Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Бриген Александр Фёдорович.


Бриген Александр Фёдорович.

Сообщений 21 страница 26 из 26

21

  Часть первая. ИСКАНИЯ.
           
          Глава первая. РОДОВЫЕ КОРНИ

           
          Александр Федорович фон дер Бриген родился в Санкт-Петербурге 27 августа (по старому стилю 16 августа) 1792 года.
           
          Его отец Фридрих Эрнст принадлежал к старинному немецкому роду Брюггенов (von Brüggen), истоки которого берут начало в Вестфалии. Родословную А. Ф. Бригена детально, на основе архивных родовых книг Курляндского герцогства, исследовал потомок Александра Федоровича - Алексей Аркадьевич Понамаренко, который одно время возглавлял московское общество "Наследие декабристов" [1]. Фамилия Брюггенов известна была в Германии с XII-XIII веков. "Герб курляндских носителей фамилии фон дер Брюгген описан и изображен в восстановленном дипломе от 6 июня 1548 года, который король Карл V Аугсбург приказал выдать лифляндскому советнику Филиппу фон дер Брюггену. Данный диплом был выдан навечно и мог наследоваться", - отмечает А. Понамаренко [2]. В 1631 году род Брюггенов внесен в матрикул курляндского рыцарства [3].
           
          В некоторых публикациях, в том числе и в дореволюционных изданиях, Александр Федорович фон дер Бриген ошибочно титулуется бароном. Александр Бриген бароном не был. В официальных документах, например в материалах следствия по делам декабристов, все титулованные дворяне называются кто князем, кто графом, а кто бароном, но не А. Бриген.

          Баронский титул дворянских остзейских фамилий требовал подтверждения. 8 июня 1859 г. Высочайше утверждено "мнение Государственного Совета о доказательствах на Баронский титул дворянских фамилий Прибалтийских губерний" [4]. Представители некоторых ветвей осевших в Российской империи Брюггенов (Бриггенов) воспользовались этим правом.

          В справочном издании Департамента герольдии Правительствующего Сената сказано, что члены рода фон дер Брюггенов или фон дер Бриггенов "в Высочайшем приказе, начиная с 1856 года, именованы баронами. Определением Прав. Сената, от 28 февраля 1862 года, за Курляндскою дворянскою фамилиею фон-дер-Брюгген признан баронский титул. Определениями Прав. Сената, от 8 мая 1863 и 17 марта 1864 г.г., утверждены в баронском достоинстве, со внесением в V часть Родословной Книги, бароны фон-дер-Брюгген: 1) генерал-лейтенант Эрнест-Генрих и подполковник Иоанн-Конрад-Густав сыновья Дидриха-Иоанна-Эрнста и 2) генерал-майор Федор Дмитриевич (Мориц-Фридрих сын Дидриха-Иоанна-Эрнста), жена его Елена Степановна (рожд. Евецкая) и дочь их София" [5].

          Но ни Александр Федорович фон дер Бриген, ни его дети и внуки подтверждения своего баронского достоинства от Правительствующего Сената не получали. Однако нынешние потомки баронов Брюггенов, живущие в Латвии, среди своих предков почитают и декабриста А. Ф. фон дер Бригена. Так, его портрет помещен в родовом альбоме одного из самых больших замков Брюггенов в имении Дижстенде (в переводе "Великая Стенде").
         
          Судя по документам XVI-XVII веков, курляндские Брюггены были вассалами Ливонского ордена, в котором занимали высокие должности советников, выполняли ответственные поручения магистра ордена, а Генрих фон дер Брюгген в 1495-1501 г.г. даже был ливонским ландмаршалом Тевтонского ордена Пресвятой Девы Марии. Служба эта помогала обогащению Брюггенов, они стали собственниками многочисленных имений в Курляндии, Рейнской области и Вестфалии (А. Понамаренко насчитал свыше 40 их имений) [6].
          Со временем род Брюггенов распался на несколько ветвей, одна из которых связана с курляндскими имениями Шваррен и Ноймоден. Их владельцем был Эрнст Филипп - дед декабриста А. Ф. фон дер Бригена. В Ноймодене родился 7 мая 1752 года и до 1781 года жил отец Александра Федоровича - Фридрих Эрнст.
          (Здесь и далее даты даны по старому стилю, лишь некоторые из них, наиболее важные, переведены и на новый стиль. Для перевода дат с юлианского на григорианский календарь в XVIII веке (до 29 февраля 1800 года) прибавляется 11 дней, а в XIX веке (с 1 марта 1800 года по 29 февраля 1900 года) - 12 дней).

          Курляндия и Семигалия - герцогство, существовавшее в западной части современной Латвии с 1561 по 1795 год. Его столицей была Митава (нынешняя Елгава). Курляндские герцоги признали себя вассалами Великого княжества Литовского, а потом Речи Посполитой. Но в XVIII веке там было сильным и российское влияние. В герцогстве шла постоянная борьба между пропольской, пророссийской и пропрусской партиями. В такой обстановке местные дворяне были озабочены, к какому берегу пристать, какому трону пойти служить. "Русское влияние усиливалось, но многие искали опору при польском дворе, пока польская дворянская республика существовала и находила поддержку со стороны Австрии и Пруссии" [7].

          В 22-летнем возрасте, в 1774 году, Фридрих Эрнст фон дер Брюгген женился на Агнессе Александрине из знатного прусского рода фон Мантойфелей. Но связать свою военную службу с прусской армией он не решился. Да и брак с Агнессой Александриной не сложился [8].

          Молодой барон присягнул польской короне, став камер-юнкером при дворе короля Речи Посполитой. И в этом он явно просчитался. Речь Посполитую охватила в то время агония. Страна переживала экономический, политический и военный упадок. Королевская власть была подорвана, монарх потерял основные нити управления. Территория Речи Посполитой существенно сократилась: в результате первого раздела Польши в 1772 году часть ее земель перешла к Пруссии, Австрии и России. События неминуемо вели к полной потере страной своей государственности, что и случилось после второго (1793 г.) и третьего (1795 г.) разделов Польши. Предопределено было и будущее Курляндии в составе Российской империи - после третьего раздела Речи Посполитой это стало свершившимся фактом.

          Видя все это, Фридрих Эрнст еще в 1784 году покинул Польшу и выехал в Россию, где присягнул императрице Екатерине II. Как раз в то время, по мнению А. А. Понамаренко, и произошла метаморфоза с фамилией Брюгген. "В немецком варианте фамилия Александра Федоровича звучит "Брюгген" (Brüggen). Вариант звучания фамилии как Бригген (Бриген) получился после перехода отца декабриста Фридриха Эрнста в 1784 году на службу в русскую армию, - пишет А. А. Понамаренко. - Видимо, кому-то показались лишними повторяющиеся буквы i и g в немецком варианте написания фамилии (букву ü с двумя точками сверху приняли за сдвоенную i). Может быть, это было связано с присягой русскому трону. Так как отец декабриста до этого служил при польском дворе, он ранее присягал там" [9]. Так нередко случалось при переприсяге, отмечал историк Д. В. Цветаев. А если присяга российскому трону сопровождалась переходом в православие, то "прежнее имя заменялось православным, подвергалась изменению, согласно русскому произношению, и фамилия" [10].

          Присягнул российской короне и родной брат Фридриха Эрнста - Христофор. Вот что после ареста Александра Федоровича фон дер Бригена в 1826 году сообщал в Петербург Лифляндский, Курляндский, Эстляндский и Псковский генерал-губернатор Ф. О. Паулуччи: "Дядя его, бывший Курляндской губернии суккумским мировым судьею, Христофор фон-дер-Бриген, с семейством своим, состоящим из одного сына, служащего в 1 морском полку, и трех дочерей, находится в неимущем и стесненном положении" [11]. В сборнике высочайших приказов за 1819 год удалось найти сведения о сыне Христофора фон дер Бригена: 21 апреля прапорщику 1-го Морского полка фон дер Бригену пожалован чин подпоручика [12]. Кстати, в то самое время в этом полку служил еще один родственник Фридриха Эрнста - подполковник Эрнст Фромгольдович Бриген, 1 февраля 1822 года он был назначен командиром Псковского пехотного полка [13], в 1829 году полковнику Э. Ф. Бригену за усердную и ревностную службу пожалованы "в вечное и потомственное владение" две тысячи десятин земли, а в 1831 году ему, тогда командиру Пехотного фельдмаршала князя Кутузова Смоленского полка, присвоено звание генерал-майора [14]. Спустя пять месяцев, 26 августа 1831 года, при подавлении восстания в Польше генерал-майор Эрнст Бриген, командовавший 3-й бригадой 1-й гренадерской дивизии, погиб при взятии Варшавы [15].

          После присяги российскому монарху баронский титул Фридриха Эрнста подтвержден не был. Но по военной служебной лестнице он поднимался быстро: в российской армии начал службу ротмистром, спустя два года он уже секунд-майор, в 1788-1790 г.г. участвовал в русско-шведской войне, по окончании которой ему был пожалован чин премьер-майора. В отставку вышел в 1793 году [16].

          (Премьер-майор - штаб-офицерский чин в российской армии XVIII века, относился к VIII классу "Табели о рангах" и соответствовал гражданскому чину коллежского асессора. Премьер-майор являлся в то время помощником полковника).

