Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Оленины: Легенды и действительность.


Оленины: Легенды и действительность.

Сообщений 11 страница 20 из 35

11

В 1808 году к многочисленным должностям Оленина прибавилась еще одна — помощника директора императорской библиотеки, организация которой началась более десяти лет назад.

Все началось с того, что в один из хмурых и дождливых осенних дней 1795 года, разбрызгивая грязь и оставляя глубокие колеи на давно не чиненных дорогах петербургских окраин, в город медленно вполз нескончаемый поток телег, груженных большими тяжелыми ящиками.

Конвоируемый отрядом вооруженных казаков, обоз по Сенной улице, как тогда именовалась нынешняя Садовая, направился к Невской першпективе, но, не дойдя до нее, свернул на огромный пустырь возле Аничкова дворца. В глубине пустыря находился старый обветшалый павильон, у которого и остановился этот необыкновенный поезд. Спешившиеся казаки стали переносить в павильон тяжелые ящики. В них находились книги и эстампы, доставленные в Петербург из Польши по велению императрицы Екатерины II.

Огромная библиотека некогда принадлежала графу Иосифу Залусскому, потом — Варшавской иезуитской коллегии, а в 1773 году после уничтожения ордена иезуитов ее обратили в казенное имущество Польской республики. Но республика больше не существовала. После взятия Варшавы войсками Суворова она была уничтожена, а библиотеку как трофей отправили в Петербург в ведение Кабинета ое величества. Екатерина II намеревалась из этих книг создать библиотеку, открытую для общей пользы и просвещения. Управляющему Кабинетом В. С. Попову было поручено наблюдение за разбором книг и эстампов, а архитектору Кабинета Е. Т. Соколову повелевалось разработать проект здания, где могли бы поместиться библиотека и обсерватория с «лучшими астро­номическими орудиями», в том числе и привезенным тогда из Англии Гершелевским телескопом.

Вскоре на пустыре появились подводы с бревнами, досками, кирпичом, камнем, известью и другими строительными материалами. Прибыли из разных губерний плотники, Каменщики, землекопы... Невский огласился визгом пил, стуком топоров, окриками десятников и крепкими отборными словечками сотен работных людей, начавших строительство здания на углу Невского и Сенной улицы.

«Для украшения отечества, юношам привлечение, старцам пособие, праздным зрелище, занятым забава, учащимся упражнение» строилась в столице библиотека.

Смерть Екатерины II приостановила исполнение ее намерений. Через некоторое время библиотеку поручили управлению графа Шуазеля-Гуффье, француза-роялиста, бежавшего из Парижа во время революции. Графу было мало дела до будущей библиотеки, и после завершения строительства здания он предложил отдать первый этаж под квартиры чинов дворцового ведомства, а книги раздать по разным казенным местам. Началось ли это предприятие или нет, не известно, но позже обнаружилось, что многие книги и эстампы пропали.

В 1800 году место графа Шуазеля-Гуффье занял граф А. С, Строганов. В Петербурге его знали как большого поклонника искусства и коллекционера. В его дворце на углу Невскго проспекта и Мойки находилось ценнейшее собрание картин, гравюр и медалей. Там же хранилась коллекция минералов. Он — президент Академии художеств, а теперь е попечению поручили новое дело — организацию библиотек Однако непосредственным управлением занимался не граф, а его помощник шевалье д' Огар. В 1802 году книги из павильона наконец были перенесены в новое здание, которое строилось 5 лет, но разбор их еще не закончили. Не завершили его и к 1808 году, когда на место д'Огара был назначен по предложению Строганова А. Н. Оленин.

«Я нашел сие книгохранилище в таком положении, которое непременно требовало совсем иного устройства как по хозяйственной его части, так и по ученой» ,— писал в отчете новый помощник Строганова.

Строганов не случайно просил у императора за Оленина. Он хорошо знал способности Алексея Николаевича и как администратора, и как большого любителя литературы и искусства.

Появившись впервые в здании библиотеки, Оленин сразу же обратил внимание на беспорядок и неудобства, мечтавшие скорому завершению разбора библиотеки Залусского. Здание, ставшее украшением Невского проспекта, внутри мало было приспособлено для хранения книг. Помещения книгохранилищ оказались неудобными и тесными. Второе «важное» неудобство, по мнению Оленина, заключалось в отсутствии «положительной системы» для приведения книг в порядок, т. е. единой системы классификации и расстановки. Именно в этих недостатках видел Оленин причины неудачного и долгого разбора книг, длившегося уже более двенадцати лет и которому не предвиделось скорого конца.

Прежде всего Оленин осуществил перестановку книжных шкафов, что значительно улучшило освещение книгохранилищ и позволило поставить на освободившиеся площади новые большие шкафы, количество которых увеличилось до пятидесяти. В этих шкафах разместилось около пятидесяти тысяч книг, и поставлены они были в один ряд, а не в два, три, четыре и даже пять, как это было до него. Надо ли говорить, насколько это облегчило описание книг, а позже — поиски их читателями и библиотекарями.

Позаботился Оленин и о благоустройстве помещений. В двух залах нижнего этажа, где полуциркульные окна были расположены в верхней части стен, а потому в залах не хватало света и сохранялась постоянная сырость, Оленин распорядился прорубить 10 окон, а каменные полы заменить дощатыми. Для читателей Оленин приказал изготовить несколько больших столов на первый случай и к ним необходимое количество стульев. Оленин приобрел и скульптуру для украшения главных комнат библиотеки. Гипсовые фигуры Минервы, Аполлона, Меркурия, девяти муз, а также 14 бюстов, «изображавших знаменитых в древности мужей», под его наблюдением были расставлены в залах.

Но более всего Оленина волновало отсутствие четкой библиографической системы, без которой чиновники библиотеки каждый на свой вкус и по своей системе занимались расстановкой книг (книги расставлялись даже по ранжиру). Вот почему сразу же после назначения помощником Строганова Оленин принялся изучать различные системы, чтобы выработать свою, наиболее приемлемую и обязательную для всех библиотекарей нового хранилища книг.

Около года продолжалась работа. Наконец проект нового библиографического порядка для императорской библиотеки был утвержден, а в 1809 году вышел отдельной книгой с текстом на русском, французском и частично на латинском языках.

Библиотека находилась в ведении Кабинета его величества, и Кабинет этот мало заботился о ее нуждах и штатах. Собственно, штатов и не было, как не было и ассигнований, хотя занимались оной уже около 15 лет. По каждому вопросу, который надо было решать, приходилось обращаться в Кабинет. С согласия графа Строганова Оленин в 1810 году определил штат библиотеки и написал доклад на имя Александра I, в котором обосновывал необходимость создания библиотеки, доступной широкому кругу читателей, то есть Публичной. Доклад был одобрен, библиотеке назначено 24 тысячи рублей ежегодно на содержание и приобретение новых книг и выдано единовременно 5 тысяч для покупки необходимых на первых порах принадлежностей. Кроме этих средств библиотека получала около двух с половиной тысяч в год от сдаваемых ею в аренду под лавки помещений первого этажа принадлежавшего ей дома по Садовой улице. Из ведения Кабинета библиотека перешла в ведомство Министерства народного просвещения. Важным шагом к увеличению книжных фондов явилось утверждение предложения Оленина об обязательной и безвозмездной сдаче в библиотеку типографиями и отдельными лицами, имеющими к тому отношение, всех выходящих в России книг.

***

0

12

Новая должность облегчала осуществление многих задуманных Олениным планов: собирание древних рукописей, которые передавались затем на хранение в депо манускриптов, их изучение и издание. Наконец, научные путешествия, археологические изыскания...

Во второй половине XVIII века, когда Россия укрепилась в северном Причерноморье и в Приазовье на землях, ранее захваченных Турцией (на этих территориях когдато находились Боспорское царство, Херсонес Таврический и другие античные государства), интерес к археологии в России повысился, но изучение ограничивалось поверхностным описанием развалин городов и случайно найденных древностей. Увлечение древностями, собирание антиков приводило к беспорядочному поиску отдельных предметов, которые пополняли коллекции любителей, но мало что давали науке.

В 1809 году Оленин выхлопотал разрешение и 5 тысяч рублей на первую длительную археографическую экспедицию по России. В ней приняли участие К. М. Бороздин, А. И. Ермолаев, архитектор П. С. Максютин и художник И. А. Иванов, с которыми Оленин был связан научными изысканиями уже несколько лет.

Экспедицию возглавил Бороздин. Подучив блестящее домашнее образование, он увлекся историей, особенно изучением древних памятников культуры. Богатейшей библиотекой его отца, сенатора М. К. Бороздина, пользовался и Ермолаев, подружившийся с Константином Матвеевичем, и дружба эта, как и служба под началом Оленина, несомненно способствовала развитию интереса к далекому прошлому России.

Вскоре после окончания Академии художеств Ермолаев стал незаменимым помощником Оленина в его исторических изысканиях. Оленин использовал способного юношу для зарисовок древностей и копирования отдельных мест из древнерусских летописей, необходимых для исследований, как это было в случае с Карамзиным во время его работы над «Историей государства Российского». Карамзин обратился за помощью к Оленину, и тот выслал ему скопированные Ермолаевым отрывки из Остромирова Евангелия. Позже Александр Иванович, проявляя интерес к истории и древним письменным источникам, превратился в серьезного палеографа.

30 мая участники экспедиции после торжественных проводов и теплых напутствий Оленина выехали из Петербурга. «Наконец исполнилось давнишнее мое желание путешествовать по России, видеть в ней места, ознаменованные великими происшествиями, и, так сказать, поклониться священным останкам отечественных древностей»,— сделал первую запись в путевом дневнике Бороздин. И Оленин, и члены экспедиции понимали всю значимость этой научной поездки, и Бороздин записывает: «Много было по России путешествий... Однако ж могу заметить здесь, что главный и единственный предмет их был всегда естественная история и ее отрасли. Древностей они или совсем не описывали или описывали их только поверхностным образом, и то мимоходом. Следовательно, путешествие мое есть в России почти первое в своем роде».

Задачи экспедиции сводились к разыскиванию уцелевших в войнах и пожарах старинных грамот, сбору сведений о территориальных границах удельных княжеств времен Древнерусского государства с целью «иметь древнюю нашу географию», о чем писал Оленин в свое время Мусину-Пушкину в «Письме... о камне Тмутараканском...»; описанию одежд, так как старинные одежды вместе с обычаями постоянно «изглаживаются» из памяти, и, наконец, зарисовке памятников старины, древних развалин. Экспедиция продолжалась до конца января 1811 года и закончилась в Москве. За это время Бороздин с товарищами посетили и обследовали Старую Ладогу, Тихвин, Устюжну, Череповец, Белозерск, Вологду, Киев, Любеч, Чернигов, Нежин, Курск, Тулу и другие места.

Каждая новая находка привлекала к себе Оленина. В исследовательской работе он проявлял завидное умение использовать и сопоставлять разнородные источники и стремился к строгой научной аргументации фактов, как, например, в случае, когда в 1809 году около Юрьева-Польского за Москвой был найден шлем с русской надписью, упоминавшей имя Федора. Оленин по месту находки и этому имени доказал, что шлем принадлежал Ярославу Всеволодовичу, носившему в крещении имя Федора, и был им утерян во время Липецкой битвы 1216 года.

Во время поездки Ермолаев писал Оленину о наиболее важных находках. Из Вологды он сообщал, что достал для Оленина несколько интересных рукописей, одна из которых относилась к XIV веку; из Галича доносил, что приобрел летописец, «заключающий происшествия города Галича, коих я ни в каком другом летописце не нашел»6. Письма Ермолаева свидетельствуют о глубоких палеографических познаниях их автора, которые помогали ему в отборе обнаруженных материалов для отправки в Петербург или снятия копий, исполняемых по мере необходимости сразу же самим исследователем. В Киеве, например, Ермолаев при чтении грамот местных монастырей обнаружил три подложные.

Экспедиция выявила значительное количество рукописных материалов, интересных памятников архитектуры и искусства, состояние многих было критическим. Надо было спасать их, концентрировать письменные,источники в одном месте для последующего кропотливого их изучения и издания. Кружок любителей и знатоков древностей, который формировался в Публичной библиотеке под покровительством Оленина, в последующие годы много сил приложил для выполнения именно этой сложной задачи.

Оленин, по-видимому вместе с Ермолаевым, разработал план издания русских летописей. В «Кратком рассуждении о издании полного собрания русских дееписателей», появившемся, несомненно, после подведения итогов первой археографической экспедиции, выявившей значительное количество рукописных материалов по истории России, Оленин отмечал, что успешное изучение отечественной истории в первую очередь зависит от «собрания воедино всех источников, к сему предмету относящихся» и последующего их издания. Издание, убежден Оленин, необходимо как для дальнейшего изучения рукописей учеными, так и на случай гибели подлинника.

Оленин убежден в необходимости скорейшего издания «лучших наших летописей и древних исторических отрывков, касательно отечественной нашей истории, в самом ближайшем виде к подлинникам, дабы тем открыть обширное поле критическому разбору и к появлению на сем поприщ остроумных и основательных толкователей, по следам которых новые наши историки станут уже собирать плоды с хотя скучных и утомительных трудов... но столь полезные для будущих русских Тацитов...».

Понимая всю важность сбора и издания летописных и документальных текстов для изучения истории России, члены оленинского кружка понимали и трудность осуществления этой работы. Еще в 1813 году Оленин обратился к обер прокурору Синода А. Н. Голицыну с докладной запиской где, в частности, писал: «Вашему сиятельству не безызвесно, сколько таковых (памятников словесности.— Л. Т.) находится по разным церквам и монастырям русского обширного царства, в особенности в отдаленных от больших дорог?! храмах и обителях... Означенные книги могли бы единствен* но служить к ученым изысканиям, к изданию в свет тиснением любопытных из оных мест или к удовлетворению желающих видеть сии священные останки древней нашей словесности» . Уверенный в том, что ни один исследователь не сможет объехать все обители и церкви, разбросанные по стране, уверенный, наконец, что в монастырях не найдется способных точно скопировать древние документы и летописи, Оленин видит один выход: все рукописи «истребовать» с помощью Синода за счет библиотеки в Петербург; в библиотеке отобрать нужные, упаковать их и отправить в Синод, а потом по расписке — снова в библиотеку, где разск; брать вторично и отобранное скопировать.

Оленин с огорчением отмечал постоянную угрозу гибели рукописей от пожаров, сырости, т. е. от плохого их хранения. В январе 1814 года он обратился к министру народного| просвещения А. К. Разумовскому с предложением начать издание русских летописей. В случае одобрения его предложения Оленин готов был взять на себя обязанность наблюдал за точностью исполнения издания. Всю научную работу, ее обещал он Разумовскому, брался исполнить Ермолаев. Он же мог бы дать краткие примечания с объяснениями темных или недостающих мест в текстах.

Следует отметить смелость и настойчивость, какие проявил в данном деле Оленин. Уже само предложение изъять рукописные книги из монастырей было довольно дерзким во времена, когда церковь была так сильна в России.

Работа по извлечению и изданию исторических источников проводилась еще во второй половине XVIII века, когда Н. И. Новиков издал многотомную «Древнюю Российскую Вивлиофику». Однако приемы издания были тогда несовершенны, отсутствовали знания археографии и палеографии. Рукописи издавались с листа, т. е. даже с теми описками, которые в свое время допустил переписчик, без специальных оговорок этих ошибок и комментариев. Оленин стремился к критическому изданию документов. Он отмечал, что следует обращать внимание на каждую деталь в рукописи, не пренебрегать надстрочными знаками, имеющими порой значение для расшифровки неясных мест, и при издании письменных памятников необходимо «надстрочные знаки или ударения наблюдать во всей строгости, ибо иные могут иногда служить к показанию настоящего чтения». И для примера он приводил свое остроумное прочтение одного неясного места в грамоте великого князя Мстислава Владимировича, данной новгородскому Юрьеву монастырю: «В конце осьмой и в начале десятой строки имя игумена вытерто и выскоблено, но по надстрочным знакам видно, что сие имя состояло из пяти букв, между коими 4 гласных и одна согласная. Сие открытие, соединенное с некоторыми другими обстоятельствами, показывает, что помянутая грамота писана была на имя бывшего в Юрьеве монастыре в 1128 г. игумена Исайи».

После «Письма... о камне Тмутараканском...», которое в 1806 году вышло отдельным изданием с прекрасными гравюрами, выполненными по рисункам Оленина, Алексей Николаевич и Ермолаев предприняли первую попытку издания свода русских летописей.

Были подобраны художник и граверы, которым предстояло точно скопировать древние рукописи, но первые опыты оказались неудачными. Исполнители «оказались не имеющими надлежащих способностей и навыков к тому роду гравировки, которая была необходима для точнейшего изображения всяких древностей, а особливо старинных письмен,— сообщал Оленин одному из глубоких знатоков древностей митрополиту Евгению.— Один остался мне способ — досужливость и таланты... А. И. Ермолаева, но многие теперь его казенные заботы, лишняя, может быть, прилежность к занятиям, ослабляющим зрение, поставили его в невозможность исполнить то, что он сам весьма желал предпринять по привязанности к вам».

