленные дети Полторацких. Один из домов (ныне № 99), что стоял рядом с оленинским, Агафоклея Александровна отдала в приданое за дочерью Варварой Марковной, вышедшей замуж за сенатора Д. Б. Мертваго. Чуть поодаль, на Обуховском проспекте (ныне Московский пр., 8), поселилась Агафоклея Марковна — еще одна дочь Полторацких, вышедшая замуж за генерала А. Д. Сухарева.

На лето Полторацкие выезжали на мызу Оккервиль за Охтой, где у Агафоклеи Александровны стоял трехэтажный каменный дом и флигель. Вскоре после женитьбы Оленин приобрел на приданое Елизаветы Марковны земли для своей дачи, находящиеся поблизости от дачи Полторацкой.

В марте 1795 года он оставил военную службу и определился в учрежденную при Государственном банке контору по покупке металлов. В том же году началось строительство и дачи, которой Оленины дали многообещающее название — Приютино.

0

3

"Есть дача за Невой...

Строительство дачи, а точнее — мызы, т. е. дома с хозяйственными службами, огородами, садом, скотным двором и всем прочим, необходимым для получения продуктов питания, вызвано было, по-видимому, рождением первых детей.

Господскую усадьбу предполагалось поставить на левом берегу Лубьи, в то время довольно-таки полноводной речки, в которую впадали несколько ручьев с чистой водой, пригодной для питья.

Большую часть купленных земель,- а всего по плану числилось 774 десятины, занимал строительный лес, но было много и болот, осушение которых требовало значительных затрат. Почвы правого берега реки были суглинистые, левого — изобиловали гравием и песком, пригодным для изготовления кирпича. И Оленин не преминул этим воспользоваться. За рекой он поставил кирпичный заводик, обеспечивший кирпичом строительство всех зданий.

В записной книжке Оленина в 1797—1799 годах появились планы и зарисовки деревянных хозяйственных служб и записи, связанные с ведением строительства. Перечисляя необходимые ему строения, Оленин записал: «Дом господский. Перестроить. Когда? — Когда деньги будут. А когда они будут? — После дожжика, в четверг» . Нехватка средств затянула строительство на многие годы. К 1799 году были поставлены господский дом, скотный двор и конюшня; заканчивалась отделка людской, бани, птичника, кузницы; шла подготовка к строительству риги, молочной, сараев, амбаров. Предполагалась постройка овощного погреба, оранжереи и даже больницы.

Для господского дома выбрано самое высокое место на берегу Лубьи. Парадным фасадом он обращен к Рябовской дороге. Дом двухэтажный, под железной крышей.

Планировка помещений характерна для многих усадебных домов конца XVIII века. На главной оси находились два просторных зала: столовая и галерея; вокруг них симметрично расположились гостиная, кабинет, спальня, девичья, буфетная, передняя, лакейская — всего девять комнат. Обычным был и длинный коридор, идущий вдоль всего дома и разделяющий его на две половины. В Приютине такой коридор сохранился на втором этаже. В него выходили 14 комнат, из которых шесть обычно занимали гости. Три коридора, устроенные в первом этаже, не сохранились, и мы не знаем их расположения.

Господский флигель, тоже двухэтажный и тех же наружных размеров, что и главный дом, строился позже. Назовем его гостевым флигелем, так как большая часть комнат в нем отводилась многочисленным гостям хозяев дачи. Этот флигель построен напротив главного усадебного дома, почти параллельно ему и Рябовской дороге, у которой он стоит. Одним фасадом, где находились и входные двери, он обращен к дороге, другим — парадным — к парадному фасаду главного дома. Через много лет, когда Елизавета Марковна постареет и ей будет трудно ездить в церковь на Пороховые, Алексей Николаевич добьется разрешения оборудовать домовую церковь в одном крыле этого флигеля. 20 сентября 1830 года, в субботу, к 9 часам, в Приютино съехались Друзья и родственники на освящение церкви Олениных.

Образовавшийся между двумя господскими домами дворик замыкался справа, т. е. с востока, еще одним двухэтажным флигелем — людской, меньших размеров, с рубленым вторым этажом. За людской, справа и слева, Оленин соорудил господскую кухню и хлебный магазин, где хранилась мука.

В крутом берегу Лубьи, вблизи от дома, были устроены три погреба с кирпичными сводами и с кладовой над ними, господская банька с двумя жилыми комнатами на чердаке, а чуть поодаль — каменные теплицы и оранжереи с персиковыми деревьями, виноградом, различными экзотическими растениями, цветами и даже ананасами.

Украшением усадьбы стал пруд с проточной водой, появившийся после перекрытия двумя деревянными плотинами одного из ручьев, недалеко от его впадения в Лубью. Глубокая впадина наполнилась водой, а ее излишки сбрасывались через шлюз в речку. Оба господских дома, оранжерея, людская, теплицы, господская банька и винный погреб находились в английском пейзажном парке, что было данью новому направлению в садовопарковом искусстве.

Расчищая от леса участок вдоль реки под усадьбу, Оленин сохранил часть старых берез и елей, вдоль берега пруда посадил ивы, а по гребню левого берега Лубьи — молодые липы. В парке всегда было много цветов, которые пересаживались из оранжереи на клумбы и рабатки. Пальмы и другие теплолюбивые растения выносились в парк в кадках, а с первыми холодами снова убирались в оранжерею. Елизавета Марковна любила цветы, и при ней усадьба напомина­ла живописный букет.

Вся господская усадьба и парк как бы заключены в треугольник, основанием которого служит берег пруда, а боковыми сторонами — Лубья и Рябовская дорога, пересекающиеся в вершине этого треугольника. Где-то на берегу пруда была построена небольшая каменная крепость, оживлявшая пейзаж и использовавшаяся во время игр.

На противоположном берегу пруда, у дороги, стояла каменная кузница, молочная в виде ротонды с погребом под ней, каменный птичник в два этажа и скотный двор. В той части пруда, что находилась южнее дороги, возвышался остров Кроликов. Поблизости был заложен фруктовый сад, а в нем построены два арбузных и дынных парника, а также сарай, где укрывались от холодов вишневые деревья. В этой части находилась и конюшня. На северо-западе от господской усадьбы, за рекой на возвышенности, разместились 4 крестьянских двора на 8 семей, в которых находилось 4 одинаковых кирпичных дома, разделенных на две половины, 8 ледников, горшечная, крестьянская рига, сарай для молотьбы и кирпичный завод. На Рябовской дороге — через пруд, Лубью и ручей — были сооружены деревянные свайные мосты. Со временем на Лубье была поставлена и мельница.

Пока не удалось найти авторские проекты или чертежи, по которым строилась усадьба. Назвать имя зодчего господских домов, анализируя их архитектурный облик, тоже затруднительно, так как для них характерны элементы, присущие многим мастерам того времени.

Главный усадебный дом имеет прямоугольную форму с четким трехчастным делением по вертикали. Выступ-ризалит в центральной части парадного фасада завершается фронтоном с большим полуциркульным окном. В первом этаже центральной части парадного фасада, в ризалите, находятся два узких прямоугольных окна, которые венчают профилированные карнизы-сандрики, а между ними три двустворчатые остекленные двери, ведущие в зал-галерею. Верхняя полукруглая часть дверей подчеркнута своеобразной кладкой кирпичей, расположенных веерообразно, причем часть этих кирпичей, выступающая из стены, не прямоугольна, а с выкружками, что создает игру света и тени. По бокам ризалита находилось тоже по одному окну.

По обе стороны ризалита в плоских нишах расположено по три окна (в гостиной и кабинете) с полуциркульным завершением. Такие же окна находятся в центральной части противоположного фасада в зале-столовой. Остальные окна первого этажа прямоугольной формы, с рустовкой в виде замковых камней, а окна второго этажа первоначально были почти квадратными. Разнообразие форм, размеров и оформления оконных проемов делало неоштукатуренные кирпичные фасады дома более привлекательными. Украшали дом и небольшие балконы с деревянной балюстрадой, расположенные в центральной части всех фасадов, а также карниз, отделяющий первый этаж от второго. Этот карниз оформлен своеобразными сухариками-кронштейнами, каждый из которых состоит из спаренных кирпичей с округленной торцовой частью. Парадные двери галереи вели на просторное каменное крыльцо, на котором стояли две скульптуры.

В гостевом флигеле также используются четкое трехчастное деление фасадов по вертикали и ризалиты в центральной части северного и южного фасадов. Окна первого этажа прямоугольной формы и одних размеров, и все они, кроме семи окон северного ризалита, находятся в плоских прямоугольных или с полуциркульным завершением нишах. Часть окон украшена рустовкой в виде замковых камней.

Квадратные и полуциркульные окна второго этажа здесь чередуются с такими же плоскими нишами. На фронтонах находятся большие полуциркульные окна.

Выделяется своим оформлением ризалит северного фасада, обращенный к главному господскому дому. На фронтоне — большое трехчастное полуциркульное окно; под ним, на втором этаже,— застекленная дверь, по ширине соответствующая средней части окна на фронтоне. По обе стороны двери, выходящей на просторный балкон, фланкируя ее, находятся глубокие полукруглые ниши, напоминающие вместе с этой дверью тоже тройное окно. И обилие полуциркульных окон, и трехчастные полуциркульные окна фронтонов, под которыми находятся трехчастные окна (а в нашем случае наружная дверь и ниши) , очень характерны для архитектуры конца XVIII — начала XIX века.

Зато во многих хозяйственных зданиях усадьбы, украсивших парк, видна рука конкретного архитектора. Эти постройки имеют очень много общего с постройками известного зодчего Н. А. Львова.

Львов всегда стремился придать подсобным "строениям усадьбы необычные формы, украсить их портиками, колоннами. Любил использовать для их оформления естественный камень, даже крупные валуны. Обычно подобные сооружения у Львова несли двойную нагрузку — хозяйственную и эстетическую. Каждая постройка малых форм, будь то кузница, погреб, птичник, ледник или кладовая, вписывалась Львовым в природную среду, оживляла ее, доставляя эстетическое удовольствие, радуя глаз, и архитектор строил их в виде гротов, ротонд, пирамид... Молочная у Олениных построена в форме ротонды — одной из самых излюбленных форм в русском классицизме конца XVIII века, часто использованной Львовым. По периметру ротонды расположены полуциркульные ниши; над дверью — полуциркульная фрамуга. Вход в ротонду украшал четырехколонный портик на цоколе из естественных камней. И освещение внутреннего помещения было решено по-львовски: свет проникал в ротонду через верхнюю часть купола, как, например, в церкви-усыпальнице, построенной Львовым у себя в Никольском под Торжком.

Ротонда поставлена на пологом склоне пруда среди старых берез и елей, сохраненных после вырубки леса. И трудно было предположить, что в этом строгом и изящном строении, напоминающем, по словам Оленина, римский пантеон, находилась русская печь для приготовления топленого молока, а под ротондой — погреб, где молоко хранилось. Вход в погреб, выложенный булыжником, походил на грот. Подобное сочетание ротонды и погреба-грота Львов использовал в усадьбе Глебова в Райке вблизи Торжка.

Совершенно во вкусе Львова построен и винный погреб с кладовой над ним. И выбор места их расположения, и сама постройка так похожи на известные нам постройки архитектора, что трудно избежать соблазна называть их львовскими. Место под погреб выбрано поблизости от господского дома, на берегу Лубьи. Погреб вырыт в основании горы.

Наружную стену из красного кирпича с тремя входами в отдельные помещения архитектор декорировал небольшими гранитными валунами. В своей усадьбе Никольское Львов также построил кузницу в основании горы, с тремя входами в отдельные камеры, сооруженные из крупных валунов. Напоминает винный погреб усадьбы Олениных и кузницу в Митине, тоже под Торжком.

Над погребом в Приютине была устроена кладовая со сводчатым потолком и обрамленным валунами трехчастным полуциркульным окном (опять по-львовски), занимавшим всю наружную стену, обращенную к реке. Львовский элемент декора хозяйственных построек в данном случае деревянный портик на четырех колоннах, украсивший вход в кладовую,— мы видим и здесь. По флангам дверей, как и в погребе-пирамиде в Никольском и на скотном дворе в Митине, были устроены две ниши для скульптуры.

