Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Оленины: Легенды и действительность.


Оленины: Легенды и действительность.

Сообщений 21 страница 30 из 35

21

ПОСЛЕ ВОССТАНИЯ

14 декабря 1825 года Оленин спешил быть к 9 часам в Зимнем дворце, где назначена присяга Николаю I. Накануне Оленин, исполнявший обязанности секретаря Государственного совета, вскрыл хранившийся у него еще с 1823 года манифест об отречении Константина от престола в пользу Николая. Утром 14 декабря он сразу же явился к новому императору с новым журналом, изготовленным по случаю присяги. Событий, которые развернулись в тот день на Се­натской площади, он не видел, потому что безвыходно находился в архиве Государственного совета, ибо «в этом положении дел всякий должен был и умирать на своем месте, а мой пост был Государственный совет и архив, следственно я дворца не мог оставлять»,— с пафосом сообщал он дочери Варваре Алексеевне.

События на Сенатской площади взбудоражили всю Россию. Слухи быстро покатились за пределы Петербурга, они были неточны, как и всякие другие слухи, искажавшиеся по мере их распространения. Подобного Россия еще не знала.

Были крестьянские волнения, восстания Степана Разина и Емельяна Пугачева. Были, наконец, дворцовые перевороты — еще свежи воспоминания об убийствах Петра III и Павла I, но чтобы выйти во главе полков и рот с оружием в руках, отказаться присягать новому императору?! И кто вышел? Представители знатнейших дворянских фамилий, многие из которых вели свое начало от Рюрика, офицеры всех рангов из гвардии, всегда служившей оплотом царизму. Не случайно на первых порах и отношение к случившемуся в высшем обществе было явно отрицательным, даже враждебным. «О безумие! О злодейство, потому что если б этим, просто сказать, разбойникам удалось сделать переворот, то они бы погрузили Россию в потоки крови на пятьдесят лет», — с негодованием писал Оленин дочери.

Оленин осуждал действия декабристов, называл восставших бунтовщиками против законной власти, которая, по его убеждению, незыблема. Подобное отношение к событиям 14 декабря было характерно для подавляющего большинства из высшего общества. Но Оленин в то же время считал, что «доброе следует делать открыто, не таясь».

И все же, осуждая, более того, возмущаясь происшедшим, Оленин отказался участвовать в работе следственного комитета и Верховного уголовного суда, а вот М. М. Сперанский, на которого декабристы возлагали надежды в случае удачи и который знал об этом, выносил приговор восставшим, и с того дня они именовались государственными преступниками. В. А. Оленина по этому поводу записала, что, обращаясь к царю с просьбой «дозволить ему не судить их», Оленин мотивировал ее тем, что среди арестованных находился его двоюродный брат С. Г. Волконский. Трудно поверить, что это была истинная причина нежелания участвовать в расправе над десятками и даже сотнями участников восстания декабристов.

Ежедневно Оленин являлся в Зимний дворец и видел все новых арестованных, среди которых были и друзья дома, те, кто часто бывал у него запросто, подружески, кто служил и дружил с его сыновьями. Одного из старых друзей Оболенского — по повелению Царя ему пришлось отвезти в своей карете после допроса из Зимнего дворца в Петропавловскую крепость. «Мы никогда не могли понять, отчего император Николай I избрал моего батюшку (уже старика) развозить некоторых из этих господ, в том числе несчастного Оболенского, который был как разъяренный зверь и в бешенстве бог знает что говорил (и с батюшкой непочтительно говорил), так что до конца жизни батюшка не мог забыть», — вспоминала В. А. Оленина.

Старшего сына, Петра, который находился в Петербурге, пока не трогали, и это успокаивало, но тревога за младшего — Алексея, особенно близкого со многими из арестованных, не давала покоя.

Алексей Оленин во время декабрьских событий путешествовал за границей, в Англии он не преминул воспользоваться возможностью посетить Вальтера Скотта, произведения которого пользовались огромной популярностью среди декабристов. Писатель подарил русскому путешественнику свой литографированный портрет. А. Оленин увез и небольшой букетик, состоящий из веточки кипариса и других растений, сорванных на память в саду писателя.

Н. И. Тургенев, увидев его в Англии, писал Чаадаеву: «Здесь теперь Оленин. В восхищении от англичан. И прав, хотя уже и потому, что он там совершенно выздоровел».

Впервые имя Алексея Оленина было произнесено на следствии 15 января 1826 года И. Г. Бурцовым в ответе следственному комитету на вопрос: кто были, кроме него, членами общества? Бурцов в тот день назвал среди других А. А. Оленина и его двоюродного брата А. П. Полторацкого. На следующий день комитет запросил Бурцова дать письменные ответы, а вслед за тем последовали вопросы к другим арестованным: «...кто, когда принадлежал к тайному обществу, совершенно ли отстал от оного и когда? или поныне в нем состоит и какое принимал участие в делах и намерениях оного?» — с указанием 22 впервые названных Бурцовым имен.

Среди «Справок о членах тайного общества, собранных по показанию полковника Бурцова» 19 января 1826 года, находятся объяснения десяти декабристов, которым пришлось отвечать на вопрос об Оленине. Рылеев написал: «Оленина видел раза три и слышал от Оболенского, что он был членом общества» 6. Е. П. Оболенский, хорошо знавший А. Оленина, стремился выгородить его и потому ответил уклончиво: «Оленин Алексей в прежнем обществе, кажется, находился, но утвердительно сказать не могу; впоследствии же совершенно отстал и ни в каких сношениях с членами онаго не находился». На самом деле Оленин и после роспуска «Союза благоденствия», отойдя от тайного общества и не состоя членом Северного, продолжал общаться с теми из декабристов, которые находились в столице.

С. Трубецкой о принадлежности А. Оленина к обществу ответил утвердительно: «Оленин старший (Петр. — Л. Т.) не принадлежит и не принадлежал к обществу, брат его Алексей, служащий в Гвардейском генеральном штабе, принадлежал, но с 1820 или 1821 года отошел от онаго». Никита Муравьев писал, что после «Союза благоденствия» Алексей Оленин отошел от обществ, т. е. в «Союзе благоденствия» все же состоял. Краснокутский, Каховский и Юшневский ответили, что не знают, принадлежал А. Оленин к обществу или нет; И. Пущин высказался четко и лаконично: «Не принадлежит»; Пестель: «Не слыхал, чтобы к обществу когда-либо принадлежал». Корнилович написал, что с Олениным он знаком, но не знает о его принадлежности к тайному обществу.

22 января 1826 года Матвей Муравьев-Апостол пишет письмо (адресат не установлен: то ли это Николай I, то ли кто из членов следственного комитета), в котором перечисляет членов ранних декабристских организаций, и среди них опять упоминается имя Алексея Оленина.

А. Н. Оленин, узнав о причастности к тайным обществам своего сына, стал требовать его скорейшего возвращения в Петербург. Возможно, не без умысла к Алексею пишет И. А. Крылов. Чрезвычайно ленивый на письма, он в этих обстоятельствах не поленился взять в руки перо, чтобы написать несколько строк, пытаясь както смягчить свое приглашение побыстрее возвратиться домой: «Без очков и без глаз, однако, пользуюсь случаем, чтобы напомнить о себе любезному путешественнику, которого с нетерпением ожидаем на родимую сторону... Что до нас, то мы здесь все те же и так же любим вас, как прежде. Прощайте, любезный наш Алексей Алексеевич, будьте здоровы, возвратитесь к нам скорее и обрадуйте как ваших родных, так и друзей ваших» .

26 марта 1826 года на очередном заседании следственного комитета, 87го по счету, начальник Главного штаба генерал И. И. Дибич объявил присутствовавшим волю царя впредь «при открытии новых лиц, участвовавших в тайном обществе», сообщать о необходимости ареста только тех, «кои по показаниям и справкам окажутся сильно участвовавшими в преступных намерениях и покушениях общества». Что касается до остальных, то о них следует поставить в известность начальство «для учреждения за ними бдительного надзора или арестования при своих местах, впредь до другого распоряжения».

В отношении Алексея Оленина после доклада Николаю I последовало высочайшее повеление оставить без внимания.

Д. Н. Свербеев, познакомившись с А. Олениным в Париже, сразу же заметил нервозность нового приятеля и в «Записках» отметил, что он «спешил в Россию по настоятельному требованию его отца... и, несмотря на весь свой ум и находчивость, путался в своих ответах на мои вопросы, зачем он так спешил домой» 13. Только в Пильзене, получив письмо от отца, Оленин с облегчением вздохнул: отец сообщал, что сыну продлен отпуск, а это означало, что можно продолжить путешествие. И тогда, забыв про осторожность, он проговорился, что опасался ареста.

Оленин оставался пока за границей, а дома попрежнему было тревожно. Свербеев, передавая письма и подарки минутного своего приятеля его родителям и сестре, заметил их сдержанность и осторожность при разговоре. «Матушка...старалась допытать у меня, в каких отношениях был я с ее сыном, — писал он далее в своих «Записках», — знал я или нет что-нибудь о дружеских связях его с некоторыми декабристами и о том, что он подозреваем был в соучастии с ними. Касаясь слегка этого жгучего вопроса, чета Олениных, а еще более дочка, заметно были в неловком положении: им, находившимся в кружке правительственном и придворном, с одной стороны, следовало с ожесточением нападать на декабристов, тогда как, с другой стороны, давняя дружба всего их семейства с главными из мятежников и их семействами, да и всем известное либеральное направление их двух сыновей мешали им высказать свое мнение, а тем самым стесняли и простое дружелюбное отношение со мной.

Алексею Оленину пришлось подать в отставку со службы в Гвардейском генеральном штабе, мотивируя свой уход состоянием здоровья. Но и после этого ни он, ни его брат, ни многие другие близкие к декабристам лица не были оставлены вниманием полиции.

В материалах Главного штаба сохранилось много дел с доносами и справками о неблагонадежных и находящихся под неусыпным надзором офицерах и отставниках. В одном из дел под заголовком «О тайных обществах и неблагонамеренных лицах», появившемся в 1826 году, подшит донос (уже третий) на Е. Ф. Канкрина, занявший 26 страниц, с перечислением злоупотреблений и о «недостойных поступках» министра финансов, с описанием бедственного положения войск 1й армии (удивительные познания проявила автор доноса некая Е. Цызырова, проживавшая в Канонерской улице), а следом подшито донесение прапорщика фельдъегерского корпуса Ланге об услышанных им разговорах на почтовых станциях во время его возвращения из-за границы. Тут же и «Краткий имянной список отставным чиновникам, обратившим на себя поведением своим внимание высшей полиции». 94 человека в этом списке, и попали они сюда в связи с разными обстоятельствами: генерал Грамберг — распутничал, шатался по публичным домам; генерал-майор Ланской (племянник министра, как помечено на полях карандашом против его фамилии) — либеральничал. В списке оказались и картежники, и плуты, и развратники, но опаснее всего были не они, и потому после рассмотрения этого разноцветного перечня «неблагонадежных» в «Список лиц, назначенных к удалению из столицы» попало только 8 человек, опасных своим вольнодумством, и среди них — Алексей Оленин, против имени которого составитель написал: «Копия Никиты Муравьева»15. Возможно, осведомитель имел в виду образ мыслей «оставленного без внимания». Среди «неблагонамеренных» оказался и Петр Оленин. Против его фамилии записано: «Брат его, служащий в Корпусе путей сообщения, дурак, врет то, что слышит от брата».

После проверки каждого из восьми, предполагаемых на высылку, об Алексее Оленине в донесении сообщалось, что Он «весьма самолюбив; любит умствовать; впрочем, никаких дурных поступков не замечено».

После расправы над декабристами усилилась реакция в стране. Создается разветвленная сеть осведомителей, которые проникали в светские гостиные и потом информировали III Отделение собственной его императорского величества Канцелярии о разговорах, услышанных в них и в литературных обществах. «Во многих кружках продолжают анализировать причины, возбудившие 14го декабря»,— доносил директор Канцелярии фон Фок Бенкендорфу.

Особое неудовольствие вызвал жесткий цензурный устав 1826 года. Реакция на него петербургских литераторов тут же была зафиксирована неутомимым фон Фоком: «Особенно стараются растерзать на части новый цензурный устав, экземпляры которого встречаешь даже в гостинодворских лавках. Литераторы в отчаянии. Писатели и журналисты носятся с своим негодованием по всем кружкам, которые они посещают, а у них связи и знакомства огромные». Сеть шпионов Фока так быстро разрасталась, что вскоре он признавался Бенкендорфу: «Деятельность надзора растет с каждым днем, и у меня едва хватает времени для принятия и записывания всех заявлений».

Литературная жизнь в салонах Петербурга заметно пришла в упадок, слежка и доносы делали людей более осторожными при разговорах. Это не осталось незамеченным фон Фоком: «После несчастного происшествия 14 декабря, в котором замешаны были некоторые лица, занимавшиеся словесностью, петербургские литераторы не только перестали собираться в дружеские круги, как то было прежде, но и не стали ходить в привилегированные литературные общества, уничтожавшиеся без всякого повеления правительства».

Может быть, поэтому мало известна жизнь оленинского дома в первые годы после подавления восстания декабристов? В бумагах Олениных немного можно почерпнуть об этом периоде. Правда, сохранилась лишь часть семейного архива, принадлежавшая, собственно, Алексею Николаевичу. Полностью утрачены архивы его сыновей Петра и Алексея, пропали почти все альбомы и часть архива дочери Анны.

0

22

"ИНЫХ УЖ НЕТ"

Что же в доме Олениных после разгрома восстания? «Непостоянство судеб человеческих рассеяло приютинское общество по лицу земли: многие лежат уже в могиле, многие влачат тягостную жизнь в дальних пределах света, а многие ближние рассеялись по разным странам, как то: Петр, Алексей и Варвара!.. И вы скоро нас оставите, любезный Николай Иванович! Из сего следует, что наше теперешнее общество очень жидко стало», — с огорчением писал Оленин Гнедичу в 1827 году накануне именин Елизаветы Марковны.

Грустно писать такое письмо, грустно читать его через столько лет после тех событий, которые вихрем пронеслись над Петербургом и вызвали к жизни подобные строки. Часто еще будут вспоминать в доме Олениных казненных С. И. Муравьева-Апостола, М. П. Бестужева-Рюмина» К. ф. Рылеева, «Думами» которого зачитывались дети Оленина; просто, по-человечески, жалеть влачащих «тягостную жизнь в дальних пределах света» — в Сибири на каторге — Никиту Муравьева и его брата Александра, А. Н. Муравьева, Матвея Муравьева-Апостола, Сергея Волконского и других добрых и веселых, серьезных и по молодости порой легкомысленных, полных жизни и надежд юношей и мужей, с большинством из которых не суждено будет более встретиться. И останутся они в памяти Олениных молодыми, такими, какими видели их в просторном доме на Фонтанке, на даче в Приютине.

Но с некоторыми доведется свидеться, правда только детям Алексея Николаевича и его внукам. Так, Варвара Алексеевна встречалась с Н. И. Тургеневым во время своего путешествия по Европе в 1859 году. Он так и остался за границей, куда уехал до восстания на Сенатской площади. Приговоренный заочно к смертной казни, замененной вечной каторгой, Тургенев все годы после восстания полагал, что А. Н. Оленин был одним из тех, кто вынес ему смертный приговор, и потому в разговоре с Варварой Алексеевной не удержался, чтобы не сказать ей об этом: «Не ожидал я, чтобы Алексей Николаевич приговорил меня на смерть...»

Встретилась В. А. Оленина и с Матвеем Муравьевым-Апостолом после его возвращения из Сибири: «Истинно апостол в настоящее время: с тою же пылкою душою, как я его знавала в юности, снисходительный, приверженный к своим сослуживцам и друзьям, такой же игривый ум, веселый минутами и привлекательный, старость свежая, покрытая зелеными ветвями, а душа и сердце чистые, юные» 2.

А старший сын Олениных, Петр Алексеевич, поселившись после женитьбы в Новоторжском уезде Тверской губернии, продолжал дружбу с переведенным из Карелии в Тверь Ф. Н. Глинкой. На один из визитов четы Олениных Глинка откликнулся стихотворением «Вчерашним посетителям (М. С. Олениной)», в котором, в частности, заметил:

И твой супруг, с душой кипучей,
Среди гармонии певучей,
Напомнил живо о былом,
Чего теперь уж нет ни в ком!

Не только декабристов имел в виду А. Н. Оленин, говоря о многих потерях в приютинском обществе. Умер самый старый его товарищ — В. В. Капнист. За два года до его смерти Алексей Николаевич писал в Обуховку: «Хоть мы и долго друг с другом молчим на бумаге, но я уверен, что как ты нередко, так и я частехонько вспоминаем о тех счастливых временах молодости твоей, а моей юности, в которых мы сошлись друг с другом знакомством, а потом и дружбою». Он приглашал в Петербург, надеялся на встречу с другом. Капнист в ответном письме шутил, заметив грусть Алексея Николаевича: «Ты меня обеспокоил, мой друг! Ты пишешь, чтоб я приехал к тебе погоревать. Зачем погоревать? Я буду к тебе, конечно.

Но чтоб без хозяйки милой
Трапезе не быть унылой,
Нужно доброе вино:
Сердце веселит оно;
И отлучку с сердцем свычных
Тем хоть мало заменит,
Что число друзей наличных
И без зеркал подвоит».

Это было последнее письмо Капниста другу. А в гости он так и не смог выбраться.

Был потерян для Друзей и Батюшков. Нет, он был жив, но тяжелое душевное заболевание вырвало его из дружеского общества и литературы. В мае 1823 года его привезли в Петербург. Екатерина Федоровна Муравьева, как и прежде, встретила Батюшкова словно любящая и нежная мать. Она поместила его в кабинете своего сына Никиты, и все заботы о нем взяла на себя. Его навещали Александр Тургенев, Оленин, Карамзин... Много позже, когда он жил в Вологде под присмотром племянника, то довольно часто вспоминал своих прежних знакомых и друзей, и «с особым удовольствием говорил о доме А. Н. Оленина»

Из самых старых друзей остались Николай Иванович Гнедич и Иван Андреевич Крылов, которых правильнее следовало бы назвать домочадцами. Они так и не обзавелись своими семьями и продолжали постоянно бывать у Олениных, подолгу гостить у них на даче.

