Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Батеньков Гавриил Степанович.


Батеньков Гавриил Степанович.

Сообщений 11 страница 20 из 53

11

Мы исчерпали содержание дела III Отделения о Батенькове (дни которого были уже сочтены -- он умер в Калуге 29 октября 1863 г.) и привели из него все те новые данные его биографии, которые оно в себе заключает. Самым важным из них надо признать неопровержимо доказанный теперь факт: Батеньков в течение всех двух десятилетий своего одиночного крепостного заключения был более или менее постоянно в состоянии совершенного сумасшествия. Все его писания, отныне известные, относящиеся к годам заключения и непосредственно следовавшие за ними,-- не исключая и большинства тех, которые привел в своей публикации М. О. Гершензон {Напр., No 9 и 10.},-- суть плоды больного мозга и расстроенного воображения, а отнюдь не произведения философа, в которых "многое нам непонятно", но будет разобрано когда-нибудь в будущем, как надеется М. О. Гершензон {Русские пропилеи, т. 2, с. 25--26.}. Однако все это не только не уменьшает нашего интереса к личности и судьбе Батенькова, но, наоборот, своею необычайностью, исключительностью лишь увеличивает чувства изумления перед силою человеческого духа и перед могуществом разума, которые и в данном случае, пройдя сквозь все препоны и невероятные испытания, вышли из них еще более закаленными и просветленными -- на радость самого их носителя и в назидание его современникам и нам, уже отдаленным потомкам.
1 янв. 1919

Примечания
       
В двухтомник об Алексеевском равелине в XIX веке -- тюрьме для важнейших российских государственных преступников -- включены как воспоминания самих заключенных (а их через равелин за указанный период прошло более двухсот человек), так и исследования выдающихся русских историков Б. Л. Модзалевского и П. Е. Щеголева о равелине. Ввиду ограниченности объема настоящего издания пришлось производить жесткий отбор. В первую очередь, выбраны наиболее яркие и значительные материалы, интересные максимально широкому кругу читателей, причем преимущество было отдано тем из них, которые равномерно освещают историю равелина с 1797 г. (постройка новой каменной тюрьмы) по 1884 г. (закрытие тюрьмы). К тому же учитывались труднодоступность и малоизвестность материалов, а также их неразработанность и спорность.
В итоге в двухтомник вошли материалы, за тремя исключениями не переиздававшиеся более 60 лет. Воспоминания заключенных приведены либо по единственной, либо по наиболее авторитетной публикации, работы Модзалевского и Щеголева -- по последней прижизненной (исключение составляет незавершенная работа Щеголева о Бакунине, ранее не публиковавшаяся).
Все материалы воспроизводятся полностью (за одним особо оговоренным исключением в относительно доступных воспоминаниях М. Бестужева). В оговариваемых случаях тексты проверены и выправлены по авторитетным источникам. Слова и заголовки, дополняющие текст, восстановлены в квадратных скобках.
В примечаниях в основном отражена степень изученности вопроса с учетом позднейших исследований, а также содержатся сведения обо всех публикациях воспроизводимого текста. Минимальные комментарии служат разъяснению труднодоступных в настоящее время мест, а также уточнению и исправлению фактических неточностей.
     