Алексей Николаевич все же не остановился перед неожиданно возникшими трудностями и начал готовить к этому сложному делу своего служителя Михаила Богучарова, имеющего привязанность к искусству. Богучаров оказался толковым учеником, и вскоре первые оттиски с его досок были отправлены к тому же митрополиту Евгению.

При первой же возможности Оленин избавлялся от случайных лиц, пришедших в библиотеку при графе Шуазеле-Гуффье, и зачислял в штат талантливых ученых и литераторов. В депо манускриптов, где хранились рукописи, был принят Ермолаев, позже возглавивший этот быстро растущий отдел библиотеки. Поступили на службу Гнедич, Крылов, потом и А. X. Востоков, поэт и филолог-славист.

Служба в библиотеке под началом Оленина давала не только средства к существованию, хотя и незначительные, но и возможность научной и литературной деятельности.

Большую работу вновь принятые помощники Оленина проделали и в самой библиотеке в связи с предстоявшим ее открытием, которое предполагалось в 1812 году. Были утверждены «Начертания подробных правил для управления императорскою библиотекою», сшиты новые мундиры для служащих, но события двенадцатого года заставили отложить торжества до более удобного случая.

Началась война с Наполеоном.

0

13

Не только мечом...

В конце февраля 1812 года в связи с последними известиями о концентрации в Германии, вблизи русских границ, армии Наполеона к западным границам двинулись и русские войска.

Один за другим покидали Петербург гвардейские полки. Проследовали маршем через Царское Село гренадерский полк, лейб-гренадерский, гвардейский экипаж, лейб-гвардии артиллерийская бригада... 7 марта ушли лейб-гвардии Литовский и Измайловский полки.

Пасмурным и туманным выдался день 9 марта. Поутру едва морозило, а потом пошел дождь вперемежку с мокрым снегом. В этот день уходил в Вильну и лейб-гвардии Семеновский полк, в котором служили Николай и Петр Оленины. Царь остался доволен смотром и за «совершенную исправность, в каковой полки... выступили... из Санкт-Петербурга», объявил всем офицерам «свое благоволение», а нижним чинам приказал выдать по фунту рыбы, чарке вина и по рублю на душу. Многие офицеры были произведены в следующие чины, Петр Оленин — в прапорщики.Алексей Николаевич, не так давно участвовавший в суворовских походах и Шведской кампании, провожая сыновей, напутствовал их письмом и просил придерживаться вдали от дома родительского наставления.

«Любезные дети Николай и Петр! — писал Алексей Николаевич. — Мы расстаемся с вами в первый раз и расстаемся, может быть на долгое время! В первый раз вы будете управлять собою без всякого со стороны нашей влияния. Итак, родительским долгом почитаем мы, т. е. я и родившая вас, письменным вас снабдить наставлением, которое... будет сколько можно коротко, ибо на правду мало слов нужно... Если ваши деяния честны, человеколюбивы и не зазорны, то хотя бы и временное вас несчастье постигло, но рано или поздно святая и непоколебимая справедливость божья победит коварство и ухищрение. Одно спокойствие совести можно уже почитать совершенною себе наградою. Будьте набожны без ханжества, добры без лишней нежности, тверды без упрямства; помогайте ближнему всеми силами вашими, не предаваясь эгоизму, который только заглушает совесть, а не успокаивает ее. Будьте храбры, а не наянливы, никуда не напрашивайтесь, но никогда не отказывайтесь, если вас куда посылать будут, хотя бы вы видели перед собою неизбежную смерть, ибо, как говорят простолюдины, «двух смертей не бывает, а одной не миновать». Я и сам так служил и служить еще буду, если нужда того востребует. Будьте учтивы, но отнюдь не подлы, удаляйтесь от обществ, могущих вас завлечь в игру, в пьянство и другие скаредные распутства, неприличныя рассудительному и благовоспитанному человеку. Возлюбите ученье ради самих себя и в утешение наше. Оно нас отвлекает от всех злых пороков, которые порождаются от лени и возрастают в тунеядстве. Будьте бережливы, но не скаредны и в чужой земле берегите, как говорят, деньгу на черный день. В заключенье всего заклинаем вас быть всегда с нами искренними, даже и в сокровеннейших погрешностях ваших. Отец и любящая своих чад мать, как мы вас любим, единственные могут быть нелицемерными путеводителями детям своим. Если же они и слишком иногда строги, тому причина непомерное их желание видеть чад своих на высшей степени славы и благополучия. Затем да будет благословение наше на вас по конец дней ваших и в будущей жизни. Аминь.

P. S. Если вы будете к нам писать по возможности, то ни о каких политических делах не уведомляйте, нам только нужно знать о здоровье вашем, о выборе знакомства, о прилежании вашем к ученью, т. е. к наукам и художествам, буде вы на то можете употребить время от службы остающееся».

12 июня 1812 года французская армия перешла русские границы. Началась война. По нескольку раз на день в Петербург прибывали из армии измученные быстрой ездой курьеры. Реляции малоутешительные: войска отступают. Алексей Николаевич ежедневно спешил из дворца в Приютино, где его ждали многочисленные домочадцы, Крылов, Гнедич, Ермолаев. По вечерам в гостиной или в столовой за большим обеденным столом он рассказывал о последних событиях на полях сражений. Наполеон стремился к Москве, но не исключалось его наступление и на Петербург. Алексей Николаевич говорил о возможной эвакуации библиотеки куда-нибудь на север, о том, что уже вывозят из Петербурга отдельные ценность. Елизавета Марковна сокрушалась молчанию сыновей: живы ли? Не приходили известия и от старшего брата, Константина Марковича, тоже бывшего в армии.

Снова в Приютине бывает Батюшков. В Петербург он прибыл в начале года после неоднократных приглашений Гнедича и Оленина, готовых помочь с местом. Вскоре Оленин зачислил его в депо манускриптов помощником библиотекаря. За вечерними беседами в Приютине Батюшков возбуждался, слыша о военных действиях. Невозможность принять в них участие из-за болезни доводила его до бешенства. «Если бы не проклятая лихорадка, то я бы полетел в армию. Теперь стыдно сидеть сиднем над книгою; мне же не приучаться к войне»,— писал он в те дни Вяземскому, находившемуся в ополчении. 81В начале августа главнокомандующим русской армии был назначен М. И. Кутузов. Оленин знал Михаила Илларионовича, высоко ценил его полководческий дар.

Все ожидали решительной битвы, и она состоялась. 26 августа главные силы Кутузова и Наполеона встретились в Бородинском сражении, а вскоре в Приютино пришло письмо начальника батальона, в котором служили Николай и Петр, полковника Дамаса: «Я просил... известить вас о не­счастии вашем, Алексей Николаевич: вы знаете меня, знаете, какую я принимаю участь в вашем состоянии. Богу было угодно призвать к себе Николая. Петр жив и, надеюсь, будет жить. В письме моем Александру Дмитриевичу вы увидите подробности. К чему более писать? Слова недостаточны». В письме к неизвестному нам Александру Дмитриевичу Дамас сообщал: «Николай убит ядром, которое вырвало у него сердце. При мне он был похоронен. Петр получил в шею сильную от ядра контузию. Будучи сам легко ранен в левую руку, я привез Петра в Москву, и он еще был без памяти...»

Описание обстоятельств гибели Николая Оленина и ранения Петра сохранились в воспоминаниях их однополчанина М. И. Муравьева-Апостола: «26 августа 1812 г. еще было темно, когда неприятельские ядра стали долетать до-нас. Так началось Бородинское сражение. Гвардия стояла в резерве, но под сильными пушечными выстрелами. Правее 1-го батальона Семеновского полка находился 2-ой батальон. Петр Алексеевич Оленин, как адъютант 2-го батальона, был перед ним верхом. В 8 час. утра ядро пролетело близ его головы; он упал с лошади; и его сочли убитым. Князь Сергей Петрович Трубецкой, ходивший к раненым на перевязку, успокоил старшего Оленина тем, что брат его только контужен и останется жив. Оленин был вне себя от радости. Офицеры собрались перед батальоном в кружок, чтобы порасспросить о контуженном. В это время неприятельский огонь усилился, и ядра начали нас бить. Тогда командир 2-го батальона Максим Иванович Де-Дама (De Daraas) скомандовал: «Г-да офицеры, по местам». Николай Алексеевич Оленин стал у своего взвода, а граф Татищев перед ним у своего, лицом к Оленину. Они оба радовались только что сообщенному счастливому известию; в эту самую минуту ядро пробило спину графа Татищева и грудь Оленина, а унтер-офицеру оторвало ногу».

Что было после боя, рассказали слуги братьев Олениных, Михаила Карасев и Тимофей Мешков, в письме к Алексею Николаевичу. Это письмо Оленин затем направил к Гречу для публикации его в «Сыне отечества». Карасев и Мешков проявили настойчивость, чтобы получить разрешение на отдельное захоронение Николая Оленина и Татищева, которых уже собирались хоронить в братской могиле. «По приезде нашем в Можайск, — писали они Алексею Николаевичу 11 октября,— сыскали два гроба для Николая Алексеевича и господина Татищева, и священник, отпев их, похоронил по долгу христианскому».

Петра слуги в сопровождении Дамаса довезли до Москвы, где остановились в доме Дмитрия Марковича Полторацкого. Потом пришлось покинуть Москву и ехать во Владимир.

В Москве с Олениным встретился Батюшков, приехавший за несколько дней до Бородинского сражения, чтобы помочь Екатерине Федоровне Муравьевой перебраться во Владимир, в более безопасное место. Из Владимира Батюшков сообщал Гнедичу: «Петру, славу богу, полегче. Он здесь под присмотром Архаровых, которые его с своим домашним лекарем проводят до Нижнего < Новгорода >. Мы и сами отправляемся туда же... Кажется, что Петр будет здоров совершенно. Я описываю тебе сии подробности затем, чтоб ты, мой милый друг, пересказал их бедным родителям, потерявшим сына, утешение жизни. Успокой их хоть немного на счет другого... У меня голова идет кругом от нынешних обстоятельств»

Гнедич в ответе сообщал другу о тяжелом состоянии, в котором находились Оленины: «Грусть Алексея Николаевича, мне гораздо кажется мучительнее, нежели Елизаветы Марковны; после того как ты их видел, они оба прожили пятьдесят лет; она от слез, а он от безмолвной грусти — истаяли. Зная душу его, ты поверишь, что он сильнее поражен нынешними обстоятельствами, нежели смертью сына» .

«Нынешние обстоятельства» — сдача Москвы и отступление русской армии — действовали угнетающе и многих повергли в уныние. Беспокойство Оленина за судьбы России было так велико, что затмевало скорбь о погибшем сыне. С детства мечтавший о военной службе, участвовавший во многих походах и сражениях, Алексей Николаевич тяжело переживал неудачи русской армии. Очень болезненно воспринимал свою статскую службу и Гнедич, убежденный, что в такую трудную для отечества годину ничего не может быть славнее смерти на поле брани. «Получив письмо твое от 4 сентября из Владимира, узнал я, что ты жив; ибо слыша по слухам, что ты вступил в ополчение, считал тебя мертвым и счастливейшим меня,— писал он Батюшкову.— Но видно, что мы оба родились для такого времени, в которое живые завидуют мертвым — и как не завидовать смерти Николая Оленина — мертвые бо срама не имут».

Батюшков не был в ополчении, но всеми силами рвался туда. Сдача Москвы, ее разорение французами, горе, пришедшее на русскую землю, заставили его произвести переоценку ценностей. По-иному теперь он смотрел на французскую нацию, культурой которой некогда восхищался в отличие от Оленина. А теперь у него совершенно иное настроение, вызванное увиденным. «Я решился и твердо решился отправиться в армию, куда и долг призывает, и рассудок, и сердце, сердце, лишенное покоя ужасными происшествиями нашего времени,— писал он Вяземскому.— Военная жизнь и биваки меня вылечат от грусти. Москвы нет! Потери невозвратные! Гибель друзей, святыня, мирное убежище наук, все осквернено шайкою варваров! Вот плоды просвещения или, лучше сказать, разврата умнейшего народа, который гордился именами Генриха и Фенелона. Сколько зла! Когда ему будет конец? На чем основать надежды? Чем наслаждаться? А жизнь без надежды, без наслаждений — не жизнь, а мучение. Вот что влечет меня в армию, где я буду жить физически и забуду на время собственные горести и горести моих друзей».

Батюшков не переставал думать об участии в военных действиях и собирался определиться в армию. Переживал он и за Олениных, потерявших сына. Петра он ежедневно навещал и спешил сообщать Гнедичу о его самочувствии: «Об Олениных я и думать не могу без содрогания. Их потеря невозвратима, но Петр будет жив и, кажется мне, совершенно здоров. Дай бог! По крайней мере и это утешение. Я люблю и почитаю Оленина более, нежели когда-нибудь. На­помни обо мне Крылову и Ермолаеву. Что сделалось с библиотекою? Ходишь ли ты в нее по-прежнему?»

Гнедич, Ермолаев и Крылов оставались по-прежнему в Петербурге и все свободное время проводили в Приютине, а вот библиотека в те дни оказалась уже далеко от столицы.

10 сентября министр народного просвещения предписал Оленину в случае приближения вражеской армии к Петербургу спасти хотя бы наиболее ценную часть собрания. Оленину удалось нанять бриг, которым предполагалось доставить книги в Петрозаводск. Началась спешная упаковка наиболее ценных книг и рукописей. 150 тысяч томов книг и все рукописи были уложены в 189 ящиков. В конце сентября бриг взял курс к Ладожскому озеру. Сопровождали ценный груз библиотекарь Сопиков и писец Белыцинский. Сильное встречное течение и ветер замедляли продвижение корабля, и только на одиннадцатый день он достиг Ладожского озера. 19 октября из-за морозов пришлось остановиться на зимовку в 30 верстах выше Лодейного Поля, у деревни Устланки. Книги решено было не выгружать. На корабле осталась охрана, а экипаж и Сопиков разместились в двух избах вблизи от брига.

После отступления французов из Москвы стало возможным возвратить Книги в библиотеку. По зимнему пути 19 декабря они были доставлены в Петербург.

***

0

14

Уже в первые месяцы нашествия Наполеона выявился общенациональный характер войны. Наряду с действующей армией формировалось народное ополчение, стихийно возникали партизанские отряды, активно действовавшие на оккупированной территории. Не остались равнодушными к событиям 1812 года литература и искусство. «Перо писателя может быть в руках его оружием более могущественным, более действенным, нежели меч в руках воина»,— утверждал Гнедич.

При штабе Кутузова действовала походная типография, в I которой печатались листовки с призывами к армии и народу, сводки и даже литературные произведения. «Все журналы гласили только о военных или политических происшествиях» ,— отмечал современник. На сцене снова с огромным успехом представлялась трагедия Озерова «Дмитрий Донской», шли патриотические пьесы Шаховского, Крюковско-1 го, Хераскова... Билеты мгновенно раскупались, «как скоро  афиша объявляла спектакль патриотический, и восторг зрителей при каждом слове, имеющем какую-нибудь аналогию,  доходил до исступления». Зрители бурно рукоплескали и на представлениях оперы «Илья-Богатырь» Крылова, когда,  например, звучали слова:
Победа, победа русскому герою...

Осенью 1812 года в Петербурге вышла первая часть нового политического и литературного журнала «Сын отечества», издаваемого Н. И. Гречем. Материалы журнала были полностью посвящены событиям войны. Печатались рассказы) о подвигах отдельных воинов, партизан, крестьян, ополченцев. По мнению одного из современных исследователей, Оленин был одним из тех, с чьей помощью началось издание журнала. Он же, возможно, сыграл «немалую роль в собирании и сочинении заметок» для «Сына отечества».

На страницах журнала печатались карикатуры, исполненные по сюжетам рассказов раздела «Смесь» о героях из народа. Появились в продаже отдельные гравюры с карикатурами, а одним из первых вышел лист, принадлежавший резцу Оленина, с надписью: «Русский мужик Вавила Мороз на заячьей охоте». Оленин изобразил крестьянина, который с метлой в руках гонится за зайцами с человеческими головами, и один из зайцев — Наполеон.

В работу над карикатурой включилась большая группа художников, и среди них И. И. Теребенев, А. Г. Венецианов, А. Е. Егоров... Увлеклись карикатурой И. А. Иванов и М. Богучаров, работавшие под наблюдением Оленина. Известно около двухсот листов «народных картинок 12-го года», как их порой называют. Это или карикатуры, или патриотические рисунки, сопровождавшиеся прозаическим или стихотворным текстом, порой ярко раскрашенные и напоминавшие народные лубки. Печатались они большими тиражами и пользовались всеобщим спросом. Их можно было увидеть и в светских гостиных, и в крестьянских избах, хотя стоили они недешево. Характерной особенностью отдельных листов являлось прославление подвигов крестьян, подчеркивание народного характера войны. Содержание рисунков помогало осмыслить роль русского народа в войне, воспитывало его национальное самосознание.