Частым гостем становится и поэт Иван Иванович Козлов. Знакомство с ним состоялось в феврале 1825 года.

В конце 90-х годов XVIII века он служил в Измайловском полку, потом вышел в отставку. В 1816 году его постигла беда: паралич ног. Через пять лет он ослеп. В том же году в «Сыне отечества» появилось его первое оригинальное произведение — стихотворение «К Светлане», а в 1825 году была напечатана поэма «Чернец». Она принесла поэту славу и известность. Его охотно приглашали в петербургские салоны, о нем говорили. «Не худо бы в «Телеграфе» порядочно разобрать, т. е. похвалить поэта, — советовал А. И. Тургенев Вяземскому. — Теперь он бывает у графа Строганова, часто у Муравьева<-Апостола> Ивана Матвеевича, у Оленина, и рой литераторов около его постели кружится».

«Я восхищаюсь «Чернецом», в нем красоты глубокие, и скажу тебе на ухо — более чувства, более размышления, чем в поэмах Пушкина», — отвечал Вяземский.

О первом, 28 февраля 1825 года, и последуюших визитах Алексей Николаевич писал к дочери Варваре Алексеевне: «Мы познакомились с милым и истинно, как говорят, преинтересным человеком. Это некто Иван Иванович Козлов, слепой и безногий, о котором ты часто слыхала от Н. И. Гнедича. В этом человеке точно совершилось то, что сказано в священном писании, что господь умудряет слепцы! Он у нас уже два раза был и наизусть свои сочинения читал. (Заметь, что он начал писать по-русски четыре или пять лет тому назад). Читал он мне такие вещи стихами, что два раза малое общество, которое его у нас слушало, в том числе, в первый раз, графиня и Лиза Строгановы плакали, а вчера графинин брат, князь Д. В. Голицын и наш Уваров беспрестанно утирали слезы, одним словом, этакой прелести я еще не слыхал на русском языке. Теперь ты у меня спросишь, мой друг: да что мне такое читали? Чернеца, сударыня, — как говорит тебе иногда Григорий. А что такое Чернец, спросишь ты после этого? Это тебе перескажет или привезет с собою Николай Иванович Гнедич, который вместе с Данилой Петровичем, сыном Полозовым, через несколько недель явится к вам в Воронеж, едучи к водам на Кавказ»

* * *

0

23

Здоровье Николая Ивановича в последние годы совсем, подорвалось напряженнейшим трудом над переводом «Илиады». Он обратился к Оленину с просьбой разрешить ему съездить в отпуск для лечения минеральными водами на Северный Кавказ. Перевод «Илиады» подходил к концу. Возвратившись в сентябре в Петербург, Гнедич снова принялся за работу и завершил ее в 1826 году. Но многолетний свой труд он не считал вправе издать, пока не будут написаны примечания, которые облегчили бы чтение поэмы. Оленин стремился помочь другу и обратился к князю А. Н. Голицыну с просьбой ходатайствовать перед царем о пенсии переводчику за его многолетний труд. «Переводы Омира во всех государствах Европы составили эпохи в истории словесности. Везде государи награждали переводчиков, — убеждал Оленин Голицына.— Его величество, нынешний король Прусский, не переводчика, а только издателя Омеровых творений, Вольфа, наградил с щедротою королевскою, назначив ему значительное содержание без всякой для него обязанности, кроме продолжения ученых трудов его».

Исхлопотав 3 тысячи рублей пенсии, Оленин добился еще и сохранения 3 тысяч жалованья после увольнения Гнедича по состоянию здоровья из Государственной канцелярии, а потом и годичного отпуска. Николай Иванович уехал в Одессу, но не порвал связей с семейством Олениных. «Письмо ваше на несколько дней согрело меня, совсем было окоченевшего от снежной зимы русской, и я здесь в первый раз заговорил стихами — к вам,— писал Гнедич Анне Олениной, посылая ей стихи. — По окончании их чернилы замерзли и я оканчиваю подлую прозу. Здоровье мое до сих пор плохо».

Гнедич был дружен с детьми Алексея Николаевича, но особым вниманием пользовалась, как и у Крылова, старшая из сестер — Варвара Алексеевна, которая в то время путешествовала с мужем, Григорием Никаноровичем Олениным, по Европе. Гнедич с нетерпением ожидал ее возвращения в Одессу, надеялся на скорую встречу. Позже, из Петербурга, он писал ей в Москву с сожалением: «Зачем вам, на берегах Средиземного моря, пришла мысль столь жестокая, обмануть меня прекрасною надеждою на берегах моря .Черного. Зачем вы заставили ждать вас в Одессе?.. Сколько я сделал с вами прогулок! Сколько провел у вас вечеров!.. Запас здоровья, каким солнце и море одесское меня подарили, до сих пор не израсходован; держусь на ногах, печатаю Илиаду и каждый раз, при свидании с вашими, прошу ваших писем» .

Гнедич часто болел, что очень угнетало его, но Елизавета Марковна не оставляла его своим вниманием, лечила козьим молоком. По этому случаю Николай Иванович даже сочинил шуточный гимн «К приютинской козе»:

Приютинская Амалтея! *
Коза моя Гигея! **
Ты меня спасла!
Убитого хворьбой, а пуще докторами,
Тебе признательность, тебе моя хвала...
На прозой, а стихами!
И если бы не лекаря,—
О, шарлатаны!
Они, мое здоровье разоря,
Мне разорили и карманы!
Тебя бы я, коза, парчой златой покрыл.
Чело твое украсил бы цветами
И в луг приютинской обратно 6 отпустил
С раззолоченными рогами.

* Амалтея (греч.) — коза, вскормившая своим молоком Зевса.
** Гигея (правильно — Гигиея, Гигия, греч.) — богиня здоровья.
Изображалась в виде молодой женщины в тунике, с диадемой, со змеей;
юторую она кормит из чаши,

В 1829 году наконец окончилось печатание «Илиады». Поэма Гомера вышла в двух частях.

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи,
Старца великого тень чую смущенной душой... —

так приветствовал выход поэмы Пушкин. Более двадцати лет были отданы переводу! Великим подвигом назвал этот титанический труд Гнедича В. Г. Белинский.

В семье Олениных сохранялся экземпляр поэмы, подаренный автором Петру Оленину. В верхней части титульного листа Николай Иванович написал: «Чем богат, тем и рад. Любезнейшему Петру Алексеевичу Оленину от Гнедича». Через сорок с лишним лет на форзаце этого экземпляра появилась еще одна запись, сделанная женой П. А. Оленина, Марией Сергеевной: «Сыну моему Алексею в воспоминание моих лучших дней. Мария Оленина. 1871-го года, 10-го сентября. С<ело> Салаур». А спустя еще 27 лет, 10 марта 1898 года, Алексей Петрович передал семейную реликвию уже своему сыну: «Сыну моему Петру на память о лучших семейных преданиях и в поощрение на светлый, честный и трудовой путь в жизни, да сохранится эта книга из рода в род» .

* * *

0

24

Окончив дежурство в библиотеке, Иван Андреевич Крылов пешком отправлялся по шумным улицам Петербурга к дому Олениных. Шел не спеша, часто останавливаясь, всматриваясь в уличные сценки, возникавшие едва ли не на каждом шагу: там сцепились оглоблями два экипажа и извозчики, не стесняясь прохожих, во все горло выясняли отношения; ссорились торговцы, разносчики пирогов и булок — словом, было на что посмотреть. Если Оленины находились на даче, то Крылов держал путь за пороховые заводы, иногда даже пешком, отсчитывая шаги и затем переводя их в версты. В Приютине его всегда ждали, заботились, старались угодить, попотчевать, особенно дети, которые росли на глазах стареющего баснописца, а Крылов любил детей Олениных. Особенно Вареньку, как и Гнедич. К домашним праздникам он непременно сочинял любимые им ша-рады, небольшие стихи, пародии; однажды 12-летняя Варенька упрекнула Ивана Андреевича, что ей он еще ничего Не написал. Крылов немного подумал и тут же сочинил шутку:

Бот вам мои стихи,
Не кушайте ухи,
А что-нибудь другое,
Пожалуй, хоть жаркое. Я гнусь пред вами как дуга
И вам покорный я слуга.

Девочке эта шутка показалась обидной, и она надула губки. «Ах! фавориточка, фавориточка,— начал успокаивать ребенка Крылов,— да подумайте: какие же могу стихи я вам писать иные?

Девушки подросли, но дружбу и любовь к Крылову сохранили. Они доверяли ему свои тайны, любили подшучивать над ним. Однажды, когда он задремал после сытного обеда в кресле, проказница Анна и ее подружки Изабелла и Мария Симмсон на цыпочках подкрались, сдерживая смех, к Крылову и поцеловали его.

В осенний темный вечер,
Прижавшись на диване,
Сквозь легкий сон я слушал,
Как ветры бушевали;
Бот вдруг ко мне подкрались
Три девушки прекрасны:
Какую бы с ним шутку
Сыграть? — они шептали.
Прекрасную сыграем,—
Одна из них сказала,—
Но прежде мы посмотрим,
Довольно ль спит он крепко:
Пусть каждая тихонько
Сонливца поцелует,
И, если не проснется,
Я знаю, что с ним делать.—
Тут каждая тихонько
Меня поцеловала
И что ж! — Какое чудо!
Куда осенний холод,
Куда и осень делась!
Мне точно показалось,
Что вновь весна настала,
И стал опять я молод!

Так ответил Иван Андреевич на проказу трех подружек.

После замужества Варвары Алексеевны и ее отъезда в Воронеж, где жили молодые после свадьбы, Крылов загрустил. Он писал ей длинные задушевные письма, что было непривычно, так как до нас дошло всего лишь несколько весьма лаконичных писем Крылова к другим лицам. Узнав, что Варвара Алексеевна задумала заниматься музыкой, он поддержал это желание: «Я всегда утверждал, что у вас к ней врожденный талант, и сожалею, что он пропадает без действия: сколько приятных минут вы можете доставить И себе и всем тем, которые вас любят и в числе которых я не последний». Иван Андреевич настолько привязан к своей любимице, что готов даже отправиться в Москву, как только Варвара Алексеевна переедет туда. «Я уже несколько лет тоже собираюсь туда и только раздумывал, какое время выбрать в году. Зимою хоть Москва и полна, но меня мучают снега, и то, что ни садов, ни гуляньев не увидишь. Летом Москва пуста. Когда же ехать? Но если б я вас там нашел, то всякое время в году мне бы показалось приятно... я тотчас сел бы в дилижанс и отправился без дальних сборов».

Нет, трудно было Ивану Андреевичу подняться с места и отправиться в подобный вояж, он и сам это понимал, когда писал. Другое дело Приютино — оно рядом, можно даже и пешком пойти: вдоль Невы, а потом через сосняк, мимо Полюстрова и пороховых заводов. Сетуя на петербургскую скучную жизнь, Крылов далее сообщал о себе: «Я, слава богу, жив и здоров. Ем и сплю много, читаю вздор! Пишу — ничего, и нахожу, что это довольно весело. Теперь сби­раюсь к себе в ваше Приютино, где мне никогда не может быть скучно» 15.

Крылов приходил как раз к обеду и ел много. «На маслянице у Олениных приготовлялись блины различных сортов,— отмечал Солнцев. — Между прочим, подавались полугречневые блины, величиною с тарелку и толщиною в палец. Таких блинов, обыкновенно с икрою, Иван Андреевич съедал в присест до 30-ти штук» !6.

Но не только количеством съеденных блинов удивлял, а собственно, и не удивлял, так как к тому уже все знавшие его привыкли давно, Иван Андреевич. Вот чем он всех однажды удивил, особенно Гнедича, так это переведенными отрывками из «Илиады». До того вечера в Приютине никто и никогда не слыхал, чтобы Крылов читал греческих авторов в подлинниках, и вдруг во время чтения Гнедичем новых, переведенных им стихов Гомера Иван Андреевич поправил переводчика. Николай Иванович искренне был изумлен: столько лет они прожили по соседству в доме Публичной библиотеки, дружили, вместе постоянно находились у Олениных, и он не подозревал такой прыти от своего друга.

А все началось за два года до того дня. Во время разговора о греческих авторах Крылов высказал мысль, что лучше их читать в оригинале. Гнедич возразил, что в преклонных летах невозможно выучиться древнегреческому языку. Крылов же, как утверждает его сослуживец, первый биограф и тоже частый гость Олениных, М. Е. Лобанов, втайне от всех начал учиться языку по библии, сопоставляя греческий текст со славянским, и через два года довольно преуспел в своих занятиях. «Гнедич... изумился, — писал Лобанов, — но, почитая это мистификацией проказливого своего соседа, сказал: «Полно-те морочить нас, Иван Андреевич, вы случайна затвердили этот стих да и щеголяете им!» и, развернув Илиаду наудачу: «Ну вот, позвольте-ко это перевести». Крылов, прочитавши и эти стихи Гомера, свободно и верно перевел их. Тогда уже изумление Гнедича дошло до высочайшей степени» 1?. Николай Иванович написал потом по этому случаю стихи, в которых признавался, что проиграл в споре:

Сосед, ты выиграл!
Скажу теперь и я;
Но бог тебе судья,
Наверную поддел ты друга!..

Но более всего Крылов постоянно удивлял своим мастерством баснописца. Его басни читали и в светских гостиных, и в народе. Его узнавали на улицах и в лавках Гостиного двора, по галерее которого он любил прохаживаться, ничего не покупая, но с интересом разглядывая всевозможные товары и прислушиваясь к разговорам. Однажды за обедом Оленин заметил Крылову, что никто не пользуется в России такой славой, как Иван Андреевич, что книг его, хотя уже вышло 10 изданий, не найти в книжных лавках. «Что ж тут удивительного? Мои басни читают дети, а это такой народ, который все истребляет, что ни попадется в руки. Поэтому моих басен много и выходит», — отшутился Крылов.

В 1826 году в книжных лавках появилось новое издание басен Крылова, дополненное седьмой частью, состоящей из 26 басен. Вышло колоссальным по тем временам тиражом: 10 тысяч экземпляров. Цензурное разрешение было получено еще 30 августа 1824 года, но появилась книга в продаже только весной 1826 года. В часть тиража были вклеены прекрасные гравюры и портрет баснописца.

Занимался изданием Оленин. Поначалу он обратился к Александру I с просьбой выделить деньги для напечатания басен Крылова и получил из средств Кабинета 10 тысяч рублей. Затем подобрал художников и граверов, работой которых руководил (на всех иллюстрациях стоит его монограмма $ ), разработал сюжеты рисунков для И. А. Иванова и. А. Зауервейда, а граверы (лучшие в то время в России) С, Галактионов, И. Ческий и Ф. Иордан изготовили доски для печати гравюр.

Благодарный баснописец поднес Оленину новую книгу с дарственной надписью: «Алексею Николаевичу Оленину от сочинителя» и стихами, посвященными своему покровителю:

Прими, мой добрый Меценат,
Дар благодарности моей и уваженья.
Хоть з наш блестящий век, я слышал, говорят,
Что благодарность есть лишь чувство униженья;
Хоть, может быть, иным я странен покажусь,
Но благодарным быть никак я не стыжусь.
Но ныне, если смерть свою переживу,
Кого, коль не тебя, виной в том назову?
При мысли сей, мое живее сердце бьется.
Прими ж мой скромный дар теперь
И верь, Что благодарностью, не лестью он дается.

0

25

"ЛИШЬ ЮНОСТИ И КРАСОТЫ ПОКЛОННИКОМ БЫТЬ ДОЛЖЕН ГЕНИЙ..."

25 мая 1827 года, накануне дня своего рождения, Пушкин возвратился из ссылки в столицу. Позади долгие, тоскливые деревенские будни, когда так тянуло к друзьям, к шумной столичной жизни.

В Петербурге восстанавливались прошлые знакомства, но «иных уж нет, а те далече».

Пушкин охотно посещал многие столичные салоны, а их в конце 20-х годов в Петербурге довольно много. Бывал он у Е. М. Хитрово, дочери Кутузова; у Лавалей на Английской набережной; в доме новой своей знакомой Александры Осиповны Россет, к которой наезжали в то время Вяземский, Жуковский, А. И. Тургенев и многие другие известные литераторы. Но особенно охотно посещал старых своих друзей. По-прежнему по пятницам многие литераторы собирались в квартире Жуковского в Шепелевском дворце, куда он переехал, как только стал воспитателем наследника престола. С радостью принимали Пушкина и у Карамзиных — их салон в конце 20-х годов занимал видное место среди других литературных салонов Петербурга.

Снова Пушкин устремился и в дом Олениных, где он беззаботно проводил время после окончания Лицея.

Путь его лежал на Дворцовую набережную в дом князя П. Г. Гагарина (ныне дом № 10), куда Оленины переехали в 1827 году.

Его радушно принимали Елизавета Марковна и Алексей Николаевич, заметно постаревшие за те годы, что Пушкина не было в Петербурге; возмужавший младший сын Алексей, подружившийся с поэтом, и самая младшая дочь Анна. Она пользовалась особым вниманием родителей и многих посетителей и друзей дома.

Анна была умна, начитанна, обладала приятным тембром голоса и неплохо пела. Небольшого роста, стройная, белокурая, с маленькой ножкой и большими голубыми глазами, которые, по ее признанию, «порой бывали хороши, порой глупы», довольно бойкая, быстрая, великолепно гарцующая на лошади в окружении гостей во время прогулок в окрестностях Приютина, она вызывала симпатии у оленинского общества. Многие поэты — посетители Приютина — воспели ее в своих стихотворениях.

И. И. Козлов, в июльские дни 1828 года приезжавший в Приютино, пишет одно из нескольких своих стихотворений, посвященных Анне:

Любви -и жизни на расцвете
Вся прелесть радости земной
Тебя пленяет в шумном свете
Своею радужной мечтой.
Но если звук волнений страстных
И сердца горестный напев
Встревожит здесь в садах прекрасных
Блестящий хор веселых дев,
Не сетуй,— но, услышав пенье
Разбитых бурею пловцов,
Благослови уединенье
Своих приютинских лесов.