          Успешная карьера Фридриха Эрнста - не исключение, императрица Екатерина благосклонно относилась к иностранцам, перешедшим на службу в российскую армию.

          Удачно женился Фридрих Эрнст вторым браком. 29 апреля 1789 года его супругой стала Мария Алексеевна Микешина [17] - дочь генерал-майора, влиятельного чиновника того времени, обер-секретаря, а потом члена Военной коллегии Алексея Федоровича Микешина (Военная коллегия в Российской империи XVIII века была высшим органом военного управления, неким прообразом военного министерства). Причем, в этих должностях Алексей Федорович, несмотря на дворцовые интриги, смог пробыть более 20 лет (при двух руководителях Военной коллегии - генерал-фельдмаршалах графе З. Г. Чернышеве и князе Г. А. Потемкине-Таврическом).

          Алексея Микешина в 1737 году - еще в детстве, как это было принято в дворянских семьях, определили на военную службу. С 1758 года он на статской службе - в Военной коллегии, 25 мая 1764 года назначен обер-секретарем коллегии, в 1765 году А. Микешину присвоен классный чин коллежского советника (по "Табели о рангах" соответствовал военному чину полковника в пехоте), 25 декабря 1768 года он произведен в бригадиры (5-класс "Табели о рангах", соответствовал гражданскому чину статского советника), с 21 апреля 1773 года - генерал-майор, член Военной коллегии. Во второй половине 1783 года Алексей Федорович Микешин вышел в отставку [18].

          Подпись обер-секретаря, а потом члена коллегии, генерал-майора Алексея Федоровича Микешина есть под всеми решениями Военной коллегии с середины 60-х до начала 80-х годов XVIII века. Копии некоторых документов опубликованы. Среди них мне попались копия протокола Военной коллегии об отставке майора Л. А. Пушкина (деда великого поэта), копия аттестата Военной коллегии, выданного поручику П. Ю. Лермонтову (деду другого великого поэта) в связи с его отставкой, копия определения Военной коллегии о назначении М. И. Голенищева-Кутузова командиром Луганского пикинерного полка (10 июля 1777 г.), копия Указа Екатерины II Военной коллегии о производстве М. И. Кутузова из полковников в бригадиры (28 июня 1782 г.) и др.

          Служа в Военной коллегии, Алексей Федорович обзавелся (вместе со своими братьями) огромными земельными владениями в Ярославской и Симбирской губерниях. Только по Ярославской губернии, просматривая описание фондов Государственного архива Ярославской области, я нашел архивные дела о владениях генерал-майора А. Ф. Микешина в пустошах Опалихе (фонд № 455, оп. 1У, т. 3, д. 3827 - 3828), Кривой (фонд № 455, оп. 1У, т. 2, д. 2528), Ломки (фонд № 455, оп. 1У, т. 2, д. 5231), Шелковой (фонд № 455, оп. 1У, т. 4, д. 6230), Конокрадовой (фонд № 455, оп. 1Я, т. 2, д. 4332).

          В 1790 году у Фридриха Эрнста и Марии Алексеевны фон дер Бригенов родился первенец, которого нарекли Александром. Но прожив всего год, мальчик умер [19].

          Второго ребенка, родившегося 16 августа (27 августа по новому стилю) 1792 года, назвали тем же именем - Александром. Это и был будущий декабрист А. Ф. фон дер Бриген. Восприемником при его крещении стал Г. Р. Державин - знаменитый поэт, занимавший в то время должность кабинет-секретаря при Екатерине II. Личным секретарем императрицы он стал в 1791 году. "Прихожая его стала наполняться искателями мест и просителями всякого рода" [20], через его руки проходили "жалобы на неправосудие, награды за заслуги и прошения о пособиях" [21]. Дружеского расположения у Гаврилы Романовича искали тогда многие именитые люди Санкт-Петербурга. Пригласив его в крестные отцы своему внуку, Алексей Федорович Микешин, несомненно, также рассчитывал сделать более тесным знакомство с влиятельным сановником, с которым общался как член Военной коллегии, когда Державин с 1777 года служил в Правительствующем Сенате.
           
          Крестили Александра по православному обряду. Это открывало больше возможностей для его будущей карьеры. В те времена даже многие взрослые лютеране переходили в православие, например Фонвизины, Марковы, Балки и др. А при крещении генерала Берга крестными родителями выступили сама императрица Екатерина и князь Г. Орлов. Крещение часто сопровождалось повышением по службе и увеличением жалованья.

          При крещении маленький Александр был наречен "сыном Федоровым", то есть принял русское отчество "Федорович". Его крестный отец Г. Р. Державин собственных детей не имел, а о крестниках своих всегда заботился, воспитывал он и племянниц своей жены, у которых умерли родители, опекал осиротевших детей своего покойного друга П. Г. Лазарева. Гаврила Романович до самой своей смерти в 1816 году "любил и жаловал" своего крестника Александра Бригена "и всегда говорил, что из него выйдет прок" [22].

          Я так подробно остановился на крещении А. Ф. фон дер Бригена, так как в некоторых публикациях об Александре Федоровиче пишут, что он лютеранского происхождения, что был похоронен на Волковом лютеранском кладбище. Ответ на это дал сам декабрист во время допроса на следствии: я "веры греко-российской" [23]. Похоронен он на Волковом православном кладбище, покоится на Плитной дорожке музея-мемориала "Литературные мостки" [24]. Рядом могилы выдающихся путешественников Г. Е. Грум-Гржимайло и Н. Н. Миклухо-Маклая, композитора Н. М. Стрельникова, академика Л. С. Берга.

          3 января 1797 года скончался Фридрих Эрнст, похоронен он на Волковом лютеранском кладбище. Александру не исполнилось и пяти лет, когда он потерял отца. А на руках у Марии Алексеевны остался еще годовалый сын Платон (умер в феврале 1799 года). Не было в живых и Алексея Федоровича Микешина. С прошением о помощи Мария Алексеевна обратилась к Павлу Первому. Похлопотал за нее перед новым императором и Гаврила Романович Державин, к тому времени сенатор, выполнявший важные поручения монарха. Император передал молодой вдове в аренду поместье Петерталь (Петертале) близ Тукумса и невдалеке от губернского центра Курляндии Митавы. Возможно, Александр часто бывал в детские годы в Петертале, посещал и Митавский замок, слышал рассказы о Бироне и Минихе. Не из детских ли впечатлений потом возник у А. Бригена интерес к этим историческим деятелям, которым он посвятил многие годы своих исследований в сибирской ссылке?

           Мария Алексеевна вскоре вторично вышла замуж - за Ивана Родионовича Вальмана. По данным за 1796 год, Иван Родионович служил кригс-цалмейстером премьер-майорского чина в Санкт-Петербургской конторе Главного Кригскомиссариата Российской империи (кригскомиссариат, подчинявшийся Военной коллегии, заведовал тыловым обеспечением, денежным и материальным обеспечением войск; Вальман был военным казначеем) [25]. По-видимому, Иван Родионович был хорошо знаком с семейством Алексея Федоровича Микешина, с которым его связывала общая служба в Военной коллегии. И после смерти Фридриха Эрнста фон дер Бригена он посватался к Марии Алексеевне. Вскоре Вальман вышел в отставку с военной должности, но продолжал служить по гражданскому ведомству коллежским асессором, владел двумя домами в Петербурге - № 831 по Новоизмайловскому переулку и № 830 по Дровяной улице [26].

          От второго брака Мария Алексеевна родила еще четверых детей, один из них умер в младенчестве. Но и это замужество оказалось недолговечным (по всей вероятности, Иван Родионович умер после 1810 года). Овдовев, Мария Алексеевна продолжала сама воспитывать детей, "права на аренду Петерталя она, по-видимому, лишилась" [27]. В 1826 г. Санкт-Петербургский генерал-губернатор П. В. Голенищев-Кутузов сообщал в Военное министерство: "Мать его [арестованного А. Ф. Бригена], вдова, премьер-майорша, по 2-му мужу Вальман, имеет в Петербурге два дома, один каменный, другой деревянный, ветхий, состояния недостаточного" [28]. Иные данные приводятся в адресных справочниках того времени: в 1822 г. вдова кригс-цалмейстера Вальман владела домами №№ 830, 831, 832 (новые номера 357-359) по Новому (б. Новоизмайловскому) переулку и № 829 (новый номер 356) по Дровяной улице во 2-м квартале Нарвской части - это рядом с Измайловским плацом [29]; в 1836 г. вдова военного казначея Вальман владела домами в Нарвской части, рядом с Измайловским плацом, по левой стороне Новоизмайловского проспекта - домом № 1 (старый номер 357), выходит на Новый переулок 2-й, а также домом № 3 (старый номер 358), и по правой стороне Дровяной улицы - домом № 6 (старый номер 356) [30]; в 1844 г. ей принадлежали дома № 6 по Дровяной улице, № 1 по Новому переулку и №№ 1 и 3 по Новоизмайловскому проспекту [31]. (Возможно, несовпадение с данными генерал-губернатора связано с тем, что улицы пересекались, а один и тот же дом на каждой из смежных улиц имел свой номер).