Львов придавал очень большое значение пейзажу и при выборе места для строительства, и при размещении тех или иных строений. Вода, водопады, пасущиеся на лугах стада, лес в отдалении, возвышения, петляющие среди лугов и полей дороги и тропинки — все это составляло «движение в видах», которое с удовольствием отметил П. А. Вяземский после первого визита в Приютино.

От господского дома и из парка открывалась живописная панорама: внизу среди заливных лугов петляла спокойная река с впадающими в нее ручьями (летом на этих лугах вырастали копны сена). Далее взгляд останавливался на крестьянских кирпичных домах, построенных на возвышении; потом начинался лес, который уходил за горизонт. С другой стороны взгляд останавливался на водном зеркале вытянувшегося с юга на север пруда с нависшими над ним пышными ивами и плакучими березами, оставленными при вырубке леса; на стоящей на противоположном берегу ротонде и причудливом птичнике. И плотины, и водопад на шлюзе, и спокойное течение ручья, и пороги на реке, возможно искусственные, и находящийся вдали за лугами, огородами и пашней лес, и, наконец, многие необычно оформленные хозяйственные постройки, а также мосты и мостики через реку, ручьи и каналы — все появилось не случайно, а по замыслу архитектора, на определенных местах.

К сожалению, отсутствуют документы, подтверждающие наши предположения об участии Львова в строительстве Приютина. В архиве Олениных нашелся только план первого этажа господского дома, сделанный, возможно, в процессе строительства, а может быть и позже, когда Оленин собирался перестраивать свои пенаты. На плане просматриваются карандашные пририсовки к фасадам полуротонд с колоннами, подобных львовским в домах Державина в Петербурге и Званке, В. С. Томары на Неве, в Митине — у С. Д. Львова, дальнего родственника архитектора. Только планы усадебных построек, сделанные в 1838 году-и сохранившиеся в бумагах А. П. Брюллова, да сами постройки при сопоставлении с известными работами Львова заставляют сделать предположение, что архитектор Львов принимал участие в проектировании или строительстве многих усадебных зданий оленинской дачи за Невой. Усиливает это предположение и тот факт, что Львов проектировал дома для многих своих друзей: Соймонова, Державина, Капниста.

И еще не менее важный и серьезный довод в пользу авторства Львова — это его многолетняя дружба с Олениным. К кому мог обратиться в первую очередь молодой и тогда еще малоизвестный подполковник за помощью (как это было и в случае со сватовством), когда начал строительство? Несомненно, к самым близким друзьям, среди которых был и архитектор Львов.

Скорее всего, знакомство с Николаем Александровичем Львовым состоялось в самом начале 1791 года у Полторацких (вспомним его письмо о необходимости приданого за Лизой). Вероятно, именно способности Оленина, его тяга к искусству и наукам привлекли внимание Львова к нему. «Малейшее отличие в какой-либо способности привязывало Львова к человеку и заставляло любить его, служить ему, Давать все способы к усовершенствованию его искусства»,— отметил в своих воспоминаниях двоюродный брат Николая Александровича, Ф. П. Львов. Достаточно познакомиться с письмами Львова к Олениным, чтобы убедиться в искренности чувств старшего товарища к своим молодым друзьям. Это непринужденно-шутливые послания в стихах, на которые Львов был большой мастер. Нередко они писались по случаю различных торжеств и событий. После рождения у Олениных первого сына, Николая, 29 ноября 1793 года, Львов, будучи тяжело больным, просил Дарью Алексеевну Дьякову, сестру своей жены, написать под его диктовку письмо, в котором в шуточной форме поздравил своих друзей с важным событием в их жизни. «К Лизаньке больной, к здоровому Оленину»,— начал свое послание Николай Александрович, потом шли стихи:
20 градусов морозу,—
Я в горячке третий день.
В ноябре живую розу
На Сенной родил олень...

Львов сохранил в своей памяти и день 8 ноября 1791 года, когда обвенчались Оленины; спустя много лет он посылает им стихи «На 8-й день ноября каждого года» и сопровождает их припиской, в которой напоминает другу, бывшему тогда в отъезде: «Ты, я думаю, не позабыл, что после завтра у нас 8-е ноября, и не позабыл, я думаю, что в этот день 12 лет тому случилось(* По-видимому, Львов ошибся на год: не 12, а 11 лет прошло, и письмо следует датировать 1802 годом, когда Львов находился в Петербурге, а Оленин был в отъезде. Осенью же 1803 года Львов находился на Кавказе, откуда его привезли больным в Москву) Смотри же, помни это прочно и постарайся таким же быть чудесником».

Пользуясь случаем, он сообщает и о здоровье Елизаветы Марковны: «Умница твоя Лизавета меня очень любит и по-прежнему добра, только не по-прежнему здорова, приезжай же поскорее, привези ей здоровья, а нам, грешным, яви вид твой благочестивый». В примечаниях к стихотворению Львов сообщал, что «стихи эти положены на роговую и человеческую музыку, которую роги, я, Петр Лукич (Вельяминов.— Л. Т.) и Прасковья Михайловна Бакунина, петь будем».

Тема дружбы звучит и в строках, которыми Львов сопровождал посылаемый Оленину микроскоп:

Ты увидишь крупным слогом,
Что старинной дружбы связь
Мы не втаптываем в грязь,
Что в числе людей немногом,
Где быть можно без затей,
Дружество всего милей.
Как былинку к солнцу клонит,
Клонит душу к дружбе так,
Что тот дружбы не уронит,
Кто... не впрямь ли я дурак?..

Эта дружба, продолжавшаяся до смерти Львова, по всей вероятности, способствовала не только развитию интересов и эстетических вкусов Оленина, но и расширению круга его знакомств и литературной и художественной среде столицы. Оленин сблизился с друзьями Львова: В. В. Капнистом, Г. Р. Державиным, М. Н. Муравьевым, охотно посещал их дома в Петербурге. Начал он бывать и во многих салонах петербургских вельмож, собиравших в своих просторных и богатых гостиных многих известных поэтов и художников.

0

4

Львовское содружество

Зарождение салонов относится к середине XVIII века. По примеру западноевропейских стран, где салоны появились намного раньше, в Петербурге, а потом в Москве и других городах вельможи, как, например, И. И. Шувалов, открывали двери своих дворцов для известных литераторов, музыкантов и актеров, послушать которых собиралось светское общество. Литературные споры, чтение поэтами своих произведений, обсуждение новинок литературы, сочинение стихов, которые тут же вписывались в альбомы светских красавиц, стали обязательными в отдельных домах столицы.

В последней трети XVIII века в Петербурге появились и литературные кружки — небольшие объединения литераторов, обсуждавших проблемы развития литературы. В них разбирались новые произведения членов кружка, прежде чем они отдавали их в печать. Подобные общества и объединения зачастую формировали общественный вкус, влияли на развитие литературы и искусства при той слаборазвитой сети источников общественной информации, которая существовала в конце XVIII — первой трети XIX века. «Заметим, что частные, так сказать, домашние общества,— писал один из современников,— состоящие из людей, соединенных между собой свободным призванием и личными талантами и наблюдающих за ходом литературы, имели и имеют не только у нас, но и повсюду, ощутительное, хотя некоторым образом невидимое влияние на современников. В этом отношении академии и другие официальные учреждения этого рода далеко не имеют подобной силы. Такие официальные учреждения не дают знаменитым писателям, а частью заимствуют от них жизнь и направление» .

Членами одного такого литературного кружка, возникшего в конце 1770-х годов в Петербурге, стали Н. А. Львов, Г. Р. Державин, В. В. Капнист, И. И. Хемницер, М. Н. Муравьев. Теплая дружба и взаимные симпатии молодых людей укреплялись любовью к литературе и искусству. В разное время они приехали в Петербург, и все начинали свою карьеру с военной службы. Львов в 1767 году поступил в школу при Измайловском полку, а через три года туда же поступил приехавший из Обуховки, что на Полтавщине, Капнист. В том же 1770 году на службу в Горное ведомство, которым заведовал родственник Львова, М. Ф. Соймонов, определился Хемницер. В 1772 году поступил в Измайловский полк М. Н. Муравьев.

Через год Капнист перевелся в Преображенский полк, где уже 10 лет служил Державин. Так постепенно замыкался дружеский круг, душою которого стал Львов.

Львов подолгу жил в своем тверском имении Никольское-Черенчицы, но, как только он возвращался в Петербург, его дом наполнялся гостями. Кабинет Львова служил местом встреч и членов литературного кружка, в котором он занял ведущее место.

Талант Львова проявился не только в архитектуре. Теоретик-музыкант, ученый-геолог, рисовальщик, поэт, страстный поклонник и знаток античной литературы, человек редкостных способностей и необыкновенной активности, Львов восхищал современников своими глубокими познаниями во многих науках

Остановимся несколько подробнее на жизни Львовского литературного содружества, ибо появлению в будущем и деятельности оленинского кружка в какой-то степени способствовали тесные связи Алексея Николаевича именно со Львовым, Муравьевым, Капнистом.

Литературный вкус Львова, его авторитет в вопросах эстетики признавались друзьями. Державин, доверяя вкусу и мастерству Львова, отдавал на его суд свои стихотворения. Рукописи Державина пестрят многочисленными замечаниями и поправками Львова и Капниста, которые, правда, Державин не всегда учитывал. Львов углубленно изучал античность. Его привлекала лирика Сафо, позже — Анакреона, переводы из которого он издал в 1794 году. После этого начал трудиться над своими «Анакреонтическими песнями» Державин, а затем и Капнист. Муравьев принимается за перевод «Илиады» Гомера. Для Львова и его друзей античная поэзия — образец мастерства и подражания — давала богатый материал для поэтического творчества, являясь неистощимым источником переживаний и чувств. В стихах Анакреона Львов видел «пленительную истину и простоту мыслей, такой чистый и волшебный язык, который навсегда останется предметом отчаяния для всех подражателей его».

Знакомство Оленина с Капнистом вскоре переросло в тесную дружбу. Познакомиться с ним Оленин мог и через Львова, и через Полторацких, с которыми Капнист находился в родстве и дружбе. По пути из родового имения в столицу он непременно заезжал к ним в Москве, Твери, Торжке, часто навещал в Петербурге. И, поселившись в Обуховке после выхода в отставку в 1780 году, Капнист наезжал в Петербург часто и надолго. Друзья с волнением следили за затянувшимся процессом, начатым еще много лет назад его матерью против полковницы Тарновской, захватившей их земли в Саратовской губернии. Судебный произвол, взяточничество чиновников, т. е. вся подноготная русского судопроизводства, вскрылись перед ним и послужили источником написания комедии «Ябеда».

Капнист читал неоднократно комедию у Державина, Львова, Оленина, и везде слушатели принимали ее восторженно. Однако дальше чтений дело не двигалось: все попытки напечатать пьесу или поставить ее на сцене столичного театра терпели неудачу. Только спустя два года после смерти Екатерины II, в 1798 году, комедию удалось напечатать. Она даже шла четыре раза на сцене Большого Каменного театра (на этом месте на Театральной площади находится здание Ленинградской консерватории) , но указом Павла I дальнейший ее показ был запрещен, весь тираж пьесы повелевалось изъять из типографии, а Капниста, как о том ходили слухи, арестовать и немедленно отправить в Сибирь. По тем же слухам, в тот же день Павел вдруг пожелал посмотреть комедию и приказал сыграть ее в Эрмитажном театре; комедия понравилась, и еще не опустился занавес, как император повелел немедленно догнать повозку с арестантом и вернуть его в Петербург. Вслед за гонениями последовали «монаршие милости»: поэта произвели в коллежские советники и определили в дирекцию императорских театров для рассмотрения пьес, поступавших туда от авторов. Однако «Ябеда» осталась под запретом.

Подобные взлеты и падения не радовали, и сразу же после неожиданной смерти Павла Капнист постарался уволиться из дирекции театров и уехал в Обуховку, откуда посылал друзьям письма и свои новые поэтические произведения для их напечатания.