Б.Л. Модзалевский
Декабрист Г.С. Батеньков

       
Борис Львович Модзалевский (1874--1928) -- один из крупнейших историков русской литературы, выдающийся пушкинист. По образованию юрист (закончил Петербургский университет). До революции служил в Архиве Государственного Совета, в разных учреждениях Академии наук. В 1918 году избран членом-корреспондентом АН, с 1919 г. до своей ранней смерти состоял старшим ученым хранителем Пушкинского дома, одним из инициаторов создания и организаторов которого был он же. При его непосредственном участии были собраны основные рукописные, книжные и изобразительные фонды Пушкинского дома (Институт русской литературы АН СССР в Ленинграде). Модзалевский опубликовал свыше 500 работ, наиболее значительные из которых посвящены Пушкину: "Библиотека А. С. Пушкина" (СПБ., 1910), "Дневник Пушкина" (Пг., 1923), "Письма Пушкина" (2 тома. Л., 1926--1928) и сборник статей "Пушкин" (Л., 1929).
Б. Л. Модзалевский впервые опубликовал множество документов о декабристах -- Г. С. Батенькове, А. А. Бестужеве, Е. П. Оболенском, М. С. Лунине, К. Ф. Рылееве, И. И. Пущине, С. Г. Волконском и многих других. Он возглавлял такие крупнейшие издания, как "Архив Раевских" (СПБ., 1908--1915), "Архив декабриста С. Г. Волконского", "Алфавит декабристов" (Л., 1925).
Всегда интересовавшийся генеалогией и библиографией, (обладавший обширной эрудицией и поразительной работоспособностью, Б. Л. Модзалевский составил исключительную по своей научной ценности картотеку, приобретенную после его смерти Пушкинским домом и поныне там хранящуюся (о картотеке см.: Баскаков В. Н. Справочно-библиографические источники в собраниях Пушкинского Дома. Л., 1987).
Обращение Б. Л. Модзалевского к личности и загадочной судьбе декабриста Г. С. Батенькова было неслучайным. Публикация материалов о декабристе началась в России еще в 1860-х гг. {См. обзор литературы о Батенькове: Карцов В. Г. Декабрист Г. С. Батеньков. Новосибирск, 1965, с. 6--9.}. Батеньков просидел по неясным причинам более 20 лет в одиночном заключении (преимущественно в Алексеевской равелине) вместо 10-летней сибирской каторги. Интерес вызывала не только "тюремная" загадка. "Выдающиеся качества его интеллекта, широкий кругозор, мышление государственного человека, прежняя близость с таким видным деятелем, как M. M. Сперанский, вынужденная служба у Аракчеева, страшное "единоборство" со Следственным комитетом, порой возбуждавшее вопрос о душевном заболевании заключенного или о симуляции сумасшествия,-- все требовало особого внимания исследователей" {Нечкина М. В. Предисловие к т. 14 "Восстания декабристов", с. 8.}.
Однако до сих пор многие спорные моменты биографии Батенькова не получили однозначного разрешения. Центральными среди них, с нашей точки зрения, являются: проблема эволюции взглядов Батенькова, его взаимоотношения со Сперанским, Аракчеевым и декабристами, тайна его заключения и, наконец, вопрос о его психическом состоянии во время следствия и пребывания в равелине. Ниже мы коснемся преимущественно только двух последних вопросов, непосредственно связанных с темой настоящего издания.
Предварительно несколько слов о жизни Батенькова до восстания 14 декабря 1825 г.
Будущий декабрист родился 25 марта 1793 г. в Тобольске двадцатым ребенком в семье обер-офицера, которому было за шестьдесят, мать -- из мещанской семьи. Рос хилым, повышенно впечатлительным, нервным. Вскоре умирает отец, и Батенькова отдают учиться в Тобольское военно-сиротское отделение, а затем -- в Дворянский полк при 2-м кадетском корпусе в Петербурге. В 1812 г. Батеньков выпущен в артиллерию, прошел Отечественную войну, был ранен в плечо, а под Монмиралем его батарея, прикрывавшая отход русских войск, была взята противником. Французы искололи Батенькова штыками, на его теле оказалось 11 ран, была проколота шея. Лишь случай спас оставленного среди трупов еще живого Батенькова. Французы подобрали его и отправили на юг Франции, а после падения Парижа, естественно, освободили.
После окончания войны перед способным и заслуженным боевым офицером открывались блестящие перспективы, однако в 1816 г. двадцатитрехлетний подпоручик неожиданно оставляет военную службу из-за обиды на колкую фразу какого-то начальника. Сдав экзамен в Институте путей сообщения на звание инженера путей сообщения, Батеньков отправляется служить по этому ведомству в Томск. В 1819 г. он обращает на себя внимание нового генерал-губернатора Сибири M. M. Сперанского своей неутомимостью и разносторонней осведомленностью в сибирских делах. После возвращения в Петербург (1821 г.) Сперанский забирает туда же и Батенькова (который живет у него в доме) и назначает его правителем дел Сибирского комитета. В 1823 г. Батеньков по совету Сперанского переходит на службу к Аракчееву членом совета военных поселений и живет в Грузине, однако "вследствие разных неприятностей по службе и по состоянию здоровья" осенью 1825 г. выходит в отставку. В это же время через А. Бестужева и Рылеева входит в круг Тайного общества, а затем и принимается в его члены. Батеньков придерживался достаточно умеренных в среде декабристов взглядов, однако на него возглагали большие надежды, связанные с предполагавшимся вхождением в состав Временного правления M. M. Сперанского.
14 декабря, уже после окружения восставших на Сенатской площади, Батеньков присягнул Николаю I. После восстания он две недели был на свободе, арестовали его очень поздно -- 28 декабря. Сначала Батеньков упорно запирался, но показания Трубецкого, Рылеева, А. и Н. Бестужевых, Штейнгейля и Каховского, а затем ряд очных ставок изобличили его как члена Тайного общества. Батеньков, загнанный товарищами в угол, очевидно, окончательно потерял душевное равновесие и 18 марта 1826 г. написал свое знаменитое показание, дышащее непреклонной революционной решимостью. В этом показании Г. С. Батеньков приписал себе главенствующее место в Тайном обществе {См.: там же, с. 90--91.}. Однако следователи, прекрасно знавшие к этому времени руководящее ядро декабристов, естественно, снова упрекнули Батенькова в упорстве, даче ложных показаний, и тогда он "представил еще одно на себя обвинение, действительно ложное, но токмо слышанное в Комитете" {Там же, с. 111.}. В дополнительном показании от того же 18 марта {См.: там же, с. 91--92.} Батеньков обвиняет себя в честолюбии и стремлении управлять государством именем будущего императора Александра II, тогда восьмилетнего ребенка. Силы покинули узника, он, по-видимому, заболел.
В показании от 4 апреля Батеньков так описывает свое душевное состояние: "<...> осмелился просить государя о разрешении моей участи. Но впоследствии сего даны мне очные ставки; я думал на оных блистать остротою опровержений, но вышло напротив, и я почувствовал все уничижение, стыд, смешался, отрицал истину очевидную и впал в совершенное отчаяние.
Спасение мое точно было уже в то время возможно разве одним чудом. С одной стороны, казалось мне страшным в чем-нибудь противоречить прежним показаниям, с другой же -- всего стыдился и не приходило на мысль быть чистосердечным.
Снисхождение государя, оказанное мне чрез посещение генерала Левашова, более смешало меня, нежели послужило к исправлению.
В сем положении прошел целый месяц, самый мучительный для души моей. Я понимал уже, что взирают на дело как на политическую вину, но не смел и подумать, чтоб возможно было исправить мои ложные шаги. Я совершенно потерял рассудок и точно _с_т_а_л_ _ч_у_в_с_т_в_о_в_а_т_ь_ _п_р_и_с_у_т_с_т_в_и_е_ _к_а_к_о_г_о-т_о_ _м_р_а_ч_н_о_г_о_ _д_у_х_а, _с_м_у_щ_а_в_ш_е_г_о_ _м_о_и_ _м_ы_с_л_и_ _и_ _ч_у_в_с_т_в_а_ (разрядка моя.-- А. М.).
Наконец, послал опять в Комитет краткое признание и осмелился просить государя о пересмотре моего дела. Но в то же время расстроенное мое воображение внушило мне то, что я оставлен в неволе на всю жизнь. Сперва думал я о средствах сократить оную; но вскоре явилась необычайная твердость, и мне пришла мысль искать, по крайней мере, историческую славу..." {Там же, с. 111.}.
Вообще во время следствия Г. С. написал много писем, в том числе шесть на высочайшее имя. В них постоянно мелькают жалобы на душевную болезнь, симптомы которой, например, описаны в показании от 12 мая: "Судьбе угодно было попустить мне тяжкое бедствие -- вину и наказать другим бедствием -- болезнию.
Она не оставляет меня, мучит при каждой нечаянности и след[ует] тогда, когда наиболее нужна чистота рассудка и высота ощущений.
Явления ее одинаковы: устремление всех мыслей к одной точке, уничижение чувств, частность, мелкость и смешение идей, страх всего нового, неизвестного и неопределенного и неспособность изъясняться, отсутствие общих соображений" {Там же, с. 120.}.
Дальнейший ход событий подробно освещен в публикуемой статье Б. Л. Модзалевского: Батенькова признали виновным в законопротивных замыслах, в знании умысла на цареубийство и в приготовлении товарищей к мятежу планами и советами.
Вопрос о психическом заболевании Батенькова во время заключения был поднят еще в августе 1889 г., когда автор его первой серьезной биографии И. И. Ореус {См.: Русская старина, 1889, т. 63, кн. 8, с. 302--358.} прямо указал на его сумасшествие. Однако М. Гершензон, опубликовавший в 1916 г. ряд ранее неизвестных материалов о Г. С, но не располагавший его тюремными рукописями, высказал предположение, что Батеньков "был посажен в крепость по его собственному желанию", будучи при этом психически здоровым! Б. Л. Модзалевский, анализируя вновь обнаруженные им писания Батенькова, предназначавшиеся для передачи Николаю I, вновь сделал вывод о сумасшествии, причем далее привел диагноз: мания величия, однако окончательные выводы оставил все же за врачами. В 1933 г. С. Н. Чернов, опубликовав новые рукописи декабриста, усомнился "в правильности определения психического состояния Батенькова в крепости сумасшествием" {Чернов С. Н. Г. С. Батеньков и его автобиографические припоминания.-- В кн.: Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. Т. 2. М., 1933, с. 63.}. Впрочем, Чернов вообще отказался решать этот вопрос, предоставляя его не столько историкам, сколько психологам и психиатрам. Т. Г. Снытко в статье "Г. С. Батеньков -- литератор" также отверг версию сумасшествия {См.: Лит. наследство. Т. 60, кн. 1. М., 1956, с. 317.}. Позднее В. Г. Карцов, автор монографии о Батенькове, просто признал его совершенно здоровым: "Работавший над материалами Г. С. Батенькова С. Н. Чернов считает его психически нормальным. (Это не совсем верная передача точки зрения Чернова.-- А. М.) <...> Анализ тюремных записок декабриста убеждает нас в правильности суждений С. Н. Чернова, хотя некоторые места в записях Батенькова настолько сумбурны, что подчас совершенно не поддаются расшифровке и оставляют впечатление психической невменяемости {Карцов В. Г. Декабрист Г. С. Батеньков. Новосибирск, 1965, с. 168--169.} (вот так анализ! -- А. М.).
Поддержала В. Г. Карцова и крупнейшая советская исследовательница декабризма академик М. В. Нечкина, которая в предисловии к XIV тому "Восстания декабристов" (1976), предваряющем, в частности, "Дело Г. С. Батенькова", высказалась в пользу версии о психическом здоровье Г. С. При этом она использовала два аргумента. Первый -- что Батеньков был масоном и свои тюремные рукописи писал на так называемом "галиматийном" языке для шифровки. Но тогда остается непонятным, зачем эту свою "тайнопись, которая имела то несомненное преимущество перед всеми позднейшими шифрами, что сразу вызывала испуг у читателя" (с. 11), он отправлял императору Николаю? Чтобы его испугать? Кроме того, утверждение о содержательности рукописей Батенькова должно сопровождаться их расшифровкой, до сих пор отсутствующей. Второй аргумент заключается в наблюдении, что жалобы Батенькова на близость безумия, сумасшествие -- как раз свидетельствуют о его здоровье: "Но подобного рода жалобы больного (? -- А. М.) нередко говорят как раз об отсутствии помешательства,-- его наличие чаще проявляется в обратных уверениях душевнобольных об их полном психическом здоровье" (там же). Этот аргумент, конечно же, ничего не доказывает и доказать не может.
Для выяснения вопроса о состоянии Батенькова, по моей просьбе (через 70 лет после предложения Б. Л. Модзалевского) проведена посмертная судебно-психиатрическая экспертиза декабриста. В комиссию, которую возглавлял заведующий кафедрой психиатрии Ленинградского санитарно-гигиенического медицинского института, доктор медицинских наук, профессор Ф. И. Случевский, вошли кандидаты медицинских наук Ф. В. Рябова и Т. А. Колычкова. Нами были предложены комиссии следующие вопросы:
1. Был ли Г. С. Батеньков психически здоров во время заключения в Алексеевском равелине?
2. Если Батеньков был не здоров, то чем был болен? С какого времени? Излечился ли он окончательно после выхода из крепости?
После тщательного изучения тюремных и других сочинений, а также биографии декабриста комиссия психиатров составила "Акт посмертной экспертизы Г. С. Батенькова" (10 машинописных страниц). Приведем выдержки из заключения акта, однозначно свидетельствующего о психическом заболевании Г. С: "<...> можно сделать предположение, что Г. С. Батеньков являлся личностью, у которой после ранений наблюдались особые черты характера: неуживчивость, конфликтность, повышенная раздражительность наряду с особой впечатлительностью, религиозной восторженностью. <...> На этой почве в условиях одиночного заключения у него развивается острый реактивный психоз, в старой литературе описанный как "тюремный" (Говсеев) <...> В 1827 г. Батеньков на свободу выпущен не был, так как находился вновь в том же реактивном психозе уже с трансформацией синдрома нарушенного сознания в синдром аффективный, развивающийся по истерическим механизмам. Вначале наблюдалось состояние религиозного экстаза со слуховыми обманами соответствующего содержания, отрывочными бредовыми идеями величия, а затем -- депрессия с отказом от пищи, месячным стоянием на коленях и слуховыми обманами уже депрессивного содержания. Дальнейшее поведение Батенькова было обусловлено болезненным состоянием. Он отказывался от всех контактов, хотя ему была предоставлена возможность прогулок, чтения Библии на разных языках, ему позволяли писать на имя Николая I бумаги, ему было предложено общество дежурного офицера. Анализ записок Г. С. Батенькова позволяет сделать вывод, что реактивный психоз у него продолжался 20 лет и протекал крайне тяжело по типу так называемого "синдрома одичания". Речь носит практически бессвязный характер, но при тщательном рассмотрении можно заметить, что ситуация ареста продолжает звучать, он говорит и о боге, и о государстве, и о цареубийстве. Естественно, что в таком состоянии и при таких опасных высказываниях освобожден даже невинный Батеньков быть не мог, его речи оказывались "опасными" и в условиях психиатрических больниц. Психоз носит затяжной характер, чему свидетельствует продолжительность его около 20 лет, а способствовали те черты характера, которые были описаны выше, травмы прошлых военных лет, неразрешимость ситуации.
Интересно то обстоятельство, что сам выход из психоза был довольно быстрым и произошел сразу после объявления ему свободы. Он сам пишет, что "все решилось в 2 дня", но, как это и бывает при затяжных реактивных психозах (Н. И. Зелинская, К. Л. Иммерман и др.), выход был через тяжелое астеническое состояние, когда он не мог общаться с окружающими, ходить и говорить. В дальнейшем у него по сосудистому типу заостряются черты характера, он становится эгоистичным, не терпящим возражений. Продолжает записки мемуарного содержания.
Таким образом, Г. С. Батеньков, находясь в заключении, перенес затяжной реактивный психоз из группы истерических со сменой синдромов и выходом через астению. В последующем обнаружились возрастные изменения и ранее присущих ему черт характера".
Что ж, многолетний спор о Батенькове продолжается. А между тем с решением вопроса о его психическом состоянии, с нашей точки зрения, тесно связан вопрос и о загадке его 20-летнего заключения. Б. Л. Модзалевский перечислил четыре версии о причине содержания Г. С. в Алексеевском равелине, сам же аргументированно поддержал пятую -- версию о сумасшествии декабриста. В советской послевоенной литературе о Батенькове, отвергающей его сумасшествие, как правило, произвольно используется какая-либо из первых четырех версий или их комбинации.
Например, в книге В. И. Баскова "Суд коронованного палача (Кровавая расправа над декабристами)" (М., 1980), специально посвященной следствию и суду над декабристами, подробно рассматривается этот вопрос (с. 134--135). В качестве основной причины задержания Батенькова в равелине Басков почему-то привел самую смехотворную -- его сибирское происхождение.
Автор еще одной -- обзорной -- статьи Е. Л. Сергун (Декабрист-сибиряк Г. С. Батеньков.-- В сб.: Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в.-- февраль 1917 г.). Вып. 9. Иркутск, 1985, с. 23--37) ссылается на работу Н. Бакая (Сибирь и декабрист Г. С. Батеньков.-- Труды Томского краевого музея, т. 1, 1927, с. 38--48), где якобы доказано, что Г. С. не был психически болен в равелине. Однако Н. Бакай не только не доказывает, что Батеньков был здоров, но даже не ставит этого вопроса, зато характеризует одно из тюремных рассуждений Г. С. как "бред" (с. 44). Такого же уровня аргументы приводит в статье Е. Л. Сергун уже от себя: версия сумасшествия якобы "не находит подтверждения ни в свидетельствах врача Петропавловской крепости, ни в воспоминаниях современников, ни в заметках самого декабриста, написанных в годы заключения". Все эти три, с позволения сказать, аргумента опровергаются статьей Б. Л. Модзалевского.
Наконец, в 1989 г. вышли сразу две книги, одна из которых содержит главу о Батенькове (Пасецкий В. М., Пасецкая-Креминская Е. К. Декабристы-естествоиспытатели. М.: Наука, 1989), а вторая -- целиком посвящена декабристу (Батеньков Г. С. Сочинения и письма. Т. 1. Письма (1813--1856). Иркутск, 1989). Авторы первой из упомянутых книг без каких-либо обоснований отвергают версию о сумасшествии Батенькова, а причиной заключения его в равелине считают (правда, предположительно) страх Николая I перед декабристом.
Зато А. А. Брегман, автор обширной биографической статьи о Батенькове во второй из упомянутых книг (с. 3--88), также отвергая версию сумасшествия, считает "заслуживающими внимания" почти все известные версии причин его заключения: "страх Николая", смелость Батенькова на следствии, его сибирское происхождение, а также и происки Сперанского. Не приводя каких-либо серьезных аргументов против сумасшествия, А. А. Брегман интерпретирует тюремные рукописи 1835 г. как "гневные письма царю с критикой сложившихся в стране порядков" (это батеньковский-то бред! Ну и ну!); объясняет просьбу Корниловича о встрече с Батеньковым просто желанием повидаться с "хорошим знакомым", хотя А. А. Брегман, несомненно, известна подлинная причина обращения Корниловича к Бенкендорфу -- желание "облегчить страдания" Батенькова, "раздирающие душу вопли" которого днем и ночью мучили Корниловича (см. с. 92 наст. издания).
Чтобы опровергнуть доказательства сумасшествия Батенькова в равелине, нужны весомые аргументы, а не замалчивание неугодных фактов и произвольная, ни на чем не основанная их интерпретация ("гневные письма царю" и т. д.).
Наиболее аргументированной и подтвержденной является все же причина, связанная с болезнью декабриста, объясняющая все известные на сегодняшний день факты.
Очевидно, Батеньков заболел еще в период тяжело сложившегося для него следствия. Вообще, как часто и быстро заключение в равелине сводило людей с ума, читатель имеет возможность убедиться после прочтения настоящего издания целиком. Неразрешимость ситуации (с одной стороны -- давление Николая I, а с другой -- показания на него товарищей) и особенности его психики привели к срыву. Все это было, без сомнения, отлично известно Николаю. Уже в записке Сукину, с которой Батеньков был отправлен в крепость, Николай писал: "Присылаемого при сем Батенькова содержать строжайше, дав писать, что хочет; так как он больной и раненый, то облегчить его положение по возможности. С.-Петербург. 29 декабря 1825".
В ходе следствия Николай сам участвовал в допросах Г. С., а также получил от него 6 писем, в которых ясно говорилось о болезни. Что некоторые письма декабристов воспринимались Николаем именно как безумные, свидетельствует его письмо матери, императрице Марии Федоровне, накануне приведения приговора в исполнение (12 июля 1826 г.):
"Милая и добрая матушка. Приговор состоялся и объявлен виновным. Не поддается перу, что во мне происходит; у меня какое-то лихорадочное состояние, которое я не могу определить. К этому, с одной стороны, примешано какое-то особое чувство ужаса, а с другой -- благодарности господу богу, которому было благоугодно, чтобы этот отвратительный процесс был доведен до конца. Голова моя положительно идет кругом. Если я добавлю к этому о том количестве писем, которые ко мне ежедневно поступают, одни -- полные отчаяния, а другие -- написанные в состоянии умопомешательства, то могу вас уверить, любезная матушка, что только одно чувство ужасающего долга на занимаемом посту заставит меня терпеть все эти муки. Завтра, в три часа утра, это дело должно совершиться. Вечером надеюсь вам сообщить об исходе {Цит. по: Щеголев П. Е. Император Николай I и M. M. Сперанский в Верховном суде над декабристами.-- В кн.: Щеголев П. Е. Декабристы. М., 1926, с. 289.}.
Что Николаю было делать с Батеньковым? Несмотря на многочисленные ходатайства за последнего, он не хотел выпускать столь важную жертву, добиваясь ясности во взаимоотношениях Сперанского с декабристами. Оставалось одно: сделать вид, что Батеньков здоров, и судить его наравне с прочими. Однако проблема возникла опять: во время заключения в Свартгольме, очевидно, заболевание приняло угрожающий характер (об этом сообщили Корниловичу в Чите товарищи Батенькова по заключению). Отправить больного вместе с другими -- значило дразнить общественное мнение, и Батеньков был отделен от остальных осужденных. Куда же его можно было поместить? В психиатрическую больницу! Но на этот счет у Николая были собственные взгляды: когда в 1853 г. комендант Шлиссельбургской крепости ходатайствовал перед царем (через шефа жандармов А. Ф. Орлова) о переводе пяти сошедших с ума заключенных из тюрьмы, "Николай I высказал свое мнение верному своему слуге графу Орлову, и граф Орлов отметил на записке результат своего представления: "Ничего нельзя сделать, в сумасшедшем доме за ними присмотр таковой не может быть" {Щеголев П. Е. Крестьяне в Шлиссельбургской крепости. М., 1928, с. 29.}.
В Петербурге в 1827 г. был единственный приют для душевнобольных при Обуховской больнице, с отделением на 32 комнаты. Сохранилось его описание 1821 года {См.: Каннабих Ю. История психиатрии. [Л.], 1929, с. 288--289.}. Условия содержания в нем больных не отличались от содержания в тюремных камерах, только в больнице палаты были общие. Легко представить царившие там порядки, если еще в начале XX века известный юрист А. Ф. Кони аттестовал одно из столичных психиатрических отделений "филиальным отделением Дантова ада", в котором голодные больные вместо пищи получали рвотное для отвлечения от безумных мыслей, побои со стороны служителей и неизменные смирительные рубашки {Там же, с. 379.}. Так что, может быть, Николаем I двигало своеобразно понимаемое чувство милосердия, когда он отказывал в переводе больных заключенных из одиночных камер секретных тюрем в психиатрические лечебницы. И вероятно, Николай I не лицемерил, когда при освобождении Батенькова написал, что тот содержался долго в тюрьме "только оттого, что был доказан в лишении рассудка".
Статья Б. Л. Модзалевского "Декабрист Батеньков. Новые данные для его биографии" была опубликована в "Русском историческом журнале", 1918, кн. 5, с. 101--153. Из-за революционной разрухи журнал вышел с большим запозданием, это объясняет дату (1 января 1919), поставленную автором в конце работы. Статья не переиздавалась, перепечатывается полностью по тексту журнальной публикации.
       