          О матери в своих письмах Александр Бриген "всегда писал с чувством глубокой любви, превознося ее доброту и "ангельскую душу". По-видимому, именно она оказала большое влияние на его нравственное развитие". Умерла Мария Алексеевна 20 апреля 1852 года [32]. Со своими единоутробными сестрами Любовью и Елизаветой и братом Родионом Вальманом Александр Бриген был дружен до конца своей жизни, "а в их малолетстве до 1826 года он был, по словам матери, их единственным покровителем" [33].

           Брат Александра Бригена Родион Иванович Вальман (1809-1882) стал морским артиллерийским офицером, успешно двигаясь по служебной лестнице (1835 г. - прапорщик, в следующем году - поручик, в 1844 г. - штабс-капитан, спустя четыре года - капитан, в 1855 г. - подполковник, в отставку вышел полковником). Сестра Люба (в замужестве Стражева) проживала в Луге Санкт-Петербургской губернии, в 132 верстах от северной столицы. Другая сестра Елизавета вышла замуж за видного военного чиновника Николая Алексеевича Терентьева (1800-1863), начальника чертежной Артиллерийского департамента Морского министерства, а позже вице-директора этого департамента, полковника. Терентьевы проживали в Петербурге, в справочниках за 1854 и 1862 годы Николай Алексеевич указан собственником принадлежавшего ранее Марии Алексеевне дома № 3 по Новоизмайловскому проспекту (№ 22 по Рижскому проспекту) [34].

          До шестнадцатилетнего возраста Александр Бриген учился в школе лютеранского прихода святых Петра и Павла (Петришуле; иногда в публикациях ее неправильно называют Петершуле) и пансионе Майера (Мейера) на Васильевском острове в Петербурге. Туда его определили по совету и протекции Г. Р. Державина. Это были лучшие столичные учебные заведения того времени.

          В первой половине XVIII века Петришуле опекал граф Миних, а с 1764 года его взял под свое покровительство императорский двор, Екатерина II считала, что эта школа "не токмо с наилучшими иностранными сравнится, но в совершенстве оные превзойти могла". В 1783 году Петришуле получило права главного училища. Его называли духовным центром Петербурга. В первой четверти XIX века на квартире преподавателя русского языка Петришуле Борка проходили собрания Вольного общества любителей словесности, которые посещали поэты Рылеев, Кюхельбекер и другие.

          Преподавались в школе Закон Божий, русский, немецкий, французский и латинский языки, философия (логика и психология), математические науки (арифметика, алгебра, тригонометрия), черчение, физические науки (опытная физика, естественная история), география и статистика, история, чистописание. За отдельную плату ученики получали уроки музыки, рисования и танцев. Петришуле располагало крупнейшей в столице школьной библиотекой [35].

          Спустя годы, в письме А. Е. Розену 15 ноября 1833 года А. Ф. Бриген вспоминал, что в училище висел портрет Миниха, биографию которого Александр Федорович исследовал в сибирской ссылке: "...бывало, суровые черты упомянутого портрета на нас, мальчиков, не менее страху нагоняли, как и самый наш суровый и строгий директор Вейс" [36]. Иван Филиппович Вейс (Иоганн Филипп Вейссе), видный русский педагог, действительный статский советник, директором Петришуле был с 1788 по 1818 годы. Именно при нем Петришуле стало одним из интеллектуальных центров столицы. Вейс внедрял передовые по тем временам методы обучения, но его система воспитания отличалась чрезмерной строгостью, поэтому ученики очень боялись своего директора.

          Кроме Бригена, в Петришуле учился и племянник выдающегося драматурга екатерининской эпохи, автора "Недоросля" Дениса Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, которого с Александром Федоровичем потом связывали совместная военная служба и участие в декабристском движении.
         
           Старшим другом Бригена стал еще один ученик Петровского училища Александр Иванович Михайловский-Данилевский - будущий первый историк войны 1812-1815 г.г. с наполеоновской Францией, генерал-лейтенант, сенатор, действительный член Российской Императорской академии. Михайловский-Данилевский сыграл огромную роль в самообразовании и духовном становлении гвардейского офицера Александра Бригена, о чем подробно пойдет речь в одной из следующих глав.

          В школьные годы Бриген подружился и с графом Федором Петровичем Толстым - будущим декабристом, известным художником, медальером и скульптором XIX века, вице-президентом Императорской Академии художеств с 1828 по 1859 г.г.
           
          В 1810 году Толстой создал восковой портрет своего друга. Хранится он в Русском музее как портрет неизвестного; опубликован в книге: Кузнецова Э. В. Федор Петрович Толстой. 1783 - 1873 / М.: Искусство, 1977. - С. 41, № 15. "Идентичность воскового портрета с портретом А. Ф. Бригена работы Н. А. Бестужева доказана специальной экспертизой, проведенной руководителем Одесской областной криминалистической лаборатории П. А. Миколюком при участии эксперта Ю. Н. Кученченко" [37].
           
         
        http://forumfiles.ru/files/0019/93/b0/88839.jpg
         
        Ф. П. Толстой. Портрет А. Ф. фон дер Бригена. Барельеф. Воск. 1810 г.
           
          В пансионе Майера, как отвечал А. Бриген на следствии, его наставником был профессор Э. Раупах - преподаватель всеобщей истории, который вел занятия на немецком языке. Позже Раупах читал лекции в Петербургском университете, но его обвинили в том, что он проповедовал студентам "явную систему неверия", "маратизм и робеспьеризм", за что был изгнан из университета. В 1822 г. Раупах навсегда уехал в Германию.
          "Я наиболее старался усовершенствоваться в изучении истории и в языках, новейших и в латинском", - признался Александр Федорович на следствии [38].
           
         
        Источники
           
          1. Понамаренко А. А. Родословная декабриста А. Ф. Бриггена по родовым книгам герцогства Курляндия // Зыряновские чтения. Материалы Всероссийской научно-практической конференции "VIII Зыряновские чтения" / Курган, 2010. - С. 11 - 13.
          2. Там же, с. 11.
          3. Списки титулованным родам и лицам Российской империи // Издание департамента Герольдии Правительствующего Сената. [Составитель герольдмейстер Н. Непорожнев] / СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1892. - С. 203.
          4. Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе // Том XXXIV. Отделение третье. 1859 / СПб.: Типография II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. - 1861. - С. 19.
          5. Списки титулованным родам и лицам Российской империи, с. 203.
          6. Понамаренко А. А. Указ. соч., с. 12 - 13.
          7. Арбузов Л. А. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. Пер. с нем. / СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1912. - С. 249.
          8. Понамаренко А. А. Указ. соч., с. 13.
          9. Там же, с. 11.
          10. Цветаев Д. В. Обрусение западноевропейцев в Московском государстве / Варшава, 1903. - С. 12 - 14.
          11.Записка о состоянии, о домашних обстоятельствах ближайших родных государственных преступников, по приговорам верховного уголовного суда осужденных: Подгот. к печати С. Черновым // Красный архив. - 1926. - Том пятнадцатый. - С. 195.
          12. Высочайшие приказы... 1819 г. Январская треть / СПб., 1819. - С. 278.
          13. Высочайшие приказы... 1822 г. / СПб., 1822. - С. 69.
          14. Список генералам, штаб- и обер-офицерам всей Российской империи... 1831 г. / СПб.: Военная типография, 1831. - С. 467.
          15. Всеподданейший рапорт главнокомандующего действующею армиею генерал-фельдмаршала, князя Варшавского, графа Паскевича-Эриванского от 15 сентября 1831 г. / Варшава: Военно-походная типогр. Гл. Штаба Действ. Армии, 1833. - С. 65.
          16. Тальская О. С. Александр Федорович Бриген // А. Ф. Бриген. Письма. Исторические сочинения / Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1986. - С. 8; Шкерин В. А. Уральский след декабриста Бригена / Москва; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. - С. 15 - 16.
          17. Понамаренко А. А. Указ. соч., с. 13.
          18. Список Воинскому Департаменту и находящимся в штате при Войске, в Полках, Гвардии, в Артиллерии, и при других должностях генералитету и штаб-офицерам... на 1776 год / СПб: при Государственной Военной коллегии, 1776. - С. 3; ...на 1783 год. - С. 74; Список находящимся у статских дел господам сенаторам, оберпрокурорам и всем присутствующим в коллегиях, канцеляриях, конторах, губерниях, провинциях и городах... на 1767 год / Печатан в Санктпетербурге при Сенате, 1767. - С. 25; ...на 1768 год / Печатан в Москве при Сенате, 1768. - С. 25; Список находящимся на гражданской службе во всех присутственных местах, с показанием каждого вступления в службу и в настоящем чине на 1769 год / Печатан в Санктпетербурге при Сенате, 1769. - С. 27; ...на 1772 год. - С. 30; Адрес-календарь Российский на лето от Рождества Христова 1765... / СПб.: при Императорской Академии наук, 1765. - С. 35; ...на лето от Рождества Христова 1766. - С. 60; ...на лето от Рождества Христова 1767. - С. 63; Месяцослов с росписью чиновных особ в государстве на лето от Рождества Христова 1772 / СПб: при Императорской Академии наук, 1772. - С. 79; ... на лето от Рождества Христова 1773. - С. 68; ... на лето от Рождества Христова 1775. - С. 76; ... на лето от Рождества Христова 1777. - С. 92; ... на лето от Рождества Христова 1778. - С. 92; ... на лето от Рождества Христова 1779. - С. 83; ... на лето от Рождества Христова 1780. - С. 82; ... на лето от Рождества Христова 1781. - С. 50; ... на лето от Рождества Христова 1782. - С. 54; ... на лето от Рождества Христова 1783. - С. 61.
          19. Шкерин В. А. Указ. соч., с 16.
          20. Жизнь Державина, описанная Я. Гротом // Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. В 9 т. // Том 8 / СПб., 1880. - С. 617.
          21. Там же, с. 619.
          22. Тальская О. С. Указ. соч., с. 9.
          23. Восстание декабристов: Документы // Т. XIV / М., 1976. - С. 444.
          24. Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт-Петербурга / М. - СПб.: Центрполиграф, 2009. - С. 418.
          25. Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве, на лето от Рождества Христова 1796 / СПб.: Императорская Академия Наук, 1796. - С. 84; Список воинскому департаменту... на 1796 год / СПб.: Гос. Военная Коллегия, 1796. - С. 87.
          26. Санктпетербургская адрессная книга. 1809 год / СПб., 1809. - Первое отделение, с. 26; Второе отделение, с. 211.
          27. Тальская О. С. Указ. соч., с. 9.
          28. Записка о состоянии, о домашних обстоятельствах ближайших родных государственных преступников, по приговорам верховного уголовного суда осужденных, с. 195.
          29. Указатель жилищ и зданий в Санктпетербурге, или Адрессная книга... Издал Самуил Аллер на 1823 год / СПб.: Тип. Департамента нар. просвещения, 1822. - С. 55, 242.
          30. Давиньон Ф. Нумерация домов в Санктпетербурге, с алфавитными списками проспектам, улицам, площадям, набережным, мостам, невским пристаням, городским въездам, соборным и приходским церквам, дворцам, монументам и владельцам домов: сост. при канцелярии санктпетербург. воен. генерал-губернатора / СПб., 1836. - С. 38, 55, 56, 175.
          31. Адрес-календарь санктпетербургских жителей, составленный по официальным документам и сведениям К. Нистремом. Том первый / СПб.: Тип. III Отд. Собств. Е. И. В. Канцелярии, 1844. - С. 180, 190, 191.
          32. Тальская О. С. Указ. соч., с. 9; Шкерин В. А. Указ. соч., с. 17.
          33. Тальская О. С. Там же.
          34. Путеводитель. 60 000 адресов из Санкт-Петербурга, Царского Села, Петергофа, Гатчины и прочие / СПб., 1854. - С. 202; Описание улиц Санкт-Петербурга и фамилии домовладельцев к 1863 году: Составил Н. Цылов / СПб., 1862. - С. 344.
          35. Летанина Е. Ю. Петришуле - старейшая школа Петербурга. История строительства / История Петербурга. - 2010. - № 2. - С. 6 - 10.
          36. Бриген А. Ф. Письма. Исторические сочинения / Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1986. - С. 106.
          37. Тальская О. С. Указ. соч., с. 10.
          38. Восстание декабристов: Документы // Т. XIV, с. 444; Шкерин В. А. Указ. соч., с 17.