Не желая отстать в излиянии своих чувств от известных поэтов, пишут ей и многие ее сверстники — друзья дома.

В день рождения Анны они преподнесли ей шуточный адрес и стихотворение:

И я в Приютине бывал
И красных дней там наслаждался.
Анюту свет еще не знал,
А я уж ею любовался.
И песни, игры, дерзкий ум,
И шалости, и дикий шум — .
Все было наслажденьем нам,
Все вспоминаньем дышит там...

Обладая вокальными данными, Анна с удовольствием пела на домашних вечерах и праздниках, сама сочиняла музыку. Летом 1828 года, когда в Приютино часто приезжал молодой Михаил Иванович Глинка, стала брать у него уроки пения. Любила она и поэзию. В ее девичьих альбомах было переписано множество стихотворений Пушкина, Рылеева, Веневитинова, Козлова, Гнедича и других поэтов. Сохранились и ее собственные литературные опыты: рассказы, два варианта романа и, наконец, один из дневников, который Анна начала писать летом 1828 года.

...Пушкин приехал в Петербург известным поэтом. «Все — мужчины и женщины — старались оказывать ему внимание, которое всегда питают к гению, — записала Анна Оленина в дневнике, вспоминая первые встречи с возвратившимся поэтом.— Одни делали это ради моды, другие — чтобы иметь прелестные стихи и приобрести благодаря этому репутацию, иные, наконец, вследствие истинного почтения к гению, но большинство потому, что он был в милости у государя Николая Павловича, который был его цензор».

Весной 1828 года Пушкин стал часто ездить к Олениным. Вместе с ним там бывал и Вяземский, который в то время находился в Петербурге. После ежедневных многочисленных светских визитов, театра или дружеских вечеринок в обществе Пушкина и других столичных приятелей он, возврата» ясь под утро домой, принимался за длинные письма к жене, в которых можно проследить едва ли не всю жизнь светского Петербурга. И конечно же, как только Вяземский заметил интерес Пушкина к Анне Олениной, он не замедлил о том написать: «Девица Оленина довольно бойкая штучка: Пушкин называет ее драгунчиком и за этим драгунчиком ухаживает».

В день рождения Елизаветы Марковны, 2 мая, приехав к Олениным после театра, Пушкин весь вечер уделял внимание только Анне. «Мы с Пушкиным играли в кошку и мышку, т. е. волочились за Зубовой-Щербатовой, сестрой покойницы Юсуповой, которая похожа на кошку, и за малюткою Олениною, которая мала и резва, как мышь»5,— спешил сообщить в шутливой форме княгине Петр Андреевич Вяземский.

Анна и в самом деле была маленького роста и очень горевала о том. В одном из писем к двоюродной сестре она по этому поводу писала: «Ты оставила меня ребенком и теперь увидишь меня взрослою девушкою, хотя, к горю моему, не могу похвастать гигантическим ростом».

Вяземский подшучивал, издевался над Пушкиным, убежденный, что в этом увлечении Олениной больше игры, чем чувств, и после бала 5 мая в доме своей племянницы княгини Мещерской писал: «Плясали мы до утра, так что ни одной свечи в зале не было... С девицею Олениною танцевал я pot-pourri и хвалил я кокетство... Пушкин думает и хочет дать думать ей и другим, что он в нее влюблен, и вследствие моего pot-pourri играл ревнивого» .

5 мая бал у Мещерских, а 9 мая Пушкин принял участие в поездке на пироскафе (пароходе) по Финскому заливу до Кронштадта в обществе Алексея Николаевича, Анны и английского художника Д. Доу, который уезжал из России на родину после многолетней работы над портретами генералов — участников войны 1812 года, писавшихся по заказу царя для Военной галереи Зимнего дворца.

С этой поездкой в Кронштадт связывается стихотворение «Го Dawe, ESQ» («Зачем твой дивный карандаш...»). Душевный порыв чувствуется в строках, искренне написанных и которыми Пушкин мгновенно отреагировал на попытку художника нарисовать его портрет:

Рисуй Олениной черты,
В жару сердечных вдохновений,
Лишь юности и красоты
Поклонником быть должен гений.

К этому дню, а точнее — с событиями того дня, следует соотнести и стихотворение «Увы! Язык любви болтливый...», обращенное к Анне. Подобное предположение исходит от записи, сделанной Пушкиным под черновиком стихотворения: «9 мая 1828. Море. Ол<енины>. Дау».

Увы! Язык любви болтливый,
Язык неполный и простой,
Своею прозой нерадивой
Тебе докучен, ангел мой.
Но сладок уху милой девы
Честолюбивый Аполлон.
Ей милы мерные напевы,
Ей сладок рифмы гордый звон.
Тебя страшит любви признанье,
Письмо любви ты разорвешь,
Но стихотворное посланье
С улыбкой нежною прочтешь.
Благословен же будь отныне
Судьбою вверенный мне дар.
Доселе в жизненной пустыне,
Во мне питая сердца жар,
Мне навлекал одно гоненье,
Иль лицемерную хулу,
Иль клевету, иль заточенье,
И редко хладную хвалу.

Появление этих строк, по-видимому, было вызвано каким-то разговором во время путешествия в Кронштадт. Это или объяснение в любви, или что-то в том же роде. Пушкин, плененный красотой, обаянием, умом Анны, стремился привлечь ее внимание, но его ухаживания, нежности, которые он расточал, а может, и вольности в обращении пугали девятнадцатилетнюю девушку. Разочарованный и, возможно, задетый ответом Анны, он обещает о своих чувствах впредь говорить только в стихах, они нравились девушке. Искренне ." вырывается из груди Пушкина благодарение судьбе за данный ему талант, который впервые в его небольшой, но полной превратностей жизни может принести счастье.

Пушкин виделся с Анной не только в доме ее родителей. «Во время одной из своих молодых страстей, — читаем у Вяземского, — это было весною, он почти ежедневно встречался в Летнем саду с тогдашним кумиром своим. Если же в саду ее не было, он кидался ко мне или к Плетневу и жалобным голосом восклицал: «Где Бренский? — Я Бренского не вижу». Разумеется, с того времени и красавица пошла у нас под прозванием Бренской» .

О том, что речь идет именно об Анне, свидетельствует рассказ ее внучатого племянника А. А. Оленина об этих свиданиях в Летнем саду: «Происходили они так. Она уезжала со своей гувернанткой англичанкой в Летний сад; в эти же часы туда являлся Пушкин, и вот они там под надзором этой англичанки прогуливались. Англичанка была, так сказать, в заговоре, и моя тетушка с ней уговаривалась всегда в обществе называть Пушкина «Брянским», чтобы скрыть с первым свои свидания» .

Это сообщение соответствует рассказу Вяземского, если не считать ошибки Оленина, заменившего Бренского (героя трагедии В. Озерова «Дмитрий Донской») на Брянского — актера.

...В мае Оленины переехали на дачу. Жизнь в Приютине шла размеренно, по давно заведенному порядку. Художник Ф. Г. Солнцев, став завсегдатаем Приютина в те же годы, когда там бывал и Пушкин, много лет спустя вспоминал о Приютине и гостеприимстве хозяев: «Гостить у Олениных, особенно на даче, было очень привольно: для каждого отводилась особая комната, давалось все необходимое и затем объявляли: в 9 часов утра пьют чай, в 12 — завтрак, в 4 часа обед, в 6 часов полудничают, в 9 — вечерний чай; для этого все гости сзывались ударом в колокол; в остальное время Аня и ночи каждый мог заниматься чем угодно: гулять, ездить верхом, стрелять в лесу из ружей, пистолетов и из лука, причем Алексей Николаевич показывал, как нужно натягивать тетиву. Как на даче, так и в Петербурге, игра в карты у Олениных никогда почти не устраивалась, разве в каком* нибудь исключительном случае; зато всегда, особенно при Алексее Николаевиче, велись очень оживленные разговоры. А. Н. Оленин никогда не просил гостей художников рисовать, а литераторов читать свои произведения; каких-либо подарков или поднесений ни от кого не принимал. Несмотря на глубокую ученость Алексея Николаевича, при нем все держали себя свободно».

Особенно много гостей съезжалось по воскресным дням — в этот день Оленины принимали и в Петербурге. «О количестве гостей, посещающих семейство Оленина, можно судить по тому, что на даче Алексея Николаевича... находилось 17 коров, а сливок никогда не доставало», — вспоминал Солнцев.

20 мая, в первое же воскресенье после переезда Олениных на дачу, к ним съехались гости. Приехал и Пушкин, а вечером — его приятель Вяземский и польский поэт Адам Мицкевич. Вяземский, добросовестно сообщая жене о всех своих визитах, развлечениях и увлечениях, на следующий день поспешил описать и Приютино, где он, вероятно, оказался впервые, несмотря на давнее знакомство с Олениными, и поведение Пушкина: «Ездил я с Мицкевичем вечером к Олениным в деревню в Приютино, верст за 17. Там нашли мы и Пушкина с своими любовными гримасами. Деревня довольно мила, особливо же для Петербурга: есть довольно движения в видах, возвышенья, вода, лес. Но зато комары делают из этого места сущий ад. Я никогда не видел подобного множества. Нельзя ни на минуту не махать руками: поневоле запляшешь камаринскую. Я никак не мог бы прожить тут и день один. На другой я, верно, сошел бы с ума и проломил себе голову об стену. Mickiewiez говорил, que e'est une journee sanglante *. Пушкин был весь в прыщах и, осаждаемый комарами, нежно восклицал: сладко» ". В этот день Анна в разговоре с Пушкиным вместо принятого в светской беседе обращения «вы» сказала ему «ты». * Что это кровавый день (франу.).

Нечаянная оговорка девушки запомнилась поэту. В рабочей тетради появилась помета: «20 мая 1828. «При<ютино>», а ниже — стихотворение: «Холодный Вы сердечным ты она ошибкой заменила...». В окончательной редакции стихотворение «Ты и Вы» претерпело некоторые изменения.

Пустое вы сердечным ты
Она обмолвясь заменила,
И все счастливые мечты
В душе влюбленной возбудила.

Пред ней задумчиво стою;
Свести очей с нее нет силы;
И говорю ей: как вы милы!
И мыслю: как тебя люблю!

На следующий день после поездки в Приютино Вяземский написал. Пушкину записку следующего содержания: «Да будет известно честным господам, что я завтра еду в Царское Село и предлагаю в четверг вечером, или в пятницу в обеденное время, или в ужинное, составить прощальный пикник, где, как и у кого угодно. Вот предлагаемые, или, лучше сказать, предполагаемые, собеседники: Алексей Оленин junior *, Грибоедов, Киселев, Пушкин, к<нязь> Сергей Голицын, Шиллинг, Мицкевич. Если проект мой будет одобрен честными господами, то приглашаю их приступить к принятию потребных мер в отношениях личных, местных и съестных, а тем паче питейных. Я заранее даю на все свое согласие. В четверг явлюсь за ответом».

Павел Львович Шиллинг был известен как физик, востоковед, дипломат. Он изобрел и успешно продемонстрировал на Неве действие электрической мины и организовал в России первую литографию; ему принадлежит первенство в изобретении электромагнитного телеграфа и разработка особого способа воспроизведения китайских текстов. Давний знакомый Олениных, Шиллинг часто посещал их дом, где бывал и Никита Бичурин, в монашестве Иакинф, ученый-* Младший (франц.).  китаевед, долгие годы живший в Китае, и другие ученые-востоковеды.

Грибоедов в марте 1828 года возвратился в Петербург с Туркманчайским мирным договором, подписанным Персией на выгодных для России условиях, и в этом была его большая заслуга как дипломата. В Приютине он появился как старый знакомый Олениных.

А Николай Дмитриевич Киселев только готовился к дипломатической службе, а пока пользовался успехом у женщин, посещал многие петербургские салоны и гостиные, участвовал в пирушках с Пушкиным, Вяземским и Сергеем Голицыным. Его сестра Варвара Дмитриевна была замужем за Алексеем Марковичем Полторацким, через нее и он оказался в родстве с Олениными.

Князь Сергей Григорьевич Голицын (Фирс), штабс-капитан артиллерии, был известен как поэт-дилетант и композитор. Он переводил сочинения Мицкевича и писал тексты для музыки М. И. Глинки. «Роста и сложения атлетического, веселости неистощимой, куплетист, певец, рассказчик, — куда он только ни являлся, начинался смех, и он становился душою общества, причем постоянное дергание его лица придавало его физиономии особый комизм»,— рассказывал Соллогуб, двоюродный брат Голицына.

Соллогуб объясняет, что прозвище «Фирс» Голицын получил у сестер Захара Чернышева, которые нашли в одной из книг, что имя Фирс означает человека рассеянного, беспорядок производящего.

Польский поэт Адам Мицкевич оказался в Петербурге не по своей воле; он был выслан из Литвы царским правительством еще в 1824 году, жил в Петербурге, в Одессе, Москве и снова в Петербурге.

В Москве Мицкевич познакомился с Пушкиным и теперь в столице он снова встречался с поэтом, посещал с ним общих знакомых и друзей.

Предполагаемые участники пикника весной 1823 года coставляли одну дружескую компанию, которая часто бывала у Олениных.

Записка Вяземского была доставлена Алексею Оленину, и он, прочитав ее, написал: «Читал junior»; ниже подписался и Пушкин: «Читал Пушкин и лапку приложил».

Похоже, что ответом на предложение Вяземского явилось плавание на пароходе в Кронштадт 25 мая. В нем приняли участие Вяземский, Пушкин, Шиллинг, Киселев, Грибоедов, Алексей Оленин, а также Анна и Алексей Николаевич. Возможно, ездили также Мицкевич и Сергей Голицын.

Вяземский оставил нам описание этого путешествия, в котором он участвовал, вернувшись от Карамзиных из Царского Села: «В Кронштадте осматривали мы флот или часть флота, которая выступает в море сначала под командованием Сенявина... Туда поехали мы при благоприятной погоде; но при возвратном пути, при самых сборах к отплытию, разразилась такая гроза, поднялся такой ветер, полил такой дождь, что любо. Надобно было видеть, как весь народ засуетился, кинулся в каюты, шум, крики, давка; здесь одна толстая англичанка падает с лестницы, но не в воду, а на пол, там француженку из лодки тащут в окошко на пароход, толстый Шиллинг сидит и в тесноте и в темноте возле какой-то немки, во всех углах истории. Прелесть! Старик Оленин ссорится с англичанином... Оленин-сын выпивает портера и водки на одну персону на 21 рубль... Пушкин дуется, хмурится, как погода, как любовь...» .

В этом всеобщем шуме, когда одни ссорились, другие выпивали водки и портеру на изрядную сумму, Пушкин был мрачен. Безоблачное настроение и легкость, с какой он согласился несколько дней назад участвовать в прощальном пикнике, улетучились в Кронштадте.

Не изменилось душевное состояние поэта и на следующий день, когда ему исполнилось 29 лет. Настроение отразилось в стихах, полных грусти и отчаяния:

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.

А уже на следующий день, 27 мая, он мчится в Приютино, где вручает Анне стихи на ее оговорку «Ты и Вы»; в эти же дни отвечает Вяземскому, воспевшему в стихотворении глаза А. О. Россет, стихотворением «Ее глаза»; и эти стихи Пушкин передает Анне.

Она мила — скажу меж нами —
Придворных витязей гроза,
И можно с южными звездами
Сравнить, особенно стихами,
Ее черкесские глаза.
Она владеет ими смело,
Они горят огня живей;
Но, сам признайся, то ли дело
Глаза Олениной моей!
Какой задумчивый в них гений,
И сколько детской простоты,
И сколько томных выражений,
И сколько неги и мечты.
Потупит их с улыбкой Леля —
Б них скромных граций торжество;
Поднимет — ангел Рафаэля
Так созерцает божество.

В начале июня Пушкин пишет стихотворение «Не пой, красавица, при мне...», которое многие пушкинисты связывают также с именем Анны.

Историю появления этого романса мы узнаем из «Записок» М. И. Глинки. В них композитор отметил, что Грибоедов «сообщил мне тему грузинской песни, на которую вскоре потом А. С. Пушкин написал романс...». Однажды Пушкин будто бы услыхал, как эту мелодию, обработанную Глинкой, напевала Анна, и воспоминания, связанные с nутешествием его по Кавказу с семьей Раевских в 1820 году, побудили написать слова романса:

Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной:
Напоминают мне оне
Другую жизнь и берег дальный...

К этим лирическим строкам близки по времени написания грустные философские рассуждения стихотворения «Воспоминание», созвучные по настрою стихотворению «Дар напрасный, дар случайный...»:

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток...

Чем была вызвана такая нервозность и неуравновешенность в настроениях весной 1828 года? Душная атмосфера последекабрьского Петербурга все более и более тяготила поэта. В апреле он и Вяземский пытались определиться в действующую армию — шла война с Турцией, но получили отказ. Попытка вырваться из Петербурга потерпела неудачу.

Дом Олениных, Приютино, сама семья, с которой Пушкин подружился еще до ссылки, в это время стали особенно желанными.

После возвращения Пушкина Приютино как бы воскресло. Поэт вывел его из оцепенения, в котором оно находилось после декабря 1825 года. Пушкин явился тем живительным источником, который возродил былую славу дачи Олениных.

В мае Пушкин почти ежедневно общался с Олениными. Вместе с ним в Приютине бывали Вяземский, композитор . Глинка, Грибоедов, Мицкевич. В этой компании и младший из сыновей Олениных — Алексей. Поездки в Приютино, Кронштадт, посещение других известных домов Петербурга, кутежи, в которых и Шиллинг, и Вяземский, и младший Оленин оказались достойными сотоварищами, — одна сторона жизни Пушкина того времени. Другая — работа над новыми главами «Евгения Онегина», «Полтавы», циклом лирических стихотворений — одним из лучших, вызванным увлечением Анной Олениной. Но это и время появления тревожных строк: «Жизнь, зачем ты мне дана?», стихотворения «Воспоминание».

В одном из писем поэта Е. Баратынского к Пушкину, написанном в то время, имеются такие строки: «У нас разнесся слух, что тебя увезли (!), а как ты человек довольно увозимый, то я этому поверил». Итак, ходили слухи о новой высылке поэта.