1 Модзалевский имеет в виду 570 человек, внесенных в так называемый "Алфавит" декабристов правителем дел Следственной комиссии А. Д. Боровковым. "Алфавит", полное название которого -- "Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному Высочайше учрежденною 17 декабря 1825 года Следственною Комиссиею",-- был составлен в 1827 г. по приказу Николая I, хотя инициатива в этом деле принадлежала А. X. Бенкендорфу. В течение многих лет император наводил в нем справки по делу декабристов.
"Алфавит" был впервые опубликован под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса (Восстание декабристов. Т. 8. Л., 1925), редакторами были внесены в него еще 9 человек, привлеченных по делу о возмущении Черниговского полка, но пропущенных в "Алфавите". Отсюда цифра -- 579. Недавно "Алфавит" переиздан (см. биографический справочник "Декабристы". М., 1988). Точное число арестованных по делу декабристов неизвестно. М. В. Нечкина указывает, что, с учетом южных арестов офицеров и солдат, только в течение декабря 1825 г.-- марта 1826 г. было арестовано более трех тысяч, из них более 500 офицеров и 2500 солдат (Движение декабристов. Т. 2. М., 1955, с. 394). Из 579 человек, внесенных в "Алфавит", 290 были "очищены от всяких подозрений", 122 преданы Верховному уголовному суду, а остальные понесли менее тяжкие наказания -- переведены в другие полки, отданы под надзор полиции или для продолжения следствия, высланы за границу. 21 человек умер до или во время следствия.
2 По III разряду были осуждены всего двое -- Г. С. Батеньков и В. И. Штейнгейль. После объявления амнистии (указ от 8 ноября 1832 г.) по случаю рождения у Николая I четвертого сына Михаила Батенькову и Штейнгейлю срок каторги сокращался с 15 до 10 лет. Штейнгейль и был отправлен на поселение указом от 14 декабря 1835 г. Батеньков же "пересидел" без всяких законных оснований более 10 лет.
3 Будущий император Александр II.
4 Следственное дело о Г. С. Батенькове опубликовано: "Восстание декабристов. Документы". Т. 14. М., 1976, с. 29--145. Там же -- письма Батенькова периода следствия на высочайшее имя.
5 "Revue des deux Mondes" -- "Журнал двух миров". Популярный литературно-политический журнал, основанный во Франции в 1829 г. (с 1831 г.-- двухнедельник). В середине XIX века в нем сотрудничали крупнейшие литературные силы Франции.
6 Доброе воспоминание о себе Мысловский оставил далеко не у всех декабристов. Отрицательно о нем отзывались Басаргин, Лунин, Завалишин, Муханов. Противоречивость отзывов объясняется тем, что Мысловский оказывал услуги как правительству, так и декабристам.
7 Такая же бессмыслица, как и текст записки Батенькова на русском языке.
8 Государыня!
Поскольку Господь призвал Вас править, он вселил великодушие в Ваше сердце. В народе Вас считают доброй и великодушной,-- вот почему я осмеливаюсь молить вас о пощаде к несчастному изгнаннику, бывшему преступнику, а теперь уж давно раскаявшемуся и страдающему.
Батеньков, в прошлом талантливый полковник, был замешан в печальной памяти деле 14 декабря. Он был наказан более сурово, нежели другие: заключен в крепость, и его наказание не было смягчено, как у других виновных,-- он перенес двадцать лет тюрьмы в полном одиночестве и страданиях. А затем девять лет ссылки в Томск,-- старый, немощный, все еще страдающий от ран, которые он получил в 1814 году и тринадцать из которых (штыковые раны) кровоточат с приходом осени, лишенный всякой медицинской помощи,-- именно к Вашему милосердию обращает он свои чаяния. И я, старая вдова одного из его сослуживцев, единственное живое существо, оставшееся подле него от его прежней жизни, осмеливаюсь молить Вас о милосердии к нему. Во имя нашего спасителя, умершего за наши грехи, соблаговолите протянуть несчастному Вашу христианскую руку, соблаговолите вступиться за него перед Вашим августейшим супругом: да снизойдет на него полное помилование, пусть закончит он свои дни в Москве, окруженный заботами и дружеской поддержкой. Правосудие уже давно удовлетворено; нет больше преступника, есть лишь несчастный раскаявшийся и покорный старик.
Да сбудутся молитвы, которые мы обращаем великодушному и милосердному Богу о том, чтоб Ваше царствование было бы долгим и благоденствующим. Пусть каждый день благословенье Неба приносит славу нашему Отечеству и счастье Вашим подданным.