0

22

Глава вторая. ГВАРДЕЙСКИЙ ОФИЦЕР

           
       

"...Каждый раз, когда я ухожу от настоящего и возвращаюсь к прошедшему, я нахожу в нем значительно больше теплоты. Разница в обоих моментах выражается одним словом: любили. Мы были дети 1812 года. Принести в жертву все, даже самую жизнь ради любви к отечеству было сердечным побуждением. Наши чувства были чужды эгоизма. Бог свидетель этому...",
- писал на склоне лет в своих воспоминаниях
декабрист М. И. Муравьев-Апостол  [1].


          115 будущих декабристов были участниками войны России с наполеоновской армией. Среди них и А. Ф. фон дер Бриген.

          16-летним юношей он вступил в лейб-гвардии Измайловский полк. С этим полком связана вся его военная служба, которую он начал подпрапорщиком 14 декабря (символическая дата для будущего декабриста!) 1808 года. Тогда там служил поручиком и товарищ Бригена еще с ученических времен в Петришуле М. А. Фонвизин. Позже, уже в 1850 году, в письме князю Е. П. Оболенскому из сибирской ссылки Александр Федорович вспоминал: "Мы с ним служили не только в одном полку, но даже в одной роте, и он не изменил старому товарищу" [2].

          Военная карьера Бригена продвигалась довольно быстро: через год он уже портупей-прапорщик, спустя почти два года - прапорщик, через полгода, в апреле 1812 года, произведен в подпоручики, в этом чине и встретил войну с Францией. 7 декабря 1813 года Александру Федоровичу присвоено звание поручика, спустя почти три года он стал штабс-капитаном, в феврале 1819 года - капитаном, а 3 мая 1820 года произведен в полковники. Тогда ему не было еще и 28 лет. В чине полковника Бриген в 1821 году вышел в отставку. Сведения о его продвижении по военной лестнице содержатся в "Формулярном списке о службе лейб-гвардии Измайловского полка полковника фон дер Бригена" [3].

          Со своим полком Александр Федорович принимал участие в основных сражениях времен войны с наполеоновской Францией в 1812 - 1814 г.г.

          Сохранилось лишь одно письмо Бригена того времени, отправленное как раз в начале войны, 5 июля 1812 года, из Невеля Я. А. Дружинину - тогда директору канцелярии Министерства финансов, переводчику, другу Г. Р. Державина - крестного отца Александра Федоровича. Невель в июле оказался прифронтовым городом, который спешно укрепляли, так как он прикрывал путь наполеоновской армии на Петербург. В Невеле находилась главная императорская контора, а Бриген был послан туда офицером связи от своего полка. В войсках царил патриотический подъем. В письме Дружинину по-юношески решительный 20-летний подпоручик Александр Бриген писал: "... у нас, слава Богу, есть и хлеб, и соль, и храбрые солдаты. Жаль, что не пожаловал к нам на позицию при Дриссе Наполеон со всеми силами своими: не воротиться бы ему назад. Позиция удивительная, но, видно, Мюрат проклятый и не сунулся" [4].

          Речь идет о Дрисском укрепленном лагере, устроенном еще перед началом военных действий между местечком Дрисса (ныне Верхнедвинском) и деревней Шатрово. По замыслу главного военного советника императора Александра I генерала Карла Пфуля, армия Барклая-де-Толли, используя эти укрепления, должна была остановить наступление наполеоновской армии после отхода российских войск от границ империи. Но высказанные в письме надежды Бригена были обманчивы: план Пфуля по многим причинам оказался несостоятельным. Вот что по этому поводу писал тогдашний адъютант Пфуля, выдающийся военный историк и теоретик К. Клаузевиц:

          "Дрисский лагерь с тыла был прикрыт одной лишь рекой, по ту сторону которой не было никаких окопов и даже ни одного населенного пункта, пригодного для обороны; имелся лишь ряд дощатых сараев, в которых были сложены мешки с мукой. Так как переправа через Двину не представляла ни малейшего препятствия, то продовольственные запасы армии, не будучи защищены хотя бы естественными преимуществами местности, все время внушали бы тревогу за их целость.
          Таким образом, укрепленная позиция на Дриссе, в сущности, осталась голой идеей, абстракцией: из всех тех требований, которым она должна была отвечать, она не удовлетворила почти ни одному...
          Если бы русские сами добровольно не покинули этой позиции, то они оказались бы атакованными с тыла, и безразлично, было бы их 90 000 или 120 000 человек, они были бы загнаны в полукруг окопов и принуждены к капитуляции" [5].

          Бриген, вращавшийся в Невеле среди офицеров императорской свиты, понял, что война с Наполеоном будет отнюдь не молниеносной. В том же письме, адресованном Дружинину, несмотря на высказанные надежды на неизбежный разгром французской армии, он вынужден признать: "Я думаю, на следующий год понадобится много денег; вероятно, и Дмитрия Александровича [Д. А. Гурьева - министра финансов] и вас это обстоятельство очень озабочивает; и подлинно, есть о чем подумать: война самая решительная, обстоятельства самые практические" [6].

          После расформирования главной императорской квартиры Бриген, покинув Невель, вынужден был догонять свой полк, отступавший со всей русской армией от Дриссы через Смоленск, Вязьму и Гжатск до Бородина.

          Особо отличились измайловцы в Бородинской битве 26 августа 1812 года. Сначала они были в резерве, но потом их (вместе с Литовским и Финляндским полками) выдвинули на Семеновские высоты. Не успели полки построиться, как их внезапно атаковали французские кирасиры, которых Наполеон называл "железными".
           