Оленин проявлял интерес к этому жанру искусства. В его архиве хранились копии со всех рисунков, опубликованных «Сыном отечества». Все они одного небольшого формата и сделаны тушью, но с какой целью была выполнена эта работа — трудно сказать.

Создает ряд портретов участников войны новый знакомый Оленина — О. А. Кипренский. В марте 1809 года он уехал в Москву для оказания помощи скульптору И. П. Мартосу в его работе над памятником Минину и Пожарскому, в марте 1812 года возвратился в столицу, осенью утвержден в звании академика. Кипренский собирался ехать в Италию для совершенствования мастерства, но начавшаяся война помешала этому.

События двенадцатого года отразились в нескольких рисунках аллегорического порядка. Вообще аллегорическая форма была присуща многим произведениям Кипренского на исторические темы. Один рисунок, получивший в литературе название «Кутузов, шествующий в храм Славы», хранился у Оленина. Потомки Алексея Николаевича, унаследовавшие рисунок, называли его «Апофеозом Кутузова». Кипренский изобразил Кутузова, идущего в сопровождении богини Мщения и богини Славы. Над ними — богиня Правосудия Минерва и парящий орел. Молнии поражают чудовище — наполовину змею, наполовину человека. Основной смысл рисунка — торжество Кутузова над повергнутым врагом. Именно великий полководец, а не кто другой, избрав мудрую тактику ведения войны с коварным врагом, стал главным «виновником» разгрома армии «двунадесяти языков».

Рисунок, исполненный мягким итальянским карандашом с применением белил, особенно интересен надписью, сделанной на постаменте колонны, нарисованной у левого края листа: «Изобрел кн<язь> Г<оленищев> - К<утузов> Смоленской, начертал А. Оленин, произвел Ор<ест> Кипренской». Если участие Оленина в создании рисунка объяснимо: как и во многих других случаях он мог разработать сюжет, скомпоновать все атрибуты и сделать набросок, то участие Кутузова — не уточнено.

До отъезда за границу в мае 1816 года Кипренский постоянно общался с Олениными и кругом их друзей и знакомых. Приезжая к Алексею Николаевичу, он часто рисовал. Известны многие рисунки художника, исполненные у Олениных. Крылова художник рисовал несколько раз. На одном из листов изображен дремлющий баснописец; чуть в стороне на том же листе Кипренский зарисовал одного из домочадцев Олениных, В. Я. Аткинсона, служившего в Публичной библиотеке и жившего постоянно у Алексея Николаевича. В 1816 году появился карандашный портрет Крылова, который был в том же году отгравирован и помещен в его собрании басен.  В один из вечеров Кипренский набросал жанровую сценку в приютинской гостиной с Крыловым и Анной Фурман. Иван Андреевич изображен в своей привычной для приютинцев позе — дремлющим, сидя у стола, Фурман склонилась над вышивкой. На столе видна шкатулка с нитками, а рядом мерцающая свеча.

К «приютинским» работам, возможно, относится и живописный портрет Гнедича кисти Кипренского.

В 1812 году художник рисует и Батюшкова, а в 1815 году пишет его портрет маслом, который оказался одной из лучших работ, сделанных в 1810-х годах. К этому времени относится много рисунков, изображавших Екатерину Семенову. Кипренский рисовал ее и в народном костюме, и в костюмах героинь, которых она играла на сцене.

Наступил 1813 год. По проекту Оленина готовили памятник на могилу сына. В июне он был отправлен с Тимофеем Мешковым и Иваном Старковым, слугами Олениных, в Можайск. Там они подготовили новую могилу при церкви Живоначальной Троицы и перезахоронили туда останки двух друзей. В 1822 году вокруг могилы была поставлена дубовая решетка, выполненная по чертежам Оленина. Одновременно могила была отремонтирована, памятник поднят выше. В письме к Оленину священник Троицкой церкви Иона Донской, отчитываясь о проделанной работе и затратах на нее, отмечал примечательный факт: «А остальные один рубль употребил для прояснения на монументе слов краскою на масле, так как многие проезжающие из любопытства заходют читать, дабы было видно».

Второй памятник погибшему сыну был сооружен в Приютине. История его появления не совсем обычна и трогательна.

У Олениных существовала добрая традиция отмечать рождение каждого ребенка посадкой дерева — дубка. Когда дети подрастали, они не только начинали ухаживать за «своим» дубком, но высаживали еще по одному дереву.

Когда летом 1813 года Оленины перебрались на дачу, они обнаружили, что дубок Николая засох. На месте погибшего Деревца и поставили Оленины памятник сыну в июле 1813 года. На квадратном постаменте из плит был установлен 89камень в форме усеченной пирамиды с надписью, сочиненной Гнедичем:

Здесь некогда наш сын дуб юный возражал:
Он жил, и дерево взрастало. В полях Бородина он за Отчизну пал,
И дерево увяло! Но не увянет здесь дней наших до конца
Куст повилики сей, на камень насажденный;
И с каждою весной взойдет он, орошенный
Слезами матери и грустного отца.

Реальность этой истории, более похожей на красивую легенду, подтверждают комментарии Алексея Николаевича, сделанные на списке стихотворения: «Сия надпись была сочинена покойным другом покойного моего сына Николая, убиеннаго за веру, царя и отечество на поле Бородинском! Сия надпись помещена была на камне, поставленном в саду приютинской мызы на том месте, на котором сын мой Николай посадил, засохшее по смерти его, дубовое деревцо».

Через семь лет Гнедич напишет стихотворение «Приютино», посвященное Елизавете Марковне, и в нем вспомнит памятном и дорогом месте в приютинском парке:

Вот здесь семья берез, нависших над водами,
Меня безмолвием и миром осенит;
В тени их мавзолей под ельными ветвями,
Знакомый для души, красноречивый вид!
За честь отечества он отдал жизнь тирану,
И русским витязям он может показать
Грудь с сердцем вырванным, прекраснейшую рану,
Его бессмертия кровавую печать!

История появления памятника в Приютине, возможно, была известна Л. Н. Толстому, и во время работы над романом «Война и мир» он использовал ее. Вспомним эпизод, в котором Толстой рассказывал о получении князем Болконским известия о возможной гибели сына Андрея в Аустерлицком сражении: «Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и, несмотря на то, что он послал чиновника в Австрию разыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду, и всем говорил, что сын его убит».

Толстой не только был знаком с Олениными, но и состоял с ними в родстве. Прадед Льва Николаевича по материнской линии — Сергей Федорович Волконский, его родной брат Семен Федорович — прадед Николая и Петра Олениных. Таким образом, Николай и Петр доводились Льву Толстому четвероюродными братьями. Алексей, сын Петра Оленина, одновременно с Толстым служил в 1854 году на Кавказе и его, возможно, писатель вывел под своей же фамилией в повести «Казаки». Наконец, и представитель следующего поколения Олениных — П. А. Оленин-Волгарь, тоже был знаком с Толстым.

Оленины бережно сохраняли семейные реликвии, напоминавшие о войне 1812 года. Отправляя сына Алексея на Кавказ в 1854 году, Петр Оленин вручил ему наставление своего отца, сделав к нему приписку: «Вот копия письма твоего деда Алексея Николаевича. Посылаю тебе ее, потому что лучше нам ничего не придумать. Он писал это письмо в тех же обстоятельствах, отправляя сыновей на войну. Прибереги ты его в случай, что у тебя самого будут дети. Эти правила и чувства должны оставаться неизменными, и, может быть, тебе пригодится письмо, как и нам пригодилось для вас».

* * *

0

15

В 1813 году Оленины поменяли место жительства. По соседству со своим домом они приобрели в июне у графа Ф.Я. Стейнбока трехэтажный дом, некогда принадлежавший Агафоклее Александровне Полторацкой (Фонтанка, 97).

После изгнания Наполеона за пределы России здесь на время собрались старые друзья: Крылов, Кипренский, Гнедич, радостно встретившие Батюшкова и Петра Оленина.

Можно представить, сколько было рассказов о виденном и слышанном в Москве, Владимире, куда уехала добрая половина первопрестольной при подходе Наполеона, в Нижнем Новгороде...

И воспоминания, и новые известия из армии только подогревали стремления Батюшкова и Петра Оленина побыстрей оказаться там, где сражались их товарищи. Вскоре Батюшков отправился догонять армию, и через некоторое время в Приютине получили известие о его назначении адъютантом к прославленному генералу Н. Н. Раевскому. В начале 1814 года двинулся в путь и Петр Оленин, прикомандированный адъютантом к генерал-лейтенанту П. А. Строганову. Встреча Батюшкова с Петром в Париже доставила много радости обоим друзьям.

...Война завершилась полным триумфом русского оружия. Петербург ликовал! Неутомимый Оленин еще в 1812 году начал разрабатывать проекты памятника во славу русского воинства. К середине декабря 1812 года он успел сделать два проекта, более того, была уже готова модель одного из них. А. И. Тургенев, видевший ее, писал о памятнике: «Он весь составлен из цельных не растопленных пушек; ростры также из пушек. Пьедестал четвероугольный; по углам прикованы французские орлы, а наверху колонны на шаре сидит русский орел...»

Рисунок триумфальной колонны Оленин направил дежурному генералу 1-й армии П. А. Кикину. Кикин, в свою очередь, обратился к адмиралу А. С. Шишкову, который тогда состоял при императоре, с иным предложением: поставить в честь победы храм Спасителя, и не где-нибудь, а в Москве первопрестольной. Кикин был категоричен в своем предложении: не колонны, не пирамиды и обелиски, а храм! «Боже упаси нас соделаться несмышлеными обезьянами обезьян древних, забыв (и в какое при том время!), что мы не идолопоклонники»,— убеждал он Шишкова.

Начал Оленин проектировать и медали в честь славной победы. Одновременно он трудился над статьей о правилах медальерного искусства, которую закончил осенью 1814 года

Однако памятники и медали в честь победы оказались делом будущего. Пока же, получив известие о вступлении русских войск в Париж, Сенат принялся обсуждать программу торжественной встречи возвращающихся на родину полков. Решили установить триумфальные ворота в Нарве, через которую ожидалось возвращение войск, и в Петербурге. По проекту архитектора Джакомо Кваренги спешно начались работы по сооружению триумфальной арки, для которой он выбрал место вблизи речки Таракановки.

Однопролетная арка строилась за недостатком времени из дерева, венчающие ее скульптуры выполнялись из гипса по эскизам скульптора И. И. Теребенева.

30 июля 1814 года Петербург встречал воинов-победителей. «Северная почта» сообщала о торжестве в этот праздничный день: «Лейб-гвардии полки Преображенский, Семеновский, Измайловский, Егерский, Гвардейский морской экипаж и две роты гвардейской артиллерии, возвратившиеся из славного своего похода, вступили в сию столицу. Они проходили через триумфальные ворота, воздвигнутые от города в честь и славу великих подвигов, возвративших мир Европе... Ввечеру город был иллюминован...».

В Приютине гостей собралось, как никогда прежде: гвардейские офицеры, возвратившиеся из Франции, родственники — Полторацкие, Волконские, друзья — Крылов, Гнедич, Ермолаев, Востоков, Кипренский, И. Иванов... Не хватало только сына Олениных, Петра, который, став адъютантом генерала М. С. Воронцова, командующего оккупационным корпусом, остался в Париже.

За границей находился и любимый всеми приютинцами Константин Маркович Полторацкий, обычно являющийся самым активным организатором приютинских торжеств. Константин Полторацкий участвовал во многих сражениях, получил чин генерал-майора, командовал Нотебургским, а потом и Апшеронским полками, за битву под Лейпцигом награжден Анной I степени, орденом Прусского орла II степени, шведским орденом Военного меча и прусским орденом «За заслуги», но вскоре, в битве под Шампобером, попал в плен. Только после взятия Парижа нашими войсками он возвратился к своим, командовал корпусом у Воронцова, оставшимся во Франции. Будучи в Любеке, он тосковал по Приютину и родным, рвался на родину. «Я вам описать не могу, как меня огорчает, когда вы ко мне пишете, что нам здесь хорошее житие, завидуете нашему климату. Все это очень хорошо, но не для меня; самый лучший для меня воздух приютинский, здешнее солнце мне лукошком кажется, мне подай лучи приютинские...» — писал он Елизавете Марковне.

0

16

"Приют для добрых душ...

Возвратился в Петербург и Батюшков. «Здесь я имею друзей, истинно добрых людей, и между ними, конечно, первое место занимает Лизавета Марковна; ей, конечно, ей я многим обязан: она меня любит и утешает, как сына»,— сообщал он сестре. Постоянно бывая в Приютине, Батюшков встречался там с воспитанницей Олениных Анной Федоровной Фурман, которой тогда было 23 года. Ее мать, сестра давнишнего посетителя оленинского дома Ф. И. Энгеля, умерла, когда Анна была совсем маленькой. Анну воспитывала сначала бабушка, а потом — Елизавета Марковна. Некогда в юную воспитанницу Олениных был страстно влюблен Гнедич, которому Батюшков в 1809 году писал по этому поводу: «Выщипли перья у любви, которая состарелась, не вылетая из твоего сердца; ей крылья не нужны. Анна Федоровна право хороша, и давай ей кадить! Этим ничего не возьмешь. Не летай вокруг свечки — обожжешься. А впро­чем, как хочешь...»

Не надеясь на взаимность, Гнедич скрывал от Анны Федоровны свои чувства. У Николая Ивановича лицо было изуродовано оспой, не было одного глаза. Он болезненно переживал свое уродство, которое, по его мнению, препятствовало сближению с красивой девушкой.

«Выщипли перья у любви,..»,— советовал Батюшков, не подозревая, что стрелы Амура поразят и его сердце.
Я с именем твоим, летел под знамя брани
Искать иль славы иль конца;
В минуты страшные чистейши сердца дани .
Тебе я приносил на Марсовых полях;
И в мире, и в войне, во всех земных краях
Твой образ следовал за мною,
С печальным странником он неразлучен стал.

Когда бы Батюшков ни наезжал к Олениным, он постоянно встречался с их воспитанницей: будь то в доме на Фонтанке или в Приютине. Анна Федоровна знала о любви Константина Николаевича, но не разделяла ее. И Батюшков это понял.
Ах, как обманут я в мечтании моем!
Как снова счастье мне коварно изменило
В любви и дружестве... во всем,
Что сердцу сладко льстило,
Что было тайною надеждою всегда!
Есть странствиям конец — печалям никогда!

Елизавета Марковна как могла успокаивала безутешного поэта; старалась как-то помочь и Екатерина Федоровна Муравьева, любившая Батюшкова словно своего сына. Не решаясь признаться в своих чувствах Анне Федоровне, Батюшков изливает их в стихотворных строках. Одним из лучших стихотворений, адресованных Фурман, можно назвать элегию «Мой гений».
О память сердца! ты сильней
Рассудка памяти печальной,
И часто сладостью своей
Меня в стране пленяешь дальной.
Я помню голос милых слов,
Я помню очи голубые,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власов...

Неудачная любовь, личная неустроенность, мрачные впечатления от войны усиливали переживания Батюшкова. «Все, что я видел, что испытал в течение шестнадцати месяцев! оставило в моей душе совершенную пустоту. Я не узнаю себя»,— жаловался поэт.

Участие Олениных согревало, и Батюшков спешил в Приютино, где встречал старых и добрых друзей. Приглашая как-то Александра Ивановича Тургенева в Приютино, он в стихотворном послании нарисовал картину жизни этого «приюта для добрых душ».

Есть дача за Невой,
Верст двадцать от столицы,
У Выборгской границы,
Близ Парголы крутой:
Есть дача или мыза,
Приют для добрых душ,
Где добрая Элиза
И с ней почтенный муж,
С открытою душою
И с лаской на устах,
За трапезой простою
На бархатных лугах,
Без бального наряда,
В свой маленький приют
Друзей из Петрограда
На праздник сельский ждут.
Там муж с супругой нежной
В час отдыха от дел
Под кров свой безмятежной
Муз к грациям привел.
Поэт, лентяй, счастливец
И тонкий философ,
Мечтает там Крылов
Под тению березы
О басенных зверях
И рвет парнасски розы
В приютинских лесах.
И Гнедич там мечтает
О греческих богах,
Меж тем как замечает
Кипренский лица их
И кистию чудесной,
С беспечностью прелестной,
Вандиков ученик,
В один крылатый миг
Он пишет их портреты,
Которые от Леты
Спасли бы образцов,.
Когда бы сам Крылов
И Гнедич сочиняли,
Как пишет Тянислов
Иль Балдусы писали,
Забыв и вкус, и ум.
Но мы забудем шумИ суеты столицы,
Изладим колесницы,
Ударим по коням
И пустимся стрелою
В Приютино с тобою.
Согласны? — По рукам!

Если не принимать во внимание одной неточности — Приютино лежит не около Парголовских высот, а возле Румболовских, остальное соответствует действительности. Батюшков очень тонко подметил своеобразие приютинской жизни с ее «сельскими» праздниками, обычно устраиваемыми в именины Елизаветы Марковны, на которых все просто, без парадных мундиров и орденов.