Нижайшая подданная Вашего Императорского Величества Авдотья Елагина.
9 "Бывший полковник Батеньков (Гавриил Степанович) поступил на службу в 1812 г. артиллерийским офицером. При взятии одной из наших батарей при Монмирале в 1814 году он был изрублен штыком, и его, сочтя мертвым, оставили на поле битвы. Ему не было и 20 лет.
После долгого выздоровления он возвращается в Россию, выдерживает блестяще экзамен как инженер и направляется в Сибирь в качестве начальника округа. После нескольких лет службы он был переведен Сперанским в Петербург, а затем устроен при Аракчееве. Он имел несчастье разделить революционные заблуждения, которые омрачили начало царствования императора Николая. Приговоренный к каторжным работам, он был возвращен с Сибирского тракта (стало известно, что у него в Сибири родственники) и заключен в Петропавловскую крепость. Все другие приговоренные спустя немного лет были отпущены на поселение, и лишь о нем об одном забыли. Он провел двадцать лет в тюрьме один, больной, страдающий от тринадцати старых ран, которые открывались с наступлением осенних холодов, без какой бы то ни было связи с кем-либо, так как его друзья считали его уже умершим. По истечении этих ужасных 20 лет его сослали в Томск. И только оттуда он смог дать о себе весточку. Его родные в Сибири уже давно умерли, его друзья в России тоже умерли. Подле него осталась лишь одна вдова его бывшего сослуживца, которая молит о милосердии Его Величества".
Объяснение причины заключения Батенькова в Алексеевской равелине (наличие сибирских родственников) появилось только во втором прошении Елагиной. Кажется, что это место вставлено, чтобы отвлечь высочайшее внимание от вопросов, связанных с истинной причиной заключения. Стремление создать о страдальце как можно более положительное впечатление видно и в "присвоении" ему полковничьего звания. Таковы же, по-видимому, мотивы искажения действительности в письме Батенькова В. А. Долгорукову (от марта 1857 г., см. далее в тексте статьи Модзалевского), например указание об отсутствии медицинской помощи в равелине.

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/1339996/199368979.181/0_26e46e_2610a215_XXXL.jpg

В. Чивилихин.

"Память".
(Отрывок)

Тобольск, однако, знавал и не такие семейства — у одного местного обер-офицера детей было поболе, двадцатый его ребенок стал одним из выдающихся сыновей русского народа — личностью настолько значительной, что я в своем путешествии много раз сдерживал себя, чтоб не увести читателя в сложный мир этой неповторимой натуры, не увлечься его величественной и трагической судьбой, столь богатой полярными событиями, не пойти вместе со своими спутниками по каждому его следу. Единственный сибиряк-декабрист незадолго до ареста за большие заслуги по службе получил от правительства драгоценный бриллиантовый перстень, а от самого царя десять тысяч рублей единовременной награды. И эта немалая по тем временам сумма стала его постоянным ежегодным жалованьем, что было куда поболе губернаторского, но я люблю находить другие свидетельства его деятельности в Сибири, именно следы… Бывая, скажем, в Томске и переезжая Ушайку, надвое делящую город, я вспоминаю — Гавриил Батеньков; он выбрал это место и построил тут первый мост. И на Байкале он оставил след, да еще какой! Кругобайкальская железная дорога со своими туннелями, подпорными стенками и виадуками была построена точно по трассе, намеченной еще Гавриилом Батеньковым. Останавливаясь перед картой Сибири, ясно вижу всякий раз очертания Красноярского края — Гавриил Батсньков; это он, исходя из экономико-географических соображений, определил административные границы самой большой сибирской губернии, не изменившиеся за полтора века. Гавриил Батеньков вместе с Николаем Басаргиным стали первыми в мире людьми, которые высказались за проведение в Сибирь железной дороги…

В различных государственных хранилищах лежат плоды феноменальных трудов Гавриила Батенькова, так сказать, не по специальности — стихи, некогда опубликованные научные работы и никогда не публиковавшиеся проекты и переподы. Вспомню хотя бы некоторые из них. Еще до восстания декабристов этот инженер путей сообщения на основе изучения книги Шампольона о иероглифической системе древних египтян публикует на русском оригинальное сочинение: «О египетских письменах». В томской ссылке он в полемических целях переводит одну лживую английскую публикацию о Синопской битве, по возвращении в Россию-работу Джона Стюарта Милля «О свободе», книгу А. Токвиля «Старый порядок и революция», и тут его целиком захватывает история. Переведя книгу Жюля Мишлс «История Франции XVI века», Гавриил Батеньков - после десяти штыковых ран, полученных в сражении при Монмирале 30 января 1814 года, плена и учения, после чудовищно трудоемкой работы в Сибири и Петербурге, после двадцатилетнего одиночного заключения в самой страшной крепости России и десятилетней сибирской ссылки - берется за чрезвычайное дело, задумав перевести всю «Историю Византийской империи» Шарля Лебо, объяснив в письме Евгению Оболенскому, что он должен устранить самый непростительный пробел в нашей литературе. Батеньков успел выполнить более половины этой феноменальной задачи — шестнадцать томов из двадцати восьми получили переложение на русский язык; эта рукопись лежит ненапечатанной и никем еще, кажется, не прочитанной в Ленинской библиотеке — сто шестьдесят семь тетрадей… Вот, дорогой читатель, каких инженеров путей сообщения некогда рождала русская земля!

0

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/397894/199368979.181/0_26e46f_27921205_XXXL.jpg

Дом Г.С. Батенькова в Калуге.

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/1017591/199368979.181/0_26e470_fb0d88a0_XXXL.gif

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/1338466/199368979.181/0_26e471_78f64251_XXXL.gif

0

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/995541/199368979.181/0_26e472_92203c97_XXXL.gif

0

17

Н. Рабкина

       
«Декабрист по судьбе»

Еще я мощен и творящих
Храню в себе зачатки сил.
Свободных, умных, яснозрящих.
(Г. С. Батеньков)

18 марта 1826 года в следственную комиссию по делу декабристов поступило заявление Гавриила Степановича Батенькова: «Тайное общество наше отнюдь не было крамольным, но политическим. Оно, выключая разве немногих, состояло из людей, коими Россия всегда будет гордиться. Ежели только возможно, я имею полное право разделять с членами его все, не выключая ничего… Цель покушения не была ничтожна, ибо она клонилась к тому, чтоб, ежели не оспаривать, то, по крайней мере, привести в борение права народа и права самодержавия; ежели не иметь успеха, то, по крайней мере, оставить историческое воспоминание. Никто из членов не имел своекорыстных видов. Покушение 14 декабря не мятеж… но первый в России опыт революции политической, опыт почтенный в бытописаниях и в глазах других просвещенных народов. Чем менее была горсть людей, его предпринявших, тем славнее для них, ибо, хотя по несоразмерности сил и по недостатку лиц, готовых для подобных дел, глас свободы раздавался не долее нескольких часов, но и то приятно, что он раздавался»[104].

Друзья Батенькова называли это заявление причиной его беспрецедентной участи — 20 лет 1 месяц 18 дней автор вышеприведенных строк, единственный из 579 привлеченных по делу, был заперт в одиночном каземате. 15 месяцев он находился на Аландских островах и около 19 лег в Алексеевской равелине Петропавловской крепости.

Те же друзья, а именно небезызвестное семейство московских славянофилов Елагиных-Киреевских, утверждали, что подследственный, раздраженный упорным характером допросов, в порыве отчаяния преднамеренно оговорил себя, бросил вызов царю и комиссии, хотя, практическое участие его в тайной революционной организации было призрачным и условным.

После смерти Батенькова Николай Алексеевич Елагин — крестный сын декабриста — передал издателю «Русского архива» П. И. Бартеневу несколько рукописей. К ним было приложено его сопроводительное письмо. И хотя Батенькову посвящены десятки самых различных работ — от очерков до монографий, никто доселе не удосужился заняться этим любопытным воспоминанием — письмом о жителе Алексеевского равелина. А между тем перипетии его необыкновенной судьбы были предметом гипотез, диаметрально противоположных выводов, исторических легенд.

Одни писатели утверждали, что Батеньков оказался жертвой сговора Николая I и члена государственного совета вельможи М. М. Сперанского. Что последний, через Батенькова сносившийся с членами Тайного союза и собиравшийся занять руководящее место в новом революционном правительстве, после разгрома декабристов с ужасом отшатнулся от былых единомышленников. Желая обелить себя в глазах самодержца и принужденный определять меру наказания бунтовщикам как член Верховного уголовного суда, Сперанский пытался выглядеть «святее римского папы», то есть более ярым защитником престола, нежели сам Николай I. Он-то, Сперанский, и занес своего еще недавно ближайшего помощника, доверенного и друга в число подлежащих смертной казни. А Николай «смилостивился» и запер Батенькова в Алексеевский равелин, «забыв» будто бы на 20 лет о секретном арестанте.