Трудно определить время знакомства Оленина с Державиным, но произошло это не ранее 1791 года, когда Гаврила Романович вернулся в Петербург из Тамбова, где он исправлял должность губернатора. В более ранние годы вряд ли они встречались, так как после Пажеского корпуса Оленин пять лет находился за границей и возвратился в Петербург в 1785 году, а Державин тогда состоял правителем Олонецкой губернии, откуда затем перевелся в Тамбов. К тому времени Державин стал уже крупным поэтом, а с появлением оды «фелица», обращенной к Екатерине II, к нему пришла литературная слава. В его доме встречались на вечерах многие известные поэты. Кроме Львова, Капниста и Муравьева — давних друзей Державина — в конце XVIII века у него бывали известный поэт и баснописец И. И. Дмитриев, поэт И. Ф. Богданович, литератор и художник-любитель П. Л. Вельяминов, двоюродный брат Н. А. Львова — литератор ф. П. Львов. Вполне возможны были встречи Оленина и с Д. И. Фонвизиным, который незадолго до своей смерти в 1792 году посещал Гаврилу Романовича. «Все это небольшое дружеское общество Державина отличалось просвещением, талантами, вкусом, любовью к художествам, к музыке и вообще к изящному»,—отмечал современник.

Укреплению дружбы Державина, Капниста, Львова и Оленина содействовали и родственные отношения, возникшие между ними. Капнист после долгих и настойчивых ухаживаний женился в 1781 году на Александре Алексеевне Дьяковой, дочери обер-прокурора Сената А. А. Дьякова. Львов взял в жены сестру Сашеньки, Марию Алексеевну. Третья сестра, Дарья Алексеевна, вышла замуж в 1795 году за овдовевшего Державина, которого она очень любила. Оленин обвенчался в 1791 году с Е. М. Полторацкой, дальней родственницей Львова, и родственный круг друзей замкнулся.

В этом обществе Оленин был самым молодым (на 20 лет моложе Державина, на 12 — Львова, на 6 — Муравьева, на 5 Лет — Капниста), но, по словам И. И. Дмитриева, уже известен «по его изобретательному таланту в рисованье и сведущему в художествах и древности». Интересно высказывание И. И. Дмитриева о достоинствах первой жены Державина, Екатерины Яковлевны, свидетельствующее о разнообразных интересах и познаниях Оленина: «В обществе друзей своего супруга она приобрела верный вкус и здравое суждение о красотах и недостатках сочинения. От них же, а более от Н. А. Львова и А. Н. Оленина, получила основательные сведения в музыке и архитектуре».

Интересы Оленина — античная культура в ее разнообразных формах, древняя история и литература — совпадали с интересами Львовского кружка. Более того, в этом кружке можно было найти применение своим познаниям. Ярче всего это проявилось при иллюстрировании Олениным сочинений Державина.

Иллюстрация в книге XVIII века обычно использовалась в качестве украшения — в виде виньеток для заставок и концовок. Реже она применялась в прямом значении этого слова, обычно в виде фронтисписа, обобщавшего содержание сочинения.

Работа Оленина, а вместе с ним и Львова над рисунками к сочинениям Державина нарушила все представления об иллюстрации книг и роли рисунка в понимании сочинений. Их рисунки тоже носили декоративный характер и украшали издание как заставки и концовки, они сопровождали каждое стихотворение. Но не только это отличало работу художников. «Изограф... не повторяет автора, и не то изображает в лицах первый, что второй написал в стихах, но он старался домолвить то карандашом, что словами стихотворец не мог или не хотел сказать...» — так понимали Оленин и Львов роль художника в работе с иллюстрацией. Они стремились языком искусства дополнить сказанное автором поэтических сочинений.

Всего было сделано около ста рисунков. Содержание их аллегорично, стиль классически выдержан, что было свойственно Оленину и Львову, поклонникам трудов Винкельмана. Рисунки выполнены тушью, сепией и акварелью.

В процессе работы друзей над иллюстрациями активное участие принимал и Капнист, зачастую дававший советы, как лучше представить на рисунке тот или иной сюжет, но более всего волновался Державин. Гаврила Романович придирчиво следил за каждым новым рисунком и, если он ему почему-то не нравился, обязательно требовал переделки, указывая при этом, что нужно сделать и как.

Оленин заботился и об изготовлении досок для печатания гравюр. Закончив переговоры с гравером, Алексей Николаевич уведомлял Державина о том, высказывая только опасение, понравится ли этот гравер Гавриле Романовичу. «Касательно до меня, я думаю, что он для вас очень выгоден,— особливо по важному пункту, где господин гравер берется доски поправлять до самого последнего экземпляра» ,— извещал Оленин Державина.

По неизвестным нам причинам гравюры с рисунков так и не были сделаны, и в ноябре 1795 года Державин поднес Екатерине II рукописный экземпляр своих стихотворений с оригинальными рисунками Оленина и Львова, переплетенный в красный марокен.

Вырезать рисунки на медных досках предполагалось в Англии, куда Державин и отправил первую часть своих стихотворений, но работа не была выполнена. Более того, обратно Державин получил свою рукопись без одной страницы оды «На взятие Измаила» с заглавным рисунком, на котором был изображен огнедышащий Везувий и идущий против него с ружьем наперевес русский гренадер. Державину пришлось просить Оленина еще раз сделать рисунок, что отражено в стихотворении, где, в частности, поэт высоко оценил талант Оленина-рисовальщика:

Обычьев русских, вида, чувства,
Моей поэзии изограф,
Чего и славный брит искусства
Не снес, красе возревновав;
В чьем рашкуле *, мелу, чернилах ( * Рашкуль — березовый уголь.)
Видна так жизнь, как в пантомимах,
Оленин милый! Вспомяни
Твое мне слово — и черкни.
Представь мне воина, идуща
С прямым бесстрашием души
На явну смерть и смерть несуша,
И словом Росса напиши:
Как ржет пред ним Везувий ярый,
Над ним дождь искр, громов удары,
За ним — скрыл мрак его стопы —
Лежат Геракловы столпы!..

Не раньше 1805 года Державин подготовил три новых рукописных тома своих сочинений, которые также были проиллюстрированы. Снова был повторен первый том, поднесенный Екатерине II, но многие рисунки на этот раз делал И- А. Иванов под руководством Оленина. Последний по-прежнему был требователен и стремился к тому, чтобы рисунки соответствовали содержанию стихотворений. «Сейчас ко мне Иванов доставил тринадцать виньет на утверждение, как у Вашего Высокопревосходительства с ним договоренность. Я признаюсь, что, не имев стихов, мне судить об них, то есть о рисунках, очень мудрено, и потому прошу всепокорнейше с ним ко мне прислать Ваши сочинения, относительные к виньетам, Ивановым изготовленным, дабы я мог видеть, пристойно ли действие или аллегория, в виньетах представленная, с содержанием стихов, ибо много можно сказать языком богов, чего пером писать не можно»,— заключал Оленин свою просьбу.

Всего в этом трехтомнике около четырехсот рисунков, исполненных в карандаше, акварелью и сепией (карандашные рисунки послужили оригиналами для воспроизведения их в технике акварели).

Державин, возможно, собирался издать свои сочинения с этими рисунками, но по каким-то причинам не сделал этого..

0

5

Во власти строгой Мельпомены

Общественное положение Оленина укреплялось из года в год. Он постепенно получал чины и награды, и смена императоров на русском престоле не отражалась на его служебной карьере. Павел I назначил Оленина управляющим Монетным департаментом, произвел в действительные статские советники и зачислил оберпрокурором в 3-й департамент Сената. Новый император Александр I через месяц после занятия престола назначил Оленина статс-секретарем только что образованного Государственного совета, а затем поручил ему вместе с М. М. Сперанским образовать канцелярию Министерства внутренних дел.

По предложению президента Академии художеств графа А. С. Строганова Оленин в 1804 году был избран почетным членом Академии «за отличную привязанность к изящным; художествам и знание, сопровождающее оную».

Растет известность Оленина и. как умелого и исполнен тельного администратора, и как знатока и любителя древностей, литературы и искусства.

В первые годы XIX столетия его дом становится местом собрания известных литераторов, актеров и художников по примеру домов Львова, Державина и Муравьева, дружба с которыми не прерывалась. Этому способствовали и просторный трехэтажный особняк с флигелем на Фонтанке, а также дача в Приютине, где можно было принимать гостей, и, наконец, положение в светском обществе, известность в литературных, художнических и театральных кругах Петербурга.

Интерес к театру сблизил Оленина с А. А. Шаховским, С. Н. Мариным, В. А. Озеровым, которые становятся частыми гостями его дома.

Марин и Шаховской служили в Преображенском полку, оба были страстно увлечены театром и с компанией друзей-преображенцев не пропускали ни одной театральной постановки, часто бывали в доме директора императорских театров А. Л. Нарышкина.

Поэт-сатирик Сергей Никифорович Марин, известный остряк, автор многих каламбуров, эпиграмм и шуток, которые лавиной обрушивались на друзей и затем молниеносно распространялись в светском обществе, по натуре живой и общительный, легко снискал симпатии в доме Олениных. Не было, пожалуй, ни одного события, на которое бы он не откликнулся стихами или эпиграммами.

Судьба не всегда была благосклонна к Марину. Павел I произвел его в прапорщики, но на одном из многочисленных вахт-парадов, так любимых новым императором, Марин сбился с ноги и был разжалован в рядовые. Через несколько месяцев его назначили в караул в Зимнем дворце. При появлении Павла Марин с такой лихостью отдал честь «по-гатчински», что пришедший в восторг император вновь произвел его в прапорщики.

Судьба еще однажды свела Марина с самодержцем. В роковую ночь на 11 марта 1801 года, когда в Михайловском замке был убит Павел, Марин командовал караулом — особым отрядом телохранителей из преображенцев, находившимся в нижнем этаже замка. Как только гренадеры услыхали во внутренних покоях шум и крики о помощи, они тотчас бросились наверх, но Марин вдруг скомандовал: «Ко мне, бывшие гренадеры Екатерины!.. Выходите из рядов! Будьте готовы к нападению!.. Если эти мерзавцы гатчинцы двинутся, принимайте их в штыки!» Гатчинцы не двинулись.

Военная карьера князя Шаховского оборвалась в 1802 году, и виною тому — театр. В 1795 году Шаховскому удалось поставить на сцене Эрмитажного театра свою первую комедию в стихах «Женская шутка». Дебют молодого драматурга оказался успешным. Он с головой окунулся в театральную жизнь столицы. С помощью Нарышкина после выхода в отставку Шаховской попал в члены репертуарного комитета. С этого времени он был не только режиссером и наставником многих известных актеров, среди которых выделялись своим сценическим талантом Е. С. Семенова, Я. Г. Брянский и И. И. Сосницкий, но и возглавил русскую драматическую труппу в Петербурге.

В 1804 году у Олениных начал бывать драматург В. А. Озеров. Любовь к театру появилась у него в период обучения в Сухопутном шляхетском корпусе. В 90-е годы XVIII столетия Озеров стал посещать дом Державина, где тогда же бывал и Оленин, так что их знакомство могло состояться в то время. В 1798 году на сцене шла трагедия Озерова «Ярополк и Олег», не принесшая, однако, автору известности.

В 1804 году он закончил работу над новой трагедией «Эдип в Афинах». Трагедия попала к Шаховскому, и после ее прочтения последний поспешил вместе с Озеровым в Приютино. Вероятно, мнение Оленина было достаточно авторитетно для Шаховского, если он обратился именно к нему. Шаховской, как отмечал один из современников и посетителей оленинского дома Р. Зотов, «потрясая манускриптом Эдипа, требовал немедленного его прочтения, говоря, что это небывалое чудо, прелесть, райское пение. Пьесу тотчас прочли, и восторг был всеобщий». Трагедия была одобрена, правда с оговоркой: переделать концовку. Озеров в работе над пьесой опирался на трагедию Софокла «Эдип в Колоне», в которой фиванский царь Эдип за преступления — убийство отца и женитьбу на своей матери — ждет от богов справедливой кары — смерти на алтаре. Однако у Софокла, вопреки мифу, боги прощают Эдипа, И он умирает своей смертью.

Подобная концовка вызвала протест. По словам Зотова, Оленин никак не мог согласиться с гибелью героя: все должно кончиться благополучно, как диктовали правила русского классицизма. «Оленин требовал, чтоб порок был наказан, а добродетель вознаграждена; а как злодеем по пьесе был Креон, то его и решили приговорить к смерти, вопреки истории, а Эдипа оставить в живых и торжестве. Сколько ни вздыхал Озеров, а принужден был уступить этому странному требованию, и 5-й акт был переделан»,— с иронией отмечал Зотов.