Александр Иванович Тургенев давно был знаком с Олениными и хорошо знал то общество, которое собиралось в Приютине. Как и Оленин, он учился в Германии, его влекли Гете и Шиллер, Коцебу и Виланд. Занятия в Геттингене, известном развитием общественно-политических наук, где учителем у него был крупный историк того времени Шлецер, определили дальнейшие интересы Тургенева, и в течение всей своей жизни он увлеченно занимался изучением русской истории.

По возвращении в Россию Тургенев с 1806 года жил в Петербурге и стал частым гостем оленинского дома. В одном из писем он сообщал, что 1 мая 1810 года «ездил с Уваровым и Олениным, в одной карете трое, на гулянье». Батюшков, приглашая его в Приютино, соблазняет Крыловым, Гнедичем и Кипренским, которых наверняка там можно будет застать, описывает все красоты оленинской дачи, а Тургеневу Приютино уже было знакомо не первый год. В письме к брату Николаю он сообщал 23 июня 1810 года: «Я остаюсь один в доме; дожидаюсь Сережу и между тем разъезжаю по дачам. В воскресенье ездил с Уваровым к Оленину на дачу...».

Весной 1812 года Александр Тургенев получил место помощника статс-секретаря по департаменту законов в Государственном совете. Обязанности государственного секретаря в Совете в это время исполнял Оленин. «Новым местом моим обязан я Оленину. Он и указ подносил»,— признавался Тургенев А. Я. Булгакову.

Батюшков, познакомившись с Тургеневым, быстро сошелся с этим умным и общительным человеком, одно время жил у него на квартире в доме на Фонтанке напротив Михайловского замка.

В интимном послании, которое не предполагалось к публикации, чувствуется глубокое уважение и любовь к хозяевам и обитателям «приюта добрых душ» — Крылову, Гнедичу, Кипренскому, самым близким его сердцу друзьям.

Крылов, как и Батюшков, старый друг Олениных и в Приютине бывал подолгу. «Из всех привязанностей второй половины жизни Ивана Андреевича привязанность к просвещенному и добродушному семейству А. Н. Оленина была теплее и искреннее всех... — писал сослуживец Крылова по библиотеке и один из завсегдатаев оленинского дома М. Е. Лобанов.— Крылов почти ежедневно бывал тут или на обеде, или на ужине, или только на вечерней беседе. Приятно ему было служить у такого начальника, который был ему и другом, и благодетелем, и меценатом...». В Приютине Крылов жил в комнатах над господской банькой; здесь удобнее — в тишине, в глубине парка, вдали от шумного господского дома и флигеля, где всегда было много гостей. Здесь, на берегу Лубьи, можно спокойно предаваться мечтам «о басенных зверях» и просто ничего не делать. О нем заботились, особенно Елизавета Марковна и Варенька, старшая дочь Олениных, но не всегда позволяли праздно пропадать вдали от общества. «Матушка Елизавета Марковна, — вспоминала Варвара Алексеевна Оленина,— любила Крылова совершенно чувством матери и часто звала милой Крылочка, что не очень гармонизировало с его большой и тучной наружностью. Он же часто говаривал, что он ее любил и почитал как матерь свою, так что она этим воспользовалась чувством и в Приютине запирала его на ключ в комнате его над баней дни на два. Носила сама с прислугой ему кушанье и держала его там, покуда он басни две или три не написал».

Иван Андреевич добродушно позволял Елизавете Марковне держать себя в затворничестве, писал басни, терпеливо сносил женские причуды. Считал он причудой и заботу своих покровительниц о его внешнем виде и жилище. Как отмечали современники, Крылов «одевался крайне неряшливо: сюртук носил постоянно запачканный, залитый чем-нибудь...». Собираясь на маскарад, Крылов обратился за советом, что ему надеть, к Варваре Олениной. «Вы, Иван Андреевич, вымойтесь да причешитесь, и вас никто не узнает»,— шутя ответила она. Как-то раз, пока Крылов гостил в Приютине, Елизавета Марковна с Варенькой распорядились вычистить и вымыть всю его квартиру в здании библиотеки; купили новую мебель, но когда навестили Ивана Андреевича через две недели, то с ужасом увидели множество голубей, разгуливающих по столам, коврам и пр.

Крылов отвечал своим покровительницам взаимной любовью. Более того, заверял Елизавету Марковну, что когда почувствует приближение смерти, то обязательно придет или даже приползет, если не будет сил, чтобы умереть у ее ног. «И в самом деле,— свидетельствует Лобанов,— когда от прилива крови к голове удары начали его поражать так, что при втором ударе покривилось его лицо, он, больной, дотащился до их дома... Доктора были призваны и всякая помощь была оказана больному с материнской нежностью».

Многие басни Крылов написал и впервые читал в Приютине, и первым ценителем их был Оленин. В 1809 году! Крылов выпустил отдельным изданием первую небольшую книжку басен, быстро раскупленную читателями. Все эти басни, а было их 23, читались в доме Олениных, многие печатались в «Драматическом вестнике». В 1811 году вышла вторая книжка. В том же году Крылов переиздал ее с значительными изменениями в тексте. Прав был Батюшков, когда говорил, что басни Крылова читают наизусть. Книжки быстро раскупались, и басни на самом деле читались с превеликим удовольствием.

Оленин принимал активное участие в издании басен: носил их на утверждение в цензурный комитет, хлопотал перед царем о выдаче средств на печатание книги, руководил работой художников и граверов.

В 1815 году вышло первое иллюстрированное издание. Оленин много потратил усилий, чтобы оформить книгу. Снова, как и при иллюстрации многих других сочинений, он привлек художника И. А. Иванова, работой которого руководил.

В трудные для России дни 1812 года Крылов не бросал пера. Однажды в столицу пришло известие, что Наполеон вскоре после оставления Москвы направил в ставку Кутузова генерала Лористона с предложением начать мирные переговоры. Кутузов отклонил предложения Наполеона, а через некоторое время нанес поражение французам при Тарутине.

Крылов не замедлил откликнуться на этот случай басней. В один из вечеров он прочитал собравшимся в Приютине «Волка на псарне». Приютинцы ценили талант одного из лучших учеников Суворова и басню Крылова одобрили, потом напечатали ее в «Сыне отечества». Вскоре дошла она и до Кутузова. М. И. Муравьев-Апостол вспоминал, что находившийся в свите Кутузова В. А. Жуковский стал читать только что вышедшую басню, и при словах: «Ты сер, а я, приятель, сед» — Кутузов снял фуражку, обнажив седую голову.

Вскоре последовала новая басня Крылова. Она появилась после рескрипта царя к Кутузову, в котором выражалось неудовольствие медлительностью полководца. Мудрость Кутузова была по душе Крылову. В басне «Обоз» баснописец высмеивал нетерпеливость и оправдывал осторожность и рассудительность, которые приходят с годами и опытом. В морали басни явный намек на Александра I, самоуверенность которого в войне с теми же французами в 1805—1807, годах привела ко многим неудачам:
Как в людях многие имеют слабость ту же:
Все кажется в другом ошибкой нам;
А примешься за дело сам,
Так напроказишь вдвое хуже.

За «Обозом» последовала басня «Ворона и Курица»,| Удар наносился по тем выходцам из господского сословия," которые, надеясь ужиться с захватчиками, остались на оккупированной территории. С гневом и презрением писал о них в дневнике офицер Семеновского полка А. Чичерин: «Жадные и корыстные помещики остались в своих владениях, чтобы избежать полного разорения, и, волей-неволей содействуя замыслам неприятеля, открыли ему свои амбары; проливая неискренние слезы и рассуждая о патриотизме, они верности отечеству предпочли удовлетворение своего корыстолюбия».

Выбору сюжета басни послужила карикатура И. Теребенева «Французский суп», помешенная в «Сыне отечества». На ней изображались голодные французские солдаты, готовящие суп из ворон.

Успех басен Крылова в армии был колоссальным. Они распространялись в списках, печатались в походной типографии Кутузова. Батюшков просил Гнедича: «Скажи Крылову, что ему стыдно лениться: и в армии его басни все читают наизусть. Я часто их слышал на биваках с новым удовольствием».

Батюшков испытывал глубокое уважение к великому баснописцу. Он был рад каждой новой встрече с ним, интересовался его творчеством. «Поклонись от меня бессмертному Крылову,— просил однажды он Гнедича,— бессмертному - конечно, так! Его басни переживут века. Я ими теперь восхищаюсь».

Батюшков прочил бессмертие великому другу и раньше — в «Видении на берегах Леты». В этой сатирической поэме, резко выступая против Шишкова, Шихматова, Хвостова и других эпигонов классицизма, а также против подражателей сентиментализма вроде Шаликова, Буниной, Титовой, Батюшков писал о Крылове, как о поэте, произведения которого на века останутся за чертой забвения.

Поэма была прислана Гнедичу с просьбой прочитать ее у Олениных. Гнедич, получив сатиру, поспешил к Алексею Николаевичу, чтобы прочитать ее в присутствии домочадцев и друзей дома, среди которых присутствовали Крылов и Александр Тургенев. Сатира о живых мертвецах была принята с восторгом, и Гнедич писал об успехе своему другу: «Каков был сюрприз Крылову; он на днях возвратился из карточного путешествия; в самой час приезда приходит к Оленину и слышит приговоры курносого судьи на все лица; он сидел истинно в образе мертвого и вдруг потряслось все его здание; у него слезы были на глазах; признаться, что пьеса будто для него одного писана. Тургенев, на коленях стоя, просил у Оленина дать списать ему и сказать имя» ".

...Приглашая Тургенева в Приютино, Батюшков выделяет из многочисленных гостей Олениных Ореста Кипренского. Он высоко ценил талант художника и в «Послании» не преминул отметить, что все те, кого он изобразил на своих полотнах, навсегда останутся в истории. И если бы Крылов и Гнедич, портреты которых Кипренский писал в Приютине, сочиняли так же, как сочиняют бездарные Балдусы и Тянисловы, «забыв и вкус и ум», то и тогда они, благодаря таланту художника, сохранились бы в памяти потомков. Под Балдусами Батюшков подразумевал Шишкова и его последователей, которым эту кличку дали сторонники Карамзина; под Тянисловом — поэта П. М. Карабанова, получившего это прозвище по имени бездарного поэта — персонажа ко- 103медии Крылова «Проказники». После посещения выставки в Академии художеств Батюшков в очерке «Прогулка в Академию художеств» восторженно писал о мастерстве Кипренского: «С каким удовольствием смотрели мы на портреты г. Кипренского, любимого живописца нашей публики! Правильная и необыкновенная приятность в его рисунке, свежесть, согласие и живость красок — все доказывает его дарование, ум и вкус нежный, образованный».

Но не было, пожалуй, человека, который был бы Батюшкову ближе, чем Николай Иванович Гнедич. Где бы ни был Батюшков: в своей ли деревне на Вологодчине, в Москве, в действующей армии, он не порывал связей с другом. Свободное от службы время друзья проводили в Приютине, и там Гнедич продолжал «мечтать о греческих богах». «Когда он сходил с олимпийских небес, после долгих совещаний с богами, особливо с красивыми своими богинями, он казался не замечающим нас, грешных,— вспоминала Варвара Оленина.— Но зато, когда он опять преобразовывался в свою собственную персону, малороссийская живость, острота, любезность вся высказывалась».

Уютная дача и живописный ландшафт вдохновляли на труд, о чем Гнедич признавался в теплых лирических строках стихотворения «Приютино»:
Здесь часто, удален от городского шума,
Я сердцу тишины искал от жизни бурь;
И здесь унылая моя светлела дума,
Как неба летнего спокойная лазурь.

Творчество Гнедича неразрывно с Приютином, где он проводил все свое свободное время, куда стремился к друзьям. Здесь была написана идиллия «Рыбаки», признанная одним из лучших произведений поэта. Приютино Гнедич воспел в стихах:
Еще я прихожу под кров твой безмятежный,
Гостеприимная приютинская сень!
Я, твой старинный гость, бездомный странник прежний,
Твою приютную всегда любивший тень...

Но главное место в жизни Гнедича, да и в какой-то мере оленинского кружка занимал перевод «Илиады». Шесть лет прошло, как Гнедич приступил к переводу творения бессмертного Гомера. Шесть лет самоотверженного труда, привлекшего пристальное внимание многих современников.

Особое участие принял Капнист. Уехав из Петербурга, он продолжал интересоваться успехами Гнедича, постоянно тревожил его напоминаниями о необходимости продолжать работу, хотя хорошо представлял, в каком положении находился переводчик из-за постоянной нехватки средств к существованию. «Неужель и впрямь вы оставили переводить Гомера?»  — спрашивал Капнист, до которого, возможно, дошли какие-нибудь слухи, вызвавшие беспокойство.

В Петербурге тоже беспокоились, и осенью 1809 года князь И. А. Гагарин, покровитель Семеновой, выхлопотал Гнедичу за занятия с его любимицей пенсию. Это известие очень обрадовало Капниста: «Искренне и от всего сердца поздравляю вас. Пословица русская справедлива: бедненькой ох, а за бедненьким бог. Терпение и труд всегда превозмогут. Вы уверены, что я искренне разделяю радость вашу. Теперь вы обязаны докончить перевод Илиады. Но, бога ради, не спешите... Прошу прежде издания в свет прислать мне 7 и 8-ю песни, буди можно, с буквальным переводом. Я поспешу возвратить их с моими замечаниями. Вы знаете, как я ревностно желаю, чтоб все, что выходит из-под пера друзей моих, было совершенно».

Активно помогал советами и Оленин. Он обсуждал с Гнедичем и друзьями каждый переводимый стих, каждую песнь «Илиады». «Сейчас был у меня один из приближенных Н. Н. Новосильцева (статс-секретарь Александра I.— А. Т.), которому я читал единоборство Аякса и Гектора,— извещал Оленин Гнедича.— Он в восхищении от меня пошел. Спешу вас о том уведомить с тем, чтоб вы мне поскорее доставили копию со всей VII песни. Да этого мало будет,— надобно и VIII переписать».

И вдруг в 1813 году Уваров обратился к Гнедичу с открытым письмом. Он выступил против александрийского стиха,  которым Гнедич, вслед за Костровым, переводил Гомера, и привел убедительные доводы в пользу гекзаметра: «Когда вместо плавного, величественного экзаметра я слышу скудной и сухой александрийский стих, рифмою прикрашенный, то мне кажется, что я вижу божественного Ахиллеса во французском платье».

Возможно, написанию письма предшествовали обсуждения этого предложения у Оленина, с которым Уваров находился, по его признанию, «с ранней молодости в числе коротких приятелей». Мы помним его участие в «Превращенной Дидоне» на сцене в Приютине 5 сентября 1806 года, совместные с Александром Тургеневым поездки в Приютино, прогулки по Петербургу с Олениным. Правда, в 1807 году он надолго покинул Петербург, зачисленный в русское посольство в Австрии, а потом во Франции, но после возвращения в столицу возобновил свои визиты к Олениным.

Алексей Николаевич поддержал Уварова, а вот Капнист, узнав содержание письма, выступил против: «Я почел долгом против введения чужеземного размера стихов в словесность нашу ополчиться всеми моими силами и всякими способами», — писал он Уварову.

Полемика, вызванная письмом Уварова, разгоралась и повлекла за собой выступления Капниста и Уварова. Капнист, будучи противником «чужеземного размера», предложил еще один вариант: переводить русским былинным языком. «Весьма давно уверился уже я, что мы имеем богатую оного отечественную руду, в презрении несправедливо оставляемую, для разработки которой не сыскался только до сих пор истинно ревностный и от предрассудков освобожденный ископатель», — утверждал решительно Капнист.

Ну а что Гнедич, из-за труда которого разгорелись споры? В ответ Уварову он писал: «Давно чувствую невыгоды стиха александрийского для перевода древних поэтов... Нет возможности в переводе стихами александрийскими удовлетворить желанию просвещенных читателей... знакомых с языком древних и дорого ценящих священные красоты древней поэзии».

После шестилетнего титанического труда Гнедич отказался от перевода александрийским стихом и начал заново переводить «Илиаду».

Многолетняя работа над переводом еще более сблизила поэта с Олениным. Освободившись от дежурств в библиотеке, Гнедич спешил в Приютино, чтобы предаться в тиши лесов творческой работе.
Здесь часто по холмам бродил с моей мечтою
И спящее в глуши безжизненных лесов
Я эхо севера вечернею порою
Будил гармонией Гомеровых стихов...

Каждая песнь «Илиады» после перевода обязательно читалась у Олениных и подвергалась основательному разбору. После прочтения одного такого куска Оленин с несвойственным его натуре восторгом поспешил обрадовать Николая Ивановича: «Вот я целое утро читаю и перечитываю вчерашний ваш любопытный опыт и признаюсь вам чистосердечно, что всякий раз читал его с новым удовольствием. Не знаю, заблуждаюсь ли я сильным желанием избавить русскую словесность от тяжкого ига александрийских стихов и рифмы, или в самом деле музыка греческого экзаметра меня пленила. Но как бы то ни "было, читаю, перечитываю, вслушиваюсь — и всякий раз все мне лучше и лучше кажется! — что же будет, как вы некоторую монотонность в окончании каждого стиха найдете средство переменить! Помоги вам господи, как можно скорее».