Еще в 1826 году власти обнаружили списки запрещенных цензурой и неопубликованных отрывков из элегии «Андрей Шенье». Правительство усмотрело в них отклик на 14 декабря. Пушкину пришлось давать объяснения. Потом, по-видимому, его долго не беспокоили. Материалы дела поступили в Сенат, откуда вместе с докладом были переданы б июня 1828 года в департамент гражданских и духовных дел. Мнение членов Сената, касающееся Пушкина, было сформулировано вполне четко: «Обязать подпиской, дабы впредь никаких своих творений без рассмотрения и пропуска цензуры не осмеливался выпускать в публику, под опасением строгого по законам взыскания» .

11 июня дело рассматривалось в департаменте гражданских и духовных дел. В журнале заседаний отмечено, что Пушкин — действительно автор стихов, ходивших по рукам. И ни слова в отношении выводов Сената о взятии подписки с Пушкина. Журнал заседаний департамента подписали статс-секретарь его Оленин, а также А. Д. Балашов и Н. С. Мордвинов. Такая довольно обтекаемая запись сделана наверняка не без участия Оленина и Мордвинова. Вспомним, что Мордвинов оказался единственным в Верховном уголовном суде, кто проголосовал против вынесения смертного приговора декабристам; Оленин вообще отказался от участия в следствии и суде. Это следует учитывать при оценке выводов департамента.

Однако департамент не последняя инстанция в решении данного вопроса. 28 июня журнал департамента рассматривался в общем собрании Государственного Совета, и его члены не сочли предложенное Сенатом мнение о взятии с Пушкина подписки о нераспространении стихов без цензуры достаточным. В журнале появилась запись: «Государственный Совет, в общем собрании, находя заключение департамента гражданских и духовных дел по сему делу правильным, положил оное утвердить с таковым в отношении к сочинителю стихов означенных Пушкину дополнением, что по неприличному выражению его в ответах своих на счет происшествия 14 декабря 1825 года и по духу самого сочинения, в октябре 1825 года напечатанного, поручено было иметь за ним в месте его жительства секретный надзор».

Обращает на себя внимание состав членов Совета, подписавших протокол. Из 14 подписей 4 принадлежат членам разрядной комиссии, 2 — членам следственной комиссии и 11 — членам Верховного уголовного суда над декабристами. Только один из подписавшихся, да и то, как секретарь, ведущий журнал, не принимал участие в деле декабристов. Это — Оленин. Не исключено, что"он и Мордвинов стремились как-то защитить доступными им средствами Пушкина от более жестких решений.

Вот так в июне 1828 года разворачивались события, решавшие дальнейшую судьбу Пушкина. Затем еще целый месяц выводы Государственного совета лежали в ожидании резолюции царя. Только в конце июля Николай I соизволил утвердить решение Совета об установлении тайного надзора. В тот же день особая комиссия постановила допросить Пушкина, не он ли написал «Гавриилиаду».

Знал ли Пушкин, что происходило в правительственных кругах вокруг его имени? Мог ли он получить какие-то сведения от знакомых-доброжелателей? Мог ли Оленин держать Пушкина в курсе событий? Трудно сказать. Вообще, Оленин вряд ли решился бы пойти на подобный шаг — слишком он был осторожен, чтобы рисковать.

Неуравновешенность и тревога чувствуются и в поведении, и в стихах поэта. Возможно, на Пушкина действовало и поведение Анны, не испытывавшей к нему тех-же чувств, какие он питал к ней. К лирическому циклу стихотворений — «оленинскому» циклу — примыкает написанное в конце мая — самом начале июня стихотворение «Кобылица молодая...». Стихотворение как бы завершает этот «оленинский» цикл, отличаясь от всех предыдущих некоторой раздраженностью и предупредительной угрозой.

Кобылица молодая,
Честь кавказского тавра,
Что ты мчишься, удалая?
И тебе пришла пора;
Не косись пугливым оком,
Ног на воздух не мечи,
В поле гладком и широком
Своенравно не скачи.
Погоди; тебя заставлю
Я смириться подо мной:
В мерный круг твой бег направлю
Укороченной уздой.

...В июне дружеская компания постепенно распалась: 6 июня покинул Петербург Грибоедов, на следующий день уехал Вяземский, а 14 июня за границу отправился и Киселев.

А что же Пушкин? Где он? «Что касается Пушкина,— сообщала Вяземскому Екатерина Андреевна Карамзина,— я утратила после Вас к нему привычку, так как а даже не слышу о нем и понятия не имею, что с ним делается» н. А дочь Карамзиной слыхала, «что Пушкин, чтобы утешиться в превратностях любви, играет и проигрывает все свои деньги».

Не получая от Пушкина известий, но, читая жалобы Карамзиных, Вяземский пытался усовестить своего приятеля:

«Где ты, прекрасный мой, где обитаешь?
Там ли, где песни поет князь Голицын,
Ночи певец и картежник?

В самом деде, где ты, что ты? С самого отъезда из Петербурга не имею о тебе понятия, слышу только от Карамзиных жалобы на тебя, что ты пропал для них без вести, а несется один гул, что ты играешь не на живот, а ня смерть. Правда ли? Ах! голубчик, как тебе не совестно...»

Пушкин перестал бывать у Карамзиных. Он начал много играть, часто бывал у красавицы А. Ф. Закревской, с которой познакомился еще в апреле.

Сведений о его поездках в Приютино летом 1828 года нет, да и бывал ли он там после отъезда друзей и того раздражения, которое могло возникнуть от холодности и неприступности Анны?

0

26

"ВСЕ ПРОШЛО С ЗИМОЙ ХОДОДНОЙ..."

События прошедшей весны еще свежи были в памяти и не давали покоя Анне Олениной. В июньские дни, когда шумная и беспокойная компания — Вяземский, Грибоедов, Киселев и ее брат — покинула Петербург, а Пушкин, вероятно, перестал бывать в Приютине, когда можно было за крыться в своей комнате на втором этаже приютинского дома и вдали от гостей и домашних предаться размышлению о своем настоящем и будущем, Анна заполняет первые страницы дневника. Только ему, и никому больше, она могла доверить свои тайны . Под обложкой из красного марокена с золотым тиснением Анна сделала 20 июня первую запись, эпиграфом к которой взяла строки из стихотворения Е. Баратынского, адресованные А. Ф. Закревской:

Как много ты в немного дней
Прожить, прочувствовать успела!
В мятежном пламени страстей
Как страшно ты перегорела!..

Затем последовала длинная исповедь девушки: «Вот настоящее положение сердца моего в конце прошедшей бурной зимы. Но, слава богу, дружба и рассудок взяли верх над расстроенным воображением моим; холодность и спокойствие заменили место пылких страстей и веселых надежд. Все прошло с зимой холодной, а с летом настал сердечный холод! И к счастью, а то бы проститься надобно с рассудком!.. Да, смейтесь теперь, Анна Алексеевна, а кто вчера обрадовался и вместе перепугался, увидя на Конюшенной улице коляску, в которой сидел мужчина с полковничьими эполетами и походивший на... Но зачем называть его! Зачем вспоминать то счастливое время, когда я жила в идеальном мире, когда думала, что можно быть счастливой и быть спутницей его жизни, потому что то и другое смешивалось в моем воображении. Счастье и Он... Но я хотела все забыть!.. Ах, зачем попалась мне коляска. Она напомнила мне время... невозвратное!»

О. Н. Оом, внучка Анны, назвала имя человека, который заставил так сильно переживать девушку: Алексей Яковлевич Лобанов-Ростовский. Адъютант при князе П. М. Волконском (потом его произвели во флигель-адъютанты), близкий знакомый Петра Оленина, одновременно с которым он состоял в 1814 году в адъютантах графа М. С. Воронцова. Лобанов-Ростовский имел трех малолетних детей (его жена Софья Петровна Лопухина умерла в 1825 году при родах) и был старше Анны на 13 лет. В этого человека и была влюблена Анна, когда встретилась с Пушкиным после его возвращения в Петербург. И первая запись дневника вызвана воспоминаниями, которые не оставляли девушку в покое.

После такого вступления Анна записала впечатления от встречи накануне в Петербурге с Пушкиным: «Вчера была я в городе... и обедала у верного друга, Варвары Дмитриевны Полторацкой... Там был Пушкин и Миша Полторацкий. Первый довольно скромный. Я даже с ним говорила и перестала бояться, чтобы не соврал чего в сентиментальном роде».

Вот они — те самые опасения сентиментальных разговоров Пушкина, которые когда-то тревожили Анну.

Многие последующие записи посвящены рассуждениям: о необходимости замужества, о возможных партиях. В этой связи в дневнике мелькает имя Николая Киселева. Варвара Дмитриевна стремилась создать партию брата с Анной. 7 июля Анна записала: «Тетушка уехала более недели, я с нею простилась и могу сказать, что мне было очень грустно. Она обещала быть на моей свадьбе и с таким выразительным взглядом это сказала, что я очень, очень желаю знать, о чем она тогда думала. Ежели брат ее за меня посватается, возвратясь из Турции, что сделаю я? Думаю, что выйду за него». (Воспитанница Олениных и подруга Анны А. Ф. Фурман внизу страницы с этими словами Анны приписала: «Дай бог, чтоб он вздумал это сделать»).

И снова воспоминания о каком-то происшествии 29 марта, которое Анне никак не забыть. «По страсти ли я выйду? — спрашивает она.— Нет! потому что 29 марта я сердце свое схоронила... и навеки». Она даже пишет для Варвары Дмитриевны стихотворное послание, которое начинает стихами:

Искавши в мире идеала
И не нашед его,
Анета счастия искала
В средине сердца своего...

Через 10 дней после последней записи Анна возвращается к дневнику, как возвращается и к размышлениям о необходимом замужестве. Она записала 17 июля свой разговор на эту тему с Иваном Андреевичем Крыловым. Похоже на то, что девушка пыталась вызвать в Крылове жалость и сочувствие к себе, но он высказал неудовольствие ее легкомысленным поведением, которое, по его убеждению, исходило от постоянного пребывания при дворе (Анна была фрейлиной). Но обратимся лучше к записи самой Анны: «Когда мы возвратились из города, я после обеда разговорилась с Иваном Андреевичем Крыловым о наших делах. Он вообразил себе, что Двор вскружил мне голову и что я пренебрегала бы хорошими партиями, думая выйти за какого-нибудь генерала. В доказательство, что я не простираю так далеко своих видов, я назвала ему двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них: Мейендорфа и Киселева. При имени последнего он изумился. «Да,— повторила я,— я думаю, что они — не такие большие партии, и уверена, что вы не пожелаете, чтобы я вышла за Краевского или за Пушкина».— «Боже избави,— сказал он,— но я желал бы, чтобы вы вышли за Киселева и, ежели хотите знать, он сам того желает. Но он и сестра говорят, что нечего ему соваться, когда Пушкин того же желает».

Итак, мнение Крылова относительно Пушкина, как возможного жениха, полностью разделяется Анной. А Киселев, оказывается, если верить записи, тоже желал брака, и Варвара Дмитриевна здесь играла не последнюю роль.

На следующий день, по горячим следам разговора с Крыловым, «разбередившего» раны, Анна задумала писать роман. Она начинает его со строк из элегии Батюшкова, адресованной Анне Фурман:

О память сердца! ты сильней
Рассудка памяти печальной.

Затем последовали размышления о романе: «Батюшков прав, говоря, память сердца сильнее памяти рассудка. Я с трудом могу сказать, что со мной было вчера, а между тем я могу пересказать слово в слово разговоры, происходившие несколько месяцев назад. Пушкин и Киселев — два героя моего настоящего романа. Сергей Голицын, Глинка, Грибоедов и в особенности Вяземский — персонажи более или менее интересные. В отношении женщин, их всего три — героиня — это я, второстепенные лица — это тетушка Варвара Дмитриевна Полторацкая и госпожа Василевская». Анна имела в виду события весны 1828 года, и крайние рамки этих разговоров и страстей — март — конец мая. Именно тогда в Петербурге находились все главные и второстепенные герои ее повествования, именно тогда у Олениных постоянно бывал Пушкин. Предупреждая, что роман она будет писать от третьего лица, найдя заглавие — «Непоследовательность, или Надо прощать любви», девушка начала с воспоминаний о своем увлечении князем Лобановым-Ростовским: «Анета Оленина имела подругу, искреннего друга, которая одна знала о ее страсти к Алексею и старалась отклонить ее от этого. Маша часто говорила: «Анета, не доверяйся ему: он лжив, он фат, он зол». Подруга обещала ей забыть его, но продолжала любить. На балу, на спектакле, на горах, повсюду она его видела и мало-помалу потребность чаще видеть его стала навязчивой. Но она умела любить, не показывая того, и ее веселый характер обманывал людей».

И сразу же после этих строк Анна перешла к описанию своей встречи у внучки М. И, Кутузова с Пушкиным после его возвращения из Михайловского.

«Однажды на балу у графини Тизенхаузен-Хитровой Анета увидела самого интересного человека своего времени и выдающегося на поприще литературы: это был знаменитый поэт Пушкин. Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие — вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия. Говорили еще, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно все знать; что он распутный человек, но, впрочем, вся молодежь почти такова. Итак все, что Анета могла сказать после короткого знакомства, есть то, что он умен, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен. Среди особенностей поэта была та, что он питал страсть к маленьким ножкам, о которых он в одной из своих поэм признавался, что он предпочитает их даже красоте. Анета соединяла с посредственной внешностью две вещи: у нее были глаза, которые порой бывали хороши, порой глупы. Но ее нога была действительно очень мала, и почти никто из ее подруг не мог надеть ее туфель.

Пушкин заметил это преимущество, и его жадные глаза следили по блестящему паркету за ножками молодой Олениной... Она тоже захотела отличить знаменитого поэта: она подошла и выбрала его на один из танцев; боязнь, что она будет осмеяна им, заставила ее опустить глаза и покраснеть, подходя к нему. Небрежность, с которой он спросил у нее, где ее место, задела ее. Предположение, что Пушкин мог принять ее за дуру, оскорбило ее, но она ответила просто и за весь остальной вечер уже не решалась выбрать его. Но тогда он в свою очередь подошел выбрать ее исполнить фигуру, и она увидела его, приближающегося к ней. Она подала ему руку, отвернув голову и улыбаясь, потому что это была честь, которой все завидовали».

Анна точно обрисовала внешность поэта, его манеры: не забыла отметить и мнение света, которое полностью разделяла и которое не могло не повлиять на ее отношения с поэтом, тем более что кроме поклонения его таланту она не испытывала к нему никаких других чувств. А слова, произнесенные Анной в разговоре с Крыловым: «я думаю... и уверена, что вы не пожелаете, чтобы я вышла за Краевского или за Пушкина»,— свидетельствуют о том, что разговоры о возможности такого варианта имели место, а может, и другое: поведение Пушкина заставляло так думать, а отсюда и подобный вопрос к Крылову.

Она не вела поденных записей и потому их оказалось немного: две сделаны в июне и четыре — в июле.

В июле в доме у своих родственников Сухаревых Анна познакомилась с молодым человеком, приехавшим из Иркутска. Это был казак А. П. Чечурин. На время были забыты и личная неустроенность, и переживания о своем будущем, которое пока виделось безрадостным и неопределенным. Чечурин приехал из Иркутска! Там, где-то там, томились старые знакомые и друзья, многих из которых она знала с детства. Узнав, что молодой человек видел декабристов, она поспешила сообщить о том отцу, который в свою очередь пригласил его побывать в Приютине. Все оставшееся до объезда от Сухаревых время Анна провела с Чечуриным в разговоре о декабристах, «который так интересовал нас обоих». Однако Анна не доверяла даже дневнику, и содержание этого разговора нам осталось неизвестным.

Анна с нетерпением ожидала казака в Приютине, и как только он появился, поспешила к нему, ибо желание «узнать о участи несчастных» было велико.

Вся жизнь Чечурина была связана с Сибирью, где он родился, вырос и служил в казаках. А потом инспекторская поездка по городам Сибири с гражданским губернатором И. Б. Цейдлером, и тогда-то он встретился с декабристами. «Он поведал мне, по особой ко мне доверенности, что в Чите он видел всех»,— записала Анна. Самым неожиданным было, пожалуй, признание Чечурина о сочинениях и письмах Рылеева, которые он привез с собой. А позже он сообщил, что у него хранятся еще и стихотворения других декабристов.

Чечурин отдает себе отчет, какие неприятности могут его ожидать, что хранить у себя .бумаги государственных преступников весьма опасно, и все же не стремится изба-виться от них. Все уговоры Олениных оставить .бумаги Ры-. леева у них запечатанными в пакет не смогли убедить Чечурина, и он, наверное, так и увез их в действующую армию.

...11 августа Анне исполнилось 20 лет. 8 этот день в Приютино съехалось много гостей, и среди них — Пушкин. Впервые после долгого перерыва его имя появляется на страницах дневника. «Он влюблен в Закревскую. Все об ней толкует, чтобы заставить меня ревновать, но притом тихим голосом прибавляет мне разные нежности»,— писала Анна. И больше ни слова о Пушкине.

Однако не следует удивляться. Его визиты стали привычными, как и визиты многих других знаменитостей: Крылова, Гнедича, Жуковского, Вяземского... Их приезд в Приютино еще не повод для записей в дневнике. Другое дело новые знакомые, вроде казака Чечурина, который своими разговорами о декабристах, рассказами о дикой природе неизвестного Анне сибирского края, о контрабандистах и о многом другом, далеком и романтичном, естественно, возбуждал интерес, и общение с ним отражалось на страницах дневника. И потом его непосредственность, неискушенность в светской жизни, независимость в мнениях, в поступках, нежелание подчиняться законам света привлекали девушку, избалованную всеобщим вниманием и поклонением светской молодежи. Чечурин интересовал Анну больше, чем Пушкин или кто другой, и потому в дневнике так много страниц посвящено ему. Накануне дня ее рождения он приехал в Приютино.

«Мы разговорились о свете, о молодежи нашей, которую я бранила. Рассказывала ему смеючись, как делают куры и как весело обходиться холодно и приказывать своим «рабам», которые ловят малейшие ваши желания...