          Натиск "непобедимой кавалерии" Мюрата удалось отбить, но спустя некоторое время латники, усиленные конными гренадерами, снова пошли в атаку. Русские войска стройными залпами отбросили неприятеля, понесшего огромные потери. Когда кавалерийские атаки наполеоновской армии захлебнулись, французы открыли по русским полкам многочасовой огонь из 400 орудий. Засвистела вражеская картечь, многие гвардейцы были убиты и ранены, контужен в грудь и 20-летний подпоручик Александр фон дер Бриген. После мощного артиллерийского обстрела французы снова атаковали ослабленных защитников Семеновских высот, пытаясь разгромить левый фланг русских войск. Но гвардейцы и на этот раз выдержали атаку. Потерпев третью неудачу, Мюрат не решился вновь отправлять свою кавалерию на верную гибель. Французы ограничились лишь высылкой отдельных стрелков.
           
          К вечеру на подмогу гвардейцам прибыли русские кавалеристы, вместе с которыми французов обратили в бегство. "Неприятель, с крайним уроном, прогнан огнем и штыком, - писал в донесении М. И. Кутузову генерал Д. С. Дохтуров, командовавший левым крылом русской армии. - Одним словом, полки Измайловский и Литовский покрыли себя, в виду всей армии, неоспоримою славою". 176 измайловцев погибли в Бородинской битве, 73 пропали без вести, 528 гвардейцев получили ранения. Все офицеры полка получили награды, подпоручик фон дер Бриген "за отличную храбрость награжден золотой шпагой с надписью "За храбрость" [7].

          После Бородинской битвы Измайловский полк отступил через Москву к Тарутинскому лагерю, где отдыхал до начала октября. Бриген, несмотря на контузию, остался в строю.

          В октябре вместе с русской армией измайловцы двинулись в контрнаступление. 13 октября Бриген вместе со своим полком участвовал в битве под Малоярославцем, после которой наполеоновская армия вынуждена была отступить по старой Можайской дороге на Смоленск. В формулярном списке Бригена числится и его участие в сражении при Красном в начале ноября 1812 года и в преследовании неприятеля до Вильно. В декабре измайловцы вошли в Вильно, где стали готовиться к заграничному походу. 1 января 1813 года гвардейцы преодолели Неман и вступили на территорию Пруссии. Через три месяца они уже были в Дрездене. Но в апреле-мае антинаполеоновская коалиция потерпела поражение под Люценом и Бауценом. Понес потери и Измайловский полк. После непродолжительного перемирия союзные войска в начале августа снова развернули наступление.

          К середине августа русско-прусско-австрийские войска оказались в опасном положении. Потерпев поражение под Дрезденом, союзная армия вынуждена была отступать. Обстановка, сложившаяся на театре военных действий, грозила антинаполеоновской коалиции окружением и разгромом, а то и полным уничтожением при отступлении. Тогда на военном совете было принято решение прикрыть отход армии союзников силами русских гвардейских полков: "Гвардии не предстоит славнейшего подвига как принести себя в жертву для спасения всей остальной армии". Гвардейцы с честью выполнили эту задачу. Как назло, погода им не благоприятствовала. Накануне, отмечал И. М. Спиридов, "несколько дней продолжался непрерывный холодный дождь, который растворил глинистый грунт до такой степени, что стоящие под сводом неба колонны, так сказать, погрязли в земле. Все были промочены насквозь; ветр препятствовал развести огни: одна нравственная сила укрепляла ослабленных воинов" (с. 145-146).

          Вместе с лейб-егерями измайловцы в кровопролитном сражении взяли Цегист и защищали захваченные позиции в течение 10 часов. Это дало возможность основным силам союзной армии дойти до Кульма (город в Богемии, ныне это территория Чехии).

          В 10 часов утра 17 августа 1813 года началась знаменитая Кульмская битва. Французы атаковали деревни Пристен и Страден. Защищали их гвардейские полки. Несколько часов бой продолжался с переменным успехом, деревни переходили из рук в руки. Русские полки несли огромные потери. Под угрозой оказался прорыв позиций русских войск. А в резерве оставалось лишь несколько гвардейских батальонов. Именно в тот момент генерал Ермолов заявил, что "гвардия уничтожается", а это неизбежно приведет к гибели всей армии. Но, учитывая опасность, в бой все-таки бросили два резервных батальона измайловцев.

          "Все поле сражения покрылось неприятельскими трупами, ближайшие французские колонны обратились в бегство, вся линия русских войск подалась вперед; со всех батарей, стоявших на позиции, была открыта сильная канонада". Французы, не выдержав атаки, бежали в рощу. Гвардейцы преследовали их и добивали штыками. Бой продолжался до 8 часов вечера.
                     
          В Кульмском сражении Бриген в составе 1-го батальона полка особо отличился в боях в деревне Пристен.
          Гвардейцы спасли всю армию. Перелом в той битве стоил измайловцам многих жертв - погибли 53 и ранены около 500 гвардейцев. Командир полка Храповицкий получил несколько штыковых ударов и ранен картечью в ногу. Подпоручик Александр фон дер Бриген был ранен пулей в голову, но поле боя не покинул, лишь после сражения он на короткий срок отлучился из полка на поправку.
           
          18 августа обессиленная гвардия в бою не участвовала, а только преследовала отступавшие наполеоновские войска. Французский корпус был окружен, в плен взяли маршала Вандама, пять генералов, 12 тысяч солдат и офицеров, захватили французские орудия и обоз.

          "Кульмское сражение решительно положило предел успехам Наполеона. С того времени все военные предприятия его были неудачны", - отмечал А. И. Михайловский-Данилевский. Измайловскому полку за проявленное мужество пожалованы две серебряные Георгиевские трубы. Награды получили и все отличившиеся в бою офицеры и солдаты. Александр фон дер Бриген за храбрость отмечен орденом Св. Князя Владимира 4-й степени с бантом и знаком прусского Железного креста (Кульмским крестом) [8].
                 
          Уже позже, в 1817 году, в № 8 "Военного журнала" (с. 55-56) была напечатана заметка А. Ф. Бригена под названием "Анекдот" - об одном из эпизодов Кульмского сражения (в XVIII - XIX в.в. слово "анекдот" имело иное, нежели сейчас, значение; анекдотом называли короткий рассказ о реальном событии, происшедшем с кем-либо и имевшем значение для истории). Сообщение Бригена было помещено под журнальной рубрикой "Известия о военных доблестях россиян". Речь в нем шла о героическом поступке гренадера Черкасова. Когда русский корпус отступал от Пирны к Кульму, из полков посылали стрелков для удержания неприятеля, который, преследуя русское войско, несколько раз пытался перерезать дорогу. Когда очередь дошла до Измайловского полка, то, горя желанием сражаться, пойти в стрелки попросился гренадер Черкасов - "старый воин, украшенный знаком отличия и получавший за примерное поведение и усердную службу двойной оклад жалования". В бою он получил смертельную рану пулею в грудь. "Товарищи, привыкшие уважать его за храбрость и любить за доброту, спешили помочь ему и хотели отнести к своим; но Черкасов, чувствуя приближение своей кончины и видя, что благодетельные солдаты, хотевшие его вынести, будучи отягчены ношею, непременно должны быть настигнуты неприятелем и сделаться жертвою своего человеколюбия, склонил их убедительными просьбами оставить на месте сражения". Прощаясь с ними, вспомнил он, что на нем "священный знак отличия, заслуженный прежними подвигами". Черкасов снял награду и передал ее одному из своих однополчан: "Возьми, отдай сей знак капитану и скажи ему, что я покойно умираю за отечество, будучи уверен, что сей крест не попадется врагам" [9].

          После Кульма Измайловский полк участвовал еще в ряде сражений, продвигаясь "чрез Саксонию, Королевство Вестфальское к нижнему Рейну" [10]. Здесь, в Германии, Бригену довелось побывать на вестфальских землях своих дальних предков. А потом вместе с полком почти на три месяца он остановился во Франкфурте-на-Майне, где в конце ноября 1813 года познакомился с российским комиссаром Центрального административного аппарата союзных правительств Николаем Ивановичем Тургеневым. Вот как об этом в письме В. А. Жуковскому в августе 1846 года вспоминал сам Бриген: "Франкфурт и мне очень знаком. В [1]813-м году провел я в нем приятным образом три месяца, живши в доме виртембергского тайного советника Плита, в Бухгассе, рядом с Бетманом, напротив книгопродавца Варрентрапа, который меня снабжал книгами. Во Франкфурте познакомился и подружился я с Н. И. Тургеневым, который меня искренне любил и который теперь, после смерти добрейшего нашего Алекс[андра] Ив[ановича], остался один от всех братьев. Но, невзирая на многочисленные исторические воспоминания этого города, казался он мне весьма прозаическим, и если бы мне привелось жить в тех местах, то я избрал бы себе такое место, откуда из окон моих мог бы смотреть на величественный Рейн и на ненаглядные его берега" [11].
           
          Познакомил Бригена с Тургеневым соученик Александра Федоровича по Петришуле Александр Иванович Михайловский-Данилевский, который в 1808-1811 годы учился вместе с Тургеневым в Геттингенском университете.

          В 1812 году Михайловский-Данилевский был адъютантом М. И. Кутузова. Поправившись после тяжелого ранения, полученного при Тарутине, в 1813-1814 г.г. он состоял при начальнике главного штаба князе П. М. Волконском, потом был в числе лиц, сопровождавших императора Александра I на Венском конгрессе, а в 1816 году стал флигель-адъютантом императора.
                     