Оленин заверяет Гнедича, что «ныне же по милости великолепного и много изгибистого... нашего языка, по модели или, лучше сказать, силою растопленного и в эллино-греческую форму вылитого языка и по дару вам свыше данному и по вкусу вашему — вам — вам предлежит оставить потомству и русскому народу единственный отпечаток на иноплеменном (греческому) языке — бессмертных творений величайшего из поэтов».

Гнедич кропотливо разбирал каждый стих и в случае сомнений при толковании тех или иных слов обращался за помощью к Оленину. Алексей Николаевич проводил серьезнейшие изыскания не только в области античной истории, но и истории других народов, в том числе и истории славян. Результаты своих поисков он оформлял в виде пространных писем к Николаю Ивановичу, в которых содержатся пояснения почти к двумстам словам. Это объяснения различных видов брони, лат, одежды, обуви, судов, оснастки у древних. Свои рассуждения Оленин сопровождал рисунками с изображением воинов, деталей вооружения или костюмов, судов и пр.

0

17

И в шутку и всерьез

В послевоенные годы ширится круг знакомых и друзей оленинского дома. Один из них — приехавший в 1815 году в Петербург Василий Андреевич Жуковский.

Еще в 1813 году Оленин принял участие в подготовке виньет к стихотворению Жуковского «Певец во стане русских воинов», принесшему широкую известность поэту; он же готовил эскизы рисунков и к стихотворному посланию «Императору Александру».

В Петербурге у Жуковского имелись старые друзья — А. И. Тургенев, Д. Н. Блудов, Д. А. Кавелин, Д. В. Дашков, но быстро завязывались и новые знакомства, о которых он сообщал в одном из писем: «Вот люди, с которыми здесь не пусто, а весело и легко. Впрочем я не заметил, чтобы мне здесь и с прочими тяжело было... Прочие самые интересные знакомства: Уваров, с которым моя связь еще не имеет для меня самого надлежащей определенности; Крылов, тонкий человек под видом простодушного медведя; Оленин, маленький человечек, у него я бываю часто; жена его любезная и ласковая и довольно умная женщина».

Часто бывая у Алексея Николаевича, он потом не без иронии писал, что дом его «есть место собрания авторов, которых он хочет быть диктатором,— в этом доме бывал и Батюшков, которого место теперь занял я; здесь бранят Шишкова, и если не бранят Карамзина, то по крайней мере спорят с теми, кто его хвалит».

Сам Василий Андреевич принадлежал к кругу Карамзина, под воздействием которого формировались его литературно-эстетические воззрения. Не случайно поэтому Жуковский обращал внимание на то, как воспринимали Карамзина у Олениных.

Ко многим молодым поэтам, объединившимся в Москве вокруг Карамзина, члены оленинского кружка относились поначалу настороженно. Правда, Батюшков высоко ценил Карамзина, но долго не был знаком с ним, как и с московским «Парнасом», некогда осмеянным в «Видении на берегах Леты». Он же первым из оленинского кружка встретился с «москвичами» в 1810 году, когда приезжал в Москву. Начальные отзывы о служителях музы были нелестны: «Я познакомился здесь со всем Парнасом, кроме Карамзина, который болен отчаянно. Эдаких рож и не видывал». Потом мнение о многих литераторах у Батюшкова изменится, он сойдется и вступит в переписку с Жуковским и Вяземским, и это сближение с москвичами-карамзинистами будет настолько быстрым, что Гнедич выскажет по этому поводу сильное беспокойство: «Батюшкова я нашел больного, кажется от московского воздуха, зараженного чувствительностью, сырого от слез, проливаемых авторами, и густого от их воздыханий. Я почти выгнал его из Москвы».

Мнение Гнедича о «московском Парнасе» такое же, как на первых порах у Батюшкова, и весьма лаконичное: «сумасшедших дом». Отношение к карамзинистам и сентиментализму явно отрицательное, и он боится, что друг его попадет под влияние этого «дома», из которого один только Жуковский «истинно умный и благородный человек».

Возможно, Жуковский заметил некоторую настороженность и отчужденность Гнедича во время их первой встречи,но и позже он обратился к нему с призывом: «Давайте же руку, любезный родня по Парнасу. У нас одинакая цель — прекрасное! И так надобно, чтобы мы были добрыми товарищами на дороге к этой цели! Начнем с того, чтобы любить друг друга, следовательно, радоваться взаимными успехами и помогать друг другу в их приобретении... Нигде так братство не нужно, как на Парнасе».

А на Парнасе полным ходом шла братоубийственная война. После изгнания Наполеона возобновились чтения в «Беседе». В сентябре 1815 года Шаховской поставил на сцене свою новую комедию «Урок кокеткам, или Липецкие воды». Присутствовавшие на премьере в одном из персонажей — поэте Фиалкине — узнали Жуковского. Шаховской со свойственной ему едкостью высмеивал Жуковского — автора баллад. Друзья Жуковского расценили эту выходку как начало открытой войны. «Перчатка была брошена; еще кипящие молодостью Блудов и Дашков спешили поднять ее»,— отметил в «Записках» Вигель. «Теперь страшная война на Парнасе,— сообщал Жуковский в одном из писем.— Около меня дерутся за меня, а я молчу, да лучше было бы, когда бы и все молчали. Город разделился на две партии...». Дашков сочинил кантату, которая быстро разошлась по городу в списках:

Он злой Карамзина гонитель,
Гроза баллад!
В беседе грозный усыпитель,
Хвостову брат,
И враг талантов записной,
Хвала тебе, о Шутовской!
Тебе герой, тебе герой!

Вскоре после премьеры «Урока кокеткам...» Уваров, Жуковский, Блудов, Дашков, Александр Тургенев и Жихарев учредили литературное общество «Новый Арзамас». В него были приняты Батюшков, П. А. Вяземский и другие, в основном молодые литераторы, принявшие вызов Шаховского и начавшие непримиримую войну с членами «Беседы».

Это было время одновременного существования классицизма, расцвета сентиментализма, зарождения романтизма,когда все перемешалось, когда, по меткому определению Белинского, «новое являлось, не сменяя старого, и старое и новое дружно жили подле друг друга, не мешая одно другому».

Но не так уж мирно жили представители разных направлений в литературе. «Арзамасцы» обрушили на головы «беседчиков» потоки эпиграмм, не отставали и члены «Беседы» и при случае старались лягнуть кого-нибудь из своих противников, как это сделал Шаховской, выпустив на сцену «Урок кокеткам...»

Ф. Ф. Вигель, с 1814 года бывавший в доме Олениных, автор «Записок», на которые мы уже не раз ссылались, тоже член «Арзамаса», уделил несколько строк тому, как восприняли «Арзамас» у Олениных. Отмечая взволнованность оленинского общества появлением «Арзамаса», Вигель далее сообщал: «Арзамас казался ему загадкою, которой тайну я не спешил открыть ему. Из слов и обхождения Крылова и Гнедича мог я заметить, что они чуждаются падших и не дерзнут восстать на торжествующих».

Шаховской стал активным членом «Беседы», Батюшков вошел в «Арзамас» и с насмешкой отзывался о деятельности «беседчиков», не советуя Гнедичу иметь с ними дела, даже не печатать своих произведений в издаваемых «Беседой» «Чтениях». «Надобно иметь характер и золота в навоз не бросать, истинно в навоз, ибо, кроме «Горация» Муравьева и Крылова басен, там ничего путного я не видел»,— убеждал он Гнедича.

Гнедич остался в стороне. Крылов и Оленин стали членами «Беседы», однако бывали там нечасто, особенно Алексей Николаевич. Крылов, присутствуя на заседаниях, ограничивался чтением своих новых басен, не принимая участия в той борьбе, которая разгоралась и втягивала в свою орбиту все новых литераторов.

По разные стороны барьера оказались в этой литературной борьбе отдельные члены оленинского кружка, однако ни литературная борьба, ни враждебность отдельных литераторов друг к другу не мешали сходиться противникам в гостеприимном доме Оленина. Не принадлежа ни к одной из литературных партий, Оленин оставался в стороне от активной борьбы «противников» и по-прежнему держал двери своего дома открытыми для всех любителей литературы и искусства, и дом его постоянно был полон гостей. Л. Н. Майков очень точно подметил своеобразие оленинского кружка. «В оленинском кружке не было упрямых поклонников нашей искусственной литературы прошлого века: очевидно, содержание ее находили там слишком фальшивым и напыщенным, а формы — слишком грубыми. Зато в кружке этом с сочувствием встречались новые произведения, хотя и написанные по старым правилам, но представлявшие большее разнообразие и большую естественность в изображении чувства и отливавшиеся большей стройностью, большим изя­ществом стихотворной формы; в этом видели столь желанное приближение нашей поэзии к классическим образцам древности». Это отчетливо видно на примере с трагедиями В. А. Озерова, восторженно принятыми оленинским кружком.

Все же не так уж и мирно и безобидно сосуществовали «противники» и шутили приютинцы. К именинам Елизаветы Марковны Гнедич написал комедию, о постановке которой на домашней сцене Олениных извещала афиша, отпечатанная по этому случаю:
                             
НА НОВОМ ПРИЮТИНСКОМ ТЕАТРЕ

Сего дня, в воскресенье 5 сентября 1815 года, Российскими Приютинскими Актерами
для открытия онаго представлен будет в первый раз; СТИХОТВОРЕЦ В ХЛОПОТАХ, или  ВЕЧЕР УТРА МУДРЕНЕЕ,  или  ПОСЛОВИЦА НАВЫВОРОТ, или КАК КОМУ УГОДНО. Комедия в двух действиях, сочинение г. Приютина.

В пьесе актеры выступали под псевдонимами, но гости могли догадаться уже при чтении программы, кто скрыт за ними. Господин Леньтягинов — конечно же Крылов; Господин Приютин — Гнедич, Забудкина — М. ф. Коханеева; Добронравов — М. Е. Лобанов; под именем Скороговоркиной выступала А. ф. Фурман, а одна из племянниц Елизаветы Марковны — Елизавета Петровна или Елизавета Павловна Полторацкая (в афише указаны только инициалы) — была на сцене госпожой Несмеловой. В спектакле участвовали и дети Олениных: Алексей, на сцене — Долгоносов, Варенька, оказавшаяся Ленивиной, и самая младшая — Аннушка — Догадкиной.

Комедия была презабавной. Главный герой ее — поэт Иван Сидорович Стихоплеткин, сыгранный Гнедичем. Стихоплеткин пишет стихи по заказу на любой случай жизни. Жена в ужасе от рифм, постоянно выискиваемых Иваном Сидоровичем, в то время как дома нищета. «Ох, уж мне эти проклятые стихи,— вздыхает Матрена Савична, ожидая Стихоплеткина.— Наказание божие человеку, если у кого страсть к этим виршам так одолеет, как моего мужа она одолела, погибельная! Недоспит, недоест, несет ложку в рот да и остановится, сидит, разиня рот и выпуча глаза,— словно лунатик. Господи, прости его, грешного! А ночью-то, мой батюшка, иногда закричит, как новожденный: нашел, нашел! Думаешь, что нашел блошку, ан рифму; думаешь, что он говорит во сне, а он наяву бредит».

Однако нельзя никак сравнить Стихоплеткина с поэтом Хлыстовым, которого Оленин в афише почему-то переименовал в Свистова. Собственно, это нисколько не меняло дела, и зрители, как только впервые было упомянуто это имя, сразу же поняли, что речь идет о графе Д. И. Хвостове. Кто такой Хлыстов в комедии? «Это сатана из стихоплетцев, зачитывает людей До полусмерти»,— объясняет Матрена Савична дочери Аннушке.

Среди действующих лиц комедии находился только сын Хлыстова, молодой барин, но имя Хлыстова-отца упоминалось не раз. В частности, в одном из монологов Хлыстова-сына о достоинствах отца звучат такие слова: «Эзоп писал басни прозою — не правда ли?.. Да, конечно, прозою; папенька мой в одном только не похож на Эзопа: в том, что пишет басни стихами. В изобретении ж папенька, конечно, превзошел Эзопа: в этом уверен и я, и вы, и сам папенька. Папенька создал новый мир, папенька населил его новыми тварями, у папеньки горлицы с зубами, собаки с рогами, животные, если нужно, изменяют свой образ; например, помните ли, Иван Сидорович, притчу «Корова и липка»,— когда корова лезет на макушку липки, чтобы спрятаться от дождя, и вдруг слезает назад быком! Помните ли? Чтобы сделать папеньку совершенно Российским Эзопом, я хочу его притчи переложить в прозу».

В самом деле, в «притчах» Д. И. Хвостова происходили совершенно неожиданные явления: «зубастый» голубок перегрызал сети, в которые он попал; осел прятался от дождя на вершине дерева... Пушкин назвал Хвостова «отцом зубастых голубей». Подсмеивались и в Приютине над незадачливым поэтом, которому приходилось каждый раз после издания своих сочинений скупать почти весь тираж самому.

Приютинцы изощрялись в насмешках над графом и даже «был издан закон, что кто уж много глупого скажет, того тотчас заставить прочесть басню Хвостова: а смысл басни этой прочесть в предыдущей басне» 10, — вспоминала Варвара Оленина. И в пьесе Хлыстов-сын отмечает: «Я вам уже и прежде сказывал, что смысл в притчах папеньки часто открывается следующею притчею. О! Это нечто новое!., это не всем удается!»

Не отставал от друзей в насмешках над незадачливым сочинителем «притч» и Батюшков. «У нас бессмертных на Парнасе только два человека: Державин и граф Хвостов. И тот, и другой чудесные люди: первый — потому, что, не зная грамоты, пишет как Гораций, а другой — потому, что пишет сорок лет и не знает грамоты, пишет беспрестанно и своим бесславием славен будет в позднейшем потомстве», — утверждал он. И даже спокойный и выдержанный Крылов не устоял и сочинил в Приютине несколько шуточных басен — пародий на «притчи» Хвостова. В басне «Паук и гром», например, у Ивана Андреевича совсем как у Хвостова: паук «упал, лежит, разинул рот, оскалил зубы». Словом, приютинцы не забывали графомана графа Хвостова и на все лады склоняли его «бессмертное» имя.

Для приютинцев была написана Гнедичем и шутка «Послание графа Д. И. Хвостова в Приютино». Вот что о себе и о своем отношении к Приютину, где музы нашли свой Геликон, т. е. место поэтического вдохновения, говорит Хвостов в сочинении Гнедича:
Прямой талант всегда ценителей найдет!
Я в пятьдесят уж лет
Врагами, завистью, неблагодарным светом
Не признаваемый поэтом,—
Пусть днесь враги мои от зависти ревут! —
В Приютине себе нашел достойный суд!
Цвети ж, о дом гостеприимный,
Будь в веки счастлив, мирный!
И, если ты пленен игривостью стихов,
Что пишет средь досуг сенатор, граф Хвостов,
То нельзя, чтоб тебе черты его смиренны,
Российским Рубенсом, Кипренским израженны,
Приятны не были! Итак, прийми его ты зрак!

0

18

ВО ГЛАВЕ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ

15 мая 1817 года в здании Академии художеств на набережной Невы царила суматоха. Воспитанники спешно строились по классам. В полном составе присутствовали все члены Академии. Ждали приезда нового президента — А. Н. Оленина.

В 11 часов он появился. При встрече соблюдалась полная субординация: внизу стояли младшие члены Академии, на лестнице, вверху, нового президента встречали ректор И. П. Мартос и старшие члены. В их сопровождении Оленин, пройдя мимо всех классов, подошел к дверям залы, где его встретил конференц-секретарь А. Ф. Лабзин. Он зачитал указ о назначении Алексея Николаевича президентом Академии художеств. После этого, заняв свое место, выступил Оленин.

Батюшков, находившийся в то время в деревне, узнав о новой должности Алексея Николаевича, приветствовал его стихотворными строками: «Наконец, у нас президент в Академии художеств, президент,
Который без педантства,
Без пузы барской и без чванства,
Забот неся житейских груз
И должностей разнообразных бремя,
Еще находит время
В снегах отечества лелеять знобких муз,
Лишь для добра живет и дышит,
И к сим прибавьте чудеса:
Как Менгс — рисует сам,
Как Винкельман красноречивый — пишет».

Состояние дел Академии художеств Оленин основательно изучил еще в 1816 году, когда возглавил «Комитет для рассмотрения нужд Академии художеств», учрежденный по велению царя. Все дела Академии за последние годы были пущены на самотек. Отсутствие контроля за преподаванием, дисциплиной учащихся и преподавателей приводило к многочисленным нарушениям и злоупотреблениям. В своих записках Ф. И. Иордан с горечью писал о положении дел в Академии: «Драки и пьянства были в ней деяния обыкновенные. Старший класс объявлял войну младшим, и мы,низшие классы, с ужасом шли... по нескончаемым с едва мерцающим от тусклого огня коридорам, в которых старшие ловили мальчиков и били без всякой причины»'.