Другие биографы декабриста искали причины изощренно-жестокого наказания в мере самой вины. Они додумывали практическое значение Батенькова в делах Северного общества, додумывали там, где ничего нельзя было доказать. Приписывали Батенькову вступление в Тайный союз за 6 лет до восстания, вопреки показаниям на следствии и его личным письмам. Преувеличивали его значение в подготовке восстания, случайно оброненное слово превращали в фетиш и вокруг нескольких вольных, высказанных в запальчивости фраз воздвигали концепцию.

Если первым исследователям импонировала тайна отношений: Батеньков — Сперанский — Николай, если вторым виделась крайняя революционность в политических убеждениях, действиях и словах декабриста, то были еще третьи — негативисты. Они склонялись к мнению, что причина двадцатилетнего одиночного заточения крылась в психической ненормальности Батенькова.

Памятуя об иронии истории, выдвигали и четвертую версию: Гавриил Степанович Батеньков — жертва игры случая, своеобразный «подпоручик Киже». Впрочем, чем загадочней судьба, тем больше она рождает самых неожиданных предположений. И если исследователи, имея в распоряжении совокупность документов, исходящих от разных адресатов, путались в догадках, то не мог ответить со всей определенностью на вопрос об истинных причинах заточения и сам герой.

И вот первый и неизвестный источник, исходящий от близкого к Батенькову человека, — воспоминания Н. А. Елагина. Они находятся в Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина. Там хранится весь семейный елагинский архив — 15 тысяч листов и среди них 224 письма узника Петропавловки…

Рукопись надорвана и помята, два полулиста исписаны с обеих сторон, поправки, вставки, вычеркивания, торопливый, малоразборчивый почерк — так внешне выглядит автограф Н. А. Елагина, черновик сопроводительного письма к Бартеневу: «До конца жизни в своих самых искренних беседах Г. С. отрицал свое участие в заговоре — он рассказывал откровенно это перед людьми другого уже поколения, которое его участия не поставило бы ему в вину… Вот слова, не раз им повторенные: „Декабристом я не был. Не знал, что есть заговор, ни кто в нем участвует, ни что предполагается сделать. 14 декабря я не был на площади… Имена моих товарищей я узнал, когда мне произносили приговор. Я — Декабрист по судьбе и решению суда — отрицаться от них я не хочу, я разделил с ними самое тяжелое <…> (далее зачеркнуто. — Н. Р.). Я не знал, не делил их надежд и планов, но с ними разделил самое тяжелое, их позднейшую судьбу. Пусть и останусь Декабристом в глазах позднейшего поколения…“

Один раз в деревне в начале зимы… Г. С. вдруг вспомнил, нахмурился и сказал: „Сегодня 27 ноября — день святого Кондратия… Это именины Рылеева — я не был с ним знаком. Я был привезен к нему на именинный ужин, где было очень много гостей. Я не подозревал, что я среди тайного общества“»[105].

Это воспоминание не противоречит утверждениям и самого заточенного. На закате жизни из сибирской ссылки он обращался к кому-то из членов общества. Черновой автограф этого послания опубликован еще в 1916 году. «Вы желаете подробно знать мои приключения? Вот Вам моя чуть не биография. Начну с самого начала. Участие мое в деле дальше знакомства с Вами не простиралось. Я не знал даже и того, сколько Вам это дело известно, и не мог наименовать ни одного лица. Пять или четыре человека мелькнуло только предо мною… Вас оставили, а требовали от меня объяснений об участии Сперанского и уже не верили ничему, что я пишу…»[106]

В другом частном письме спустя 22 года после суда Батеньков настаивал: «Я страдаю очень мало вследствие своей вины, более по стечению обстоятельств, далеко глубже, — нежели требовала прямая ответственность»[107].

Признание от 1 июля 1860 года адресовано неизвестному: «Надеюсь, что предполагая своевременный конец моему кресту, как явно из некоторых распоряжений, смутно до меня дошедших. М. М. (Сперанский. — Н. Р.) и не усиливался освободить меня из-под креста, тревожась только, что не достанет во мне твердости снести его»[108].

В 1859 году Батеньков подтвердил еще в одном документе связь Сперанского с декабристами. Связные — он сам и С. Г. Краснокутский, член тайного общества и обер-прокурор сената.

В архиве тех же Елагиных мы обнаружили письмо от 26 ноября 1859 года. Батеньков сообщал А. П. Елагиной — матери Киреевских, критикуя статью катковского журнала «Русский вестник»: «Когда дочитал я до рельефного выражения, что Сперанский был в числе 68, подписавших осуждение 121 человека по делу 14 декабря, то, может быть, и ошибаюсь, но мне ясно стало, что статья написана по заказу, может быть, из опасения, чтоб не подняли за границей вопросы обо мне и Краснокутском»[109].

Однако причастность Сперанского и связь последнего с Батеньковым не исчерпывали, по мнению самого декабриста, причин заточения. Евгений Якушкин — сын знаменитого И. Д. Якушкина — приводил разговор с забытым на 20 лет арестантом: «Скажите, пожалуйста, Г. С, что содержание Ваше в крепости было следствием каких-нибудь особых причин или нет? Может быть, — они хотели от Вас что-нибудь выпытать или держали Вас так долго только за Ваши ответы и письма?»

— Особых причин, я никаких не знаю, а, вероятно, они не хотели выпустить меня за мои ответы, ну а потом и за письма.[110]

И первый биограф Батенькова П. И. Бартенев в послесловии к публикациям его материалов присовокуплял ремарку: «Несчастное событие 14 декабря увлекло его почти невзначай по поводу обвинений в неосторожных беседах. Он написал резкое ответное письмо, которое его погубило…»[111]

Итак, одетая покровом тайны судьба Батенькова представила пищу для разных гипотез.

На первое место в ряде причин двадцатилетнего заключения можно поставить причастность Сперанского да ответы царю из крепости, отмеченные глубоким пониманием значения восстания и мужеством отчаяния.

20 лет тюрьмы — это страшно. Знакомый Батенькова писал: «Умному, образованному, глубоких чувств человеку просидеть двадцать лет в четырех стенах, без огня, без бумаги, без книг и не говоря ни слова — ужасно!»[112] Но ведь два десятилетия — не вся жизнь.

Батеньков был арестован 32 лет и успел к тому времени стать героем военной кампании 1813–1814 годов, выдающимся инженером, правоведом, крупным администратором. В 1846 году из равелина он проследовал в сибирскую ссылку, где переводил, писал, общался с товарищами.

Батеньков дожил до амнистии 1856 года и, возвратившись в Европейскую Россию, активнейшим образом отозвался на революционную ситуацию 1859–1861 годов, выступал с резкой критикой грабительской крестьянской реформы. Мировоззрение деятеля 1820-х годов в 60-е годы оказалось в чем-то близким и даже родственным революционно-просветительским взглядам Чернышевского. И не выглядела бы судьба нашего героя столь волнующей сегодня, если бы не представлял он интереса как революционный мыслитель, истинный патриот своей Родины и борец за народные права.

Кроме опубликованного литературного наследства Батенькова и воспоминаний о нем, исследователям остались бумаги его личного архива. 7358 листов, 14 картонов, 506 единиц хранения составляют документы Батенькова за 1816–1863 годы. Они находятся в Отделе рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. Среди них черновые автографы оригинальных произведений, заметок, очерков, мемуаров, статей, письма фондообразователя (так на языке историков-источниковедов называется человек, чьей собственностью некогда являлся личный документальный фонд), хозяйственные описи, переводы Батенькова, письма к нему — 1300 писем 176 корреспондентов. Переписывались с нашим героем 14 декабристов, известные литераторы, государственные сановники и ученые. Его письма сохраняли адресаты: Якушкины, И. И. Пущин, С. П. Трубецкой, М. И. Муравьев-Апостол, Е. П. Оболенский, М. А. Корф, Елагины-Киреевские. Вчитываясь в архаичные, громоздкие фразы, вникая в истинный смысл информации через закодированные имена, шифр событий, намеки, недосказанности, чувствуешь страсти давно ушедших дней, прикасаешься к атрибутам истории, ощущаешь дыхание прошлого. Неопубликованное вносит существенные коррективы, дополнения, а то и прямо противоречит тому, что было известно до сих пор.

Мы уже привели несколько документов, извлеченных из стойкого забытья. Дальнейший рассказ о Гаврииле Степановиче Батенькове представит сплав материалов рукописей и публикаций, свидетельств самого героя и его современников.

* * *

0

18

Гавриил Степанович Батеньков родился в Сибири 25 марта 1793 года. Он был младшим ребенком в семье обер-офицера. Мать его происходила из мещан. Батеньков окончил Тобольское уездное, затем Военно-сиротское училище. Одним из его первых наставников оказался отец Дмитрия Ивановича Менделеева.

С детства Гавриил Степанович отличался недюжинными способностями, страстью к чтению, проявлял склонность к математике и писал стихи. В 1809 году его отвезли в Петербург, где он с большим прилежанием; и успехами учился в первом кадетском корпусе. 21 мая 1812 года он был выпущен из корпуса и в звании прапорщика определен в 13-ю артиллерийскую бригаду.

В корпусе юный Батеньков подружился с Владимиром Федосеевичем Раевским. Семнадцатилетних кадетов волновали мысли о свободе народа, равенстве всех сословий перед законом, о конституции для России. — «Мы развивали друг другу свободные идеи и желания наши. С ним в первый раз осмелился я говорить о царе, яко о человеке, и осуждать поступки с нами цесаревича… Идя на войну, мы расстались друзьями и обещались сойтись, дабы в то время, когда возмужаем, стараться привести идеи наши в действо»[113],— рассказывал Батеньков на следствии. Итак, смысл и цель грядущей жизни-молодые люди пытались определить еще на школьной скамье.