Шаховской с энтузиазмом принял трагедию к постановке. Начались репетиции. Они зачастую проходили в Приютине, куда и съезжались все актеры во главе с Шаховским: Яковлев, Шушерин, Сахаров, Жебелев. Роль Антигоны разучивала молоденькая воспитанница театральной школы Екатерина Семенова. Оленин с Шаховским стремились к тому, чтобы поставить пьесу в духе античных трагедий с хорами и пышными декорациями, а потому к работе были привлечены первоклассный художник-декоратор Гонзаго и капельмейстер Козловский, сочинивший музыку для хоров. Костюмами занялся сам Оленин. Используя свои познания в истории, он рылся в книгах, изучал гравюры, подбирая образцы для изготовления костюмов.

Наконец 23 ноября 1804 года состоялась премьера. Успех был полный, «театр стонал от рукоплесканий». Публика вызывала автора на сцену, но он, потрясенный успехом, убежал из ложи Оленина, и его никак не могли найти.

Современники отмечали необычную для трагедии музыкальность языка «Эдипа», считая, что своими стихами Озеров произвел переворот в русской драматургии. «До сих пор знали мы только стихи Сумарокова и Княжнина. Вдруг явился Эдип Озерова, и стихи его были настоящею музыкою, какой мы не слыхали»л, — восторгался один из них; после премьеры.

Два дня спустя Державин обратился к Оленину: «Я люблю автора и желаю ему успехов: чистосердечно хотел бы ему самые маленькие вещи заметить; но как я сделался очень болен и лежу теперь в постели, то вы мне сделаете удовольствие, когда сообщите ему сии приятные известия и пожалуете на этих днях ко мне».

Радуясь за Озерова, Оленин немедленно переслал ему копию письма Гаврилы Романовича с припиской: «Вот что ко мне пишет Гаврила Романович. Читайте и радуйтесь, что истинный талант всегда почтен».

Трагедия «Эдип в Афинах», несомненно, сблизила Озерова, Оленина, Шаховского, Марина и способствовала возникновению небольшого кружка, в котором Оленин, как признанный классик, занял главенствующее место. Сам Озеров тоже был втянут в орбиту деятельности этого кружка, став его знаменем, под которым позже объединились Н. И. Гнедич, К. Н. Батюшков, И. А. Крылов, С. С. Уваров, Д. Н. Блудов и другие.

***

0

6

Николай Иванович Гнедич находился в Петербурге с конца 1802 года. Первые годы пребывания в столице оказались весьма трудными. «Нищета и гордость, вот две фурии, о кращающие жизнь мою и остаток ее осеняющие мрако скорби...» — с горечью вспоминал он. Гнедич определило писцом в департамент народного просвещения, где познаю милея с Константином Николаевичем Батюшковым, зачисленным туда после окончания частного пансиона. Батюшков жил у своего дяди М. Н. Муравьева, в гостеприимном дом которого, как мы помним, часто бывали и Державин, и Капнист, и Львов, и Оленин... Скорее всего, здесь и познакомился Оленин с молодым Батюшковым, а через него и с Гнедичем.

В 1803 году вышло первое произведение Гнедича — рома «Дон Коррадо де Геррера, или Дух мщения и варварства испанцев». В том же году он перевел шиллеровскую драму «Заговор Фиеско в Генуе». Этот перевод принес ему известность в литературных кругах Петербурга. Его стихи появляются в журналах «Северный вестник» и «Цветник».

При обсуждении трагедии Озерова «Эдип в Афинах», как утверждает Р. Зотов в «Записках», Гнедич уже входил в оленинский кружок и вместе с Олениным настаивал на изменении концовки пьесы. Возможно, он бывал у Оленина и раньше 1804 года, но вряд ли еще был близок с ним. Так, например, в письмах Марина к Олениным за 1805—1807 годы не встречается имя Гнедича среди друзей Алексея Николаевича, которым он обычно посылал свой поклон.

***

В 1806 году в Петербург возвратился Иван Андреевич Крылов. Почти шесть лет он отсутствовал в городе, в который приехал когда-то 14-летним юношей и где началась его литературная деятельность. Оперы, трагедии, комедии, стихи, эпиграммы, повести, оды; издание журналов, открытие типографии «Крылов со товарыщи»... Все это было в прошлом. Тогда Крылов уже снискал известность и получил признание среди литераторов. Он познакомился с Г. Р. Державиным и стал бывать в его доме, где мог встречаться с Фонвизиным, Дмитриевым, Капнистом и другими известными литераторами того времени. У Державина он мог в 90-е годы XVIII века познакомиться и с Олениным.

Однако едкие сатиры и памфлеты, написанные и опубликованные Крыловым, вызвали неудовольствие в верхах, и Крылов решил покинуть Петербург. Он скитался по России, служил домашним учителем или секретарем у богатых помещиков, потом поступил секретарем к рижскому генералгубернатору. В Петербург он наезжал, но ненадолго.

Театр, так интересовавший некогда Ивана Андреевича и в котором ему так не везло, снова привлек его внимание. На сцене с шумным успехом шли трагедии Озерова, наряду с ними выдавались многочисленные слезливые сентиментальные драмы немецкого драматурга Коцебу, приводившие в восторг многих зрителей.

В театр Крылов пришел не с пустыми руками. У него была готова комедия «Модная лавка». Шаховской, прочитав пьесу, нашел ее достойной сцены, и вскоре начались репетиции. Автор высмеивал галломанию, которой были заражены многие из его современников.

27 июля 1806 года пьесу впервые играли на сцене Большого театра. Во времена, когда шла война с французами, пьеса оказалась кстати и пользовалась большим успехом.

Оленин, принимая активное участие в жизни петербургского театра, наряду с Шаховским и Гагариным влиял на его репертуар. Будучи ярым противником всего французского, он не мог остаться равнодушным к пьесе Крылова.

В следующем году на сцене пошла новая комедия Крылова — «Урок дочкам». Крылов становится широко известен. В те годы (т. е. в 1806—1808) он сближается с Олениным и теми, кто тогда был близок к дому последнего: Шаховским, Капнистом, Озеровым, Мариным, Гнедичем, Батюшковым. Шаховской зазывает Крылова к себе на квартиру в доме Гуанаропуло на Мойке, у Синего моста, где можно было встретить и Марина, и Арсеньева, и других литераторов. Директор театров А. Л. Нарышкин заказывает ему либретто для оперы, и вскоре появляется «Илья-Богатырь», созданный по мотивам русских сказок и былин. Примечателен факт участия Крылова в обсуждении трагедий Озерова перед их постановкой на сцене. И сам автор во время отсутствия в Петербурге, обращаясь к Оленину с просьбой рассмотреть «Поликсену», напоминал о необходимости испросить совета у Энгеля, Шаховского и Крылова.

Крылов возвратился в Петербург, чтобы посвятить себя литературе, но отсутствие средств к существованию вынудило его определиться на казенную службу. И здесь на помощь пришел Оленин, устроивший Крылова в Монетный департамент. Служба, по-видимому, не обременяла обязанностями Ивана Андреевича, и это позволяло ему заниматься литературным трудом.

Успех на театральном поприще, которого Крылов так долго ждал, кажется, должен был способствовать дальнейшему сотрудничеству с театром, но Крылов уходит от него и полностью посвящает себя басне.

Итак, мы познакомились с членами оленинского кружка, существование которого неразрывно связано с жизнью русского национального театра. Собственно, этот кружок больше напоминал «домашнее» литературное объединение, но по деятельности своей весьма значительное и едва ли не единственное в Петербурге в первые годы XIX века. Кроме него в столице действовало возникшее в 1801 году Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, почетными или действительными членами которого станут Оленин и многие из членов его кружка. Кружок Львова к тому времени перестал существовать: Н. А. Львов умер, Капнист, временами наезжавший в столицу, продолжая дружбу с Державиным, постепенно сошелся с членами оленинского кружка.

Первый успех — триумфальная премьера «Эдипа в Афинах» — окрылил членов кружка. Оленин предложил Озерову написать новую трагедию, на этот раз по мотивам поэм Оссиана —шотландского барда, жившего, по преданиям, в III веке. Вскоре трагедия была готова. 8 декабря 1805 года «Фингал», трагедия в стихах, с хорами и танцами, с огромным успехом была представлена на сцене Большого театра. Музыку сочинил Козловский, танцы поставил Вальберх, декорации писали Гонзаго и Корсики, а на долю Оленина снова выпала забота о костюмах, и эскизы к ним он исполнил с исторической точностью.

Катенька Семенова и в новой трагедии Озерова покорила петербургских зрителей, с блеском сыграв роль Моины. Известность и популярность Озерова, а вместе с ним и молодой актрисы росли от спектакля к спектаклю. Вскоре трагедия вышла из печати, а посвящена она была автором Оленину, который и посоветовал Озерову «народов северных Ахилла описать».

Оленинский дом стал известен в Петербурге не только деятельностью кружка, но и салоном, двери которого открывались для посетителей по воскресным дням. В эти дни Оленины принимали многочисленных гостей. Общество было разнообразно и по возрасту, и по положению в свете: старые, екатерининских времен вельможи и придворные дамы, вроде княгини Н. П. Голицыной, в свои 80 лет не пропускавшей ни одного бала или раута, Волконские, Архаровы, Квашнины-Самарины... Впрочем, фамилии многих из постоянных посетителей оленинского дома называет нам Марин — обязательный участник всех семейных торжеств. Даже во время похода в 1805 году, когда его полк покинул Петербург ввиду обострения отношений с Наполеоном, он не забыл 5 сентября послать поздравление Елизавете Марковне по случаю ее именин.

Из мест, где все теперь в движенья,
Где от безделья все шумят,
Готовы где всяк час в сраженьи
Без робости колоть, стрелять,
Где целый день твердят о бое,
Но всякий мыслит о покое,
Не могут Петербург забыть,
Марин, оставя все походы,
Шеренги, отделенья, взводы,
Желает с вами говорить.
Другим он петь войну оставит.
Веселья нет в людей стрелять.
Он именинницу поздравит
И будет счастья ей желать.
Хочу — чтоб жизнь ее продлилась,
Плясала, пела, веселилась.
Чтоб был ее покоен дух,
А чтобы было ей не скучно,
Была б с друзьями неразлучно,
Чтоб был здоров ее супруг.

Вспоминая частые в прошлом визиты к Олениным, Марин просил передать поклоны постоянному оленинскому обществу: графу и графине Чернышевым, Ниловым, Полторацким, Анне Петровне Самариной, Марфе Федоровне и «всем, кто меня вспомнит...». С нетерпением ожидая ответных писем, он умолял писать ему и не забывать «истинно вам преданного Марина...».

Мы еще не раз будем втречаться на страницах этой книги с теми, кого упоминал Марин в письме, а поэтому познакомимся с ними.

Из Полторацких в Петербурге в то время мог находиться Александр Маркович, помощник директора Александровского пушечного завода в Петрозаводске, а с 1808 года — управляющий Монетным двором. Он был женат на Татьяне Михайловне, урожденной Бакуниной. Ее сестра Прасковья Михайловна вышла замуж за Петра Андреевича Нилова. Таким образом, и Ниловы приходились родней Олениным. Нилов служил в Петербурге, увлекался поэзией, вел открытый образ жизни. С его отцом дружил Державин во времена своей службы в Тамбове. В доме Ниловых, где любили бывать Державин, Львов, Батюшков, по словам последнего, «время летело так быстро и весело».

Анна Петровна Квашнина-Самарина, дочь сенатора Петра Федоровича, некогда фрейлина Екатерины II, обладала живым умом и тонким вкусом. Она дружила с членами львовского кружка, бывала в домах Державина и Муравьева. Вместе с Прасковьей Михайловной Ниловой она участвовала во всех литературных беседах у Олениных, и к мнению этих незаурядных женщин обычно прислушивались остальные члены кружка. «Такие женщины, как П. М. Нилова и А. П. Квашнина-Самарина, были, без сомнения, не совсем обыкновенными явлениями в тогдашнем обществе»8, — отмечал биограф К. Н. Батюшкова.

Граф и графиня Чернышевы — это Григорий Иванович и Елизавета Петровна, сестра А. П. Квашниной-Самариной,— родители будущего декабриста Захара Чернышева, который тоже станет частым гостем оленинского дома.