— Мне кажется, что свет Вас немного избаловал, Анна Алексеевна, и что Вы любите всю эту пустую услужливость Ваших молодых людей, она испортит Вас,— отвечал Чечурин. — Не бойтесь, я уже привыкла к этому и не свернуть мне так скоро голову,— возразила Анна.— Завтра посмотрите, как обращаюсь я с ними».

Назавтра, 11 августа, Пушкин вполне мог наблюдать, как Аннет «обращается» с молодыми людьми, и, приехав после Приютина домой, сочинить «Вы избалованы природой...» .

Стихи написаны в спокойном ритме, без того возбуждения и восторга, с каким писались в мае «Ты и Вы» или «Ее глаза». В них, пожалуй, больше грусти и некоторой разочарованности в той, которую он полюбил:

Вы избалованы природой;
Она пристрастна к вам была,
И наша страстная хвала
Вам кажется докучной модой.
Вы сами знаете давно,
Что вас хвалить немудрено.
Что ваши взоры — сердцу жалы,
Что ваши ножки очень малы,
Что вы чувствительны, остры,
Что вы умны, что вы добры,
Что можно вас любить сердечно,
Но вы не знаете, конечно,
Что и болтливая молва
Порою правды не умалит,
Что иногда и сердце хвалит,
Хоть и кружится голова.

Позже Пушкин, переработав стихотворение, напечатал его под заголовком «В альбом Е. Н. У<шако> вой». Запись о дне рождения интересна не только в связи с Пушкиным, но и описанием того, как прошел праздник, когда в Приютино приехали Гнедич, Крылов, «милый Глинка, который после обеда играл чудесно и в среду придет дать мне первый урок пения».

За праздничным столом много читали поздравлений, а потом молодежь отправилась играть в сад. Вечером, когда все дамы разъехались и остались одни мужчины, веселье продолжалось: «Мы сели ужинать за особливый стол, и тут пошла возня! Всякий пел свою песнь или представлял какое-нибудь животное...»

0

27

"Я ВАС ЛЮБИЛ..."

В начале августа, т. е. за несколько дней до поездки в Приютино на день рождения Анны, Пушкина вызвал к себе Петербургский военный генерал-губернатор П. В. Голенищев-Кутузов. Допрос был учинен по поводу причастности поэта к написанию «богохульной» поэмы «Гавриилиада». Пушкин отказался от авторства. 19 августа по требованию царя, не удовлетворенного ответами, Пушкина допрашивали снова. В тот же день с него взяли подписку, что он не будет печатать своих сочинений без предварительного представления в цензуру. И это после заверения царя, что только он будет цензором сочинений Пушкина. Поэт был взбешен, когда сочинял письмо Бенкендорфу: «Требование полицейской подписки унижает меня в собственных моих глазах, и я, твердо чувствую, того не заслуживаю, и дал бы и в том честное мое слово, если б я смел еще надеяться, что оно имеет свою цену».

После почти трехмесячного молчания Пушкин наконец написал 1 сентября свое первое письмо к Вяземскому, уехавшему из Петербурга в начале июня. «Пока Киселев и Полторацкие были здесь, я продолжал образ жизни, воспетый, мною таким образом.

А в ненастные дни собирались они часто.
Гнули, < > их < >! от 50ти на 100.
И выигрывали и отписывали мелом.
Так в ненастные дни занимались они делом.

Но теперь мы все разбрелись. Киселев, говорят, уже в армии; junior в деревне; Голицын возится с Глинкою и учреждает родственно-аристократические праздники. Я пустился в свет, потому что бесприютен. Если б не твоя медная Венера, то я бы с тоски умер. Но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи. А она произвела меня в свои сводники... Ты зовешь меня в Пензу, а того и гляди, что я поеду далее. Прямо, прямо на восток...»

Как никогда ранее Пушкин осознавал серьезность ситуации: с церковью шутки плохи, к тому же чувствовалось раздражение царя. В этой напряженной обстановке, когда не исключалась поездка «прямо, прямо на восток», появились строки «Предчувствия». В отчаянии от нависшей над ним новой угрозы правительства в этих стихах он обращается к Анне, как спасительнице в трудные для него минуты:

Снова тучи надо мною
Собралися в тишине;
Рок завистливый бедою
Угрожает снова мне...
Но, предчувствуя разлуку,
Неизбежный, грозный час.
Сжать твою, мой ангел, руку
Я спешу в последний раз.
Ангел кроткий, безмятежный,
Тихо молви мне: прости,
Опечалься: взор свой нежный
Подыми иль опусти;
И твое воспоминанье
Заменит душе моей
Силу, гордость, упованье
И отвагу юных дней.

В ответном письме Вяземский пытается пошутить, хотя ясно представлял состояние встревоженного друга: «Ты говоришь, что ты бесприютен: разве уже тебя не пускают в Приютино?»

В Приютино Пушкина пускали, а вот бесприютным он остался намного раньше, в июне, когда «пустился в свет», оставшись без многих приятелей и переключив свое внимание с Анны Олениной, которую «страшит любви признанье» и которая постоянно опасается, как бы Пушкин не соврал чего-нибудь в «сентиментальном роде», на «медную Венеру» Закревскую.

Пушкин посвятил Закревской три стихотворения, она узнается в героине повести «Гости съезжались на дачу...» Зинаиде Вольской. Даже приехав 11 августа в Приютино, Пушкин «все об ней толкует», желая немного подразнить Анну. Однако отношения с Закревской вскоре зашли в тупик. «Я по горло сыт интригами, чувствами, перепиской и т. д. и т. д. Я имею несчастье состоять в связи с остроумной, болезненной и страстной особой, которая доводит меня до бешенства, хотя я и люблю ее всем сердцем...» — жаловался он Е. М. Хитрово.

Возможно, поэтому он снова начал появляться в Приютине. 5 сентября приехал на именины Елизаветы Марковны. Этому дню посвящена следующая запись Анны: «Приехали гости: из дам — Бакунины и Хитровы, Васильчиковы, много мужчин за обедом. Приезжают Голицын, потом и Пушкин».

На этот раз под театр была приспособлена зала столовой, где Анна организовала все приготовления для представления. Снова, как и в прошлые годы, разыгрывались шарады. Потом Елена Василевская, Сергей Голицын и Анна исполнили трио Гайдна, после чего Голицын, чьи любительские сочинения часто исполнялись в Приютине, спел свои куплеты.

Вечером молодежь увлеклась фокусами, и только ночью все разъехались, «Прощаясь, Пушкин мне сказал, что он должен уехать в свое имение, если, впрочем, у него хватит духу,— прибавил он с чувством»,— записала Анна в дневник.

Это была последняя из известных нам поездок Пушкина в Приютино.

В тот день Анна с нетерпением ждала от Сергея Голицына рассказа «об известных событиях», обещанного ей князем. Приведем его полностью, ибо он чрезвычайно интересен и не менее загадочен.

«После некоторого жеманства он сказал мне, что это касается поэта. Он умолял меня не менять поведения по отношению к нему. Сергей порицал маменьку за ее суровость к Пушкину, говоря, что это не способ успокоить его. Когда я сказала ему о дерзости, с которой Штерич говорил мне у графини Кутайсовой о любви Пушкина ко мне, Сергей мне отвечал, что он уже заметил Штеричу, что это не его дело и что я ему очень хорошо ответила. Я была в ярости от речей, которые Пушкин держал на мой счет. Он сказал мне тогда: «Вам передавали, не правда ли, что Пушкин сказал: «Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой я уж слажу сам». Это было при мне сказано, и не совсем так. Я ведь знаю, кто и зачем Вам это передал. Вам это сказала Варвара Дмитриевна». Тогда я подумала, что он знал так же хорошо, как я, причину этого, и замолчала. Мы поговорили потом о Киселеве и о его ухаживании за мадам Василевской. Сергей сказал, что он всегда порицал его за это...»

Из этого разговора ясно, что однажды в каком-то обществе зашла речь о взаимоотношениях Пушкина с Анной Олениной, и поэт, считавший, что сватовству его могут помешать родители, дерзко высказался на их счет, чем вызвал и ярость Анны, и осуждение ее родных.

Художник Солнцев утверждал, что Пушкин «сватался за Анну Алексеевну... однако же брак этот не состоялся, так как против него была Елизавета Марковна» '. Но просил ли Пушкин в самом деле руки Анны?

Никаких других свидетельств, кроме вышеприведенного, о факте сватовства не сохранилось. И даже если предположить, что до нас не дошли письма, воспоминания, другие документы, проливающие свет на это событие, все же трудно представить, чтобы активные ухаживания Пушкина за дочерью А. Н. Оленина, о которых знал весь светский Петербург, и сватовство не отразились бы на страницах дневника Анны. Дневник заполнялся, главным образом, в связи с ее рассуждениями о замужестве, о возможных вариантах. Замужество — необходимость в ее летах. Но она никого не любит, кроме человека, имя которого только однажды промелькнуло на страницах дневника. И потому Анна убеждена, что если и выйдет замуж, то не по любви. Она перебирает возможных женихов и не скрывает даже тех случаев, когда они старались уйти в сторону. Она отмечает непорядочность Киселева в его отношениях к женщинам, после того как он однажды объяснил запинаясь, что расстроенное хозяйство не позволяет ему жениться. Хотя совсем еще недавно Варвара Дмитриевна старалась сделать все возможное, чтобы Анна согласилась выйти замуж за ее брата.

Анна не скрывает, как провалились ее смотрины у Павла Дмитриевича Дурново. Не получилось и с Жоржем Мейендорфом, и с графом Матвеем Юрьевичем Виельгорским, который в доме Олениных появился впервые в мае 1829 года. Большой любитель музыки, виолончелист, организатор вместе с братом Михаилом Юрьевичем музыкально-литературных вечеров, ставших популярными в 20х годах, он сразу же очаровал Анну и ее сестру. Варвара Алексеевна предприняла попытки составить партию из Виельгорского и Анны. «Я очень верю, что если бы желание Варвары могло бы исполниться, я была первой от этого счастлива. Как говорят все, это человек редких качеств. Он уже не очень молод и будет прекрасным мужем»,— записала Анна. Через некоторое время она снова возвращается в своих записях к Виельгорскому, пытается дать его портрет. Наконец она с сожалением записывает: «Увы! Он не может меня любить — его сердце слишком утомлено любовью, чтобы он мог думать о женитьбе на мне, и потом, я чувствую сама, что во мне уже нет тех прелестей, что были в 18, 19 лет. Тогда я могла внушать страсти, ну а теперь? Нужна ли страсть, чтобы удачно выйти замуж и быть счастливой? — Нет, но надо, чтобы было немного любви с той и другой стороны, а я... могу ли я ее внушить?»

Анна откровенно описала в дневнике неудачу с Виельгорским, и потому кажется естественным, что если бы Пушкин действительно сватался, сна непременно отметила бы этот факт в своем дневнике.

Упоминание же Солнцева о сватовстве Пушкина к А. Олениной, вероятнее всего, вызвано неосторожными словами поэта: «Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой я уж слажу сам» и последовавшего за ними разговора — сердитого со стороны Елизаветы Марковны.

Чрезвычайно важно понять слова Анны: «Сергей порицал маменьку за ее суровость к Пушкину, говоря, что это не способ успокоить его». Что за ними скрывается? Чем вызвана эта суровость — высказыванием Пушкина? И почему его надо было успокаивать? Намеревался ли он в самом деле свататься? Или суровое наставление Елизаветы Марковны сделало невозможным сватовство? Трудно сказать, но не следует забывать и еще об одном обстоятельстве: одновременном увлечении Олениной и Закревской. Пожалуй, подобное раздвоение делало невозможным сватовство, так как связь с последней была известна в свете, да Пушкин и не скрывал ее. И хотя его увлечение Анной и Закревской носило противоположный характер («Одно — возвышенная, идеальная и поэтическая любовь к А. А. Олениной, другое — сложные и своеобразные отношения к А. Ф. Закревской») , это не меняло дела. Если бы Пушкин и хотел свататься к Олениной, то вряд ли пошел на такой шаг, заведомо зная, чем это кончится.

...После 5 сентября 1828 года имя Пушкина в дневнике Анны больше не упоминалось, невозможно проследить его связи с Олениными и по другим источникам. А. Дельвиг писал Пушкину в Москву 3 декабря: «Город Петербург полагает отсутствие твое не бесцельным. Первый голос сомневается, точно ли ты без нужды уехал, не проигрыш ли какой был причиною; 2-й уверяет, что ты для материалов 7-й песни Онегина отправился; 3-й утверждает, что ты остепенился и в Торжке думаешь жениться; 4-й же догадывается, что ты составляешь авангард Олениных, которые собираются в Москву...»

Не чувствуется из содержания этого письма, чтобы произошел разрыв дружеских отношений Пушкина с семьей Олениных. Более того, в обществе даже предполагают, что Пушкин — «авангард Олениных», намеревавшихся приехать к старшей дочери, ожидавшей родов.

А Пушкин в те осенние дни часто думал об Анне. Его истинные чувства выдают рукописи. На листах с черновиками «Полтавы» во множестве стали появляться записи во французской транскрипции: «Olenine», «Annette», «Annette Pouchkine», «АР» (Оленина, Анета, Анета Пушкина, А. П., т. е. Анна Пушкина). Но, понимая, что не суждено Анне стать его женой, не суждено ей носить его фамилию, Пушкин зачеркнул эту запись.

После длительного перерыва Пушкин возобновил работу над «Полтавой», а потому, возможно, при продолжении поэмы он стал просматривать более ранние записи, находящиеся на первых страницах альбома, и там, на свободных местах, читая эти записи, он снова, мысленно возвращаясь к Анне, выводил одну за одной анаграммы фамилии любимой девупиш: «Aninelo» (т. е. Анинело — Оленина) и «А. О.» (Анна Оленина).

В эти осенние дни он несколько раз рисовал и профиль Анны в однажды выбранном и потом неоднократно повторяемом положении головы: наклоненной немного вперед вниз и с невидимым под прядью волос глазом. Пушкин еще 5 сентября говорил Анне, что собирается уехать в деревню, и, как только закончилось дело о «Гавриилиаде», он немедленно выехал 19 октября из Петербурга. В эти дни он с грустью писал:

Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид,
Свод небес зелено бледный,
Скука, холод и гранит —
Все же мне вас жаль немножко,
Потому что здесь порой
Ходит маленькая ножка,
Вьется локон золотой.

Путь его лежал в Старицкий уезд Тверской губернии к давней знакомой Прасковье Александровне Осиповой. Через неделю после отъезда из Петербурга, в Малинниках, Пушкин написал «Посвящение» к «Полтаве».

Не одно десятилетие идут споры: к кому обращены строки «Посвящения»? Называется М. Н. Волконская, жена декабриста С. Г. Волконского — двоюродного брата Алексея Николаевича Оленина. Потом появилось имя Анны Олениной. Однако эта гипотеза не нашла поддержки, хотя в ее пользу есть авторитетные свидетельства. Так, двоюродный брат Анны Сергей Дмитриевич Полторацкий, известный библиограф и знакомый Пушкина, 7 марта 1849 года, когда Анна приезжала в Петербург из Варшавы, где она жила с мужем, после разговора с кузиной сделал следующую запись: «Оленина (Анна Алексеевна)... Стихи о ней и к ней Александра Пушкина: 1) «Посвящение» — поэмы «Полтава», 1829... 2) «Я вас любил»... 3) «Ее глаза»...» Ниже Полторацкий сделал приписку: Подтвердила мне это сама, сегодня, и сказала еще, что стихотворение «Ты и вы» относится к ней (СПб, воскр. 11 дек. 1849)».

Существует мнение, что подобное признание Анны вызвано желанием «создать семейную легенду о том, что он (Пушкин.— Л. Т.) посвятил ей „Полтаву"».

Трудно сказать, так ли это. Обращает на себя внимание очень небольшой перечень стихотворений, которые Анна считает адресованными или посвященными ей. В списке отсутствуют многие другие известные нам стихотворения. Это можно объяснить одним: она могла не знать о некоторых стихах,так как Пушкин не отдал их Анне, как это было, по-видимому, с «Предчувствием», «Вы избалованы природой...».

Были ли основания у Анны Олениной считать, что «Посвящение» к «Полтаве» адресовано именно ей? Обратимся к его строкам и сопоставим их с другими стихами Пушкина, обращенными к Олениной:

Тебе — но голос музы темной
Коснется ль уха твоего?
Поймешь ли ты душою скромной
Стремленье сердца моего?
Иль посвящение поэта,
Как некогда его любовь,
Перед тобою без ответа
Пройдет, непризнанное вновь?
Узнай, по крайней мере, звуки,
Бывало, милые тебе —
И думай, что во дни разлуки,
В моей изменчивой судьбе,
Твоя печальная пустыня,
Последний звук твоих речей
Одно сокровище, святыня,
Одна любовь души моей.

В первых же строках Пушкин беспокоится: услышит ли адресат голос музы, поймет ли «стремленье сердца»; а может быть, его просьбы останутся без ответа, как некогда не получила взаимности его любовь?

Эти строки вполне могли быть обращены к Анне. То, что она не любит его, поэт понял еще в мае, после чего, возможно, надолго прекратил посещения Олениных. Только в августе он снова начал наезжать в Приютино, а потом, как воспоминание, появились портретные зарисовки, многократные, в различных вариантах повторы имени Анны среди черновиков «Полтавы».

В самом начале мая Пушкин писал Анне:

Ей милы мерные напевы,
Ей сладок рифмы гордый звон...

Так было когда-то. А теперь Пушкин просит:

Узнай, по крайней мере, звуки,
Бывало, милые тебе...

Просьба вполне понятна и закономерна после разговора поэта с Елизаветой Марковной и того разговора, который произошел в Приютине между С. Голицыным и Анной 5 сентября. У Пушкина имелись все основания сомневаться: проявит ли Анна после случившегося интерес к его рифмам, которые некогда были милы ее сердцу?

«Посвящение» пронизано безответным чувством к девушке, которую поэт любил и любовь которого она отвергла. И вполне естественно вслед за «Посвящением» появление проникновенных строк, которыми подводилась окончательная черта во взаимоотношениях между Пушкиным 4 той, которую он любил безнадежно:

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью гоним;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.