В 1813–1814 годах Батеньков участвовал во взятии Кракова и Варшавы, отличился при Магдебурге, — получил 10 штыковых ран под Монмиралем, дрался в предместье Парижа, на улицах Монмартра. В 1815 году он служил в частях генерала Дохтурова и участвовал в блокаде города Меца. За отличие в боях получил орден Владимира 4-й степени с бантом.

В действующей армии у Батенькова появился новый друг — Алексей Андреевич Елагин. Офицеры увлеченно изучали западную философию, европейские конституции, историю революции в Англии и Франции. Еще в период военных действий вместе с Елагиным Батеньков вступил в масонское братство. Масонские общества были, по утверждению Батенькова, «человеколюбивы, в лучших членах своих умны, нравственны, чужды суеверия, друзья света»[114].. Они же, согласно его собственному заявлению, могли «служить источником разнородных тайных обществ, идущих по другому направлению»[115]. Он оказался членом Петербургской ложи «Избранного Михаила». Туда же входили будущие декабристы: Ф. Н. Глинка, Н. А. Бестужев, братья Кюхельбекеры, друг Пушкина А. И. Дельвиг, литератор Н. И. Греч.

В 1816 году, не поладив с военным начальством, возмущаясь муштрой, формальностями и тупым педантизмом, воцарившимся в армии, Батеньков в чине поручика вышел в отставку. Он блестяще сдал экзамены при институте инженеров путей сообщения и отправился в Западную Сибирь, получив звание управляющего 10-м округом путей сообщения. Батеньков осел в Томске, строил мост через реку Ушайку, существующий и поныне, мостовые, бассейны, составлял проекты укрепления берегов Ангары. Он снискал славу способного инженера.

Однако жизнь его складывалась неблагоприятно. Среди сибирского чиновничества процветало взяточничество, казнокрадство. Батенькова травят, строчат жалобы на него военному генерал-губернатору И. Б. Пестелю — жестокому коварному набобу, напоминающему подобного героя из радищевского «Путешествия…». 26 марта 1819 года Батеньков писал Елагиным: «…Все и вся восстало на меня… Я почувствовал всю силу цепей и узнал, каково жить в отдаленных колониях»[116]. «…1819 г. ужасной для меня, я лишился всего — нет уже моей матери, и Сибирь, с которою прервались, таким образом, все сердечные связи, сделалась для меня ужасною пустынею, темницею, совершенным адом… Служба состояла в неравной борьбе, лютой и продолжительной»[117].

Одиночество, разочарование, тоска становятся неразлучными спутниками молодого томского инженера. И кто знает, к какому печальному результату они бы его привели, если бы не появление в Сибири Михаила Михайловича Сперанского.

Назначенный весной 1819 года на место Пестеля, «прощенный» Сперанский выехал из ссылки, где находился в течение семи лет под тайным полицейским надзором. Этот выдающийся государственный деятель, либерал, пропагандист конституционного правления, был приближен к престолу и обласкан в начале царствования Александра I, игравшего роль просвещенного монарха. Сперанский составил «план государственных преобразований», являвший преддверие к парламентарной системе, освобождению крестьян, уничтожению сословий. Консервативное дворянство увидело в этом плане революционную заразу и прямую угрозу своему экономическому и политическому господству. Слепая ненависть к вельможе из поповичей оказалась столь велика, что Сперанский превратился в объект клеветы, инсинуаций, ложных доносов. Одним из ярых врагов «плана государственных преобразований» считали придворного историографа и автора сентиментального повествования о «Бедной Лизе» Николая Михайловича Карамзина. Ненависть его к Сперанскому была начисто лишена каких-либо чувствительных ужимок. «Карамзин любил выказывать Сперанского простым временщиком»[118],— вспоминал позднее Батеньков в одном из частных неопубликованных писем.

В начале 1812 года, перед Отечественной войной, лицемерный Александр пожертвовал Сперанским: он не был более ему нужен — поповича убрали, обвинив в измене. «Великий реформатор», по словам Чернышевского, «не понимавший недостаточности средств своих для осуществления задуманных преобразований»[119], получил возможность в течение 7 лет вынужденной праздности обдумывать на берегу Волги другие средства к достижению гражданских и политических свобод и разновидности собственной тактики. Он обращался из Нижнего с льстивыми письмами к Аракчееву, одобрял Священный союз и военные поселения. В 1819 году, напуганный баснословными размерами хищений в Сибири, царь послал Сперанского управлять краем. Чудовищные злоупотребления вскрывались уже на пути. Сперанский писал дочери: «Если бы в Тобольске я виновных отдал под суд, то в Томске мне оставалось их только повесить»[120].

6 июня 1819 года в город Белев Тульской губернии чете Елагиных приходит письмо из Тобольска. «Сибирь должна возродиться, должна воспрянуть снова, — читают они пылкие строки друга. — У нас уже новый властелин, вельможа доброй, сильной, и сильной только для добра. Я говорю о ген. — губерн. Мих. Мих. Сперанском. Имея честь приобрести его внимание, я приглашен сопутствовать ему при обозрении Сибири в качестве окружного начальника путей сообщения»[121].

Последующие письма Батенькова наполнены новыми признаниями. Они уточняют характер его взаимоотношений с правителем края. «С приездом в Сибирь Сперанского, — пишет Гавриил Степанович 25 сентября того же года, — я стряхнул с себя все хлопоты и беспокойства. В Тобольске было первое наше свидание и там же уверился я, что конец моим гонениям уже наступил. Все дела приняли неожиданной и невероятной оборот. Из угнетаемого вдруг сделался я близким вельможе, домашним его человеком, и приглашен в спутники и товарищи для обозрения Сибири…

…Ум его и познания всем известны, но доброта души, конечно, немногим… Я в таких теперь к нему отношениях, могу говорить все, как бы другу, и не помнить о великом различии наших достоинств»[122].

Вместе со Сперанским 26-летний инженер едет в Маймачин, Кяхту, Иркутск и собирается сопутствовать генерал-губернатору в обратном пути в столицу. 19 ноября 1820 года Батеньков свидетельствует в послании Елагину о духовной близости со Сперанским и глубокой преданности последнему: «Через два месяца намерен я оставить Сибирь. Гражданские мои отношения взяли некоторой странной оборот. Расположение Сперанского возросло до значительной степени, он привык ежедневно быть со мною. Редкость людей в нашем крае доставила мне большое удобство совершенно обнаружить ему мое сердце — и он нашел его достойным некоторой преданности»[123].

При той дружбе со Сперанским, которая демонстрируется в письмах, Батеньков не мог не делиться с ним мыслями об общественном устройстве России, не рассказывать о связях с людьми, жаждущими деятельности и открытой борьбы в пользу освобождения народа. Ведь, как утверждал Гавриил Степанович уже стариком, «либеральное мнение мне было по душе и укоренилось в ней с самого детства… Благородное не могло не нравиться юному, пылкому чувству»[124].

На следствии Батеньков признавался: «В 1819 году сверх чаяния получил я три или четыре письма от Раевского. Он казался мне как бы действующим лицом в деле освобождения России и приглашал меня на сие поприще»[125].

Но если Батеньков получал из Кишинева от былого корпусного товарища подобные послания, то беседы о содержании их, так же как и о сочиняемом вместе с новым генерал-губернатором Сибирском уложении могли стать предметом разговоров со Сперанским на пути в Кяхту и во время совместной дороги в Петербург. Обстоятельства, во всяком случае, тому очень способствовали.

Один из последних биографов Батенькова, историк В. Г. Карпов считает, что Сибирский комитет с его чиновничьим аппаратом, состоявшим из единомышленников Сперанского, задумано было создать в духе некогда отвергнутого и опороченного реакционерами «плана государственных преобразований». А если принять во внимание программу одной из первых тайных декабристских организаций — Союза Благоденствия, действовавшего как раз в эти годы и предусматривавшего посильное использование всех легальных и нелегальных, форм борьбы, то напрашиваются выводы и о связи самого Сперанского с этим «Союзом», и о связи с ним же молодого Батенькова.

Гавриил Степанович оказывается в северной столице осенью 1821 года. Он поселяется в доме Сперанского, но с 1822 года начинает работать у А. А. Аракчеева, назначенного председателем Сибирского комитета. Его административные функции не ограничиваются ведением сибирских дел. Вдруг проникшийся к Батенькову симпатией, жестокий и тупой временщик делает молодого чиновника членом Совета военных поселений. Батеньков переезжает в Грузино, в Новгородскую губернию. И это настойчиво советует ему Сперанский.

С конца 1821 года по ноябрь 1825 года жизнь инженера и преуспевающего администратора полна неясностей и загадок. Смысл его поступков, действий и мыслей зачастую противоречив. По воззрениям Батеньков явно в оппозиции к самодержавию. Вспоминая о времени, предшествовавшем 14 декабря, он рассказывал много позже о собственных политических настроениях и настроениях передовой части русского общества вообще: «Чувствовалась невыносимая тяжесть и было мнение, что тиранов многих представляла история, но деспота, подобного победителю Наполеона, превозносимого всей Европой, не бывало. Он не приводил в трепет душу, не давил ее (вероятно, Батеньков, употребляя данные глаголы, имел в виду александровского преемника. — Н. Р.) и все же напугал всех до безмолвия»[126].

В другом месте Батеньков высказывал оригинальную мысль об отношении к царю «без лести преданного» Аракчеева. Так как он был близок к учредителю военных поселений, интересно прислушаться к его мнению. «Об Аракчееве думают, что он был необыкновенно как предан Александру, — никто теперь и не поверит, ежели сказать, что он ненавидел Александра, а он именно его ненавидел… Павлу он был действительно предан, а Александра он ненавидел от всей души и сблизился с ним из честолюбия»[127].

В поздних письмах и беседах Батеньков дал уничтожающие характеристики императора и его первого холопа, описание общественных настроений в Петербурге. «В сие время Петербург был уже не тот, каким оставил я его прежде за 5 лет. Разговоры про правительство, негодование на оное, остроты, сарказмы, встречающиеся беспрестанно, как скоро несколько молодых людей были вместе»[128], — читаем и в его показаниях.

Теперь правитель сибирских дел бывает в столице наездами, встречается с петербургскими интеллектуалами, литераторами, военными, учеными, а потом снова отбывает в вотчину временщика. Он обедает у Аракчеева, подходит к ручке его вальяжной любовницы Настасьи Минкиной, видит около нее согбенных в дугу, заискивающих вельмож. И когда гости и служащие Аракчеева пьют французские вина и вкушают деликатесы, слышит, как раздаются истошные крики избиваемых дворовых.