Жизнь Приютина трудно было представить без Марфы Федоровны, «фамилия ее, Коханеева, была известна немногим, а Марфу Федоровну знало почти все высшее петербургское общество,— читаем мы в воспоминаниях одного из Ириютинских завсегдатаев.— Добрейшая, но беззаботная душа, она, правда, ничего в жизни «своей не создала, была вполне бесполезна». Племянница Олениных, - возможно через Полторацких, родом с Украины, она с юных лет и до смерти Алексея Николаевича жила в его доме( Умерла Марфа Федоровна в глубокой старости в семье еще одной воспитанницы Олениных — Анны Федоровны Фурман, в замужестве Оом.

В последних строках письма Марин отдельно кланялся наиболее близким своим друзьям по оленинскому дому — В. А. Озерову и А. И. Ермолаеву. С Озеровым мы уже познакомились, а о Ермолаеве следует сказать несколько слов, ибо главный разговор о нем будет впереди.

Александр Иванович Ермолаев в 1800 году закончил Академию художеств и сразу же попал к Оленину, который взял его к себе в канцелярию Сената, а через год — в канцелярию Государственного совета. Ермолаев принадлежал к домочадцам Оленина и жил в его доме.

Письмо писалось в Приютино, где Оленины обычно жили до первого снега и где ежегодно торжественно справляли именины Елизаветы Марковны, на которых бывал и Марин. А перебирались они туда, как только устанавливалась теплая погода.

0

7

"И пустимся стрелою в Приютино с тобою..."

Задолго до дня отъезда в Приютино в доме начинался переполох. Елизавета Марковна, которой Приютино полюбилось с первых же дней, руководила сборами в дорогу, много хлопотала, хотя ехать-то не более 20 верст. На даче тоже за много дней до приезда господ дым стоял коромыслом. В господском доме протапливались печи и камины для просушки отсыревших за долгую зиму толстых кирпичных стен, чистилась мебель и вытряхивалась пыль из ковров, проветривались на весеннем солнышке многочисленные пуховики, подушки и одеяла. Бойкие горничные наводили порядок в барских комнатах; эконом пополнял запасы всевозможной провизии в погребах и магазине; садовник перекапывал клумбы и рабатки, спеша пересадить на них цветы из оранжереи, вытаскивал оттуда кадки с южными растениями, сжигал прошлогоднюю траву, листья и сучья, посыпал дорожки чистым речным песком; конюхи выкатывали из каретного сарая необходимые для переезда дополнительные экипажи, ремонтировали их, красили и загодя перегоняли в Петербург.

Так, в заботах и трудах, проходила не одна неделя, прежде чем наступал долгожданный день — день отъезда в Приютино.

Елизавета Марковна, дети, многочисленная родня, гувернантки, учителя и няньки, возбужденные сборами и предстоящей дорогой, рассаживались в разнообразные экипажи, начиная от тяжелого дормеза, где можно ехать лежа, и кончая легкими открытыми колясками, потом вдруг начинали вменяться местами, что вызывало неудовольствие Елизаветы Марковны, и наконец отправлялись в путь.

Кортеж медленно двигался вдоль берега Фонтанки к Летнему саду, у которого переправлялся по наплавному Троицкому мосту на правый берег Невы и мимо домика Петра I продолжал свой путь к Выборгской стороне, где останавливался на заставе. Унтер-офицер регистрировал путешественников в книге выезжающих из города, солдат открывал красно-черно-белый шлагбаум, и — снова в путь. Там, где нынче протянулась гранитная набережная, в конце XVIII — начале XIX века вдоль прижавшейся к Неве дороги стояло всего не\сколько дач крупных столичных вельмож. На месте нынешней областной больницы, на Свердловской набережной, находились владения директора Горного департамента П. А. Соймонова. Усадебный дом строился по проекту Н. А. Львова. В парке расположились садовые павильоны, на берегу Невы была устроена пристань. Затем следовали владения Дурново (на набережной сохранился усадебный дом в перестроенном виде), а через некоторое время экипажи проезжали через усадьбу Кушелева-Безбородко мимо господского дома, стоявшего за оградой с гранитными сидящими львами, «охраняющими» владения вельможи, и выложенной гранитными плитами пристани на Неве (этот замечательный памятник архитектуры и поныне украшает невские берега). «Красота сих загородных домов известна, миллионы рублей зарытые сделали на болоте луга, сады и воздвигли замки»,— подметил сын Олениных, Петр Алексеевич, в шутливом сочинении под названием «Тринадцать часов, или Приютино».

За дачей Кушелева-Безбородко начиналось поле. «Земля, измученная мхом, покрытая кочками, поросла редким ельником. Он считает бытие свое не годами, а месяцами,— продолжал далее П. А. Оленин.— Между деревьев много грибов, а в болотах живут кулики — какая красноречивая речь для любящего хорошо обедать человека!»

Часа через два после начала путешествия экипажи въезжали в Ильинскую слободу, где жили военные поселенцы, приписанные к пороховым заводам; миновав церковь Ильипророка, построенную в камне в 1744 году на месте деревянной, петровских времен, и мрачные корпуса казенных заводов, тоже заложенных еще при Петре I, сворачивали налево и продолжали путь по пыльной Рябовской дороге.

Медленно надвигались и проплывали мимо давно не чиненные деревянные верстовые столбы. На шестнадцатой версте от заставы компактно расположились усадебные постройки Приютина. Экипажи, отбив дробь на деревянном настиле плотины, перекрывшей пруд у острова Кроликов, сворачивали у господского флигеля с дороги и один за другим подкатывали к главному усадебному дому, на крыльце которого толпились в ожидании господ дворовые люди.

Каждому из приехавших отводилась отдельная комната. После небольшого отдыха по звону колокола, извещавшего, что кушать подано, все сходились к обеденному столу. Петр Оленин описал один из таких обедов в Приютине, и мы воспользуемся его рассказом.

«О вы! для которых час обеда есть важнейший час в жизни, для вас пишу сие, вам расскажу я об обеде приютинском. Он был не велик да сытен. Мы начали окрошкой — кушанье простое, но питательное и любимое потомкам славян. Щи и кулебяка следовали за оной , потом подали хороший кусок говядины, обжаренный хлеб с горохом и часть телятины. Все заключено было творогом со сливками. Хозяин спросил вина, нам подали старого, хорошего Лафиту».

Душою приютинского общества была хозяйка. Елизавета Марковна получила в Петербурге имя «ходячей доброты». Современники отмечали ее ум, радушие, сердечность... С детских лет она отличалась слабым здоровьем и очень часто, болела. Гостей порой приходилось принимать лежа в гостиной на диване. Один из современников, Ф. Ф. Вигель, писал ; о Елизавете Марковне: «Эта умная женгцина исполнена была доброжелательства ко всем... Ей хотелось, чтобы все у нее были веселы и довольны, и желание беспрестанно выполнялось. Нигде нельзя было встретить столько свободы удовольствия и пристойности вместе, ни в одном семействе — такого доброго согласия, такой взаимной нежности, ни в каких' хозяевах — столь образованной приветливости» .

Вигелю вторит еще один частый посетитель Олениных — С. С. Уваров: «Дому Оленина служила украшением его супруга Елизавета Марковна... Образец женских добродетелей, нежнейшая из матерей, примерная жена, одаренная умом ясным и кротким нравом,— она оживляла и одушевляла общество в своем доме» .

В Приютине всегда было многолюдно, так как вместе с Олениными там в летнее время отдыхали и многочисленные родственники, и друзья, и друзья друзей, приехавшие погостить на несколько дней. Елизавета Марковна радовалась и шуму детей, и играм молодых людей, и музыке, и пению... Одно ее огорчало — разлука с Алексеем Николаевичем, который из-за постоянной занятости на службе чаще всего приезжал в Приютино только по воскресным дням. Еще тоскливее становилось, когда Алексей Николаевич уезжал из Петербурга, что, правда, было не очень часто, тогда она принималась за длинные, задушевные письма с рассказами о детях и вообще о домашней жизни. «Спасибо тебе, мой хранитель, батюшка, друг мой неоцененный, за письмо твое из Новогорода, видно, что бог создал нас друг для друга, что мы так хорошо друг друга разумеем, за тысячьми верстами -всегда чувства друг друга знаем,— писала Елизавета Марковна однажды мужу, находившемуся в июне 1802 года в родовом селе Салауре по случаю раздела с сестрами имения после смерти отца.— ...Признаюсь тебе, что Приютино никогда, мне еще так мило не было... Варинька наша так переменилась здесь, что ее узнать нельзя — так стала здорова и весела... Приезжай поскорей, Алешенька, ангел мой, розно жить нам нельзя, за что нам делать себя несчастливыми. Бога ради береги свое здоровье, разберись в Москве как можно поскорей, отдай что хотел, мы и без имения были счастливы, бесценный мой друг, на что оно нам? Будь здоров и все будет... До вчерашнего дня у нас были такие дожди, что все луга потопило и в пруде вода престрашная, плотина стоит благополучно и, по моему мнению, криво. Можно бы мельницу для домашнего расходу сделать. Печку известную сегодня начали класть. Погреба невредимы. Кашку перед домом сегодня выкосили, потому что была превысокая. Перед кухней луг очень зазеленел. Вот тебе все наши новости».

Варенька, о которой упоминает Елизавета Марковна,— четвертый ребенок Олениных, родившийся 3 февраля 1802 года. Ко времени написания письма ей было четыре месяца.

Всего у Олениных было пятеро детей. Старшим был Николай, родившийся 29 ноября 1793 года; 21 декабря 1794 года родился второй сын — Петр. Меньше чем через год оба малыша были записаны в полк. Из сохранившегося отпускного листа, выданного Петруше Оленину, узнаем, что «объявитель сего лейб-гвардии Семеновского полка сержант Петр Аленин отпущен в дом его впредь до совершенного возраста...» 5. А выдан этот отпускной лист сержанту Оленину 15 ноября 1795 года, когда ему не было еще и года от рождения.

Пока дети росли, шли и чины. «Отпущенного в дом» уже вскоре — ровно через два месяца — выпустили в армию из квартирмейстеров в субалтерн-офицеры .

30 мая 1797 года родился третий сын — Алексей; затем Дочь Варвара, а 11 августа 1808 года родилась самая младшая дочь — Анна, названная так в честь бабушки, Анны Семеновны, урожденной Волконской.

Дети росли под наблюдением нянек, а потом, когда подросли,— гувернеров и учителей.

В письме Елизавета Марковна не забыла сообщить все приютинские новости, упоминается плотина, которая, должно быть, была построена совсем недавно, а потому и сообщала Елизавета Марковна, что с ней все благополучно; и печку для обжига извести начали класть — значит, нужна она для дальнейших строительных работ; и неплохо бы мельницу поставить — для своих нужд... Заботы не покидали Елизавету Марковну ни на минуту. Особенно много хлопот доставляла подготовка к праздникам, которые устраивались ежегодно в Приютине в ее именины или на день рождения 2 мая. К этим дням готовились заблаговременно, основательно, и в подготовке участвовали не только домашние, но и родственники, и друзья — поэты, драматурги, актеры, музыканты, художники.

«Праздники затевал обыкновенно любимый наш дядя Константин Маркович Полторацкий, редкой доброты и весельчак,— вспоминала Варвара Алексеевна Оленина.— Любя страстно маменьку, как только можно любить родную мать свою, он всячески старался ее потешать и к 5-му сентябрю в Елизаветин день делал великолепные сюрпризы, привозя оркестр музыкантов, фейерверк, плошки для иллюминации...».

Поспешим на один такой праздник, устроенный 5 октября 1806 года.

На именины приехали многочисленные родственники друзья, и среди них — Капнист, Озеров, Марин, возвратившийся в Петербург после тяжелого ранения, полученного Аустерлицком . сражении, литератор И. Наумов (автор комической поэмы «Язон, похититель Золотого Руна», впоследствии сотрудник «Духа журналов»), С. С. Уваров.

Праздник начался появлением «Флориной» колесницы подарками, поднесенными имениннице. Колесница не случайно названа именем богини растительного мира: на повозке, долженствующей изображать античную колесниц возвышались многочисленные растения в кадках и горшках.

Затем последовало «отчаянное побоище рогожных рыцарей» Константина Полторацкого и А. Данилова на деревянных лопатах. Победитель в сопровождении приютинского «гарнизона» прошел круг почета, приветствуемый восторженными зрителями. Шествие закончилось торжественным въездом «чахотного Геркулеса» (его изображал Федор Полторацкий, брат Елизаветы Марковны) и «прачки Минервы» (по-видимому, Александр Маркович Полторацкий), восседавших на племенных быках, в сопровождении Константина Полторацкого и других участников представления. Античные костюмы, шутовские балахоны и колпаки на оркестрантах усиливали зрелищный эффект.