Мальчики ходили в обтрепанных мундирах, вызывая насмешки петербуржцев, у них было всего по одной паре изрядно поношенного платья и обуви.

Преподаватели зачастую опаздывали на занятия или вообще не являлись в классы. Академия располагала значительным собранием произведений искусства, но многие картины и скульптуры были попорчены и даже растеряны.

Здание Академии многие годы не ремонтировалось и пришло в такое состояние, что находиться в нем было небезопасно: в любой момент могла рухнуть на головы учащихся лепнина карнизов или целые пласты штукатурки. В кассе оказалось всего 17 рублей 26 копеек, в то время как долг составлял без малого 300 тысяч рублей.

Почти 10 лет Академия содержала около 30 пенсионеров, закончивших учебу с медалями и получивших право поехать за границу для совершенствования своего мастерства, однако отсутствие средств препятствовало этой поездке.

Чтобы быстрее вывести Академию из тяжелого положения, Оленин настоял на сокращении количества учеников и на строгой экономии средств. Он добился через министра народного просвещения князя А. Н. Голицына выделения средств на погашение долга, на проведение ремонтных работ в здании и благоустройство территории. Воспитанникам были сшиты новые мундиры.

Экономия и упорядочение расхода средств способствовали тому, что уже через 10 лет Академия располагала свободным капиталом, достигающим 200 тысяч рублей.

Были осуществлены нововведения и в учебном процессе. До прихода Оленина в натурном классе обычно рисовали красным карандашом, что было чрезвычайно неудобно, так как при исправлении малейшей неточности на листе оставались пятна. Оленин предложил заменить красный карандаш на олонецкий графитный, который не давал глянца и легко убирался с бумаги. Учащиеся для рисования стали получать ольхинскую бумагу, напоминающую английский ватман. Ученики третьего и четвертого возрастов стали писать с картин копии, которые Оленин старался продать. Вырученные деньги расходовались на приобретение красок, холста, а также на нужды учащихся младших классов, чьи произведения не могли продаваться, и наконец, часть денег вносилась в кассу Академии, откуда после окончания курса учебы они выдавались ученику.

Изменился и досуг воспитанников. Зимою на круглом дворе заливался каток и устраивались горы. В летнее время организовывались прогулки на острова. Преподавались танцы, пение, музыка. Был организован и театр, на спектакли которого приезжали Крылов, Гнедич, Батюшков, актеры Семенова, Яковлев, Сосницкий и другие.

Оленин приложил много усилий для пополнения собрания копий с античных скульптур. Заказанные за границей копии ВхЧесте со старыми скульптурами, собранными из классов, он распорядился установить в особом зале, где воспитанники могли заниматься копированием шедевров античного искусства. Для успешной работы исторических живописцев Оленин передал Академии свою коллекцию оружия и костюмов, которые использовались художниками в работе над полотнами на историческую тематику.

Своею деятельностью — активной, твердой и последовательной — Оленин смог вывести Академию из того плачевного состояния, в которое ее привели беспечность и равнодушие его предшественников. Требовательность, порой граничащая с педантичностью, стремление к наведению дисциплины не только среди учащихся, но и преподавателей, привыкших к большей свободе и безнаказанности, вызвали их неудовольствие, а также всевозможные толки, насмешки, едкие высказывания в адрес Оленина. Не обошлось без разговоров в связи с запрещением посещать классы крепостным. И поныне бытует неправильное мнение, будто именно Оленин начал проводить крепостническую политику в стенах Академии художеств. На самом деле — это была вынужденная мера, объясняемая общим поправением правительственного курса.

Устав запрещал принимать в Академию людей несвободного состояния. И устав этот не нарушался. Правда, некоторые крепостные обучались на дому у отдельных профессоров, получавших за это от помещиков большие деньги. Однако в последние годы XVIII века, когда Академия стала испытывать финансовые затруднения, а точнее — с 1798 года, в ней были открыты вечерние рисовальные классы, в которых стали появляться и крепостные под видом пенсионеров. Но как бы талантливы они ни были, заслуженные ими на экзаменах медали и дипломы об окончании Академии получали лишь при условии, если помещик давал им "вольную".

Первое, на что обратил внимание нового президента министр просвещения князь А. Н. Голицын, — это на недопустимость присутствия в Академии крепостных людей. Оленин попытался найти выход из затруднительного положения и предложил помещикам, люди которых обучались в Академии, освободить их, чтобы они смогли учиться и получить диплом, но никто из помещиков не согласился. Более того, Аракчеев, человек которого был также отчислен, писал с неудовольствием Оленину: «Почему господам не иметь права отдавать выучить и сделать настоящим человеком из своих людей, но приневолить меня никто не может сделать его вольным».

В письме к Аракчееву Оленин объяснял, что руководство министерства просвещения поставило ему на вид случаи нарушения академического устава и что все академики, советники и профессора «единогласно восставали против онаго (т. е. совместного обучения. — Л. Т.), исключая только г-на конференц-секретаря, который находил сию меру полезною». Личное мнение Оленина на этот счет совпало с мнением членов академического совета. Совместное обучение, считал Оленин, вредно и для Академии, и для помещиков, так как, если бы помещики получали от Академии просто подготовленных мастеровых — маляров, резчиков и тому подобное, это было бы выгодно, но «в академии воспитываются художники, в которых, по существу их званий, должно непременно, для истинной пользы и возвышения искусства, возвышать и мысли, и чувствования, образовать их ум и сердце, говорить им беспрестанно о свободе мыслей, о свободе в выборе предметов учения, о свободных художествах, ибо они так испокон века называются всеми просвещенными народами. Таким образом крепостной человек, несколько лет сряду проучившийся, по наставлениям учителей своих и товарищей, к слову «свобода» и к понятиям о личной свободе, о необходимости оной для свободных художеств, о правах художника, об открытой ему дороге к получению посредством успеха в оных чинов и личного даже дворянства, возвращается, наконец, в дом к своему помещику в крепостное состояние, и тут не токмо в совершенном отчаянии и в жестокой самой к нему ненависти, но с ненавидением "даже и того дарования, посредством коего он мыслил выйти из несносного для него крепостного состояния, тут, по общей привычке русского народа, он начинает с горя пить...».

Как мы видим, сословные предрассудки не были чужды Оленину, и доказательство тому — это пространное письмо к Аракчееву. И в то же время Оленин понимал, что крепостное состояние является несносным для человека, а тем более для представителя «свободных искусств». Вот почему, когда к нему обращались с просьбами принять в Академию кого-нибудь из крепостных, он всегда предлагал сначала освободить того человека и только потом соглашался взять его в состав воспитанников.

Много шума наделала история увольнения вице-президента Академии художеств А. Ф. Лабзина. В поведении президента Академии в связи с этим происшествием некоторые современные исследователи усмотрели проявление реакционных взглядов, хотя, как и в предыдущем случае, вопрос этот довольно спорный и не терпит категоричности.

«Дело» Лабзина возникло в сентябре 1822 года. Предыстория его такова. 13 сентября на заседании совета Академии Оленин предложил избрать в почетные члены Д. А. Гурьева, А. А. Аракчеева и В. П. Кочубея. Несомненно, что подобное предложение Оленин вынужден был внести не по своей воле, а по желанию кого-то из высокопоставленных лиц. С Аракчеевым, например, у Оленина существовали весьма натянутые отношения, он даже подавал из-за этого в отставку, но ему в том отказали; кандидатуру ненавистного ему временщика он вряд ли по своей инициативе предложил бы членам совета. Во время обсуждения кандидатур А. Ф. Лабзин со свойственной ему прямотой и решительностью высказался, что если совет считает их достойными быть почетными членами Академии только потому, что они близки к императору, то он в свою очередь предлагает избрать и царского кучера Илью, как наиболее близкого к государю человека, настолько близкого, что ему позволено сидеть при царе, да еще и спиной к царской особе. Оленин попытался это неожиданное заявление Лабзина превратить в шутку и сказал, что непременно передаст избранным членам о чести, которой они удостаиваются вице-президентом, предложившим избрать вместе с ними и кучера Илью; его слова вызвали смех присутствующих и раздражительный ответ Лабзина, что он этого не боится. Кто-то донес об этой истории военному генерал-губернатору Петербурга Милорадовичу. Последний не преминул обратиться с письмом к Оленину: «Я считаю обязанностью своею просить Вашего превосходительства уведомить меня, что произошло со стороны г-на Лабзина? Вам самим известно, сколь благопристойность необходима везде и что правительство не может не обратить внимания на подобные действия;' а посему, ожидая подробного уведомления о всем, честь имею быть (и прочее)...»4

Пришлось Оленину подтвердить, что действительно все так и было, как о том кто-то рассказал, а точнее — донес Милорадовичу. Однако Оленин всячески стремился смягчить это дело, объясняя, что Лабзин тяжело болен. Более того, он сообщил Милорадовичу, что «так как слышанное вами было совершенно справедливо и говорено г. Лабзиным громко, в присутствии более 20-ти господ художников, то я по совести принужденным нашелся подтвердить вам, по требованию вашему».

Казалось, на этом и кончится, тем более что царя в то время не было в Петербурге и все могло забыться к его возвращению, но не тут-то было. 20 октября последовало предписание Александра I к министру просвещения и духовных дел А. Н. Голицыну: «Усмотрел я из донесения... наглый поступок, учиненный в полном собрании вице-президентом оной (Академии художеств. — А. Т.) действительным статским советником Лабзиным. Подобная дерзость терпима быть не может. Я повелел указом сего числа, правительствующему Сенату данным, отставить его вовсе от службы, а С.-Петербургскому военному генерал-губернатору выслать его из столицы в деревни, с запрещением выезда из оных без особенного моего на то повеления. Равным образом с крайним удивлением заметил из самого отзыва президента Оленина, шуточное возражение, им сделанное Лабзину, в опровержение его дерзости, тогда как следовало властью, ему присвоенною, укротить неприличное поведение Лабзина; вследствие чего повелеваю вам, призвав г. президента Академии художеств, сделать ему строжайший выговор как за такой ответ, так и за то, что не умел в сем случае исполнить должного, оставя столь дерзкий поступок без донесения начальству».

Все указанные документы свидетельствуют о непричастности Оленина к возбуждению дела Лабзина. Оленин не только умолчал, но и потом, когда и над ним нависла угроза наказания, по-прежнему пытался все мотивировать несерьезностью, легкомыслием, наконец, болезнью Лабзина, которая удерживала от принятия мер. А Александр I был крайне недоволен Олениным. Елизавета Марковна обратилась к министру двора П. М. Волконскому, родственнику ее мужа, с просьбой заступиться за Алексея Николаевича. Волконский постарался как-то смягчить гнев царя, которому объяснял, со слов Оленина, причины его проступка: умолчал с тем, «дабы не причинить более вреда его (Лабзина. —> Л. Г.) здоровью». В этой ситуации Оленин стремился оказать хотя бы денежную помощь, зная о трудном материальном положении Лабзина. «Я решился ему помочь по долгу христианскому, по силе, по мочи, несмотря на великое огор­чение, которое он мне нанес необдуманным своим поступком, и на многие другие огорчения», — писал он художнику А. Г. Ухтомскому, которого просил взять в кассе по расписке жалованье, так как в наличии денег у него не оказалось, и передать их Лабзину, не говоря, что они от Оленина. Ухтомский просьбу Оленина выполнил в тот же день, «доставив ту сумму известному... несчастливцу, который скоро и отправится в предназначенное ему место. Повозка уже готова...»

...Круг знакомств Оленина расширился, как только он стал президентом Академии художеств. Его дом посещали не только профессора И. П. Мартос, В. К. Шебуев, А. Е. Егоров, но и талантливые ученики, молодые художники.

Со времени обучения в Академии сложились дружеские i отношения Брюлловых с Олениными. Братья Александр и Карл Брюлловы выделялись среди остальных учеников своими успехами. Именно юному Карлу поручил Оленин изготовить эскиз нового мундира для учащихся.

Осенью 1821 года на торжественном выпуске Академии Оленин вручил Карлу Брюллову первую золотую медаль, аттестат первой степени, шпагу, которой были удостоены наиболее отличившиеся ученики, и все полученные за время обучения медали. Как первый ученик, Брюллов получил право на заграничную поездку за счет Академии, но поскольку Академия едва только рассчиталась с долгами и средств не имела для содержания своих пенсионеров за границей, Оленин предложил наиболее талантливым ученикам остаться на пенсионерство при Академии на три года. Каждому пенсионеру отводилась отдельная комната, давались питание, деньги на приобретение мундира и шинели.

Братья отказались принять предложение Оленина, более того, во время пирушки по случаю окончания Академии Карл предложил предать анафеме президента, но вскоре вспышка обиды угасла. Молодые художники начали бывать в оленинском доме, подружились с сыном Олениных Петром.

Петр Оленин увлекался живописью, был знаком со многими художниками. Во время своего путешествия по Франции и Италии в 1818—1819 годах он сблизился со многими художниками из русской колонии. «С веселым П. А. Олениным ходили утром по руинам далеко за город, — сообщал в Россию Сильвестр Щедрин, — и сии маленькие путешествия начинались и кончались шутками и смехом, ввечеру же сбирались у него или у кого-нибудь из нас и составляли маленькое русское общество...».

Брюлловым, которые с нетерпением ожидали поездки в Италию, интересно было узнать из рассказов Петра Оленина о далекой южной стране, привлекавшей всех художников. Европы, о жизни русских художников-пенсионеров, о итальянской живописи и архитектуре.

Брюлловы сближаются не только с Олениными, но и многими их давними друзьями, среди которых был и Гнедич. Незадолго до отъезда братьев в Италию, который состоялся в августе 1822 года, Александр Брюллов получил в подарок От Гнедича его идиллию «Рыбаки», написанную в Приютине и изданную в 1821 году.

В Италии много лет находился и художник Кипренский, с которым Оленин не прерывал своих давних и дружеских отношений. Уже вскоре после отъезда из Петербурга Кипренский послал Оленину подробный, хотя и неофициальный отчет с описанием своего путешествия — ответ на просьбу Алексея Николаевича поделиться впечатлениями от увиденного. Рассказывая о достопримечательностях итальянских городов, Кипренский мысленно находился на берегах Невы. Он представил себе, как едет по улицам Петербурга — мимо Академии художеств, Медного всадника и Адмиралтейства — к Фонтанке, где живут его друзья. «Отсюда везите меня поскорее к Алексею Николаевичу Оленину поклониться Елизавете Марковне, Агафоклее Марковне, Дмитрию и Павлу Марковичу с фамилиею. Верно, теперь у вас Иван Андреевич Крылов и Николай Изанович Гнедич, здравствуйте, милостивые государи. Когда придет с дежурства Петр Алексеевич, прочтите ему поклон от одного человека...»

Помня, что Алексей Николаевич являлся отличным знатоком старинных луков, он просил прислать их точные размеры и рисунок, необходимый для задуманной картины «Аполлон поражает Пифона». В свою очередь Оленин, став президентом Академии художеств, обратился к Кипренскому с просьбой узнать, возможно ли заказать формы или гипсовые отливки с лучших древних статуй, как, например, с Аполлона Бельведерского, Лаокоона, Умирающего гладиатора, Купидона, Венеры Медицейской и других. И художник повел переговоры с директором Ватиканского музея Кановой, получил его согласие, а вскоре отправил отливки в Россию.

Взаимно интересным и полезным было знакомство Оленина и Ф. П. Толстого. Их первая встреча могла произойти еще в 1792 году, когда командиром Псковского драгунского полка, где служил Оленин, был назначен П. А. Толстой. Новый командир взял к себе девятилетнего племянника Федора Толстого, обещая сделать из него превосходного кавалериста.

С раннего детства у Ф. Толстого проявилась любовь к рисованию, а позже — к лепке из воска. Она и привела молодого офицера в стены Академии художеств, где он вскоре познакомился и подружился с Кипренским. Быстро осваивал Толстой искусство рисунка, потом — лепки с гипсов античной галереи; с жадностью изучал античную историю, покоренный мастерством древних греков, и наконец решил уйти в отставку, чтобы полностью посвятить себя искусству. С завидной настойчивостью он занимался самообразованием,-изучая физику, математику, политэкономию, естественные науки, историю. «Я старался пользоваться всеми средствами, которые могли быть полезны для моего образования, не пропускал ни одного собрания находившихся в Петербурге литературных обществ, почти во всех этих обществах я был членом», — позже напишет Федор Петрович Толстой.

Именно тогда, в первом десятилетии прошлого века, появился талантливый художник в доме Олениных.

Толстой пробует свои силы в самых разных видах изобразительного искусства. Он прекрасный рисовальщик, акварелист, живописец, скульптор и, наконец, медальер. В этом виде искусства Толстой достиг вершин, которые оказались не под силу ни одному из его современников. «Гений творит, вкус образует,— писал А. А. Бестужев после посещения выставки в Академии художеств, на которой экспонировались медальоны Толстого. — Взгляните на медальерные работы графа Толстого, и вы уверитесь, — до какой степени может возвыситься гений, предводимый тонким, образованным вкусом; уверитесь, что можно быть поэтом, не стихотворствуя».