Во время путешествия по местам аракчеевских преобразований у Батенькова рождается неотступная мысль о том, что «военные поселения представили… картину несправедливостей, притеснений, наружного обмана, низостей — все виды деспотизма»[129]. Гуляя вечерами в грузинском парке, на аракчеевской земле, правитель дел Сибирского комитета, — возглавляемого царским любимцем, член Совета военных поселений обдумывает конституцию для России и предчувствует необходимую близость революционного взрыва: «Все с одной стороны не располагало любить существующий порядок, а с другой же думать, что революция близка и неизбежна»[130],—прямо признавался Батеньков следственной комиссии.

В «Обозрении государственного строя», составленном в тюрьме в марте 1828 года, Г. С. Батеньков заключал: «…переменою образа правления удобно можно доставить народу величайшие благодеяния и приобресть его любовь и благодарность; с другой же стороны каждому сыну Отечества не могло не казаться горестным столь бедственное его состояние, угрожавшее самым падением»[131].

Честолюбия. Батеньков не был лишен и, как он сам свидетельствовал, «в генваре 1825 г. пришла мне в первый раз мысль, что поелику революция в самом деле может быть полезна и весьма вероятна, то непременно мне должно в ней участвовать, и быть лицом историческим»[132]. Батеньков видел себя в роли будущего государственного деятеля преображенного Отечества: «Военной славы я не искал: мне всегда хотелось быть ученым или политиком… Мысли о разных родах правления практическими примерами во мне утвердились, и я начал иметь желание видеть в своем Отечестве более свободы»[133].

Сколь далеко зашел бы он сам в своих политических мечтах и прожектах, ежели бы случай не свел его близко с членами Тайного общества, сказать трудно. Одно ясно, что по образу мыслей он оказался вполне готов принять и разделить декабристскую программу. А личные и служебные обстоятельства сложились так, что Рылеев, Бестужевы, Трубецкой стали его единственным духовным прибежищем.

* * *

0

19

10 сентября 1825 года дворовые убили в Грузине Настасью Минкину. 14 ноября на Батенькова поступил анонимный донос. С истинным удовольствием для себя подал бумагу удрученному графу Аракчееву начальник штаба военных поселений П. А. Клейнмихель, ненавидевший талантливого инженерного полковника. Подозревали, что автором доноса был некто Иван Васильевич Шервуд, перед этим уже сообщивший императору о тайном революционном союзе на Украине. Доносчик исходил негодованием: «Тогда как все почти изумлялись и считали происшествие сие ужасным поступком… он (Батеньков. — Н. Р.) о покойной Настасье Федоровне… столько распространялся в самых язвительных насмешках, что человеку благородному, мыслящему невозможно слышать без досады»[134].

Результаты не заставили себя долго ждать. В письме от 23 ноября 1825 года к Елагину читаем: «От всех дел по военным поселениям я уже решительно уволен»[135]. 27 ноября Батеньков оказался на именинном обеде у Кондратия Федоровича Рылеева; разговоры на обеде были позднее представлены несколькими подследственными и расценены Верховным уголовным судом как преступные действия против власти. Четыре дня понадобилось Батенькову, чтобы из сотрудника Аракчеева превратиться в члена революционной организации.

Ему поставили в вину каждое неосторожное, сказанное в запальчивости слово, размышление вслух, молодой задор. Все превратили в дело, в практический план, в твердую цель. Рассуждения, подогретые соответствующими атрибутами именинного обеда, желанием произвести впечатление, отчаянным настроением после полной отставки, возвели в степень. И в «Донесении следственной комиссии» он уже фигурировал как опасный преступник, деятель, вдохновитель. К его же квалификации меры собственной вины пинкертоны Николая I отнеслись с совершенным недоверием и утверждали: «Он сам сочинял планы собственного тайного общества, прежде чем присоединиться к декабристам»[136].

А. Д. Боровков — секретарь следствия, составитель «Алфавита декабристов» в своих «Записках» характеризовал Батенькова следующим образом: «Гордость увлекла Батенькова в преступное общество: он жаждал сделаться лицом историческим, мечтал при перевороте играть важную роль и даже управлять государством, но видов своих никому не проявлял, запрятав их в тайнике своей головы. Искусно подстрекал он к восстанию; по получении известия о кончине императора, он провозгласил, что постыдно этот день пропустить… В предварительных толках о мятеже он продолжал воспламенять ревностных крамольников, давал им дельные советы и планы в их духе, но делом никак не участвовал. Ни в полках, ни на площади не являлся; напротив, во время самого мятежа присягнул императору Николаю»[137].

В «Донесении…» подчеркивалось: «полагали, что г. Батеньков имеет на значительных в государстве людей влияние, которого он не имел никогда. Потому льстили его чрезмерному самолюбию и каждое слово его казалось им замечательным»[138].

Батеньков настаивал только на вольных разговорах, отрицал формальное принятие в общество, отговаривался незнанием его программы, предначертаний его конкретных действий и существа его политических идеалов, утверждал неожиданность обстоятельств, в которые оказался впутан. К. Ф. Рылеев, А. А. Бестужев-Марлинский, князь С. П. Трубецкой, П. Г. Каховский, В. И. Штейнгель, напротив, показывали на него. Знавшие его лично декабристы утверждали, что хотели сделать его правителем дел Временного революционного правительства, что прислушивались к его практическим советам, в произнесенных им речах пытались узреть руководство к действию и благословение тайной революционной организации высокопоставленным другом Батенькова — Михаилом Михайловичем Сперанским.

Трубецкой и Каховский вынуждены были прямо задеть Сперанского: они говорили о связи декабристов с государственным деятелем через Батенькова.

В конце 50-х годов, незадолго до смерти, конструируя свои воспоминания уже после амнистии, осторожный, умный и преследуемый укорами совести и призраком суда истории, Трубецкой хотел сместить акценты. Он выдавал за истинные следующие показания: «Требовали, чтобы я доказал, что Батеньков принадлежит к Тайному обществу, и говорили, что девятнадцать есть на то показаний. Я отозвался, что доказать о принадлежности Батенькова не могу, потому что не знаю, чтобы кто его принял и сам никогда не говорил с ним ой обществе. Что я с ним очень мало был знаком, что раз я разговаривал с ним, перед 14 числом, о странных обстоятельствах, в которых тогда было наше Отечество… и не нужно было принадлежать к Тайному обществу, чтоб разговаривать о таком предмете, который так много всех занимал»[139].

Но истина из-под пера Трубецкого появилась слишком поздно. Тогда же, после ареста, в обстановке строгой изоляции, искусно нагнетаемого следствием и самим царем ужаса заключенных, их растерянности и под влиянием демагогии Николая Павловича события недавнего прошлого приобретали в освещении некоторых искаженный, гипертрофированный, фантастический характер. Длительное истязание допросами, запугиванием, личными подачками, обещаниями, шантажом делало свое дело. Батеньков и сам был сбит с толку. Его собственные показания противоречили одно другому. Следствие констатировало: «Даже при начале допросов он долго уверял, что намерения заговорщиков были ему несовершенно известны; что он считал их невозможными в исполнении, почти не обращал на них внимания; что чувствует себя виновным в одних нескромных словах и дерзких желаниях; но множество улик, а, может быть, упреки совести, наконец, превозмогли притворство; он полным искренним признанием утвердил свидетельство других»[140].

Это «утверждение свидетельства других» фактически заключалось в ранее приведенном знаменитом заявлении от 18 марта 1826 года и в обращении от 30 марта того же года к царю: «Вина моя в существе ея проста: она состоит в жажде политической свободы и в кратковременной случайной встрече с людьми, еще более исполненными сей же жажды»[141].

Что касается Сперанского, то какое-либо прямое отношение последнего к деятельности общества, а тем более к вдохновению этой деятельности, Батеньков, согласно сохранившимся материалам, категорически отрицал.

За «жажду свободы» и определение выступления 14 декабря как первого опыта революции политической Батеньков был водворен в каменный мешок. Его осудили по III разряду на 15 лет каторги, «обвинили в законопротивных замыслах, в знании умысла на цареубийство и в приготовлении товарищей к мятежу планами и советами»[142]. Он не разделил судьбы единомышленников — его не отправили в сибирские рудники, и он не исполнял требований некогда им составленного в Сибирском уложении устава о ссыльных. Нет, он был заживо погребен и так и не ответил на вопрос, жертва ли он сговора, капризной случайности или собственной тактики. Современники его тоже не представили по этому поводу неопровержимых доказательств, убедительных фактов и бумаг. К истории так и не раскрытой до конца тайны батеньковской судьбы нам бы лишь хотелось прибавить строки письма жителя Алексеевского равелина, адресованные его родственнику Ф. Н. Муратову 21 января 1862 года: «Увлеченный большою бурею и запутанный мудреными обстоятельствами, я довольно уже, — можно сказать — беспримерно страдал… В настоящее же время убеждения и образ мыслей не составляют преступления и предмета розысков»[143].

Итак, Батеньков инкриминировал сам себе только мысли и убеждения, но мысли превратились в действие, когда он из крепости стал бросать вызовы царю.

* * *

0

20

Его взяли 28 декабря, через две недели после восстания. Он был на вечере у петербургского знакомого. Стоял в окружении мужчин и дам, блистал сарказмами, парадоксами, остротами. Сообщили: приехал фельдъегерь! И он сказал: «Господа! Прощайте! Это за мной». Батенькова увезли. Состоялись еще одни политические похороны. Петербург цепенел от массовых арестов.

* * *

20 лет 1 месяц 18 дней — каменный серый мешок: 10 аршин в длину, 6 — в ширину, тусклый свет из крошечного окошка у самого потолка, на голом щербленом столе — библия. За стеной, словно изваяния, стоят два караульных, следят за арестантом и друг за другом. На вопрос: «Который час?» — более сердобольный, наконец, моргнув покрасневшими от усталости веками, отвечает: «Не могу знать-с». Фамилия «секретного арестанта № 1» на обложке дела была нарочно перепутана. Настоящее имя его знали лишь шеф III жандармского отделения и комендант Петропавловской крепости.