Праздник не обошелся без постановки пьесы. Вслед за торжественным шествием началось представление одноактной трагедии «Превращенная Дидона», написанной одним из участников праздника — Сергеем Мариным. Собственно, это была перелицовка трагедии Княжнина «Дидона». Героическая эпопея под бойким пером Марина превратилась в бурлескную — шутовскую. По трагедии Княжнина троянский царевич Эней видит во сне умершего отца Анхиза, который просит сына возвратиться на родину. В душе Энея начинается борьба долга перед отцом и страсти к карфагенской царице Дидоне, спасшей его от гибели в море. Суеверный страх заставляет Энея покинуть Дидону.

Гетульский царь Ярб домогается любви прекрасной Дидоны, но его любовь отвергается. Ярб, мстя Дидоне, поджигает Карфаген. Пламя охватывает весь город, и Дидона бросается в огонь.

...Зрители заняли свои места, открылся занавес, и представление началось. На приютинской сцене троянский царевич Эней и его наперсник Антенор. Первые же реплики Энея вызвали веселье у присутствовавших на представлении.

Довольно бредил я — пора, пора проснуться
И на дела мои пора мне оглянуться.
Наделал глупостей! — Когда поверить снам,
То лыжи навострить пора отселе нам.
Мне снился батюшка, в руках его дубина,
Которою тазать хотел ослушна сына,
Сердился очень он, Дидоиу разбранил.
Оставь ты вдовушку, Анхиз мне говорил.
Не то накажет рок за все тебя измены,
Не будешь обладать ты царством Карфагены.
В тебе окончится Приамов славный род,
И будешь ты стеречь у Ярба огород.

Подобное переложение трагедии было неожиданным, хотя проделки Марина были знакомы приютинцам.

Далее следовал диалог Энея и Антенора. Антенор уговаривал царевича покинуть Дидону и возвратиться домой, в Трою:

Поедем, государь,— вот что могу сказать.
.......................................
Не то судьба задаст тебе такой трезвон,
Что не воспомнишься и будешь ты калека.
Зевес ведь шуточкой проучит человека.
......................................
Отправимся отсель

Эней

Увы! Подай мне водки.
А между тем вели готовить лодки.

За кулисами слышится плач; сестра Дидоны Анна, вышедшая на сцену, возвещает, что Ярб вызвал к себе Аскания» сына Энея, чтобы выпороть его крапивой (совсем по-русски). Эней начал метать громы и молнии, а в это время появился Ярб и его наперсник Гетул.

Ярб

Бранит он, кажется, меня, Гетул, теперь.
Поди-ко подержи покрепче эту дверь,
Чтобы на выручку Дидона не вбежала.
(К Энею.)
Давно -тебя, дурак, злость Ярбова искала.
Теперь попался ты, спасенья больше нет...

Ярб вынул из-под полы кнут, чтобы высечь и Энея. В это время появилась Дидона. Побоище было предотвращено. Дидона сообщает Ярбу,
   

Зрители ждут развязки, и она приблизилась. Эней ушел, а оскорбленная Дидона падает в обморок с репликой: «Да, кстати, в обморок ведь надобность упасть». Сестра Анна бросается к ней.

...Ах! Чем помочь тебе — что хочешь ты?

Дидона

Воды!
Я новой смерти род открыть теперь потщуся.
На сцене в бочке я, как в море, утоплюся.
Хотя мне должно бы, как кажется, сгореть;
Но я в стихии той желаю умереть,
Которая меня с любезным разлучила;
Горела я, сестра, когда его любила,
Так надобно теперь сей огнь навек залить.

Дидона покидает сцену; появляется Гетул, вынимает колокольчик и звонит. Актеры вынесли Дидону в бочке и начали балет.

Но на этом праздник не кончился, и до ужина, о котором мечтал Гетул в своих последних репликах, было далеко. Вслед за трагедией последовал «пожар города Трои», который изобразила А. П. Квашнина-Самарина, а привел в действие П. А. Нилов. По сигналу одновременно была зажжена смола во всех бочках, установленных на границах усадьбы. А потом был хор с участием Самариной, Ниловых, Капниста, Озерова, фейерверк, выступления балансеров, кукол, балет, бал и «бесчисленное множество других штучек»,— пояснил свои зарисовки праздника Алексей Николаевич Оленин .

Елизавета Марковна в этот праздничный день была больна, но стоически переносила страдания, присутствуя на торжествах в ее честь. Обязанности хозяйки во время обеда взяли на себя Татьяна Михайловна Полторацкая и Агафоклея Марковна Сухарева, а Алексей Николаевич, радостный, что все идет прекрасно, по собственному признанию, «бегал, как угорелая кошка».

0

8

"Что за гром грянул?"

Немного времени пролетело после приютинского праздника, который не успел изгладиться из памяти его участников, а всех уже волновали события, которые разворачивались в Европе.

Участились разговоры о предстоящей войне с Наполеоном. В салонах и гостиных гадали: кто будет главнокомандующим? Говорили, что будто бы фельдмаршал граф Каменский, старой, екатерининской закваски военачальник; что и другие старые офицеры и генералы будут приглашены снова вступить на военную службу; что будет набираться милиция (народное ополчение); что государь не намерен спокойно смотреть на опасности, угрожающие империи. Разговоры, разговоры, разговоры... А между тем росло и нерасположение к французам — тем, что во Франции, а в Петербурге по-прежнему шли на представления французской труппы, покупали товары во французских лавках, пользовались услугами гувернеров-французов...

Объявление манифеста от 30 ноября 1806 года о создании милиции усилило патриотический подъем. С одобрением было встречено назначение старых екатерининских генералов на посты главнокомандующих земских войск по областям, и милицейский мундир был дан довольно красивый для привлечения молодых дворян на военную службу. Начался сбор средств на ополчение. Оленин одним из первых пожертвовал 2 тысячи рублей и две пушки с полным, комплектом снарядов к ним. Он же сразу после объявления манифеста, несмотря на свой возраст, вступил в ополчение, был назначен правителем канцелярии главнокомандующего земским войском первой области (в Петербурге), позже исправлял должность дежурного генерала.

Патриотический подъем захватил и Озерова. Сюжет для новой пьесы он взял из русской истории. Трагедия «Дмитрий Донской», написанная за короткое время, читалась у Державина, а потом и у Оленина. К Олениным съехались Г. Р. Державин, М. М. Херасков, А. С. Шишков, А. С. Хвостов, Ю. А. Нелединский-Мелецкий, А. А. Шаховской, Н. И. Гнедич, И. А. Крылов, А. Ф. Лабзин, А. Я. Княжнин и другие менее известные литераторы, а также актеры, которые должны были представлять пьесу на сцене. Читал трагедию Гнедич, считавшийся одним из лучших чтецов того времени. Пьесу приняли с восторгом, после этого спешно начались репетиции, а в январе 1807 года состоялась премьера. Успех трагедии у зрителей превзошел ожидания и авторов, и членов оленинского кружка. «Я сидел в креслах и не могу отдать отчета в том, что со мною происходило,— записал на следующий день после премьеры один современник.— Я чувствовал стеснение в груди, меня душили спазмы, била лихорадка, бросало то в озноб, то в жар, то я плакал навзрыд, то аплодировал из всей мочи, то барабанил ногами по полу — словом, безумствовал, как безумствовала, впрочем, и вся публика, до такой степени многочисленная, что буквально некуда было уронить яблока» .

Военные действия против Наполеона на время разбросали членов оленинского кружка: Марин, а потом и Батюшков определившийся к Оленину в канцелярию генерала Татищева письмоводителем, но вскоре пожелавший уйти в поход» зимой 1807 года оставили Петербург; снова уехал в Обуховку Капнист... Однако связей друзья не теряли.

Через несколько месяцев после премьеры «Дмитрия Донского» Марин, узнав из газет, что трагедия отпечатана, просил Алексея Николаевича «прикомандировать» ее к нему на Вислу. Просил он и писем, огорченный молчанием Оленина: «Не ленитесь. Хоть строчку, так я и доволен. Поклонитесь барыне и всему вашему семейству — Озерову, Капнисту, Крылову, Шаховскому. Напомните, что есть-де один бедный поэт,

Которого судьбы премены
Заставили забыть источник Иппокрены,
Не лиру в руки брать, но саблю и ружье —
Не перышки чинить,но чистить лишь копье...»

Не забывал своих друзей и Батюшков. «Пришли, брат, своих стихов ради своей дружбы; надеюсь, что не откажешь: я оживу. Да если можно какую-нибудь русскую новую книгу в стихах, да Капниста. На коленях прошу тебя, ты безделицу за это заплатишь»3,— просил он Гнедича. «Утешь меня, пришли Капнистовы сочинения или что-нибудь новое: меня, как ребенка, утешишь»,— писал он в другой раз.

Отношение к Капнисту было у Батюшкова особое. «Кто хочет писать, чтоб быть читанным, тот пиши внятно, как Капнист, вернейший образец в слоге»,— утверждал он.

После ранения Батюшков осенью 1807 года возвратился в Петербург, где его с нетерпением ждали друзья. Не было только умершего в июле М. Н. Муравьева. В 1808 году, когда началась война со Швецией, Батюшков снова уехал в армию. За тот промежуток времени, что он находился в Петербурге, произошло сближение с Олениным, который, скорее всего, взял под свое покровительство молодого человека, выполняя дружеский долг перед умершим Михаилом Никитичем. К тому же, возможно, сказывались на отношениях Оленина и Батюшкова существовавшие между ними родственные связи: сестра отца Оленина, Прасковья Яковлевна, оыла замужем за С. А. Батюшковым, родным братом Льва Андреевича,1 деда Константина Батюшкова.

Покинув Петербург, Батюшков начал писать Оленину, послал ему обещанные книги, беспокоился, не получая ответов, а позже, когда пришло письмо (Оленин, оказывается, долго путешествовал с Ермолаевым по России, побывав в Новгороде, Торжке, Твери, Москве, Калуге, Туле, Веневе, Зарайске, Рязани, Касимове), успокоился, а после получения второго письма не мог скрыть чувств признательности к Алексею Николаевичу: «Я плакал с радости, видя из письма вашего, сколько вы мною интересоваться изволите. Теперь есть случай излить в обильных словах мою благодарность, но я об этом ни слова. Довольно напомнить вашему превосходительству о том, что вы для меня собственно сделали, а мне помнить осталось, что вы просиживали у меня умирающего целые вечера, искали случая предупреждать мои желания, когда оные могли клониться к моему благу, и в то время, когда я был оставлен всеми, приняли me peregrino errante *..' под свою защиту... и все из одной любви к человечеству».

Оленину был интересен молодой поэт, талант которого^ он заметил, и он желал только одного: трудолюбия и настойчивости. «Оленин пишет ко мне и бранит меня, что я ничего не делаю: он совершенно прав», — признавался Батюшков в одном из писем к Гнедичу.

Об интересе Оленина к Батюшкову говорили и современники, в частности Вигель, отмечавший, что Батюшко «давно уже был завербован в оленинское общество» и что в доме на Фонтанке его «чрезвычайно приголубливали».

Батюшков платил тем же. В одном из писем к Гнедичу он писал: «Он, кажется, тебя любит. Придержись к нему, мой Друг; не думай, чтоб совет давал по предубеждению бладарности, отринув которую и в глазах твоих я был бы изверг; но он просвещеннее и лучше, и добрее всех князей».

«Он просвещеннее и лучше, и добрее всех князей». Во можно, в этих словах находится ответ на вопрос: почем Батюшков, да и не только он, а и многие его современники с большим желанием посещали оленинский дом.

Но Гнедич в то время пропал для Олениных, о чем Алексей Николаевич жаловался Батюшкову: «У нас в доме те же лица и те же знакомые. Давно только не видал я Гнедича. Бог знает что с ним сделалось».

Николай Иванович и в самом деле долго не появлялся в обществе, занятый одновременно переводами «Илиады» и «Танкреда». Работа над переводом поэмы бессмертного Гомера началась по совету Капниста, который предложил продолжить незаконченный Костровым перевод «Илиады». Совет Капниста поддержал и Оленин.
Костров, переводивший Гомера александрийским стихом, привычным в переводах произведений древних греков, дошел до седьмой песни.