Поклонник античности, влюбленный в строгие классические формы древнегреческого изобразительного искусства, он использует их в своем творчестве.

Работая над серией медальонов, посвященных победам русской армии в Отечественной войне 1812 года, Толстой сблизился с Олениным, пользовался его советами. В доме Оленина он познакомился, а потом и подружился со многими его посетителями: Гнедичем, Крыловым, Жуковским, Пушкиным, Плетневым, А. Бестужевым, Н. Бестужевым...

0

19

ЗНАКОМСТВОМ, ДРУЖБОЙ И РОДСТВОМ...

После Отечественной войны 1812 года дом Олениных по-прежнему оставался одним из самых известных и привлекательных в столице. Оленинский салон посещали все без исключения знаменитости на поприще литературы, театра и искусства. Одновременно там можно было встретить многих государственных деятелей, ибо Оленин к тому времени занимал целый ряд ответственных постов. Оленины придерживались старых обычаев, русской сытной и разнообразной кухни. Их дом славился блинами, квасом и хлебом, которые искусно здесь готовили. Оленины постоянно держали двери своего дома и загородной дачи в Приютине открытыми для многочисленных друзей и знакомых. Именно к 1810-м годам относится характеристика оленинского дома Ф. Ф. Вигелем, назвавшим его «ноевым ковчегом». В этом доме, по словам Вигеля, «всего примечательнее было искусное сочетание всех приятностей европейской жизни с простотой, с обычаями русской старины. Гувернантки и наставники, французы, англичанки и дальние родственницы, проживающие барышни и несколько подчиненных, обратившихся в домочадцев, наполняли дом сей как Ноев ковчег, составляли в нем разнородное, не менее того весьма согласное, общество и давали ему вид трогательной патриархальности. Я уверен, что Крылов более всех умел окрасить ею в русский цвет. Заметно было, как приятно было умному и уже несколько пожилому тогда холостяку давать себя откармливать в нем и баловать. Посещаемый знатью и лучшим обществом петербургским, дом сей был уважаем; по-моему, он мог назваться образцовым, хотя имел и мало подражателей» .

В годы деятельности первых тайных организаций декабристов многие их члены охотно посещали Оленина, ибо, как признавался Ф. П. Толстой, «в назначенные дни неделя у него собиралось все, что было в Петербурге хорошо образованного, отличавшегося своими дарованиями, умом и познаниями».

Собирались в доме на Фонтанке, а с 1819 года — на Мойке, у Красного моста, в доме Северина, куда переехали Оленины, возможно на казенную квартиру при Государственной канцелярии, которая размещалась там же.

Время общения декабристов с Олениным — это период активной деятельности Алексея Николаевича, А. И. Ермолаева, А. X. Востокова и других членов кружка по подготовке к изданию свода русских летописей, кропотливого изучения «Слова о полку Игореве», опубликованного в 1800 году большим любителем древностей и владельцем рукописи А. И. Мусиным-Пушкиным. Это время занятий Гнедича переводом «Илиады», за которым следила вся литературная среда Петербурга. Дом Оленина тогда напоминал научный центр, где сталкивались мнения, где обсуждалась каждая переведенная песнь великого Гомера.

Чтение и разбор новых литературных произведений, беседы по широкому кругу вопросов исторической науки и археологии, в которых принимали участие известные историки, востоковеды, эллинисты: известия об открытиях, путешествиях и о многом другом можно было услышать у Олениных. Словом, по меткому определению Ф. П. Толстого, «подобные дома могут считаться хорошими школами для молодых людей, ищущих просвещения». К тому же, добавлял Толстой, «в это время мнения Оленина в столице... пользовались неоспоримым авторитетом».

Декабристы с интересом занимались изучением общественно-экономических наук, многие тяготели к научным изысканиям, к литературному труду и искусству, эти интересы и привлекали их в гостиную Олениных.

Пути в этот дом были разными... Братья Муравьевы, Никита и Александр, выросли на глазах Оленина, который с мо­лодости был своим человеком у их отца Михаила Никитича. Со слов В. А. Олениной, Муравьевы были «самые задушевные друзья» Алексея Николаевича.

Давние приятельские отношения сложились у Олениных и с Муравьевыми-Апостолами. Еще в доме Львова и Державина Оленин близко сошелся с Иваном Матвеевичем, отцом будущих декабристов, писателем, переводчиком, историком, любителем и знатоком античности. И детям своим Иван Матвеевич стремился дать классическое образование. С юных лет Сергей и Матвей стали приезжать в дом Олениных. Матвей служил с Петром Олениным в Семеновском полку, позже в полк был зачислен и Сергей Муравьев-Апостол. «Я с ними взросла. Как себя помню, так и их», — сообщает В. А. Оленина. К тому же Муравьевы и Муравьевы-Апостолы состояли с Олениными в родстве.

В. А. Оленина относилась к братьям Муравьевым-Апостолам с особым уважением. «Сергей... имел необычайное сходство с Наполеоном I, что, наверно, не мало разыгрывало его воображение... Был чрезвычайно умен, довольно учен и привлекательной любезности; немного застенчив. Пропитанный любовью к отечеству, было видно в речах, в! делах его, насколько он мог быть полезен России по характеру своему благородному...» — вспоминала В. Оленина, будучи пожилой, в письмах к издателю журнала «Русский архив».

О встречах в доме Олениных с С. Муравьевым-Апостолом вспоминал и Н. И. Греч: «Я видел Сергея Ивановича в доме Алексея Николаевича: он был не очень общителен, но учтив, приветлив и приятен в обращении, разумеется с душком аристократизма».

Об одной поездке в Приютино С. Муравьев-Апостол сообщал 20 июня 1820 года сестре Анне Ивановне: «В последнее воскресенье... я был в деревне у Олениных, где, между прочим, со времени вашей свадьбы я чувствую себя по-родственному, и там за столом мы пили ваше здоровье с пожеланиями всего лучшего; при отъезде они поручили мне написать вам все нежности, какие можно вообразить; об этом я и сообщаю, вообразить же ваше дело».

Сергей Муравьев-Апостол не случайно почувствовал себя «по-родственному»: его сестра вышла замуж за волынского вице-губернатора А, Д. Хрущова, с которым Оленины находились в родстве через Волконских.

Старые друзья дома вводили к Олениным своих приятелей, и полковник Генерального штаба И. Г. Бурцов, вероят­но, был представлен Муравьевыми. Бурцов состоял членом «Союза спасения», а потом и «Союза благоденствия» и до перевода на юг в 1819 году неоднократно приезжал к Олениным. Приютино вызывало у него самые теплые воспоми­нания. Узнав, что его приятель Н. Н. Муравьев назвал свой военный лагерь Приютином, он писал по этому случаю: «Мне приятно было услышать слово Приютино, данное тобою одному военному пристанищу, и которое принадлежит также даче Оленина, в окрестности коей 10 лет тому назад мы бродили с ружьями, утопая в болоте и наслаждаясь одним только удовольствием: весело переносить трудности. Любезный Николай! тогда мы вступали только на поприще жизни; много времени протекло, и мы уже переступили в остальную половину века — более суровую, менее обильную восторгами, но зато и менее превратную».

Как ошибался Бурцов, отошедший от движения декабристов после роспуска «Союза благоденствия», когда писал это письмо, отправленное из Тульчина 23 декабря 1825 года! Он еще не знал, что произошло девять дней назад в Петербурге на Сенатской площади, и не подозревал, какие превратности ожидают в будущем его и особенно друзей по тайным обществам.

Приятелями и сослуживцами Григория Никаноровича Оленина, родственника Алексея Николаевича, были Е. П. Оболенский и М. М. Нарышкин. По словам В. А. Олениной, Оболенского «у батюшки в доме... чрезвычайно любили» .

Запомнился В. А. Олениной и штабс-капитан Гвардейского генерального штаба А. О. Корнилович, вместе с которым служил ее брат Алексей. «Корниловича видали мы чрезвычайно редко. Некрасив, рыжий, но чрезвычайно выразительное имел лицо, особенно взгляд», — коротко писала она.

Близок к дому Олениных и инициатор создания первой тайной политической организации А. Н. Муравьев — полковник Генерального штаба. В. А. Оленина отмечала его умение увлечь собеседников,- зажечь в них страсть: «Александр Николаевич Муравьев был олицетворенное красноречие и души самой возвышенной, но не имел высоких способностей братьев своих; такой же истый патриот, с самым увлекательным красноречием, завлекал молодежь с самым чистым намерением...» По мнению Олениной, «Муравьевы в России были совершенно семейство Гракхов».

Вместе с Петром Олениным в Семеновском полку служил князь С. П. Трубецкой, который был в доме Олениных «comme l'enfant de la maison».* Как член семьи (франц.).

Из воспоминаний В.А. Олениной неясно: бывал ли у Олениных один из самых решительных декабристов, глава Южного общества П. И. Пестель? Она его знала, и даже неплохо, если судить по тому словесному портрету, который нарисовала: «Старики Пестели езжали к батюшке, и оба были замечательные личности как умом, просвещением, так и любезностью. Старший сын имел вид холодный, надменный, самонадеянный и не имеющий ничего решительного. Умен, учен, красноречив».

В общем-то довольно точно дан портрет несгибаемого идеолога декабризма, но чувствуется, что этот человек пожилой Варваре Алексеевне несимпатичен, в отличие от его родителей, которые у нее были «замечательными личностями», хотя И. П. Пестель, сибирский наместник, был известен своей жестокостью.

В начале августа 1818 года в Петербург возвратился сводный отряд из отдельных рот гвардейских полков, сопровож­давших в Москву царскую фамилию по случаю закладки храма Христу Спасителю в память победы над Наполеоном (все же храм, а не монумент, как предлагали Оленин и известные архитекторы России). Вместе с гвардией появился в столице пятнадцатилетний юнкер Михаил Бестужев-Рюмин, только что определившийся в кавалергардский полк. Началось его знакомство с петербургским обществом. У Олениных он познакомился с Пушкиным, Крыловым, Гнедичем... Вращаясь в обществе известных литераторов, встречаясь с Пушкиным и Гнедичем, влияние которых на формирование революционного сознания многих декабристов известно, Бестужев-Рюмин горячо воспринимал вольнолюбивые стихотворения этих поэтов.

Ф. П. Толстой был известен у Олениных как талантливый и разносторонний художник и медальер, среди членов «Союза благоденствия» — как активный деятель тайной организации. Он вступил в «Союз благоденствия» одним из первых, а потом стал членом его коренного совета.

Николая Бестужева ввел в дом Олениных Н. И. Греч, знакомый с Алексеем Николаевичем с детских лет. Произошло это в 1818 году. Потом, вероятно, появился у Олениных и Александр Бестужев. Братья воспитывались под влиянием образованного отца, А. Ф. Бестужева, с детства имели особое пристрастие к искусству, увлекались рисованием.

Бывал у Олениных и Павел Иванович Колошин. Он был членом «Союза спасения», потом — «Союза благоденствия», а после его роспуска вошел в Северное общество, но потом Отстал от него. Факт посещения Олениных Колошиным подтверждается его же письмом к Н. Н. Муравьеву (от 10 апреля 1817 года): «Третьего дня я был у Олениных и там спрашивали меня о тебе; я сказал о вашем отъезде в Эриван».

Родственные отношения связывали Алексея Николаевича с князем С. Г. Волконским. Они приходились двоюродными братьями: Анна Семеновна, мать Оленина, была родной сестрой отца Сергея Волконского, Григория Семеновича. До своей поездки в армию в 1807 году Волконский, тогда молодой офицер, не мог не бывать у Олениных. «Я был посетителем гостиных, не так по собственному желанию, как по требованию матушки моей, — позже вспоминал он. — ...Прежде — куда обедать едет маменька, и я туда следом»9. А маменька — частая гостья семейства Олениных, которое постоянно посещали и другие представители рода Волконских: министр двора П. М. Волконский, Зинаида Волконская, чей салон был известен не только творческой интеллигенции Москвы, Репнины.

Во время Отечественной войны и отступления армии к Москве Волконский был назначен к генерал-адъютанту Ф. Ф. Винцингероде. Его отряд получил приказ выйти на Петербургский тракт для охраны его. Продвижение французов вынудило отряд отойти к Подсолнечной, а потом и к Клину. Отсюда Волконский был направлен с донесением в столицу. Оленин, узнав, что Волконский находился вблизи его имения — села Богородского с деревнями, расположенными на озере Сенеж у Подсолнечной, передал с ним письменный приказ своему бургомистру собрать деньги и выслать их в Петербург. Просил он князя защитить его владения от грабителей в случае, если подойдет неприятель.

В 1814 году, после возвращения из-за границы, Волконский вручил Оленину собранные им во время заграничного похода монеты и медали, положившие начало нумизматической коллекции Публичной библиотекии, дальнейшая судьба которой нам неизвестна.

Были знакомы Оленины с И. Д. Якушкиным и с близкими к декабристам И. Д. Щербатовым, А. С. Грибоедовым, Д. П. Ермолаевым, П. Я. Чаадаевым. Все они, кроме Грибоедова, были сослуживцами Петра Оленина по Семеновскому полку.

Князь Щербатов дружил со многими из членов тайных обществ и даже, по словам Якушкина, знал многое о самих обществах, но «тайна для него была священна». После возмущения Семеновского полка в октябре 1820 года он был арестован, подозреваемый в сочувствии солдатам и в связях с ними. В одном из писем, попавших к следователю, Щербатов вполне четко сформулировал свое отношение к бунту: «Нашему брату не нужно было отставать в благородной ре­шимости сих необыкновенно расположенных, хотя некоторым образом преступных людей»12. На следствии называл С. И. Муравьева-Апостола и полковника Д. П. Ермолаева наиболее близкими из друзей. С ними Щербатов переписывался и в одном из писем к Ермолаеву высказал свое отношение к событиям в полку, за что и был арестован. А еще год назад, 5 сентября 1819 года, Иван Щербатов в Приютине на именинах Елизаветы Марковны пел в хоре, где солировал его однополчанин и друг Сергей Муравьев-Апостол, а дирижировал этим хором Крылов .

Знакомо было Приютино и Д. П. Ермолаеву. Незадолго до «семеновской истории», 28 сентября 1820 года, он писал Щербатову: «Я жил с неделю у Олениных на даче, третьего только дня приехал, а он (Оленин. — Л. Т.) на два дни поехал к К. Ф. Муравьевой, тоже на дачу».

Больше им не пришлось бывать у Олениных. Осенью 1821 года они подверглись аресту, находились до июня следующего года под следствием, а потом, были приговорены к содержанию в крепости: Щербатов — на один год с лишением княжеского титула, чинов и орденов, а Ермолаев — на 2 года. После крепости оба были направлены рядовыми на Кавказ.

Из воспоминаний В. А. Соллогуба узнаем о связях с домом Олениных и А. С. Грибоедова: «С тех пор, как я себя помню, я помню себя в доме Олениных, с которыми мы считались в родстве... Живо помню я тоже Грибоедова и помню, как изумлялся, когда он садился за фортепьяно, что и <к> тому такой человек мог еще быть музыкантом»15. Родился Соллогуб в 1813 году. Грибоедов находился в Петербурге до августа 1818 года, а потом с июня 1824 по май 1825 года и в 1828 году. По всей вероятности, в памяти Соллогуба могли сохраниться встречи с ним именно в 1824 — 1825 годах или в 1828 году.

Прямых свидетельств о посещениях Олениных Чаадаевым и Якушкиным нет, но их дружба с Петром Олениным позволяет предположить, что и они знали дорогу в оленинский дом.

Во время заграничного путешествия, узнав о сильном наводнении в Петербурге в ноябре 1824 года, взволнованный Чаадаев писал брату Михаилу: «Я здесь узнал про ужасное бедствие, постигшее Петербург; волосы у меня стали дыбом... Я плакал как ребенок, читая газеты. Может быть, кто-нибудь из моих знакомых погиб; до тебя никогда ничего не дойдет, но нельзя ли отписать к Якушкину и велеть ему мне написать, что узнает про общих наших приятелей; особенно об Пушкине (который, говорят, в Петербурге), об Тургеневе, Оленине и Муравьеве».

В Англии Чаадаев встречался и с младшим из Олениных — Алексеем, штабс-капитаном Гвардейского генерального штаба, который тогда тоже путешествовал по Европе.

Младший сын Оленина, Алексей, тоже оказался в рядах «Союза благоденствия» — трудно было в подобном окружении остаться в стороне.

Обращает на себя внимание интерес Олениных к К. Ф. Рылееву.

В Петербург Рылеев приехал в 1820 году после ухода из армии. Правда, детские годы его прошли в Первом кадетском корпусе, но, окончив его в 1814 году, Рылеев покинул столицу.

Свои «Думы», проникнутые пафосом революционного патриотизма, Рылеев принес на суд Гнедичу. Возможно, именно через Николая Ивановича и познакомились Оленины с сочинениями, а может быть, и с самим поэтом.