          Во Франкфурте-на-Майне в конце 1813 года Александру Федоровичу, наряду с другими однополчанами, вручена серебряная медаль "В память отечественной войны 1812 года" на Андреевской голубой ленте [12].
                 
          1 января 1814 года гвардейцы перешли границу Франции и двинулись к Парижу. Во время боя 18 марта измайловцы находились в резерве, а на следующий день во главе со своим командиром генералом Храповицким торжественно вошли в Париж [13].
           
           В 1814 году праздник Пасхи пришелся на 29 марта (10 апреля) - в том году Светлое Воскресение Христово и православные, и католики, и протестанты отмечали одновременно. На площади Людовика XV, где в январе 1793 года казнили Людовика XVI, русские войска выстроились в каре и склонили головы перед амвоном. Здесь собралось и много парижан. Началось всеобщее молебствие. На нем присутствовали и Бриген, и Михайловский-Данилевский, и Тургенев. В тот день Николай Иванович Тургенев в знак дружбы с Бригеном подарил ему на память гравюру, изображавшую казнь французского короля Людовика XVI [14].
           
           Тургенев и Михайловский-Данилевский оставили об этом событии восторженные воспоминания. "Вчера, в Светлый праздник, - записал в дневник 30 марта 1814 г. Н. И. Тургенев, - был я свидетелем славнейшего праздника, кот[орому] когда-либо бывало что подобное: парад Русской гвардии на palace Lois XV или de la Revolution! За 25 лет народ, пренебрегший религию, святость нравов и законов, казнил тут невинного Короля своего. Теперь сильнейший Государь в свете, более всех прочих почитающий Религию, на той же самой площади, окруженный Своим воинством, благодарит Творца вселенной за ниспослание силы и крепости оружию Его; на месте казни курится фимиам благодарности, и дым, возлетающий к небесам, примиряя наконец небо с землею, показует знак совершенного избавления и свободы света. Религия и свобода восторжествовали... Париж, исполненный благодарности, восклицает и с восторгом произносит имя избавителя; воины радуются, видя своего истинного Повелителя..." [15].

          "Незабвенным торжеством, - вспоминал А. И. Михайловский-Данилевский, - было молебствие, совершенное в Светлое Воскресенье, на площади Лудовика XV. Для богослужения соорудили престол на месте мученической смерти последнего Короля Французского. От раннего, прекрасного утра расставлены были Русские войска по улицам и на площади, ограждаемой Тюльерийским садом и Елисейскими полями. Император Александр, сопровождаемый множеством иностранцев, французскими маршалами и генералами, и при стечении несчетного числа зрителей, объехав войска, прибыл на площадь. Он слушал молебен, и со всеми окружавшими Его преклонил колена на месте, где за двадцать лет перед тем пролита была кровь добродетельного Монарха... При возгласе многолетия, гул русских пушек раздался по Парижу. Гром орудий, заступивший место тишины во время служения, потряс глубину сердец наших!" [16; орфография сохранена].
           
          Расквартированные во французской столице, гвардейцы праздновали победу. В Париже офицерам и солдатам русской армии выдали причитавшееся им за год жалованье в тройном размере. Расслабленные после изнурительных боев, они щедро спускали деньги на кутежи и ухаживания за парижанками, на жриц древнейшей профессии, игорные дома и другие увеселения. Многие из них стали завсегдатаями парижского Пале-Рояля.
                     
          Место это имело славу злачного, его называли средоточием удовольствий, забав и соблазнов. "Тут можно всё найти и всё потерять... - рассказывал Федор Глинка в "Письмах русского офицера". - В одну минуту можно занять и разбогатеть; в другую проиграть и обеднеть. Но самый верх и самый низ дома сего избрал в обитель себе глубочайший разврат. Там вечно раскрыты бездны, поглощающие честь и здоровье". Сотни прелестных соблазнительниц подстерегали там русских воинов. "Всё, что может представить себе человек, с самым развращенным сердцем, в сладострастных мечтаниях; всё, что только может изобрести скотская чувственность в преступных заблуждениях своих, исполняется тут на деле!.. [На следующий день] заглядывает он в кошелек и содрогается, видя опустошение его" [17]. В кости, рулетку и карты проигрывали огромные деньги. Даже генерал М. А. Милорадович в одну ночь оставил в игорном доме все свое годичное жалованье.
                     
          Да ладно пустые кошельки. Немало русских воинов подхватили в Париже 'любовные' недуги, которые потом принесли на родину (один из недугов так и стали называть - "парижский насморк", "французский насморк" или "гусарский насморк", но были заболевания и посерьезнее).

          На балах и вечерах в аристократических салонах, в кофейных домиках, ресторациях, домах терпимости, в городских садах, на улицах и бульварах - везде тогда можно было встретить русских.
                     
          Многие французы и француженки, напуганные рассказами о "северных варварах", вначале остерегались русских воинов, но вскоре к ним стали относиться радушнее. Свою роль, видимо, сыграло повеление Александра I "обходиться с жителями как можно дружелюбнее и побеждать их более великодушием, нежели мщением, отнюдь не подражая примеру французов в России". Грабежи, изнасилования и жестокость по отношению к французам строго пресекались в русских войсках. Хотя, надо признать, на первых порах подобные беззакония редко, но все же случались. Вот только один факт: "Пруссаки, в грабеже верные последователи учителям своим - французам, успели уже ограбить форштадт, ворваться в погреба, отбить бочки и уже не пить, но по колено ходить в вине. Мы долго держались человеколюбивого правила Александра; но искушение сильнее страха: наши люди пошли за дровами, а притащили бочки. Мне достался в удел короб, конечно, в 1000 бутылок шампанского. Я раздал их в полку и, не без греха, повеселился и сам на канве жизни, считая, что этот узор завтра или послезавтра завянет. Поутру объявлено нам шествие в Париж. Мы были готовы; но солдаты наши были больше нежели полупьяны. Долго хлопотали мы прогнать их чад и устроить", - вспоминал С. И. Маевский [18].

          Однако не все офицеры предавались в Париже питейным и любовным увеселениям. Были и те, кто в свободное от бесконечных парадов время с интересом постигал французскую культуру, посещал музеи и театры, изучал европейский уклад жизни и тамошние законы, знакомился с политическими и экономическими сочинениями, заводил знакомства с просвещенными французскими умами. Они-то позже и составили костяк тайных обществ, в которых мечтали о переустройстве России. Среди них был и Бриген.

          Александр Федорович, как позже сам признавался в одном из писем, "жил в Париже отшельником на Отенской дороге, который с чердака своего сквозь занавеску смотрел на Париж, не будучи сам никем не виден" [19]. К тому времени он был уже поручиком, жалованье ему повысили с 324 до 400 рублей. (С 1802 по 1817 годы годовое жалованье прапорщика Измайловского полка было 205 руб., подпоручика - 324 руб., поручика - 400 руб., штабс-капитана - 507 руб., с 1817 по 1824 годы жалованье капитана составляло 900 руб., полковника - 1200 руб. [20]). Деньги тогда были немалые, на них можно было безбедно жить, хотя и не роскошествовать. Но Бриген тратил их на книги. В Париже он начал собирать библиотеку, которая спустя годы, по отзывам современников, стала одной из самых лучших и богатых частных библиотек.

          Во французской столице Бриген пробыл более двух месяцев, а потом вместе со своим полком отбыл в Нормандию, где из Шербура отплыл в Кронштадт, оттуда в Ораниенбаум, а 10 июля полк вступил в Петербург. 30 июля 1814 года измайловцы вместе с другим полками 1-й гвардейской пехотной дивизии во главе с императором прошли через Триумфальные ворота [21].
           
          С участием Александра Бригена в войне с наполеоновской Францией связано написание его портрета выдающимся художником миниатюрной портретной живописи, академиком Петром Росси. О творчестве художника в 2005 году в Москве вышла замечательная книга Т. А. Селиновой "Петр Росси. Русский миниатюрист" - с репродукциями и описаниями его работ. "До нашего времени, - отмечает Т. Селинова, - сохранились, видимо, не все портреты участников наполеоновских войн, которые писал Росси. Сегодня известно пятнадцать портретов: И. В. Васильчикова, Д. В. Голицына, А. Ф. Ланжерона, М. А. Милорадовича, М. Ф. Орлова, Я. А. Потемкина. Н. Н. Раевского, Н. М. Сипягина, С. Г. Строганова, А. Ф. фон дер Бриггена и ряд других". И то, что Бриген в ряду таких известных героев войны 1812 года, уже о многом говорит.
                     
          "Миниатюрный портрет декабриста, гвардейского офицера Александра Федоровича фон дер Бриггена... из собрания Исторического музея Росси написал, видимо, в конце 1810-х - начале 1820-х годов, - продолжает Т. Селинова. - В чине подпоручика лейб-гвардии Измайловского полка Бригген участвовал в Отечественной войне 1812 года и за Бородинское сражение был награжден золотой шпагой "За храбрость". Во время заграничных походов 1813-1814 годов он особенно отличился в сражении под Кульмом и был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом и прусским Кульмским крестом...