Гнедич продолжил работу Кострова. Перевод настолько увлек, что в одном из писем Батюшкову он сообщал: «Я прощаюсь с миром,— Гомер им для меня будет».

Однако работа не отдалила, но, наоборот, сблизила Гнедича со многими литераторами и знатоками античной литературы. Откликнулся Гнедич и на предложение Шаховского начать выпуск театрального журнала. Крылов обещал отдавать новые басни, Марин — переводы французских авторов о правилах театра; согласился участвовать в издании и Оленин. «Драматический вестник» — первый в России театральный журнал — начал выходить в 1808 году.

Во вступительной статье первого номера издатели писали: «Мы будем стараться представить в оном читателю беспристрастное суждение о пиесах, играемых на здешних театрах; переводить и извлекать из лучших иностранных писателей драматические правила и историю великих людей, прославившихся своим искусством; изыскивать со тщанием в древних сочинениях все касающееся до художеств, и ежели возможно, будем сими средствами споспешествовать к отвращению дурного вкуса, который, царствуя в новых иностранных творениях, развращающих и ум и сердце, угрожает заразить нашу словесность».

В первом же номере была помещена басня Крылова «Ворона и Лисица» и рецензия на его «Модную лавку», написанная Шаховским. Басни Крылова появлялись и в последующих номерах, как и статьи Шаховского, наиболее активного автора нового журнала. Содержание статей «Драматического вестника» свидетельствовало о том, что жур занял позиции пропаганды неоклассицизма.

В «Прибавлениях», которые издатели обещали посвятить полностью «наукам, словесности и художествам», трижды выступил Оленин.

Журнал одновременно печатал и статьи, направленны против сентиментализма. С едкими сатирами выступил Марин и Шаховской, высмеивая это направление в литературе во главе с Карамзиным.

Наиболее активную непримиримую позицию по отношению к сентиментализму занял Шаховской. Его усердие было не по душе Оленину, более сдержанно относившемуся к новому направлению в литературе. Неуемная энергия, с которой Шаховской обрушился на сентиментализм, его откровенные, ничем не прикрытые выпады против сторонников нового литературного направления вряд ли могли долго и спокойно восприниматься Олениным. Рано или поздно между двумя членами одного кружка должен был произойти конфликт. А пока — Шаховской самозабвенно выпускал «Драматический вестник», многие статьи которого им же и. писались, успевал заниматься и постановочной частью в театре, по своему вкусу отбирал новые пьесы, писал сам, пытаясь соперничать с Озеровым, и покровительствовал французской труппе, в ущерб русским актерам, что вызывало неудовольствие Оленина и Гнедича.

Еще осенью 1808 года не без иронии Оленин писал Батюшкову: «Фуриозо танцует на веревке, а Дюпор прыгает. на полу. Французских актеров наехала целая орава, один другого хуже». Замечание, что французские актеры убили русский театр, а дирекция ничего не делает, чтобы cnacти его, вполне справедливо.

С приездом французской актрисы Маргариты Жозефины ,Веймер, или мадемуазель Жорж, французской труппе был отдан Большой театр, где русская труппа стала играть редко. Оклады французских актеров намного превышали оклады русских. Так, Семенова на первых ролях получала тогда 1300 рублей в год, в то время как Жорж было обещано 10 тысяч. Публика стала обходить Малый театр, сцена которого была отдана русской труппе, а зал Большого театра всегда был полон.

В Петербурге Жорж дебютировала в пьесе Расина «Федра». «Игра девицы Жорж, была несравненна»,— отмечал В. А. Жуковский. Однако обнаруживались и слабые стороны игры актрисы, замеченные Жуковским и другими ценителями театрального искусства. Обладая превосходной выучкой, играла она «холодно, без всякого внутреннего чувства».

Успехи Жорж ранили самолюбие Екатерины Семеновой, известность и слава к которой пришли с трагедиями Владислава Озерова.

Симпатии Оленина к молодой актрисе проявились в его внимании к костюмам для нее в этих трагедиях. Оленин работал над эскизами с особой тщательностью, давал к ним подробные наставления, сам наезжал в дом актрисы, часто присутствовал на репетициях. Проходили репетиции и в Приютине, куда съезжались актеры. «Кумушка», как называл Семенову Оленин, пользовалась в Приютине большой любовью.

Семенова внимательно следила за игрой приехавшей соперницы. Следил и Гнедич. Тонкий знаток театрального искусства, он видел сильные стороны игры французской актрисы, но заметил и ее просчеты. Знал он и недостатки в игре Семеновой, которая, возможно, в игре Жорж «увидела первый лучший образец, что при ней почувствовала сама  составить лучшую методику для чтения и игры»,— отмечал Николай Иванович. Вскоре он начал занятия с Семеновой. Оленин мог содействовать этому творческому союзу. Он прекрасно знал и мастерство Гнедича-чтеца, и его преданность театру, видел он и большие возможности Семеновой, талант которой не был еще раскрыт полностью, а Шаховской с его сумбурностью и самоуверенностью сделать этога не мог.

Гнедич предпринял перевод трагедии Вольтера «Танкред». Выбор пьесы для перевода был не случаен. Роль Аменаиды предназначалась Екатерине Семеновой. Гнедич был убежден, что в этой роли она сможет противопоставить свою игру игре мадемуазель Жорж.

Оленин с интересом отнесся к работе Николая Ивановича и советами старался помочь переводчику. «Пожалуйте ко мне кушать и принесите с собою обещанный акт «Танкреда». У меня никого не будет, и мы с вами после обеда побеседуем», — приглашал Алексей Николаевич приятеля в письме от 14 апреля 1808 года.

С нетерпением следил за новой работой из Обуховки Капнист. Всегда сердечно расположенный к молодому другу, он постоянно интересовался его творчеством, готов был прийти на помощь. «Зачем вы не пришлете мне перевода вашего «Танкреда»? Сделайте одолжение, пришлите скорее. Я возвращу вам с моими замечаниями. Вы знаете, что успех ваш у меня на сердце»,— просил он Гнедича.

Пока Гнедич занимался переводом, французская труппа с участием Жорж 30 июля 1808 года впервые сыграла «Танкреда» на петербургской сцене. Декорации и костюмы не позволяли определить время действия. В костюмах было что-то среднее между античностью и XVIII веком, хотя время действия относится к первым годам XI столетия, а место действия — Сиракузы.

Одеяние Аменаиды-Жорж состояло из роскошного атласного белого платья, расшитого золотом, которое больше подходило, как заметили современники, для оперы. Условны были и другие костюмы.

Костюмами для русской труппы занимался Оленин. Ой приложил максимум усилий, чтобы одежды и оружие героев пьесы были исторически верны. Эскизы костюмов и пояснения к ним он направил к Гнедичу с письмом, в котором писал: «Вот вам, во-первых, костюм для моей кумушки, особ» запечатанный. И сверх того костюмы Танкреда, Арбасана и Аржира; хотя последние два не совсем отделаны, но описание может совершенно заменить живописную отделку. Я все мое знание истощил в сих костюмах. Этот век мудренее всех других. Я все перерыл, что только перелистывать можно было. Прошу пакет моей куме лично вручить. Я сам к ней буду. Между тем, если я этой безделкой сделал удовольствие, то я за труды мои заплачен»". Готовились и новые декорации, которые писал Гонзаго. Оленин и Гнедич делали все, чтобы доказать возможности русской труппы быть достойной большего внимания, чем она удостаивалась в сравнении с французскими актерами.

Выступление Жорж и Семеновой, своеобразное состязание двух известных актрис, привлекло внимание театрального Петербурга.

В день премьеры (она состоялась 9 апреля 1809 года) Оленин сообщал Батюшкову: «Сегодня приятель твой, любезный наш Н. И. Гнедич, в большой тревоге. Сегодня играют в первый раз его Танкреда по-русски. Ты можешь себе вообразить, как его теперь коверкает».

Представить волнение Гнедича-автора и Гнедича-репетитора Семеновой можно. Волновались, конечно же, и Семенова, и Оленин. Должна была волноваться и Жорж, присутствовавшая на спектакле. По окончании представления стало ясно: Семенова переиграла французскую актрису во многих местах трагедии и получила заслуженные овации и одобрение критики. Не остались незамеченными и труды Оленина. Один из рецензентов писал: «Знатоки находят, что костюм Русских актеров в Танкреде действительно сходен с бывшим У сицилийцев в начале XI века, когда происходит действие, и что, напротиву того, французские актеры одеты были по Моде XVII или XVIII столетия. Находят также и неприличным и прекрасное белое атласное платье m-lle Жорж, в котором она явилась перед нареченного ей жениха, в котором выходила на казнь, в котором, наконец, была на поле битвы, Не только не замарав его, но не расстроя даже и богатого своего убора. Сих несообразностей не было в русском представлении».

Блестящее выступление Екатерины Семеновой видели Оленин, Шаховской, Крылов и Гнедич. Остальные члены оленинского содружества находились за пределами Петербурга: Озеров — в деревне, Марин и Батюшков — в походе, Капнист скучал в Обуховке, но постоянно интересовался жизнью друзей. «Что у вас нового? — спрашивал он у Гнедича.— Я сижу как отшельник, и мои письма похожи на глас вопиющего в пустыне... Пожалуйте, пишите ко мне чаще; уведомляйте о себе... Где теперь Владислав Александрович?».

Летом 1808 года Озеров неожиданно для всех вышел в отставку и уехал в деревню. Пошли слухи, что драматург решил навсегда расстаться с литературой и что из-за преследований со стороны недоброжелателей он покинул Петербург. Среди недоброжелателей называли и Шаховского, что казалось нелепицей, так как многим хорошо было известно его активное участие в постановках озеровских трагедий. Слух дошел и до Батюшкова, не преминувшего выступить в защиту друга басней «Пастух и Соловей». Гнедич опубликовал ее в «Драматическом вестнике». Для Батюшкова талантливый драматург — «любимец строгой Мельпомены», которому ни к чему курить фимиам, ибо его произведения сами говорят за себя. Врагов Озерова поэт называет квакающими лягушками с болота, пытающимися заглушить голос Озерова-соловья, и подобное может случиться, если соловей прекратит свои песни, что будет только на руку лягушкам.

Ты им молчаньем петь охоту придаешь:
Кто будет слушать их, когда ты запоешь?

Но Озеров не бросил литературного труда. Не порвал он и связей с Олениным и его кружком. Драматург начинает работу над трагедией «Поликсена» и пересылает Алексею Николаевичу отдельные акты с просьбой высказать свое мнение: «Никто здесь не в состоянии сказать мне: это дурни, это хорошо, это переменить надобно; никому здесь не решусь и прочитать страницы стихов». Как только трагедия была закончена, Владислав Александрович поспешил отправить ее Оленину. «Сделайте милость, прочитайте ее всю с начала до конца с откровенными и просвещенными вашими и моими приятелями, которые и прежде подавали мне полезные советы, с Ф. И. Энгелем, кн. А. А. Шаховским, с И. А. Крыловым, рассмотрите ее с строгостью, особливо же 5-ое действие, с которым не у кого было мне здесь спроситься. Если Поликсена будет осуждена, возвратите ее мне для всесожжения».

Новая трагедия была одобрена. Чтения проходили в доме Оленина. Потом начались репетиции, а Алексей Николаевич снова окунулся в груды книг, чтобы изготовить для предстоящей премьеры эскизы костюмов, которые и были им вскоре исполнены со всей тщательностью, свойственной этому неутомимому покровителю Озерова. Рисунки и замечания к ним он отправил в театр. Репетиции продолжались. Все шло своим чередом, и ничто не предвещало беды, но она пришла на первый взгляд неожиданно, но на самом деле это было не так.

Дело в том, что трещина, появившаяся - между Шаховским и Олениным, стала разделять двух горячих приверженцев театра. Озеров не подозревал, что князь стал всячески препятствовать продвижению репетиций «Поликсены». О том, что произошло с постановкой новой трагедии, Оленин напишет Озерову в деревню, а пока он жаловался на Шаховского Д. И. Языкову, одному из соиздателей «Драматического вестника»: «Что за гром грянул? из какой тучи? боже мой! Это князь Александр Александрович Шаховской за кулисами ящик с каменьями изволит катать, я до полусмерти перепугался,— и потому спешу вас уведомить, что... я, удаляясь от зла и сотворяя благо, удалился от соучастия в драматическом журнале...» и Трения на почве «Драматического вестника» побудили Оленина уйти из журнала.