Спустя 10 лет в равелине появился «секретный арестант № 2» — организатор тайного общества «Русские рыцари» П. Г. Карпов. После 16 лет тюремного «досуга» он скончался в больнице для умалишенных. «Секретные» не ведали ничего ни о мире, ни друг о друге; мир не ведал о них.

«Пробыв 20 лет в секретном заключении во всю свою молодость, не имея ни книг, ни живой беседы, чего никто в наше время не мог пережить, не лишась жизни или, по крайней мере, разума, я не имел никакой помощи в жестоких душевных страданиях, пока не отрекся от всего внешняго и не обратился внутрь самого себя»[144],— писал Батеньков историку С. В. Ешевскому.

Однако в перьях и бумаге арестанту не отказывали. «Дозволить писать, лгать и врать по воле его», — распорядился Николай. И Батеньков писал самодержцу в 1835 году, через 9 лет после суда: «Меня держат в крепости за оскорбление царского величия. У царя огромный флот, многочисленная армия, множество крепостей, как же я могу оскорбить? Ну что, если я скажу, что Николай Павлович — свинья — это сильно оскорбит царское величие?»[145] В другом письме тому же «величеству» узник провозглашал: «И на мишурных тронах царьки картонные сидят»[146]. За глухими стенами он сочинил гимн свободе:
О, люди! Знаете ль Вы сами,
Кто Вас любил, кто презирал.
И для чего под небесами
Один стоял, другой упал?
……………………………
Вкушайте, сильные, покой,
Готовьте новые мученья!
Вы не удушите тюрьмой
Надежды сладкой воскресенье…[147]

Эта песня секретного арестанта была опубликована потом в Вольной типографии Герцена — Огарева. «Одичалый» — называлась она.

Батеньков притворялся сумасшедшим: «Думал, попаду в сумасшедший дом — там все-таки люди»[148]. Но крепостной врач отсылал шефу жандармов медицинские заключения: «Он намеренно производит перед начальством о себе мнение, будто он теряет или потерял рассудок»[149].

Батеньков объявлял голодовки, в 1828 году 5 дней не брал куска хлеба, отказывался от воды — хотел умереть от истощения. Тот же проницательный эскулап констатировал попытку умышленного самоубийства.

В архиве Государственного Исторического музея в 282-м фонде декабристов хранится секретное донесение коменданта Петропавловской крепости Сукина генералу А. X. Бенкендорфу. Оно помечено 27 марта 1828 года. «Я был в Алексеевском равелине у декабриста Батенькова и при кратком разговоре о неприятии никакой пищи слышал говоренные им в исступлении слова, показывающие человека в уме помешанного (если только произнесены они были непритворно, ибо при первоначальном с ним разговоре он никакого исступления не показывал)»[150].

Семь лет узника не выпускали гулять даже в коридоре; девятнадцать лет он сличал тексты библии на разных языках. Примерный христианин, Николай Павлович единственно ее дозволил «государственному преступнику» для чтения. В январе 1845 года Батеньков обратился с письмом к коменданту крепости: «Библию я прочёл уже более ста раз… Для облегчения печальных моих чувств желал бы я переменить чтение»[151].

«Царю было угодно забыть Батенькова в Алексеевском равелине не только на 15 лет, назначенных по конфирмации, но и еще на 5 лишних лет»[152],— писал историк царской тюрьмы М. Гернет.

В обветшалую тетрадь заносил узник обрывки мыслей: «Я весь предался моему предмету, то есть устремил все силы к обозрению, как это есть, что царство существует, и как это возможно, что слово немногих людей действует на миллионы»[153].

В 1844 году после смерти Бенкендорфа шефом жандармов был назначен Алексей Федорович Орлов — любимец императрицы Александры Федоровны. Он приходился родным братом опальному московскому льву и участнику первых тайных революционных организаций Михаилу Орлову. Новый шеф жандармов был в родстве с М. Н. Волконской.

В самой крепости также произошли изменения. Управление оплотом империи было вверено новому коменданту — Ивану Никитичу Скобелеву. Человек, имевший слабость к изящной словесности, друг Греча, сам из простолюдинов, начавший службу солдатом, он был сердоболен, хотя и незамысловат.

«В 1844 году дали ему (Батенькову. — Н. Р.) газеты. Он бросился на них с жадностью… каково должны идти дела в государстве, где Николай Тургенев в изгнании, Батенков в душной темнице, другие умные, опытные и даровитые люди в Сибири, а Клейнмихель и Вронченко — министры. Диво ли, что у нас дела идут наперекор уму и совести!»[154].

Скобелев написал князю Орлову докладную об увеличении пайка «секретному арестанту № 1» Алексеевскою равелина Гавриилу Батенькову.

«Батеньков… Батеньков… Погодите, Батеньков». Теперешний шеф жандармов отлично знал когда-то офицера, военного героя, потом инженера, потом чиновника, правителя дел Сибирского комитета, вдруг таинственно уволенного Аракчеевым от всех должностей. Он помнил высокого, сухощавого, темноволосого человека, с тонкой грибоедовской улыбкой, остроумного, заразительно веселого. Батеньков! Оказывается, канувший в Лету мятежник жил второй десяток лет «на брегах Невы» с постоянным адресом. Боже мой!.. И у Орлова было сердце.

«Бумаги мои никто не читал до вступления Орлова, — рассказывал Батеньков уже незадолго до смерти. — Он и разобрал их. Потому с 1844 года совершенно переменилось мое положение. Граф назначил от себя деньги на мое содержание, выписал мне газеты и журналы и объявил, что он будет посещать меня как родственник, тем самым и дал уже значительность»[155]. Правда, свидетельства о том, чтоб главный жандарм «посетил» каземат, не имеется, но в январе 1846 года он составил записку Николаю: «Все соучастники в преступлении Батенькова, даже более виновные, вот уже несколько лет освобождены от каторжных работ и находятся на поселении, тогда как он остается в заточении и доселе»[156].

Но ведь заключенный общественно опасен — он страдает душевным заболеванием, возразил Николай. Скобелев и Яблонский — смотритель равелина, ответили рапортом, что Батеньков совершенно здоров.

И вот 14 февраля 1846 года в 6 часов вечера Гавриила Степановича Батенькова в сопровождении жандарма посадили в повозку. Он увидел сумеречное зимнее небо, черные силуэты голых деревьев, обледенелую Неву и будто замерший город. Орлов и Скобелев не хотели скомпрометировать царя, боялись толков: «Дозволить Батенькову жить во внутренних городах России — неловко не потому, чтобы он был опасен, но по тому влиянию, которое могут произвести рассказы о его двадцатилетнем заключении: здесь подобные явления неизвестны и будут судиться превратно»[157] — доносил комендант Петропавловской крепости. Все происходило как в народной пословице: бьют и плакать не дают.

Повезли в Сибирь. Конвоир получил строжайшую инструкцию: «Во время пути никуда не заезжать и не дозволять арестанту отлучаться; наблюдать, чтоб он ни с кем не имел разговоров ни о своей жизни, ни даже о своем имени, равно и самому конвоиру уклоняться от всяких вопросов насчет препровождаемого арестанта»[158]. Итак, тайна в тайне спрятана за тайной. Утром, когда на станции перепрягали лошадей, секретный арестант вдруг выскочил из повозки и бросился целовать женщину. Незнакомка остолбенела от ужаса. Перед ней стоял пожилой изможденный человек с жесткими сединами, по его впалым щекам катились слезы, в глазах застыло непередаваемое страдание, а на плечи была накинута дорогая волчья шуба, крытая сукном — презент из фондов III отделения на дальнюю дорогу…

Вскоре Батеньков напишет знакомым: «Я… снова увидел люден, как из гроба вставший. Все мои чувства — психическая редкость. Понятия переступили время и пространство. Многолетний быт вижу вдруг… Жадно смотрю на женщин. Неестественная разлука с матерями, супругами, сестрами, невестами произвела во мне такую к ним нежность…»[159].

Ближайшие друзья Батенькова, Елагины, вспоминали: «Когда Батеньков проезжал через Москву, то упросил своего провожатого (жандарма) заехать в дом Елагиной у Красных ворот; но, к несчастью, все семейство было в то время в деревне, дом был пуст. Батенькову было запрещено писать, каждое его письмо должно было идти на цензуру в Петербург, и он принужден был проехать дальше, никому не дав знать, что он еще жив»[160].

Мария Николаевна Волконская, познакомившись в Сибири с узником Алексеевского равелина, рассказывала: «По выходе из заключения он оказался совсем разучившимся говорить: нельзя было ничего разобрать из того, что он хотел сказать; даже письма его были непонятны. Способность выражаться вернулась у него мало-помалу. При всем этом он сохранил свое спокойствие, светлое настроение и неисчерпаемую доброту; прибавьте сюда силу воли, которую Вы в нем знаете, и Вы поймете цену этому замечательному человеку»[161].

Царское правительство пыталось упрятать Батенькова подальше, ограничить его общение с людьми, избежать гласности беспримерного эпизода. Декабрист не мог не чувствовать трогательную «заботу» жандармов:

«В обстоятельствах моих только и приметно, что боятся и принимают меры, чтобы я чего-нибудь не написал: не слишком заботясь, впрочем, ежели от меня что-нибудь останется, лишь бы не шло в огласку в настоящее время»[162].

В 1848 году к Батенькову обратился из Олонков друг юности Владимир Федосеевич Раевский: «Много перестрадал я за тебя. Эта неизвестность, тайна у дверей, мысль, что никто в мире не знает, где я, что я — тяжелей всего в заключении. 20 лет! О, друг мой, понимаю твою гробовую жизнь!»[163]

Забежим несколько вперед. В 1859 году впервые после ареста Батеньков посетил Петербург. В «Северной Пальмире» как раз торжественно открывали памятник «в бозе почившему» императору Николаю, и когда-то вступивший с Николаем I в единоборство старый декабрист в частном письме сообщал с иронией: «При мне было и открытие памятника: торжество вполне официальное и холодное. Сам я там не был, ибо едва ли не приводилось бы самому стать возле статуи и тем может быть заинтересовать толпу»[164].

* * *

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Батеньков Гавриил Степанович.