Можно с большой долей уверенности предположить, что и «Посвящение», и стихотворение «Я вас любил...» были адресованы одному человеку — Анне Олениней.

Издавая в 1936 году в Париже дневник Анны Олениной (Андро), ее внучка О. Н. Оом в предисловии отмечала, что в одном из альбомов, принадлежавших ее бабушке, среди многих рисунков и стихов известных художников и поэтов был автограф стихотворения «Я вас любил...».

Когда же эти строки могли быть вписаны в альбом? Когда, наконец, Пушкин мог показать Анне «Посвящение»? Это могло произойти в Москве, куда Пушкин поехал из Старицкого уезда в начале декабря 1828 года. В Москву собирались и Оленины (вспомним, что еще 3 декабря Дельвиг сообщал о том Пушкину), и приехали они туда в более ранние сроки, чем принято считать. Сохранилось письмо Елизаветы Марковны, в котором она 10 января 1829 года извещала родных: «Я в Москве для родин моей Варюшки, которых ждем в конце этого месяца... Анюта моя со мною... Все наши родные съехались...» . Вряд ли Елизавета Марковна сразу же, из возка, доставившего ее в Москву из Петербурга, засела за письма. Пока распаковали и разложили по местам вещи, которые возились с собою в большом количестве, пока отдохнули от изнурительного и долгого пути (Елизавета Марковна к тому же постоянно была нездорова), должно было пройти немало времени, так что вполне возможно, что Пушкин до 6 января 1829 года, пока он снова не уехал в Старицу, мог встретиться с Анной и вписать в ее альбом свои стихи.

Вообще Пушкин в те дни был неузнаваем. Вяземский сообщал жене: «Он чтото во все время был не совсем по себе. Не умею ни объяснить, ни угадать, что с. ним было или чего не было, mais il n' etait pas en verve» * Но он был не в ударе (франц.)....В Москве Пушкин часто бывал в доме сестер Ушаковых и в их альбоме рисовал портреты Анны, Алексея Николаевича и Елизаветы Марковны. Все изображения Олениных исполнены с чувством, живо,. без раздражения.

После отъезда Пушкина Вяземский сообщал приятелю: «А мы, то есть я и Баратынский, танцевали в Москве с Олениною и, кажется, у них были элегические выходки». Написано как бы между прочим, но это напоминание об Олениной; оставшейся в Москве.

В мае 1829 года Пушкин находился за тысячи верст от Петербурга, путешествуя по Военногрузинской дороге в сторону Тифлиса. 25 мая, накануне дня своего рождения и в годовщину поездки вместе с Олениными в Кронштадт, в дорожной тетради он рисует профиль Алексея Николаевича. На черновике с пометой «Душет, 27 мая» снова появился портрет Оленина, но на этот раз вместе с Елизаветой Марковной, изображенной в традиционном чепце. А еще раньше, 22 мая, среди черновиков появился портрет Адама Мицкевича. Случайность или воспоминание о тех майских днях 1828 года, когда Пушкин общался с Мицкевичем и бывал в Приютине? Вспомнив Мицкевича и рисуя его портрет, Пушкин не подозревал, что в эти дни польский поэт навсегда покинул Россию. 15 мая он выехал из Кронштадта первым кораблем, спеша и опасаясь, что полиция отберет паспорт, «Почтенный Оленин, московский его приятель, помог быстрее закончить формальности на борту английского парохода „Георг IV"»,—: отмечал один из знакомых Мицкевича. «Московским приятелем» мог быть Алексей Оленин — junior, который жил в подмосковной усадьбе Богородском на Сенеже.

Не мог Пушкин забыть Олениных. В конце декабря 1829 или в январе 1830 года среди черновиков поэмы «Тазит» снова появилась головка Анны, но нарисована она была в иной манере: едва запрокинута, и локоны на этот раз не закрывают глаз. Это самый поэтичный портрет Анны у Пушкина.

Последнее известное нам посещение Пушкиным Олениных относится к 12 января 1830 года. В тот день Пушкин, Дарья Федоровна Фикельмон — жена австрийского посланника, ее сестра Екатерина Федоровна Тизенгаузен, их мать Елизавета Михайловна Хитрово — дочь М. И. Кутузова и другие, в масках и домино, шумной компанией приехали в дом Олениных на Гагаринскую набережную. «Мы всюду очень позабавились, хотя маменька и Пушкин были всюду тотчас узнаны»,— записала в дневнике Д. Ф. Фикельмон.

Этот эпизод подтверждает предположение о несостоявшемся сватовстве Пушкина к Анне Олениной, ибо появление в доме, где отказано в руке, являлось нарушением обычаев того времени. В черновиках 8-й главы «Евгения Онегина», которую Пушкин начал писать с 24 декабря 1829 года, поэт набрасывает сцену петербургского бала, создавая портреты съезжающихся гостей. Анну Оленину он выводит и под своим именем и под именем Лизы Лосиной и выставляет в самом неприглядном виде:

Annette Olenine тут была...
Уж так жеманна, так мала!..
Так бестолкова, так писклива,
Что вся была в отца и мать.
*
Тут Лиза, дочь его была,
Уж так жеманна, так мала,
Так неопрятна, так писклива,
Что поневоле каждый гость
Предполагал в ней ум и злость...

Не пощадил Пушкин и Алексея Николаевича:

Тут был ее отец
О двух ногах нулек горбатый
Тут был отец ее пролаз
Нулек на ножках.

Кажется странным и непонятным, что одновременно с дружеским визитом к Олениным 12 января, с созданием лиричного портрета Анны в черновиках «Тазита» из под пера Пушкина выходят подобные строки. Чем были вызваны эти резкие, беспощадные характеристики, неизвестно, мы знаем только, что они так и остались в черновиках.

А в памяти Пушкина, Анны Олениной и их друзей сохранились до конца жизни свидания в Летнем саду, поездки в Приютино, прогулки в окрестностях, живые разговоры....

Сохранился и прекрасный цикл стихотворений — один из лучших в любовной лирике Пушкина, написанный в дни увлечения, любви и разочарования Анной Олениной.

0

28

"КРАСУЙСЯ ГРАД ПЕТРОВ..."

Петербург в первой трети XIX века претерпел значительные изменения во внешнем облике. Город украшался величественными зданиями, ансамблями, сделавшими русскую столицу одним из самых красивых городов мира. В первое десятилетие XIX века на Стрелке Васильевского острова по проектам Тома де Томона возвели здание Биржи и Ростральные колонны; в центре Петербурга архитектором А. Д. Захаровым строилось новое здание Адмиралтейства, в скульптурном убранстве которого принимали участие И. И. Теребенев, В. И. Демут-Малиновский, С. С. Пименов, Ф. Ф. Щедрин. Завершилось строительство университетской и других гранитных набережных. На Невском проспекте в 1811 году окончилось строительство величественного Казанского собора, после Отечественной войны 1812 года превращенного в национальный памятник победы над Наполеоном; в нем хранились трофеи военных лет. Всеми работами в городе руководил специально созданный в 1815 году Комитет для строений и гидравлических работ.

Академия художеств постоянно привлекалась к участию в выполнении ответственных правительственных заказов, будь то сооружение отдельных административных зданий или памятников или написание живописных полотен. Оленин, как президент и знаток искусства, обычно был членом всех строительных комиссий, он постоянно общался с ведущими архитекторами, скульпторами, художниками, которые зачастую собирались у него в доме не только по делам строительства, но и просто так — на семейный обед или праздники, на которых, как обычно, гостей было много.

Так, например, 5 сентября 1829 года на именины Елизаветы Марковны приехали П. Л. Шиллинг, Крылов, непременный участник всех семейных торжеств, П. П. Свиньин — издатель «Отечественных записок» и большой любитель старины, обладавший коллекцией картин, рукописей и монет, Матвей Виельгорский, родственники Олениных, сослуживцы Алексея Николаевича по библиотеке и, наконец, скульптор С. Гальберг, архитекторы В. П. Стасов и К. А. Тон, художники К. Гампельн и Ф. Брюллов. «Экипажи следовали одни за другими»,— заметила Анна Оленина. Словом, как однажды очень удачно выразилась Варвара Оленина, дом ее родителей «часто напоминал la place de S-t Marc a Venise *». Площадь святого Марка в Венеции (франц.).

Общество собиралось разнообразное, и разговоры, несомненно, были чрезвычайно интересны. Присутствовавший на дне рождения Елизаветы Марковны 2 мая 1829 года всемирно известный немецкий ученый-естествоиспытатель Александр Гумбольдт, приехавший в Петербург 18 апреля, позже признавался, что он «объехал оба земные полушария и везде должен был только говорить, а здесь с удовольствием слушал».

Однако праздники проходили, и снова появлялись заботы о сооружении памятников и многих зданий в Петербурге

В первую очередь следует отметить создание одного из выдающихся архитектурных ансамблей, с появлением которого закончилось оформление главной площади столицы — Дворцовой. Вместо разноэтажных домов, окружавших площадь, по проекту архитектора К. И. Росси началось возведение зданий Генерального штаба и двух министерств — иностранных дел и финансов. Росси разместил оба здания - по дуге и соединил их изящной аркой, которая слилась с этими постройками в одно целое, но в то же время осталась самостоятельным архитектурным сооружением, увенчанным триумфальной колесницей с фигурой Славы и воинами, которые исполнили С. С. Пименов и В. И. Демут-Малиновский. Через 10 лет после начала строительства, в октябре 1828 года, когда в Петербург возвращались после побед на Балканах и взятия крепости Варны в войне с Турцией русские войска, состоялось открытие арки, а вскоре подошли к концу и остальные строительные работы в зданиях Главного штаба.
Велись работы и по соседству — на Исаакиевской площади возводился новый собор. Церковь Исаакия Далматского, поставленная в 1710 году по указанию Петра I, существовала недолго. Деревянное сооружение быстро стало ветшать, и в 1717 году на том месте, где сейчас стоит Медный всадник, была заложена новая церковь, напоминавшая собор в Петропавловской крепости. В 1768 году поблизости началось строительство третьего по счету Исаакиевского собора. Строил его архитектор Ринальди, но после смерти Екатерины II работы прекратились, а архитектор уехал из России. Павел I приказал продолжить работы архитектору Бренна, который и завершил их в 1802 году. Церковь получилась приземистая и нелепая: нижняя часть ее была облицована мрамором, а стены выложены кирпичом, что вызывало насмешки современников. Таким и стоял собор четверть века, пока не был утвержден проект его перестройки, предложенный приехавшим в Россию молодым архитектором Огюстом Монферраном.

Специальная комиссия по построению Исаакиевского собора возглавила все строительные работы, но главная нагрузка падала на Оленина. Ему пришлось решать все вопросы, связанные с подбором скульпторов и художников для украшения фасадов и интерьеров. Когда скульптор И. П. Витали готовил барельеф западного фронтона, то лицо вельможи Сатурнина в сюжете «Святой Исаакий благословляет императора Феодосия» он лепил с Алексея Николаевича, тем самым отдавая дань признания человеку, возглавлявшему все художественные работы. Строительство собора завершилось только в 1858 году, когда многих участников его создания уже не было в живых.

Отдельные заказы были связаны с изготовлением и установкой памятников во славу русского оружия в Отечественной войне 1812 года. Поставленные на въезде в город со стороны Нарвы в 1814 году деревянные триумфальные ворота стали разрушаться. В 1824 году военный генерал-губернатор М. А. Милорадович докладывал царю, что ворота находятся в угрожающем состоянии. Вскоре последовало распоряжение заменить их на постоянные «из мрамора, гранита и меди». Милорадович обратился к Оленину, который быстро ответил пространной запиской.

Оленин предлагал повторить в новом материале ворота Кваренги, но внеся некоторые изменения в скульптурное украшение самих ворот, чтобы расширить проезжую часть. Однако работы, активно начатые по повелению Александра I, после его смерти приостановились. Новому императору не до триумфальных ворот: томительно тянулось следствие по делу декабристов, а потом последовали казнь пяти самых активных руководителей восстания и отправка на каторгу остальных участников движения, и только в августе 1827 года Николай I утвердил особый Комитет сооружения триумфальных ворот в честь Гвардейского корпуса.

В годовщину Бородинского сражения состоялась торжественная закладка памятника. Строительство возложено на архитектора В. П. Стасова.

Деловые отношения Оленина с архитектором установились enje при организации комитета для строений и гидравлических работ, в котором Стасов занял ведущее место. Многолетние совместные работы сдружили талантливого архитектора и Оленина. «В 20-х — 30-х годах мой отец сделался ближайшим другом и приятелем, совершенно своим человеком у президента Академии художеств» 2,— вспоминал В. В. Стасов.

Вместе с Олениным Стасов составил записку на использование необходимых материалов для облицовки ворот. Эти предложения обсуждались на заседании комитета, но вскоре вместо мрамора, порфира и гранита, которыми предполагалось облицовывать ворота, Стасов предложил иное оформление: построить ворота из кирпича, и облицевать их тонкими коваными листами меди. Царь долго не соглашался, а между тем шло время, старые ворота ветшали и наконец в 1829 году были снесены, а строительство новых началось только летом 1830 года.

Одновременно с закладкой ворот Оленин беспокоился об их декоративном украшении и скульптуре. Он обращал внимание членов комитета на то, что все фигуры воинов, стоящих по сторонам старых ворот, облачены в античные одежды. Вместо них Оленин предложил изобразить древнерусских витязей, «которые встречали бы своих праправнуков храбрых Российских воинов»3. Оленину пришлось выдержать натиск тех членов комитета, которые настоятельно требовали заказать изготовление скульптур итальянцам. В очередной записке он писал: «Охраняя благолепие и будущую славу сооружаемых триумфальных ворот, нужно поручить исполнение отечественным мастерам, что олончане-каменотесы могут работать с большим гораздо искусством, нежели итальянские каменотесы... В хороших скульпторах здесь недостатка нет, в том сознаются даже некоторые строгие к нам иностранцы» .

Такие мастера нашлись в Академии. Профессора этого учебного заведения В. Демут-Малиновский, С. Пименов, академик Н. А. Токарев и художники П. К. Клодт, М. Г. Крылов и И. И. Леппе стали исполнителями всей скульптуры для триумфальных ворот. Работы начались в 1830 году, но вскоре возникли серьезные препятствия. Царь неожиданно потребовал после осенней выставки увольнения скульптора Пименова, одна из работ которого ему не понравилась. Затем Николай I, просмотрев модели скульптур для ворот, остался довольным моделями коней, исполненными Клодтом, но выразил неудовольствие работой Пименова, а также Крылова и Токарева и приказал их заменить другими скульпторами. Оленин обратился к С. И. Гальбергу и Б. И. Орловскому, но они, проявляя солидарность с попавшими в беду товарищами, отказались. Оленин рискнул продолжать работы со старым составом скульпторов, мотивируя это недостатком времени. Наконец все трудности оказались преодоленными, и 17 августа 1834 года жители столицы стали свидетелями торжеств по случаю открытия новых триумфальных ворот на Нарвском шоссе.

С. И. Гальберг и Б. И. Орловский возвратились из Рима на родину в 1829 году. Они были отозваны в Петербург, чтобы изготовить модели памятников полководцам М. И. Кутузову и М. Б. Барклаю-де-Толли, Но этой работой пришлось заниматься только Орловскому.

В свое время Оленин по просьбе Мартоса принял горячее участие в судьбе крепостного юноши, самозабвенно влюбленного в скульптуру. Этому искусству он обучался в Москве. Потом с помощью итальянца Трискорни, приехавшего из Петербурга, он переехал в столицу. А там его заметил Мартос, угадавший в крепостном большие способности к скульптуре; он обратился к Оленину с просьбой содействовать зачислению Орловского в ученики Академии. Оленин постарался через императрицу добиться согласия помещика Шатилова отпустить на волю своего крепостного. Успеху сопутствовала скульптура Александра I, исполненная Орловским и установленная в здании Биржи. Император поручил эту работу Мартосу, но тот изготовил только модель, а высечь скульптуру из мрамора доверил Орловскому. Работа Орловского была выполнена настолько блестяще, что искусному скульптору не пришлось делать серьезных поправок. Все было выполнено очень чисто и точно. В 1822 году отпущенный на волю Орловский был зачислен учеником в Академию. Сбылась и его давнишняя мечта учиться у знаменитого датского скульптора Торвальдсена. В том же году в декабре Орловский покинул Россию и отправился в Италию, где и провел семь лет, а потом по вызову вернулся в Петербург, чтобы приступить к исполнению ответственного заказа: увековечить в бронзе двух прославленных героев войны с Наполеоном.

Оленин часто заходил в мастерскую скульптора, разместившуюся в здании Академии, а Орловский приезжал на Гагаринскую набережную. Работа медленно, но верно двигалась к завершению.

Одновременно Орловскому поручили изготовить модель ангела на Александровскую колонну, которая сооружалась на Дворцовой площади.

Колонна, которую решено было установить во славу русского оружия в Отечественной войне 1812 года, доставила много хлопот Оленину. Для монумента долго вырубали монолит темно-красного гранита. Наконец летом 1832 года его водным путем доставили в Петербург. Погрузка, отправка и разгрузка колонны заставила поволноваться Оленина и Монферрана — автора памятника. Сохранилось интересное письмо Алексея Николаевича к сыну Петру с описанием всех превратностей на пути колонны к столице. «Я никогда по службе не был столь озабочен, как в это время. Дело теперь идет о выгрузке, поднятии и постановке Александровской, огромнейшей в свете колонны! — сообщал Оленин.— При погрузке ее на каменоломне чуть было она не нырнула в Финские воды и так перепугала г-на Монферрана, что он оттуда бежал сюда с известием, что она должна непременно пропасть в его отсутствие. Ан вместо того, пока он сюда и туда без памяти скакал, русский купчик (подрядчик купец Яковлев.— Л. Г.) и мужички благополучно и просто ее взвалили на судно и привезли бесстрашно сюда, несмотря на мелководье. Теперь идет дело о выгрузке ее, а между подрядчиком и Монферраном выходят козьи рога! От всех сих обстоятельств я теперь не имею ни минуты спокойствия и времени свободного, прибавь к тому триумфальные ворота, где мы связались с Скочименом Кларком и распутаться не можем. А там строение новой Библиотеки, починка Казанского собора и перестройка в Академии художеств... Довольно было бы половины, чтоб с ума сойти! Одной теперь достаточно колонны» .