В предисловии к «Думам» Рылеев писал о цели своих поэтических произведений: «Напомнить юношеству о подвигах предков, знакомить его со светлейшими эпохами народной истории, сдружить любовь к отечеству с первыми впечатлениями памяти — вот верный способ для привития народу сильной привязанности к родине...» И «Думы», и отрывки из поэм «Наливайко» и «Войнаровский» оказали сильное влияние на современников, они заставляли размышлять о настоящем положении России. Даже В. А. Оленина, которая до последних дней своей жизни так и осталась верна убеждению, что замыслы декабристов были преступны, не могла скрыть своей симпатии к Рылееву-поэту, когда писала о декабристах издателю журнала «Русский архив» П. И. Бартеневу: «Поэзиею его восторгались: и я туда же, грешный человек. Его одни «Думы» чего стоят. Большею частью великий поэт и даже историк и философ: и в тех мы видели и видим две личности в одном и том же теле, — совершенно противуположные. Никак не могу видеть его ниже Мицкевича. Пускай простят моему слабому разуму и любовь ко всему русскому и потому к русским» .

В архиве Олениных сохранился список думы Рылеева «Наталия Долгорукова», принадлежавший младшей из Олениных — Анне. Она же, увлеченная стихотворениями поэта, сочинила музыку к думе «Смерть Ермака». Кто знает, возможно, мелодия песни «Ревела буря, дождь шумел...» именно та самая, которую некогда написала Анна Оленина.

Таким образом, многих членов тайных организаций декабристов можно было встретить в доме Олениных. Знакомство, дружба и родство связывали их с Олениными, а просветительские идеи и научные интересы укрепляли эту связь.

Немногое нам известно, крайне мало сохранилось документов. Все уничтожалось, когда началось следствие после восстания 14 декабря 1825 года на Сенатской площади. В печи и камины летели письма, дневники, списки вольнолюбивых стихотворений. В архиве Олениных, как, впрочем, и в других личных архивах того времени, трудно найти документы, относящиеся к движению декабристов и их связям. Сохранившиеся дают немногое. Однако даже прикрайней ограниченности материалов можно уверенно говорить о неосведомленности Оленина в замыслах его молодых гостей. Более того, об отрицательном его отношении к идеям декабристов. Оленин был предан самодержавию, верно служил и Екатерине II, и Павлу, и Александру I, но в то же время никогда не принадлежал к реакционным вельможам и корыстолюбивым сановникам. Для него, как и для подавляющего большинства современников, понятия служение царю и служение отечеству были синонимами. А отечеству Оленин служил на поприще искусства и науки, служил одержимо и самозабвенно.

И все-таки можно предположить, что острые политические разговоры и споры не миновали и гостиную Олениных. Эти разговоры о судьбах России велись не только в узком кругу членов тайного общества, но, как утверждал Ф. Н. Глинка, «заводимы были встречавшимися членами повсюду: на балах, на вечеринках, в театре...». Трудно было удержаться от обмена мнениями, трудно было молчать. Н. И. Тургенев после одного из визитов к Олениным записал в дневнике: «Говорили там много с Трубецким, и между прочим он сказывал мне, что хочет дать свободу своим крестьянам». Вспомним, что проблема освобождения крестьянства была одной из главных в кругу декабристов.

Проходил этот интересный для нас разговор на вечере, когда Крылов читал свою шутотрагедию «Трумф». Иван Андреевич считал ее лучшей из своих драматических произведений. Написана она на рубеже XVIII и XIX веков. В 1807 году автор пробовал издать ее, но цензура не пропустила. Не пошла она и в театре. Только на домашней сцене можно было увидеть едкую сатиру Крылова, имевшую антиправительственную направленность. Царь Вакула, князь Слюняй, гофмаршал Дурдуран, немецкий принц Трумф — таковы герои шутотрагедии Крылова.

Н. И. Тургенев, которому по долгу службы приходилось присутствовать на заседаниях Государственного совета, по­сле возвращения от Олениных отметил в дневнике: «Сцена Совета была жива для моего воображения»

«Трумф» написан в годы правления Павла, но не утратил своей остроты и актуальности и во времена возникно­вения и деятельности первых тайных организаций декабристов (чтение происходило в ноябре 1818 года). В среде декабристов «Трумф» пользовался успехом. «Ни один революционер не придумывал никогда злее и язвительнее сатиры на правительство», — писал декабрист Д. И. Завалишин.

Предметом обсуждения и споров в гостиной Олениных могли служить и стихотворения Пушкина, которые по цензурным соображениям не были напечатаны, но широко распространялись в списках. Трудно поверить, чтоб Оленины (возможно, молодое поколение), переписывая подобные стихотворения, не читали бы их в своем кругу. А таких стихотворений в архиве Олениных сохранилось немало. В альбоме и двух списках дошло до нас одно из наиболее распространенных стихотворений Пушкина «Кинжал». Здесь же «Деревня», написанная в 1819 году и тоже долго ходившая в списках; ода «Вольность», также неопубликованная и послужившая поводом к высылке Пушкина на юг. В бумагах Олениных она переписана под заглавием «Ода на свободу». Переписано в альбом и стихотворение «К Чаадаеву» («Любви, надежды, тихой славы...»), тоже ходившее в списках и напечатанное без ведома Пушкина в 1829 году. Это было одно из наиболее популярных стихотворений, сыгравших, наряду с «Кинжалом», «Вольностью», «Деревней», большую агитационную роль в тайных обществах. К тому же будущие декабристы могли слышать в оленинском салоне многие стихотворения от самого Пушкина, который после окончания Лицея стал частым посетителем гостеприимного семейства.

0

20

ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ С ПУШКИНЫМ

С 11 июня 1817 года Пушкин в Петербурге. После шестилетнего пребывания в Лицее он сразу же окунулся в светскую жизнь столицы. «Его по очереди влекли к себе то большой свет, то шумные пиры, то закулисные тайны. Он жадно, бешено предавался всем наслаждениям. Круг его знакомства и связей был чрезвычайно обширен и разнообразен» ', — вспоминал брат поэта Л. С. Пушкин.

Пушкин охотно бывал у Жуковского, у братьев Тургеневых, а по воскресеньям спешил к Олениным, где встречался с Крыловым, Гнедичем, Батюшковым и другими постоянными участниками дружеских бесед.

В этом доме он впервые увидел в начале 1819 года Анну Петровну Керн. Ее отец, Петр Маркович Полторацкий, приходился родным братом Елизавете Марковне и потому, как только Анна Петровна приехала с мужем в Петербург, она часто стала бывать в доме своей тетки.

Воспоминания Керн об этой первой встрече интересны не только в связи с Пушкиным, но еще и потому, что в них дана живая картина оленинских вечеров. Приехав в столицу провинциальной среды, в которой прошло ее детство, девятнадцатилетняя Керн была «очарована» в доме Олениных и Крыловым, и вечерами, на которых она испытала «поэтическое наслаждение».

«Мне очень нравилось бывать в доме Олениных, потому что у них не играли в карты; хотя там и не танцевали, по причине траура при дворе, но зато играли в разные занимательные игры и преимущественно в Charades en action ( Шарады в живых картинах (франц.), в которых принимали иногда участие и наши литературные знаменитости — Иван Андреевич Крылов, Иван Матвеевич Муравьев-Апостол и другие... На одном из вечеров у Олениных я встретила Пушкина и не заметила его; мое внимание было поглощено шарадами, которые тогда разыгрывались и в которых участвовали Крылов, Плещеев и другие. Не помню, за какой-то фант Крылова заставили прочитать одну из его басен. Он сел на стул посередине залы; мы все столпились вкруг него, и я никогда не забуду, как он был хорош, читая своего «Осла»! И теперь еще мне слышится его голос и видится его разумное лицо и комическое выражение, с которым он произнес: «Осел был самых честных правил»! В чаду такого очарования мудрено было видеть кого бы то ни было, кроме виновника поэтического наслаждения, и вот почему я не заметила Пушкина. Но он вскоре дал себя заметить. Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и когда я держала корзинку с цветами, Пушкин, вместе с братом Александром Полторацким, подошел ко мне, посмотрел на корзинку и, указывая на брата, сказал: «Et e'est sans doute Monsieur qui fera 1'aspic?»**(«Конечно, этому господину придется играть роль аспида?» (франц.). Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла.

После этого мы сели ужинать. У Олениных ужинали на маленьких столиках, без церемоний и, разумеется, без чинов. Да и какие могли быть чины там, где просвещенный хозяин ценил и дорожил только науками и искусствами? За ужином Пушкин уселся с братом моим позади меня и старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами, как, например: «Estil permis d'etre aussi jolie» - «Можно ли быть такой прелестной» (франц.). Потом завязался между ними шутливый разговор о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай. Пушкин сказал брату: «Во всяком случае, в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у m-me Керн, хотела ли бы она попасть в ад?» Я отвечала очень серьезно и несколько сухо, что в ад не желаю. «Ну, как же теперь, Пушкин?» — спросил брат. — «Je me ravise (Я раздумал (франц.),— ответил поэт,— я в ад не хочу, хотя там и будут хорошенькие женщины».

В доме Олениных у Пушкина появляются и другие новые знакомые. Здесь он впервые встретился с художником и членом тайного общества ф. П. Толстым, здесь состоялась первая встреча в 1819 году с юным М. П. Бестужевым-Рюминым. По ответу Бестркева-Рюмина следственному комитету получается, что с Пушкиным он встречался только в доме Олениных.

...2 мая 1819 года на день рождения Елизаветы Марковны собралось много гостей. Приехали И. М. Муравьев-Апостол, Жуковский, Крылов, Гнедич, Пушкин...

По давней традиции к этому дню готовились, и Крылов — большой любитель сочинять шарады — предложил новую, сыгранную в лицах в честь Елизаветы Марковны.

У Олениных охотно участвовали в шарадах. По свидетельству В. А. Олениной, «фигурировали обыкновенно в шарадах и картинах Крылов, Гнедич, Жуковский, Муравьевы, князь Голицын... Мейендорфы, Борьхи, Полторацкие, потом Пушкин, еще позже граф В. П. Панин (который необычайно был мил во всех играх)».

На этот раз шарада состояла из трех частей: первые две части давали отгадку двух слогов, составных частей того слова, на которое была сочинена шарада. В третьей части представления присутствовавшие должны были дать окончательный ответ на загадку.

Иван Андреевич, как сочинитель и распорядитель, объявил о начале первой части шарады, и под звуки музыки в зале появились танцующие в масках и прекрасных костюмах участники представления, что должно было означать бал — отгадку первой составной части задуманного слова. А потом появились красивые девушки и дамы, изображавшие богиню любви и красоты у славян Ладу (вторая часть задуманного слова).

Вспоминая этот праздник, В. А. Оленина писала: «Когда начали балом, Жуковский исчез, что всех смутило, но все-таки продолжали bal masque , в прелестных костюмах... Во время уже второй части искали повсюду Жуковского и нашли его наконец пишущего в батюшкином кабинете стихи на день рождения матушки прелестные...»

С этими стихами, а точнее — балладой (а Крылов сочинил шараду именно на слово «баллада») и выступил Василий Андреевич Жуковский.
Что ты, девица, грустна,
Молча присмирела, Хоровод забыв, одна
В уголку присела? «Именинницу, друзья,
Нечем позабавить. Думала в балладе я
Счастье наше славить. Но Жуковский наш заснул,
Гнедич заговелся, Пушкин бесом ускользнул,
А Крылов объелся».
Бот в гостиной стол накрыт —
Поскорее сядем, В рюмках пена закипит,
И балладу сладим; Вот и слажена она —
Нужны ли поэты? — Рюмки высушив до дна,
Скажем: многи леты
Той, которую друзьям
Век любить не поздно! Многи лета также нам,
Только с ней не розно.

Автограф баллады, сохранившийся в бумагах Оленина, позволяет внести поправку в воспоминания Варвары Олениной: рукою Жуковского написаны только полтора стиха, а потом по листу заскользила быстрая рука Пушкина.

Известно участие Пушкина и в одном из домашних спектаклей у Олениных. Играли комедию Н. И. Хмельницкого «Воздушные замки». Возможно, этот случай имел в виду Ф. П. Толстой, вспоминая, как «однажды наша первоклассная трагическая актриса г-жа Семенова-старшая в одной довольно большой сцене, представленной в доме Алексея Николаевича.... играла роль веселой, хитрой, весьма забавной субретки...». Вместе с ней в спектакле участвовали тогда еще малоизвестная актриса, прославившаяся позже, М. Д. Львова-Синецкая, актер-комик И. И. Сосницкий и, наконец, Пушкин, которому досталась роль мичмана Альнаскарова.

В 1820 году Пушкин начал подготовку к изданию первой своей поэмы «Руслан и Людмила», к работе над которой он приступил еше в Лицее. Вполне вероятно, как справедливо заметил археолог А. А. Формозов, при написании поэмы поэт получил квалифицированную помощь от Оленина в ознакомлении со старинным русским оружием и его правильными наименованиями. Если такие названия вооружения, полагает исследователь, как щит, меч, шлем — «обычные слова из поэтического лексикона, но уже шишак, броню, бердыш мог упомянуть лишь человек, несколько знакомый со средневековым доспехом и оружием».

Оленин еще со времен пребывания в Дрездене изучал древнерусское оружие и составлял «Словарь старинных военных речений». В его доме хранилась обширная коллекция шлемов, доспехов, луков и другого оружия и защитного одеяния, которую Пушкин не мог не видеть, постоянно бывая у Алексея Николаевича.
.......

В середине апреля Пушкин был вызван петербургским генерал-губернатором графом М. А. Милорадовичем для объяснений по поводу распространения бесцензурных сочинений поэта. По Петербургу поползли слухи о повелении сослать Пушкина на Соловецкие острова или в Сибирь. Друзья, обеспокоенные судьбой молодого поэта, пытались как-то помочь. «Между тем, в промежутке двух суток, разнеслось по городу, что Пушкина берут и ссылают, — вспоминал ф. Н. Глинка. — Гнедич, с заплаканными глазами (я сам застал его в слезах), — бросился к Оленину; Карамзин, как говорили, обратился к государыне; а (незабвенный для меня) Чаадаев хлопотал у Васильчикова, и всякий старался замолвить слово за Пушкина. Но слова шли своею дорогою, а дело исполнялось буквально по решению...».

6 мая Пушкин покинул Петербург, надолго расставшись со многими друзьями, которые появились у него за то непродолжительное время, что он там находился после окончания Лицея.

Издание «Руслана и Людмилы» принял на себя Гнедич. Включился в работу и Оленин. Он сделал вчерне рисунки, которые затем передал художнику И. А. Иванову. Подготовленные рисунки затем поступили к граверу М. Иванову. «Пушкина поэма — finis — радостно сообщал Гнедич Жуковскому в июле, — только окончится виньетка, которую рисовал Алек. Н. Оленин (Эге? а ты, друг, и не подозревал) и которая уже гравируется». Однако Гнедич поспешил: гравер не успел изготовить доску к печатанию гравюр, и часть тиража, вышедшая в конце июля — начале августа, оказалась без рисунков. Пришлось давать в «Сыне отечества» в разделе «Новые книги» заметку с сообщением, что виньетка «нарисована весьма удачно, гравируется искусным художником и купившим поэму раздаваться будет безденежно»

Если Оленин и Гнедич содействовали скорейшему выходу поэмы, то многие современники приняли ее далеко не благосклонно. «За поэму Пушкина «Руслан и Людмила» восстала здесь ужасная чернильная война — глупость на глупости, — но она недурна», — писал А. А. Бестужев. В защиту Пушкина выступил и Крылов, поместив в «Сыне отечества* эпиграмму на критику.

Напрасно говорят, что критика дерзка, Я критику читал Руслана и Людмилы. Хоть у меня довольно силы, Но для меня она ужасно как тяжка.

Пушкин узнал о выходе «Руслана» с рисунками только где-то в конце декабря. В письме к Гнедичу он писал: «В та-зетах читал я, что «Руслан», напечатанный для приятного препровожденья скучного времени, продается с превосходною картинкою — кого мне за нее благодарить?»

По-видимому, переписка велась только с Гнедичем, от которого Оленины и обитатели их дома узнавали все новости о Пушкине. В свою очередь Гнедич мог сообщать Пушкину о жизни оленинского дома, но его письма полностью утрачены, а письма Пушкина к Николаю Ивановичу сохранились частично. Гнедич не преминул сообщить, кто исполнял виньеты к поэме, и в следующем письме польщенный участием Оленина Пушкин благодарил Алексея Николаевича, К тому времени он получил и саму поэму.

Рисунки Оленина ему пришлись по душе. «Благодарю за воспоминание, за дружбы, за хвалу, за упреки, за формат этого письма — все показывает участие, которое принимает живая душа ваша во всем, что касается до меня. Платье, сшитое, по заказу вашему, на «Руслана и Людмилу», прекрасно; и вот уже четыре дни, как печатные стихи, виньета и переплет детски утешают меня. Чувствительно благодарю почтенного $; эти черты сладкое для меня доказательство его любезной благосклонности. Не скоро увижу я вас; здешние обстоятельства пахнут долгой, долгою разлукой!» — признавался он Гнедичу.

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Оленины: Легенды и действительность.