          На портрете Бригген представлен в мундире офицера лейб-гвардии Измайловского полка с боевыми наградами и серебряной медалью за 1812 год, которой награждали участников войны при победоносном вступлении русских войск в Париж в 1814 году. Художник запечатлел... нежное, почти юношеское лицо, одухотворенное легкой тенью печальной задумчивости. Портрет, написанный с большим мастерством, привлекает тонкостью цветовых сочетаний: приглушенный цвет зеленоватого мундира с красными лацканами, мерцание золотых эполет, пестрые ленточки орденов и нежные розоватые тона лица, на котором выделяется цвет светло-карих глаз, пышные золотистые волосы, создают мягкую цветовую гамму.

          Сохранилось описание внешности Бриггена по протоколам Верховного Следственного Комитета: "лицо белое, чистое, румянец во всю щеку, глаза светло-карие... [нос остр,] волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне головы небольшой шрам от полученной в сражении при Кульме контузии" - приметы, совпадающие с его обликом на портрете, выполненном Росси... Портрет был воспроизведен в литографии, напечатанной А. Э. Мюнстером без указания имени автора, видимо, уже тогда подпись была плохо различима" [22].

          Вернувшись в Петербург, Бриген продолжил службу в Измайловском полку. О служебных буднях того времени сведений в письмах Александра Федоровича немного. Михайловскому-Данилевскому 27 марта 1815 года он жаловался: "Нужно прозябать еще в Петербурге, проводить лучшее время в казармах, а остальное - в скуке. Если случится какая-либо кампания, то я не премину ею воспользоваться при первом же представившемся случае, чтобы стать адъютантом какого-нибудь генерала. По крайней мере, моя служба не пройдет впустую, и я смогу сделать хорошую карьеру, а здесь приходится влачить абсолютно жалкое существование" [23]. В сентябре следующего года он писал: "Наша служба изо дня в день все тяжелее, и я думаю, что она достигнет своей цели, став невыносимой. Каждый день какое-нибудь новое учение, которое забивает мои бедные мозги. Особенно сейчас, в ожидании вашего прибытия [речь, видимо, об ожидании прибытия в Петербург из Варшавы императора, флигель-адъютантом которого был в то время Михайловский-Данилевский], нас заставляют бегать, доводя до исступления. Вы прекрасно можете себе представить, что эта гимнастика совсем не по моему вкусу. Но что поделаешь, с волками нужно выть, чтобы они тебя не растерзали" [24].

          Кратко он обрисовал и обстановку в Измайловском полку: "видимость согласия и единства, которые якобы царят в полку, равно как и любезность генерала [М. Е. Храповицкого - командира полка во время войны с Наполеоном и позже, по 1818 год]" [25].

          Первое время Бриген жил в офицерской казарме, но при каждом удобном случае наведывался в дом своей матери Марии Алексеевны. В 1816 году командир полка Храповицкий выделил Бригену отдельную квартиру [26]. Тогда же, сообщал Александр Федорович Михайловскому-Данилевскому, "я назначен командовать ротой, которая доставит мне довольно много хлопот" [27].

          Шефом Измайловского полка с 1800 года был великий князь Николай Павлович - будущий император Николай Первый. А в 1818 году он еще и принял непосредственное командование 2-й бригадой 1-й гвардейской пехотной дивизии, куда входил Измайловский полк. Склонный к муштре, Николай создал невыносимую обстановку в бригаде.
           
          Вот как об этом вспоминал декабрист Н. И. Лорер: "Оба великие князя, Николай и Михаил, получили бригады и тут же стали прилагать к делу вошедший в моду педантизм. В городе они ловили офицеров; за малейшее отступление от формы одежды, за надетую не по форме шляпу сажали на гауптвахту; по ночам посещали караульни и если находили офицеров спящими, строго с них взыскивали... Приятности военного звания были отравлены, служба всем нам стала невыносимою! По целым дням по всему Петербургу шагали полки то на ученье, то с ученья, барабанный бой раздавался с раннего утра до поздней ночи... Оба в<еликие> к<нязя> друг перед другом соперничали в ученье и мученье солдат. Великий князь Николай даже по вечерам требовал к себе во дворец команды человек по 40 старых ефрейторов; там зажигались свечи, люстры, лампы, и его высочество изволил заниматься ружейными приемами и маршировкой по гладко натертому паркету. Не раз случалось, что великая княгиня Александра Федоровна, тогда еще в цвете лет, в угоду своему супругу, становилась на правый фланг с боку какого-нибудь 13-вершкового [Примечание 1] усача-гренадера и маршировала, вытягивая носки" [28]. Возможно, Лорер, поддаваясь слухам, что-то и преувеличил, но общий фон тогдашней обстановки в войсках обрисовал точно.

          Многим офицерам, которые участвовали в Бородинском, Кульмском и других сражениях, отличились на поле брани и у которых с их командирами при Храповицком сложились уважительные отношения, скрепленные узами боевого товарищества, дико было смотреть на солдафонские выходки Николая Павловича. Не раз они высказывали ему неповиновение.

          Особенно громкой стала "норовская история", случившаяся в 1822 году, уже после отставки Бригена. "Николай Павлович, - пишет М. В. Нечкина, - остался недоволен разводом двух рот и сделал в оскорбительной форме выговор ротному командиру В. С. Норову... Норова очень уважали в полку. Прославленный еще в Отечественную войну и заграничные походы (ранен под Кульмом), он был глубоко образованным офицером и пользовался большим авторитетом.

          По отъезде великого князя все офицеры собрались к батальонному командиру Толмачеву и заявили требование, как пишет сам Николай Павлович Паскевичу, "чтоб я отдал сатисфакцию Норову". Речь шла, по-видимому, ни больше ни меньше чем о вызове на дуэль оскорбителя. Поскольку Николай сатисфакции не "отдал", офицеры решили уйти в отставку.

          В отставку сговорились уйти около двадцати офицеров. Решили подавать по два прошения об отставке в день через каждые два дня, бросили жребий, кому подавать первому. Шестеро успели привести намерение в исполнение. Подавшие в отставку были арестованы и переведены в армию... дело, грозившее великому князю большими неприятностями, удалось с трудом замять" [29].

          Рассказывают, что, подойдя к В. Норову, Николай Павлович якобы намеревался по своему обыкновению ущипнуть того, однако Норов не позволил ему этого сделать. Д. Завалишин так описал этот инцидент: "Раз великий князь, разгорячившись, забылся до того, что взял Норова за пуговицу. Норов оттолкнул руку, сказав: "Не трогайте, Ваше Высочество. Я очень щекотлив" [30]. Через несколько дней Николай снова придрался к Норову и топнул ногой, забрызгав тому мундир грязью. Оскорбленный Норов подал прошение об отставке и вызвал цесаревича на дуэль.

          Этот инцидент стоил Норову 6 месяцев гауптвахты. Однако скандал дошел до императора Александра I, который пристыдил младшего брата за непорядочный поступок и заставил Николая Павловича уговорить Норова забрать прошение об отставке. Александр I даже произвел Норова в подполковники, хотя тот вынужден был уйти из гвардии.

          С тех пор Николай возненавидел измайловцев. И эту злобу он выплеснул во время следствия и суда над декабристами. Н. И. Лорер удивлялся: "Странно непонятна месть императора Николая всем тем, которых он знал лично и коротко. Не приговором суда, а личным его указанием все лица, ему хорошо известные и, как нарочно, менее других виновные, как-то: Бригген, Норов, Назимов, Нарышкин - были строже наказаны, чем другие" [31]. Но в этом нет ничего удивительного: император не смог забыть унижения перед измайловцами, да и "предательство" офицеров его полка, всех, кому он ранее покровительствовал, вызвало у него неприкрытую ненависть.

          Особенно отыгрался Николай I на В. С. Норове. Д. И. Завалишин в своих воспоминаниях со слов Норова так описал его встречу с новым императором после ареста по делу декабристов: "...когда Норова... привезли во дворец, то Николай Павлович до того разгорячился, что сказал: "Я знал наперед, что ты, разбойник, тут будешь", и начал его осыпать бранью. Норов сложил руки и слушал хладнокровно. Бывший тут свидетелем командир гвардейского корпуса Воинов старался успокоить государя, у которого от сильного раздражения пересекся голос. Воспользовавшись этим, Норов, и сам внутренне взбешенный, перешел, как рассказывал, в наступательное положение и сказал: "Ну-ка еще. Прекрасно. Что же вы стали? Ну-ка еще. Ну-ка". Государь вышел из себя и закричал: "Веревок. Связать его". Воинов, видя, что сцена дошла до неприличия, забылся и сам, вскричав: "Помилуйте, да ведь здесь не съезжая", схватил Норова за руку и утащил из кабинета" [32].
           