Это письмо вводит нас в курс всех забот Алексея Николаевича, которые не оставляли свободного времени и не позволяли часто бывать даже на даче в Приютине. В самом деле как-то сразу в столице началось сооружение нескольких весьма значительных объектов. За два года до начала работ над колонной, в 1828 году, по проекту Росси началось сооружение нового корпуса библиотеки. Это здание, украшенное статуями писателей и мыслителей античного мира, установленными между колоннами, Росси включил в ансамбль Театральной площади, где сооружалось и здание Александринского театра. Напротив библиотеки им же были построены два павильона и решетка сада Аничкова дворца. Работы на новом корпусе библиотеки подходили к концу. Продолжалось с большими трудностями строительство Нарвских триумфальных ворот. В связи с подготовкой памятников Кутузову и Барклаю-де-Толли, для которых была выбрана площадь перед Казанским собором, спешно проводились ремонтные работы в самом соборе. Оленин забыл сообщить в письме еще и о Комиссии по сооружению Иса-акиевского собора, в которой ему постоянно приходилось отчитываться, и о занятиях в Государственном совете, и в Главном управлении цензуры.

Забот было много.

А в 1834 году, почти через месяц после открытия Нарвских ворот, в Петербурге появилась еще одна строительная площадка — на Московском шоссе у заставы, на границе города за Обводным каналом. Здесь сооружались новые триумфальные ворота, которые должны были оформить главный въезд в город со стороны Москвы.

Прежде чем был установлен закладной камень, потребовалось немало усилий, настойчивости и последовательности Оленина, чтобы довести до успешного конца задуманный проект этих ворот. Еще в докладной записке по поводу замены деревянных Нарвских ворот, составленной в 1824 году, Оленин отмечал: «Достохвальная мысль: увековечить деяния отборной части войск сооружением твердого и великолепного памятника, не родит ли другого не менее достойного помышления воздвигнуть таковые ворота славы в честь целого Российского войска при въезде в город из Москвы». Это была идея увековечить славу всей русской армии, а не только гвардии, в честь которой строились Нарвские ворота, но идея Оленина не нашла поддержки в верхах. Только Василий Петрович Стасов откликнулся и одновременно с работой над проектом Нарвских ворот стал обдумывать и проект Московских.

Прошло несколько лет, прежде чем появилась удобная ситуация для возобновления разговоров об установке Московских ворот на новых границах города: Россия успешно закончила сразу две войны — с Персией в 1828 году и с Турцией в 1829 году. Однако прошло немало времени, пока наконец был заложен первый камень фундамента Московских триумфальных ворот. Для скульптурного убранства памятника Оленин пригласил Орловского.

В 1837 году наконец были установлены на пьедесталах у Казанского собора статуи Кутузова и Барклая -де-Толли. Завершил скульптор и работы по оформлению Московских ворот, но не пришлось ему присутствовать на открытии этих двух замечательных памятников. Не выдержав изнурительного напряжения, Орловский в декабре 1837 года скончался. Труд его и архитектора Стасова, а также многих рабочих литейщиков, каменщиков, кузнецов и поныне радует ленинградцев и гостей нашего города своим изяществом, мастерством и величием.

Академия художеств постоянно привлекалась к участию в выполнении ответственных правительственных заказов, будь то сооружение отдельных административных зданий или памятников или написание живописных полотен. Оленин, как президент и знаток искусства, обычно был членом всех строительных комиссий, он постоянно общался с ведущими архитекторами, скульпторами, художниками, которые зачастую собирались у него в доме не только по делам строительства, но и просто так — на семейный обед или праздники, на которых, как обычно, гостей было много.

Так, например, 5 сентября 1829 года на именины Елизаветы Марковны приехали П. Л. Шиллинг, Крылов, непременный участник всех семейных торжеств, П. П. Свиньин — издатель «Отечественных записок» и большой любитель старины, обладавший коллекцией картин, рукописей и монет, Матвей Виельгорский, родственники Олениных, сослуживцы Алексея Николаевича по библиотеке и, наконец, скульптор С. Гальберг, архитекторы В. П. Стасов и К. А. Тон, художники К. Гампельн и Ф. Брюллов. «Экипажи следовали одни за другими»,— заметила Анна Оленина. Словом, как однажды очень удачно выразилась Варвара Оленина, дом ее родителей «часто напоминал la place de S-t Marc a Venise *». Площадь святого Марка в Венеции (франц.).

Общество собиралось разнообразное, и разговоры, несомненно, были чрезвычайно интересны. Присутствовавший на дне рождения Елизаветы Марковны 2 мая 1829 года всемирно известный немецкий ученый-естествоиспытатель Александр Гумбольдт, приехавший в Петербург 18 апреля, позже признавался, что он «объехал оба земные полушария и везде должен был только говорить, а здесь с удовольствием слушал».

Однако праздники проходили, и снова появлялись заботы о сооружении памятников и многих зданий в Петербурге.

0

29

ДЛЯ БУДУЩИХ ПОКОЛЕНИЙ

С возрастом не ослабевал интерес Оленина к историческим изысканиям, и ни загруженность служебными обязанностями, ни болезни, ни сильная потеря зрения и частые головные боли, ничто другое, постоянно препятствовавшее научным занятиям, не могли его остановить.

Исторические исследования порой были тесно связаны с деятельностью в Академии художеств. Оленин учил молодых художников разбираться в одежде и оружии древних народов, в том числе и славян. Чтобы оказать помощь историческим живописцам в их работе, Оленин в 1832 году издал «Опыт об одежде, оружии, нравах, обычаях и степени просвещения славян от времени Траяна и русских до нашествия татар». Этим трудом он подвел итоги многолетних своих поисков в письменных источниках сведений о древнерусских одеждах и оружии, которое он сопоставлял с оружием из собрания Оружейной палаты, Белозерского Кириллова монастыря, с находками в курганах, с изображениями на фресках церквей.

Диапазон его научных увлечений по-прежнему был широк: рязанские древности, которым Оленин посвятил свою книгу, вышедшую в 1832 году, фанагорийские и керченские находки и даже древнеегипетское письмо, расшифрованное Ж.-Ф. Шампольоном.

Это внимание к открытию Шампольона не было случайным. Еще в «Письме... о камне Тмутараканском...» Оленин писал о своем интересе к круглому столбу с какими-то непонятными знаками, найденному на Северном Кавказе. Увидев рисунок этого камня в сочинениях Гутри, Оленин удивился сходству букв, изображенных на нем, с древними египетскими письменами, «что побудило меня отыскивать могущего удовольствовать мое любопытство». И Оленин нашел, что Сезострис (т. е. Рамсес) основал в Колхиде селение и там, как и во многих других странах, которые он покорил, были поставлены подобные столбы с надписью: «Сизострис Царь Царей, и Государь Государей, сию землю оружием завоевал». В марте 1819 года Оленин обратился с просьбой к Вяземскому, который в то время служил в Варшаве, снять надпись, «начертанную на столбе, некогда найденном на Кубани и ныне находящемся в прекрасном поместье графини Радзивилл... Неподалеку от Варшавы».

По поводу этого столба Оленин обратился и к Шампольону. Так возникла переписка с французским ученым. В одном из писем Шампольон сообщал, что он готовит к изданию «Очерк иероглифической системы древних египтян» и обязательно пришлет Оленину эту книгу. «Для меня явится истинным удовольствием,— писал ученый,— ускорить момент, когда г-н Оленин, который проявляет некоторый интерес к моим работам, сможет убедиться путем чтения этого нового труда в полной достоверности и точности моих иероглифических открытий. Мнение человека, подобного ему, высказанное в мою пользу, явится наиболее лестной наградой, которую я могу ожидать за мои усилия и труды». Ученый сдержал свое слово. Он прислал Оленину свою книгу с просьбой принять ее как «свидетельство высокого уважения и преданности».

И все же главным в исторических занятиях Оленина на протяжении многих лет его жизни являлось исследование и подготовка к изданию отечественных древностей.

Летом 1828 года умер А. И. Ермолаев. Оленин потерял , энергичного, преданного делу помощника, а историческая наука — крупного ученого, который многие годы совместно с Олениным занимался исследованием древнерусских письменных источников и их подготовкой к изданию.

К зарисовке древностей Оленин привлекает художника Федора Григорьевича Солнцева. Отец Солнцева был крепостным и жил в Петербурге, где занимал место кассира при императорских театрах. В начале 1817 года его сын, шестнадцатилетний Федор Солнцев, был зачислен в Академию своекоштным воспитанником, а в 1827 году получил первую золотую медаль и право на заграничную поездку. Солнцев стремился в Италию, но у Оленина были иные планы. Он старался привлечь его для зарисовок археологических древностей и памятников древнерусского зодчества, которые еще не были окончательно разрушены. Еще в 1826 году Оленин посылал художника для этих работ в Ярославль и Кострому. После окончания Академии Солнцев по совету Оленина полностью переключился на зарисовку отечественных древностей. Ежегодно он совершал длительные поездки по России. Весной 1830 года Солнцев побывал в Москве, Владимире, а также Юрьеве-Польском «для срисовывания старинных наших обычаев, одеяний, оружия, церковной и царской утвари, скарба, конской сбруи и прочих предметов, принадлежащих к историческим, археологическим и этнографическим сведениям»2. Возвратившись в Петербург, художник зиму 1831/32 года занимался приведением в порядок привезенных рисунков. Лето он провел в Приютине, где рисовал барельефы и военные арматуры для Александровской колонны. Комната художника находилась на втором этаже господского дома. Ее окна выходили на живописный берег Лубьи, но отдыхать было некогда. Оленин не подпускал к Солнцеву домочадцев, чтобы не мешать ему.

Работы художника требовали умения обращать внимание на самую мельчайшую деталь и способности точного воспроизведения. Оленин был неумолим в своих требованиях всегда быть аккуратным и обстоятельным в фиксации памятников. Эта чрезвычайно важная для историка и археолога черта не раз подмечалась Солнцевым и другими современниками. Наблюдая за работой художника, Оленин не переставал напоминать ему о необходимости тщательного воспроизведения любых деталей объекта, который зарисовывался художником. «Если заставят тебя блоху нарисовать, ты должен сделать это»,— внушал он Солнцеву. Однажды, заметив, что у Солнцева не получается рисунок бегущей лошади, Алексей Николаевич приказал привести из стойла быка, которого начали гонять по лужайке, чтобы Солнцев мог понаблюдать и зарисовать его бег, так как бег быстро бегущей лошади труднее зафиксировать и запомнить. Оленин воспитывал в Солнцеве художника-археолога, которому предстояло провести колоссальные работы по фиксации памятников архитектуры, материальной культуры, старинных росписей соборов, миниатюр в летописных сводах и многого другого, необходимого для издания древностей Российских.

Оленин задумал провести длительные, рассчитанные на многие годы поездки Солнцева по древнерусским городам для зарисовок сохранившихся древностей с целью последующего их изучения. Еще поездка Бороздина и Ермолаева в 1808—1810 годах дала богатый материал о состоянии многих памятников. Войны, пожары, небрежное отношение к произведениям искусства уничтожали ценные творения русских мастеров и умельцев. Сохранить для потомков обмеры, натурные зарисовки и описания одежды, оружия и других старинных бытовых вещей, а также архитектурных строений, с тем чтобы потом можно было их восстанавливать, реставрировать или изготавливать заново,— таковы были стремления Оленина. Не успел Солнцев закончить работу над рисунками фанагорийских древностей, найденных в Причерноморье, как Оленин послал его в Рязань для зарйсовок в районе городища Старой Рязани обнаруженных трех белокаменных гробов. А в 1833 году состоялась поездка в Новгород, где Солнцев выполнил около ста рисунков с древностей в монастырях и церквах. Оленин постоянно требовал от Солнцева отчетов о проделанной работе, беспокоился, все ли тот зарисовывает и записывает. «Прошу только не выпускать из виду самомалейших предметов, которые могут служить к пояснению старинных наших обычаев и костюма, или относящихся к отечественной нашей истории» ,— просил он художника.

В следующем году состоялась новая поездка — в Москву, но Оленин просил еще раз заехать в Новгород, а потом и Торжок, где Солнцев зарисовал несколько старинных нарядов женщин. А в Москве художник работал в Оружейной палате, Успенском и Архангельском соборах, Троице-Сергиевой лавре. На зиму он возвратился в Петербург, а летом вновь отправился в Москву. За последующие 8 лет он побывал в Рязани, Юрьеве-Польском, Смоленске и многих других городах России.

Оленин просил не только зарисовывать древности, но на рисунках обязательно помечать, как, по местным преданиям, зарисованная вещь называлась. Предостерегал он художника от доверчивости к тем или иным показаниям, требуя критического подхода к источникам, что отличало Оленина как историка в то время. Так, на предложение Солнцева срисовать в Оружейной палате детские латы Дмитрия Донского, Оленин ответил предупредительным письмом: «Я обязан вам сказать, в осторожность, что вы должны худо верить всем наименованиям, данным в Оружейной палате разным предметам старинного нашего оружия, утвари, одеяния и скарба. Особенно остерегайтесь в показаниях о принадлежности тех вещей такому-то, будто бы знаменитому вельможе, князю или царю. Покойный П. С. Валуев, некогда начальствующий над Московской мастерской Оружейной палаты, имел страсть приписывать сии предметы в принадлежность знаменитым людям в истории русской. Он это делал без всякого основания и без доказательств, а единственно по пустым преданиям или по собственному изобретению. Также и г. Свиньину прошу не верить: его воображение слишком пылко для холодных археологических исследований. Итак, если вы в старинных самых описях мастерской Оружейной палаты не найдете подтверждения, что такая-то вещь или предмет принадлежит именно такому-то, то всякий раз следует писать таким образом: доспех, латы, броши, зерсало, кольчуга, шлем... приписываемые такой-то особе. Итак, мнимые детские латы великого князя Дмитрия Донского прошу не срисовывать. Я их очень знаю и могу вас уверить, что они ему никогда не принадлежали, ибо в том веке, в котором он жил, т. е. от 1349 по 1362 г., не токмо в России, но нигде в Азии и Европе такого рода лат не употребляли» .

В 1836 году Оленин выхлопотал К. Брюллову поездку в  древний Псков в связи с его желанием написать картину «Осада Пскова». Вместе с ним Оленин направил и Солнцева, чтобы тот сделал зарисовки для Брюллова различной древней утвари, доспехов и самой крепости. Знания, приобретенные Солнцевым в процессе многолетних занятий под наблюдением Оленина, его умение разбираться в тонкостях всевозможного оружия и утвари могли оказать неоценимую помощь Брюллову при написании .монументального полотна, посвященного событиям XVI века.
Солнцев побывал во многих городах и зарисовал множество неизвестных науке вещей, хранившихся в монастырях, церквах и Оружейной палате. Только в Оружейную палату от него поступило 3 тысячи рисунков с описаниями, даже выкройками одежды, которые он сам изготовил, так . что по ним можно было заново сшить старинные русские наряды. Вся эта многолетняя работа художника была необходима для издания русских древностей. Оленин потратил много времени на подготовку издания, но увидеть его ему не удалось. Только в 1849—1853 годах «Древности Российского государства» вышли в роскошном издании с цветными таблицами. В шести томах Солнцев опубликовал зарисованные им церковные и царские вещи, оружие, одежды, посуду, а последний том посвятил памятникам архитектуры. Одновременно Оленин занимался составлением «Полного живописного курса археологии и этнографии для художников».

Говоря о педантичности, сухости, строгости и даже жестокости Оленина-президента, исследователи порой забывают о другой стороне деятельности этого неутомимого исследователя, которая и поныне не утратила своего значения, особенно в связи с теми восстановительными и реставрационными работами, которые в последние годы широко ведутся в древнерусских городах и в Московском Кремле.

0

30

" И КИСТИЮ ЧУДЕСНОЙ..."

Мало кто из художников оставил воспоминания или записки, и судить об их связях с Олениными приходится порой по известным нам портретам членов этой семьи, по тем рисункам, которые появлялись во время бесед в оленинских гостиных, а потом вклеивались в альбомы Варвары или Анны, Петра или Алексея.

Иконография Олениных богата и разнообразна. Многие художники работали над портретами Алексея Николаевича, Елизаветы Марковны, их детей.

Самым ранним из известных нам изображений Олениных является портрет Елизаветы Марковны, написанный В. Л. Боровиковским в 1791 году. Художник сохранил для нас образ девушки с пухлыми губами и пышной прической.

Не более четверти века отделяет этот портрет от другого, созданного Орестом Кипренским. Выглядит Елизавета Марковна по-домашнему: в чепце, обшитом кружевами, в халате и с перекинутым через плечо платком, а может быть, накидкой или пледом. Она заметно постарела, но не утратила былой красоты и привлекательности. Скорее всего, Кипренский рисовал ее в первые годы своего общения с Олениными, т. е. до своего отъезда в 1816 году в Италию. Елизавете Марковне нет еще и пятидесяти лет. Вполне законченный рисунок, с большой теплотой исполненный мягким итальянским карандашом, был несколько попорчен Олениными, которые вырезали изображение по контуру, срезав частично и левое плечо. В таком виде портрет был вклеен в альбом.

Последние семьдесят лет альбом хранится в Русском музее, и портрет этот (как и многие другие, некогда не только известные Олениным, но и дорогие им как воспоминание о прошлом) считался портретом неизвестной. И это неудивительно: иконография Елизаветы Марковны мало кому знакома, и надо было хорошо ее знать, чтобы, увидев этот рисунок Кипренского, узнать в изображенной хозяйку Приютина.

К 1812 году относится рисунок Кипренского, запечатлевший самых младших членов оленинского семейства — четырехлетнюю Анну и десятилетнюю Вареньку. Год спустя внимание художника привлек еще один ребенок — крепостная девочка Баяуста, калмычка, купленная для матери Оленина, Анны Семеновны, ее братом. Анна Семеновна использовала Баяусту во время своих молитв в церкви для поклонов, которые девочка должна была исправно отбивать вместо старой хозяйки.

С большой симпатией и вдохновением рисовал Кипренский девочку, на лице которой застыла едва заметная смущенная улыбка. Используя мягкий графитный карандаш и пастели, художник доводит рисунок до уровня живописного.