Трещина постепенно превращалась в пропасть. 14 мая 1809 года «Поликсена» появилась на сцене. Первые два спектакля принесли небольшой сбор, свидетельствовавший о провале новой пьесы Озерова.

На четвертый день после премьеры Оленин, понимая, что Озеров ждет известий, начал писать письмо, из которого мы узнаем об изменении обстановки на театральном фронте и разрыве с Шаховским.

«Мое молчание произошло единственно от упрямства. Я не хотел до тех пор писать, пока вашего корабля на воду не спущу. В прошедшую пятницу ему прокричали Ура! в присутствии Анны Петровны Самариной и всех наших, вас много любящих. Теперь я начну мою повесть от самых отдаленных времен, то есть от царя Гороха...

По данной вами доверенности началось дело чтением Поликсены в моем доме при Шаховском и Крылове. По прочтении решено было учить пиесу так точно, как она написана, с тем чтоб видеть уже на репетициях, какие места могут быть неудобны в представлении. Таким образом продолжалось учение Поликсены, но продолжалось весьма медленно по многим причинам. 1-ая, что здесь мамзель Жорж и Дюпор убили совершенно русский театр, о котором дирекция совсем уже не радеет. 2-ое, князь Шаховской решил совсем убить Семенову, чтоб воздвигнуть милую сердцу его г-жу Валберхову, которой, однако ж, публика отдает должную справедливость шиканием своим и негодованием, но это все еще князя не останавливает, и он думает прославиться театральным воспитанием опять г-жи Валберховой, как кентавр Хирон прославился воспитанием Ахиллеса. Вот почему театр русский, оставленный на произвол судьбы, во всех частях колобродит.

Таким образом репетиции шли медленно по той еще причине, что князь Шаховской занят очень был переведенной им трагедиею «Китайская сирота», где госпожа Валберхова явилась в виде китайской куклы и можно сказать, по милости Шаховского, который эту актрису, весьма впрочем изрядную, убивает новым, ей не свойственным, так называемым genre *, не соответствующим ни ее способностям  ни правилам, положенным натурою.

Наконец и потому долго это все тянулось, что по многим причинам я от дому Нарышкиных несколько поотдалился и с театром мало уже знаком, а с Шаховским расстался, ибо он как

Душа, погрязшая в кривых путях порока».

Письмо, однако, не было отправлено Озерову. Через 10 дней, 27 мая, Алексей Николаевич, по-видимому остыв немного, принялся за новое. Но и в этом письме Шаховскому досталось от разгневанного автора. «Шаховской кричал и горячился во всем токмо, что относилось до роли Кассандры, которая предоставлена была г-же Валберховой, а прочим мало занимался», — писал Оленин. В другом месте письма он сообщал: «С Шаховским я почти не видаюсь, ибо он оставлен от Богов, забыт и от людей».

По настоянию Оленина дирекция театров обещала уплатить Озерову 3 тысячи рублей после двух представлений «Поликсены», но не сделала этого. И тогда Оленин забрал рукопись трагедии из театра. Самолюбие его было сильно уязвлено. Не желая мириться с подобным произволом, он требовал от Нарышкина законных денег для Озерова, напоминая одновременно, что и театральная типография, которая состояла под надзором Алексея Николаевича (и даже размещалась в его доме на Фонтанке), давно уже не получала от дирекции театров денег за печатание афиш. Все попытки выхлопотать для Озерова гонорар не принесли успеха, хотя Оленин приложил много усилий, чтобы добиться своего.

Приехавший летом 1809 года в Петербург Батюшков быстро сориентировался в обстановке и понял, что произошло во взаимоотношениях членов оленинского содружества. «Все переменилось; одна Самарина осталась, как колонна между развалинами. Я у ней и у Оленина бываю каждый День»,— сообщал он сестрам.

Анна Петровна, Прасковья Михайловна Нилова и Елизавета Марковна являлись непременными участниками всех обсуждений, споров, литературных сходок у Олениных. «Сегодня я обедаю у. П. А. Нилова,— сообщал Оленин Гнедичу.— Нельзя ли вам у него обедать, и вот по какой причине: К. М. Бороздин прислал ко мне А. И. Ермолаева с рисунками, снятыми во время их путешествия, и проект сочинения, которое должно сии рисунки сопровождать с тем, чтоб этот проект был строго рассмотрен: во 1-х, дамами: А. П. Самариной, П. М. Ниловой, Е. М. Олениной, во 2-х, кавалерами нашей матушки: Ниловым, вами, Крыловым, Языковым и мною, многогрешным».

Дамы, вероятно, стали равноправными членами кружка. Капнист, посылая друзьям на суд трагедию «Гиневра», писал им: «Прошу собрать обыкновенный мой Ареопаг, а именно: господ Оленина, Озерова, Энкеля, Шаховского, Марина, Крылова, Языкова, Гнедича с товарищи как мужеского, так и женского пола, и, прочитав мою трагедию, с должным подобострастием похерить как угодно, и тогда при письме моем, при сем прилагаемом, представить Александру Львовичу и постараться, чтоб она сыграна была лучшими актерами»21. Похоже, он еще не знал о разрыве Оленина с Шаховским и ссоре с А. Л. Нарышкиным; не знал он и об отсутствии Озерова, который так и не возвратился в столицу. Ходили слухи, что неудача с «Поликсеной» и недоброжелательные высказывания в его адрес болезненно были восприняты драматургом и привели к умопомешательству и смерти в 1816 году.

«Драматический вестник», просуществовавший только один год, прекратил свое существование.

Шаховской все чаще стал появляться в домах Державина и Шишкова. Еще в 1807 году в доме у Державина возникли разговоры о необходимости создания литературного общества, на собраниях которого можно было бы читать свои произведения, обсуждать их. Такое общество организационно оформилось 21 февраля 1811 года и получило название «Беседа любителей русского слова». В «Беседу» вошли Г. Р. Державин, А. С. Шишков, А. С. Хвостов, А. А. Шаховской, П. М. Карабанов, И. М. Муравьев-Апостол...

0

9

"Историю русскую трудно писать..."

Служебные обязанности обременяли Оленина и оставляли мало времени для научных исследований, особое место в которых занимали история и археология. К этим исследованиям Оленин привлек Ермолаева, знания которого углублялись год от года, сблизился с К. М. Бороздиным, тоже увлеченным археологией. В оленинском кабинете можно было встретить многих известных историков, путешественников, ученых других специальностей. А. X. Востоков после одного из визитов на Фонтанку записал в дневнике: «26 <декабря 1809 года> во вторник был у Оленина... Хотя и сегодня не имел он досугу со мной говорить, но для меня посещение сие не бесполезно было: я видел индийского грамотея Лебедева и китайского грамотея Каменского, жившего в Пекине 14 лет. Сей последний принес Оленину китайские эстампы и ландкарту. Видел Крюковского, из Парижа приехавшего, и слышал от всех сих и от других людей, приходивших к Оленину, много любопытного».

Можно только догадываться о содержании беседы, в которой принимал участие Герасим Степанович Лебедев, основоположник русской индологии. Двадцать лет этот человек провел в далекой стране, изучая ее язык, историю, культуру. Он организовал первый в Индии театр европейского типа, написал грамматику языка хинди, изданную в Англии в 1801 году, а возвратившись в Россию, в 1805 году выпустил книгу, посвященную описанию народных обычаев и свя­щенных обрядов Индии. Благодаря этим работам Лебедева Индия стала предметом интересов и других ученых России.

Павел Иванович Каменский (в монашестве Петр) в 1808 году возвратился из Китая после многолетней службы в пекинской миссии. Жизнь, обычаи и нравы этой далекой страны оставались загадочными и в начале XIX века, и конечно же приезд Каменского в Петербург не мог остаться незамеченным в доме Оленина.

М. В. Крюковский — драматург, автор патриотической трагедии «Пожарский, или Освобожденная Москва» (1807), появился в столице после двухлетнего пребывания в Париже, куда он ездил «для усовершенствования трагического таланта». Несомненно, в разговорах с подобными гостями можно было почерпнуть для себя много нового и интерес . ного каждому из присутствовавших.

Когда гости разъезжались и в доме становилось тихо, Алексей Николаевич уходил в кабинет и погружался в работу.

* * *

0

10

За окнами давно уже опустилась темная ночь. Она поглотила Фонтанку и особняки петербургских вельмож, построенные на ее берегах. Тихо в просторном доме... Только в кабинете мерцают оплывшие свечи, выхватывая из мрака маленькую фигуру Алексея Николаевича, склонившегося над огромным письменным столом. По стенам множество картин... Стол завален бумагами, книгами, картами. В центре лежит гипсовый слепок с надписью, которая и приковала внимание исследователя.

Изучены многие труды античных историков и современных западных ученых о древних славянах. Пришлось оеновательно поработать и с летописями, просмотреть географические карты. Исследована путем сопоставлений с другими письменными источниками каждая буква надписи. Сомнений не оставалось: надпись на камне подлинна. Усталая рука окунает кончик пера в чернильницу, замирает на миг над чистым листом бумаги, а потом быстро и решительно начи­нает скользить, оставляя первые строки письма известному собирателю древнерусских рукописей графу Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину.

Письмо посвящено надписи на мраморной плите, найденной на Таманском полуострове в 1792 году. Тмутараканский камень — под таким названием вошел этот камень (или плита) в науку — сразу же привлек внимание Мусина Пушкина. В 1794 году он издал книгу большого формата «Исследование о местоположении древнего Тмутараканского княжества» с заглавным рисунком, исполненным Олениным. Сам камень и надпись на нем обследовались вскоре после его открытия академиком П. С. Палласом, который побывал в Тамани и зарисовал находку. В надписи сообщалось, что в 1068 году князь Глеб Святославич измерил по льду ширину Керченского пролива от «Тмутороканя до Кърчева».

Поразному отнеслись современники к публикации Мусина - Пушкина. Возникли даже предположения в подделке камня и надписи, и Мусин-Пушкин обратился к Алексею Николаевичу с просьбой высказать свое мнение о находке,, так как видел в нем знатока, на знания которого можно было положиться.

Оленин и Ермолаев провели кропотливую исследовательскую работу по изучению надписи, результаты которой бы ¦ ли изложены в пространном письме Мусину-Пушкину. Оленин четко сформулировал цель этого исследования: на основании слепка надписи с камня и карт Тамани, пролива Кимерийского и южной части России, а также некоторых выписок из наших «летописцев» и др. русских и иностранных писателей, подкрепить то, что уже доказано Мусиным-Пушкиным о местоположении древнего Российского Тмутараканского княжества; и убедить, наконец, осторожных разбирателей наших летописей «в несумненной древности Тмутороканского камня и в точном местоположении сего княжества на острове Тамане».

О существовании Тмутаракани знали историки XVIII века из летописей, но где она находилась? Единодушия в ответах не было: в Рязанских землях, под Азовом, у Астрахан напротив Керчи... Оленин доказал, что Тмутаракань находилась здесь, на Таманском острове, как тогда считали Тамань, которая омывалась Азовским и Черным морями, Керченским проливом и дельтой Кубани.

Анализ текста сопровождался выписками из летописей, которые также были подвергнуты палеографическому изучению. Эта работа показала глубокое знание Олениным русских летописей.

«Письмо... о камне Тмутараканском...» явилось первым научным трудом по палеографии и эпиграфике. Автор, раскрывая методы изучения рукописей и надписей, обращал внимание на значение миниатюр и водяных знаков рукописей для датировки документов.

Письмо проникнуто озабоченностью о древнерусских письменных источниках, пока малоизученных и не собранных воедино, а без них немыслимы серьезные занятия русской историей. В заключение Оленин писал: «Доколе русская словесность не будет иметь: 1. Полного собрания, или свода всех наших летописей и разных других древних русских и иностранных книг, в коих находятся повествования о России, 2. Древней Российской географии, основанной на ясных исторических доводах, и, наконец, 3. Палеографии славяно-российской, то до времени, пока все это изготовится,— историю Русскую трудно писать».

* * *

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Оленины: Легенды и действительность.