В том же 1813 году появляется портрет Петра Оленина, также рисованный итальянским карандашом и пастелью. Петр выздоравливал дома после тяжелой контузии, полученной в Бородинском сражении. С портрета на нас смотрят задумчивые глаза; совсем юное лицо спокойно и устало, ничто в облике модели не напоминает воина, и только бескозырка и сюртук с эполетами говорят об этом.

Если портрет Петра Оленина тщательно проработан и близок к живописному, то портрет Алексея Николаевича рисован в «один крылатый миг» во время его оживленной беседы в кругу друзей 30 ноября 1813 года.

Из работ Кипренского более позднего периода, связанного с домом Олениных, нам известен только великолепный портрет Анны, который был нарисован в 1828 году, когда частым гостем дома на Дворцовой набережной был и Пушкин.

Наиболее раннее изображение Алексея Николаевича известно по небольшому профильному портрету, сделанному И. А. Ивановым в самые первые годы XIX века. Крупный, с горбинкой, римский нос, зачесанные вперед коротко подстриженные волосы, перекинутая через левое плечо тога с застежкой — все напоминает облик древних римлян, среди которых как полагал Алексей Николаевич, ссылаясь на Тацита, имелись и его далекие предки. Рисунок был использован в качестве концовки к стихотворению «Оленину» в рукописном трехтомнике сочинений Державина, о котором речь шла выше.
К первому десятилетию XIX века относится и миниатюрный портрет А. Н. Оленина, сделанный неизвестным художником.

Другое раннее изображение Оленина известно по карикатуре А. О. Орловского. Оленин, как и многие его современники, не раз становился объектом карикатур и шаржей художников. Этому способствовали его маленький рост и «римский» нос. В карикатуре Орловского он изображен в группе с Крыловым и неизвестным. Датируется этот мастерски исполненный рисунок 1809 годом. Для большей выразительности Орловский . использует прием контрастности двух фигур: маленького Оленина и огромного, тучного Крылова. Оленин сидит в непомерно большом кресле, в котором едва видна его крошечная фигурка. В руках у него большущий бокал. Позади кресла стоит Крылов, тоже с бокалом, но уже небольших размеров, а рядом фигура третьего, неизвестного нам лица.

Тот же прием противопоставления двух разномасштабных фигур использован и К. Брюлловым в карикатуре на Оленина и А. Г. Ухтомского. Рядом с тучным, внушительных размеров Ухтомским Оленин выглядит малолетним ребенком с огромной треуголкой в руке. Крючковатый нос едва не достает до подбородка.

На другой карикатуре неизвестного художника Алексей Николаевич изображен со спины в длиннополой шинели. Художник немного развернул его голову влево, чтобы можно было увидеть крупный нос человечка маленького роста.

Живописное полотно А. Г. Варнека — это уже парадный портрет Алексея Николаевича. Художник пишет Оленина в ополченском мундире, с которым Алексей Николаевич не расставался всю жизнь. На груди — звезды ордена святого Александра Невского и святого Владимира, а также медали за войны 1807 и 1812 годов. На шее видна красно-черная лента ордена святого Владимира. Оленин сидит в кресле у стола. На столе — бронзовая чернильница с фигурой Минервы и распечатанное письмо на имя президента Академии художеств. Дата написания портрета неизвестна, но приблизительные рамки определить можно: это промежуток времени от 1824 года, когда Оленину была пожалована звезда ордена Александра Невского, до награждения его знаком отличия Беспорочной службы, учрежденным в августе 1827 года. Возможно, он писался одновременно с портретом Елизаветы Марковны, в пандан к нему.
Об этом живописном портрете Елизаветы Марковны сообщал «Журнал изящных искусств» в обозрении выставки 1825 года: «Верность рисунка, выполнение света и тени в переходе тонов неподражаемы». Свой портрет Алексей Николаевич завещал Академии художеств, там он хранится и ныне. Портрет Елизаветы Марковны унаследовал Петр Оленин, потом он находился у его детей в Торжке. На старой фотографии интерьера одной из комнат дома в Торжке виден этот портрет, ныне утраченный.

Самый поздний портрет Елизаветы Марковны был исполнен по заказу Олениных в литографии А. Мошарского по рисунку художника А. А. Васильевского в 1830-х годах 2. С литографии на нас смотрят глаза уже пожилой, усталой женщины, изображенной снова в чепце, как и на рисунке Кипренского.

Портретную галерею Олениных оставили Карл и Александр Брюлловы. В ней имеются и ранние работы К. Брюллова. К ним относятся два акварельных портрета Петра Оленина. На одном Оленин сидит в расстегнутом мундире, повернувшись на три четверти вправо. Лицо модели тщательно проработано, а мундир выполнен несколькими быстрыми и небрежными мазками. Левая рука, согнутая в локте, повисла в воздухе — художник предполагал положить ее на спинку стула, но, не сделав этого, бросил работу.

Второй портрет отличается от предыдущего поворотом модели. Тот же расстегнутый мундир, но руки скрещены на груди, и видны крест ордена святого Владимира 4-го класса с бантом и серебряная медаль 1812 года. Если учесть, что эта медаль была получена Олениным лишь в конце 1821 года и что он изображен в мундире не Семеновского полка, в котором он прослужил до конца 1820 года, а лейб-гвардии егерского, а также то, что 16 августа 1822 года братья Александр и Карл Брюлловы отправились в Италию, можно утверждать, что именно в этот промежуток времени и позировал Петр Оленин молодому художнику.

Встречи Олениных с Брюлловыми продолжались и в Италии. Путешествуя в 1827—1828 годах, Варвара Алексеевна и ее муж Г. Н. Оленин постоянно общались с Брюлловыми и другими русскими художниками, посещали их мастерские, совершали совместные прогулки и небольшие путешествия по достопримечательным местам. С Карлом Брюлловым они поднимались до самого кратера Везувия, в компании с ним же и С. Гальбергом ездили в Альбано. В Риме К. Брюллов делает большой акварельный портрет В. А, и Г, Н. Олениных. Они изображены в полный рост на фоне древнего Рима у античных развалин. Эта акварель, исполненная с подлинным вдохновением, принадлежит к числу наиболее выдающихся произведений русского искусства.

В одном из частных собраний хранится аналогичный портрет, но изображение на нем поясное. Отличается он от предыдущего и тональностью. В марте 1827 года С. Гальберг, снискавший известность в Италии своими работами, приступил к портрету Г. Н. Оленина, который был вырублен в белом мраморе. Позже, в Петербурге, он исполнил в мраморе и портрет Алексея Николаевича.

А. Н. Оленина написал и английский портретист Д. Доу, работавший над портретами для Военной галереи Зимнего дворца (1819—1828 гг.).

После возвращения в Петербург братья Брюлловы продолжают дружбу с Олениными. Александр Брюллов рисует акварельные портреты Петра, Алексея и его жены Александрины, Анны и Алексея Николаевича. В 1838 году Оленин заказал ему планы и рисунки фасадов всех приютинских построек, необходимые в связи с объявленной продажей усадьбы.

Пишет портрет с Алексея Николаевича и Карл Брюллов, а Н. И. Уткин делает с него прекрасную гравюру. А вот сам портрет пропал. Исчез и портрет, который находился у потомков младшего сына Алексея в имении Богородском, что на озере Сенеже, в Подмосковье. На холсте был изображен Алексей Николаевич с собакой у ног.

Вскоре после замужества Анны К. Брюллов пишет с нее портрет, известный нам по копии художника Попова, привезенной И. С. Зильберштейном из Франции от потомков Олениных.

4 июня 1833 года в Приютине побывал художник Г. Г. Гагарин. Это новый человек в доме Олениных, хотя с его отцом, Г. И. Гагариным, дипломатом, большим любителем искусства, Алексей Николаевич был хорошо знаком. Сын провел большую часть своей жизни за границей, в 1832 году приехал в Петербург, и вот он в Приютине. В альбоме художника появляются портреты девушки, еще один портрет неизвестной нам гостьи Приютина, мужской портрет и, наконец, портрет Анны. Гагарин застал Анну в момент, когда она приготовилась к выходу из своей комнаты на прогулку. Художник и нарисовал ее со шляпкой в руке. На заднем плане рисунка просматривается письменный стол, часы с бюстом, вазочки с цветами, чей-то портрет на подставке.

Сохранил для нас художник на рисунке и господскую баньку, поставленную на обрывистом берегу Лубьи. С балкона второго этажа, где находились жилые комнаты, открывался живописный вид на реку с заливными лугами и стоящими вдали крестьянскими домами. Весь этот пейзаж виден у Гагарина.

Рисовал в Приютине и Карл Гампельн, австриец, преподававший рисование в училище глухонемых (сам художник тоже был подвержен этому тяжкому недугу). Известен групповой портрет Анны Олениной и ее двух подруг. Одну из них мы можем назвать — это Анна Фурман 4. В том помог альбом Олениных, где оказался гампельновский портрет Фурман, тождественный ее изображению на групповом портрете. И прически, и фасоны платьев подруг позволяют датировать рисунок серединой 20-х годов прошлого столетия.

Сохранилась и акварель, на которой Гампельн изобразил кавалькаду из четырех всадников и всадниц, скачущих по проселочной дороге, у которой стоит старый покосившийся деревянный указатель с надписью «Приютино». Сопровождает кавалькаду известный и по другим рисункам приютинский пес по кличке Медорка. Из-за малого масштаба рисунка невозможно найти сходство изображенных с обитателями Приютина и их гостями.

Кисти замечательного художника П. Ф. Соколова принадлежит целая галерея портретов знакомых и друзей Олениных: Вяземский, Пушкин, Жуковский, Шиллинг, Никита Муравьев, А. А. Полторацкий, Е. П. Бакунина и многие другие.

Известны и два портрета Анны Олениной, исполненные им предположительно в 1820-е годы. На одном из них взгляд задумчивых глаз девушки соответствует стихотворным строкам Пушкина, посвященным Анне:

...Какой задумчивый в них гений,
И сколько детской простоты,
И сколько томных выражений,
И сколько неги и мечты...

Сохранились еще два портрета Анны Олениной. Один из них был написан художником-самоучкой из Воронежа И. В. Шевцовым в 1835 году. Шевцов бывал часто в доме В. А. Олениной в Воронеже, где она временами жила с мужем. Возможно, в один из приездов в гости к сестре Анна и позировала этому художнику. Наверняка существовали портреты Варвары Алексеевны и ее мужа, ибо Шевцов охотно писал и не мог не сделать портреты тех, у кого постоянно бывал.

К 1839 году относится акварельный портрет Анны, рисованный В. И. Гау. В том году Анна была помолвлена. Гау, вероятно, не раз портретировал членов семьи Олениных и их близких и родных. Кроме портрета Анны нам известны портреты Петра Оленина и его жены Марии Сергеевны, а также С. Д. Львова, отца Марии Сергеевны Олениной.

Существовал и живописный портрет Петра Оленина, написанный А. Г. Венециановым. Художник изобразил Оленина на охоте, которой тот страстно увлекался. Еще Гнедич, поздравляя Петра Алексеевича с днем рождения в 1826 году, в своем стихотворении, написанном по этому случаю, заметил:

Оленин Петр, о ты, неистовый ходок,
Наездник удалой, без промаха стрелок
Дроздов, тетеревов, синиц, ворон и галок...

Называл поэт его и «чудесным портретистом».

Узнается Петр Оленин и в шуточном перовом рисунке из оленинского альбома Русского музея. Художник рисует его рядом со Смертью, которую П. Оленин отталкивает от себя ногой. Кто-то из Олениных приписал рисунок К. Брюллову, но полковничьи эполеты на мундире, полученные Олениным, когда Брюллов находился за границей, ставят под сомнение авторство этого художника.

По сюжету этот рисунок очень близок к другому, изображающему ту же Смерть, убедительным жестом рук зазывающую к себе стоящую рядом старуху. В этом необычном танце старуха презрительно отвернулась и как бы отмахивается от Смерти, у ног которой брошены ее атрибуты — коса и песочные часы. На этом, втором, рисунке рукой Варвары Алексеевны сделана поздняя надпись: «Пляска со смертью княгини Натальи Петровны Голицыной, прозванной la Princesse moustache - Усатая княгиня (франц.)., которая, проживши до 102 лет, в жестокой была претенсии на провидение за несправедливость, давши ей прожить так мало». Рисунок был сделан в Приютине 2 октября 1824 года. Карикатура исполнена с большим мастерством неизвестным нам художником.

Рисовали и сыновья Алексея Николаевича. Петр увлекался портретом, используя сложную для рисования технику пастели. Путешествуя по Италии в 1818—1819 годах, он не терял времени попусту: встречался со многими итальянскими художниками, бывал у них в мастерских, копировал произведения крупнейших мастеров. Одна из этих копий, сделанных в Италии,— фрагмент картины Камуччини с изображением Спасителя. Сохранился и этюд, а может быть, это копия фрагмента картины, сделанная тогда,— назовем ее условно «Чтец псалтыря». Среди его работ — портреты героя войны 1812 года П. П. Коновницына, Алексея Николаевича (копии с портретов кисти Варнека), композитора К. Кавоса.

П. Оленину принадлежат несколько оригинальных работ, и все они исполнены пастельными карандашами. На одном из портретов изображен индус в чалме. На обороте имеется надпись: «Брамин Нам-Джоги-Алан. Индус из области Мальвы, города Пешвы. Приехал в 1816 году в Петербург и скончался 29 апреля 1818 года в доме Оленина». Что это за личность — остается загадкой. Н. П. Оленина, праправнучка А. Н. Оленина, основываясь на семейных преданиях, сообшила, что Алексей Николаевич обнаружил этого индуса замерзающим на берегу Фонтанки, привел его к себе в дом, где он и жил до самой смерти.

И конечно же, написал П. Оленин портреты наиболее близких друзей дома — Крылова и Гнедича. Оба портрета были сделаны с натуры в 1824 году. Гнедич изображен в профиль, чтобы не виден был поврежденный глаз, ладони положены на стопку книг. Позже Российская академия закажет художнику Вишневецкому с него копию, которую выставит в одном из своих залов.

По-домашнему выглядит на портрете Иван Андреевич Крылов. Он сидит, задумавшись, у стола, опираясь локтем на тома с баснями Эзопа и Лафонтена. За эту работу художественным советом Академии художеств П. Оленин был признан в 1825 году «назначенным», а еще через два года его избрали почетным вольным общником Академии. Сохранились и два карандашных рисунка, на одном из которых П. Оленин изобразил спящего Крылова, а на другом — сидящим в халате у стола, на котором стоят штоф и бокал.

Найдены еще несколько портретов, написанных маслом и темперой, но требуются дополнительные исследования, прежде чем можно будет с уверенностью утверждать авторство П. Оленина.

Бойко рисовал и Алексей Оленин. Крылов, приглашая его побыстрее возвратиться из-за границы, писал: «Я уж воображаю, например, приятные вечера, когда будете вы нас разрисовывать, вашу любезную семью — и от чистого сердца желаю их ускорить» .

К сожалению, известны только его альбомные рисунки, на которые Алексей Оленин был большой мастер. Иконография самого Приютина и оленинского дома в Петербурге небогата. На одном из рисунков И. А. Иванов запечатлел главный усадебный дом в Приютине. На переднем плане художник поместил гуляющих Алексея Николаевича и Елизавету Марковну. Здесь же пес Медорка и один из павлинов, подаренных сардинским князем. Акварель сделана 6 сентября 1825 года, то есть на следующий день после именин Елизаветы Марковны. Не все гости разъехались. Иванов поместил на рисунке группу всадников, охотников, толь-ко что возвратившихся из леса и задержавшихся у рисующего художника.

Еще две акварели с видами на усадьбу очень похожи по сюжету. Они исполнены примерно с одной точки: от молочной, расположенной за прудом. На рисунках видны оба господских дома и портик кладовой над погребами. На одном рисунке изображено несколько человек с луками в руках. В тучной высокой фигуре узнается Крылов, а рядом стоит Алексей Николаевич, по всей вероятности показывающий, как надо натягивать тетиву. Изображен Крылов и на второй акварели — гуляющим в саду.

На акварели неизвестного художника из альбома Олениных мы узнаем речушку Лубью, петляющую среди приютинских лугов.

Другой неизвестный нам художник однажды запечатлел оленинское общество в петербургском доме. За ломберным столом сидит Елизавета Марковна. Она в чепце, как и на других известных нам рисунках. А рядом, в кресле, сидит Алексей Николаевич. За креслом стоит человек, очень напоминающий Вяземского. Справа, на переднем плане, у клетки с попугаем, в кресле сидит молодой человек. Напряжение чувствуется во всем его теле и липе, все происходящее улавливается только на слух, а отсюда и сосредоточенность застывшего лица, и откинутая на спинку кресла прямая фигура, и вцепившиеся в подлокотники кисти рук. Во всем видно повышенное внимание к звукам доносящегося разговора, свойственное только слепым. Лицо изображенного на рисунке очень напоминает поэта И. И. Козлова.

Козлов, как мы помним, впервые появился в доме Олениных в феврале 1825 года. Следовательно, на акварели должна быть изображена гостиная в доме на Мойке, у Синего моста.

26 мая 1834 года Ф. Солнцев, устроившись у дверей, ведущих из гостиной в галерею приютинского дома, зарисовал всех присутствовавших там гостей и членов оленинской семьи.

У окна сидит с вязанием в руках М. Ф. Коханеева, а за ней Александрина Оленина и Григорий Никанорович Оленин. За маленьким столиком у окна что-то пишет Анна, а около нее, спиной к нам, стоит Антонина Блудова. За большим столом сидят автор шуточного описания Приютина В. А. Савельев, Лидия Блудова, А. Т. Домрачеева, одна из подруг Анны, и Варвара Оленина. За креслом, в котором удобно расположился Алексей Оленин, видна голова в чепце Елизаветы Марковны. Алексей Николаевич стоит у стола. Справа, немного в стороне, беседуют кто-то из Алопеусов и неизвестный нам Дамет.

0


Вы здесь » Декабристы » РОДСТВЕННОЕ ОКРУЖЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ » Оленины: Легенды и действительность.