         
        ПРИМЕЧАНИЯ
           
          1. Вершок приблизительно равен 4,45 см. То есть 13 вершков это около 58 см. Неужели такого роста были гренадеры? Да и в "Муму" Тургенева о глухонемом богатыре-дворнике Герасиме говорится, что он был "мужчина двенадцати вершков роста"? Стало быть, рост Герасима едва превышал полметра? Но такая "несуразность" встретилась не только у Тургенева! Вот и в "Идиоте" Достоевского читаем о том, что в компании Рогожина явился "какой-то огромный, вершков двенадцати, господин"... В этом же романе Раскольников насмешливо называет своего приятеля, долговязого Разумихина, влюбленного в Дуню, "Ромео десяти вершков росту". В "Сказке для детей" Лермонтова о величавом старике - хозяине большого дома говорится: "Он ростом был двенадцати вершков". Двенадцати- и пятнадцативершковые гиганты обнаруживаются в русской литературе в изобилии. В "Что делать?" Н.Г. Чернышевского: "Никитушка Ломов, бурлак, был гигант 15 вершков росту, весил 15 пудов". О Головане, герое рассказа Лескова "Несмертельный Голован", узнаем: "В нем было, как в Петре Великом, пятнадцать вершков". "Дело в том, что в старину рост человека часто определялся в вершках свыше обязательных для нормального человека двух аршин (то есть выше 1 м 42 см). Таким образом, рост Герасима в "Муму" достигал 1 метра 95 см, рост Никитушки Ломова почти 2 м 09 см и т. д. Остальные примеры нетрудно перевести в сантиметры с помощью несложных арифметических действий по формуле: вершки в сантиметрах плюс 142 см" [33].
           
         
        Источники

           
           1. Воспоминания и письма М. И. Муравьева-Апостола // Мемуары декабристов. Южное общество: Собр. текстов и общ. редакция И. В. Пороха и В. А. Федорова / М.: Изд-во Московского университета, 1982. - С. 177-178.
           2. Бриген А. Ф. Письма. Исторические сочинения: Подгот. изд. и вступ. ст. О. С. Тальской / Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1986. - С. 286.
           3. Восстание декабристов: Документы // Т. XIV / М., 1976 - С. 424- 425.
           4. Бриген А. Ф. Указ. соч., с. 70.
           5. Клаузевиц К. 1812 год. Поход в Россию // М.: Захаров, 2004. - С. 21, 25.
           6. Бриген А. Ф. Указ. соч., с. 70.
           7. История лейб-гвардии Измайловского полка: Сост. капитан Н. Зноско-Боровский 1-й / СПб.: Типография П. Е. Лобанова, 1882. - С. 57-64, 295; Краткая история лейб-гвардии Измайловского полка / СПб.: Военная типография Главного Штаба Его Императорского Величества, 1830. - С. 37-43; Висковатов А. В. Историческое обозрение лейб-гвардии Измайловского полка. 1730 - 1850 / СПб.: Типография Главного Управления Путей Сообщения и Публичных Зданий, 1851. - С. 179-180, Приложение IV, с. XI; Елагин Н. Лейб-гвардии Измайловский и Литовский полки в Бородинской битве / Санкт-Петербургские ведомости. - 1845. - № 34; Восстание декабристов: Документы // Т. XIV, с. 425; Павлова Л. Я. Декабристы - участники войн 1805 - 1814 г.г. / М.: Наука. 1979. - С. 37.
           8. История лейб-гвардии Измайловского полка, с. 71-81, 285; Краткая история лейб-гвардии Измайловского полка, с. 45-57; Висковатов А. В. Указ. соч. - Приложение IV, с. XVII; Восстание декабристов: Документы // Т. XIV, с. 425; Павлова Л. Я. Указ. соч., с. 68; Л. Л. Ивченко. К 200-летию битвы при Кульме / Русская история. - 2013. - № 2; Сп-в (Спиридов И). Лейб-Гвардии Измайловский полк в сражениях при Пирне и Кульме, 16 и 17 августа 1813 года // Северный архив. - 1825. - Ч. 17. - № 18. - С. 142-172.
           9. Бриген А. Ф. Указ. соч., с. 409-410.
           10. Восстание декабристов: Документы // Т. XIV, с. 425.
           11. Бриген А. Ф. Указ. соч., с. 217.
           12. Восстание декабристов: Документы // Т. XIV, с. 425; Шкерин В. А. Уральский след декабриста Бригена / Москва; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. - С. 21-22; История лейб-гвардии Измайловского полка, с. 83.
           13. История лейб-гвардии Измайловского полка, с. 84.
           14. Дневники Н. И. Тургенева за 1811-1816 г.г. Т. 2 // Архив братьев Тургеневых. Вып. 3: Под ред. и с примеч. Е. И. Тарасова / СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1913. - С. 456.
           15.Там же, с. 251.
           16. Описание похода во Франции в 1814 году, генерал-лейтенанта Михайловского-Данилевского, бывшего флигель-адъютантом Государя Императора Александра Павловича: Изд. 3 / СПб., 1845. - С. 462.
           17. Глинка Ф. Письма русского офицера, в Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 год / М., 1870. - С. 394-399.
           18. Маевский С. И. Мой век, или История генерала Маевского. 1779 - 1848 // Русская старина. - 1873. - № 9. - С. 283-284.
           19. Бриген А. Ф. Указ. соч., с. 351.
           20. Краткая история лейб-гвардии Измайловского полка, с. 70.
           21. История лейб-гвардии Измайловского полка, с. 84.
           22. Селинова Т. А. Петр Росси. Русский миниатюрист / М.: Минувшее, 2005. - С. 30-31.
           23. Бриген А. Ф. Указ. соч., с. 71.
           24. Там же, с. 93.
           25. Там же, с. 74.
           26. Там же.
           27. Там же, с. 79.
           28. Лорер Н. И. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом // Мемуары декабристов: Сост., вступ. ст. и ком. А. С. Немзера / М.: Правда, 1988. - С. 326-327.
           29. Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы / М.: Худож. лит., 1977. - С. 310-311.
           30. Завалишин Д. И. Записки декабриста: 2-е рус. издание / СПб.: Типография Т-ва М. О. Вольф, 1910. - С. 241.
           31. Лорер Н. И. Указ. соч., с. 440.
           32. Завалишин Д. И. Указ. соч., с. 241.
           33. Федосюк Ю.А. Что непонятно у классиков или энциклопедия русского быта XIX века / М.: Флинта, Наука, 2001. - С. 41-43.

0

23

Глава третья. ДРУЗЬЯ

           
           В этой главе речь пойдет о друзьях Александра Федоровича фон дер Бригена в его молодые годы. Я решил не ограничиваться одними лишь краткими биографическими справками о них. Ведь каждый человек отражается во многих зеркалах, в том числе и в скрытном от других, внутреннем, так бы сказать, зеркале. Но одно из его отражений, несомненно, в его друзьях, а они, пусть и отчасти, кто-то тускло, а кто-то ярче, показываются и в нас. По мне, так чересчур преувеличен известный афоризм: "Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты". Но влияние друзей на любого человека все-таки огромно. А на Бригена в молодые годы (особенно в додекабристский период) оно было во многом определяющим. Он, судя по его письмам, боготворил своих друзей, стремился походить на них, тянулся к их интеллекту, учился у них. Круг друзей Александра Федоровича поможет лучше понять и его самого.
           
          Александр Иванович Михайловский-Данилевский родился 26 августа 1789 года в Петербурге.
"Его отец, Иван Лукьянович Данилевский (1751-1807), был личностью незаурядной: сын малороссийского казака, он поступил сначала на богословский факультет Киевской духовной академии, затем продолжил обучение в европейских университетах. В 1784 г. Геттингенский университет присудил ему ученую степень доктора медицины. Однако, вернувшись в Россию, Данилевский предпочел карьеру банковского служащего и немало преуспел на этом поприще, став к концу жизни первым директором правления государственного Заемного банка. Появление приставки "Михайловский" к его фамилии было связано с одним из курьезных случаев, которыми так богато царствование императора Павла I. Некий Данилевский подал императору дерзкое прошение. Подозрение пало на Ивана Лукьяновича, и его вызвал сначала князь А. Б. Куракин, затем А. А. Беклешов и, наконец, П. Х. Обольянинов. Последний посочувствовал злоключениям невиновного и доложил о его несчастии императору, Павел I, дабы Данилевский забыл пережитые волнения, пожаловал ему чин действительного статского советника и, чтобы не было подобной путаницы впредь, позволил именоваться Михайловским-Данилевским. Приставка к фамилии должна была напоминать о недавнем переезде императора в Михайловский замок" [1].

          Отец позаботился, чтобы сын получил хорошее образование. С 1797 г. по 1806 г. Александр учился в Петришуле - там, где и А. Ф. фон дер Бриген. И еще во время обучения, как это было принято в дворянских семьях, А. И. Михайловский-Данилевский, 12-ти лет от роду, был зачислен на государственную службу. В 1807 г., выйдя в отставку после смерти отца, он получил чин титулярного советника. В 1808-1811 г.г. продолжил обучение в Гёттингенском университете, посещая там лекции по истории, философии, политике, финансам, римскому и церковному праву, словесности и искусствознанию, брал также частные уроки по латинскому языку. В это же время совершил свои первые путешествия по Европе, побывав во Франции, Швейцарии и Италии. В России выпускникам Гёттингенского университета открывалась широкая карьерная дорога. Вернувшись в Петербург в конце 1811 г., Михайловский-Данилевский, по протекции А. И. Тургенева, начал служить в Министерстве финансов. "С приятною наружностью и даром слова соединял он изящные приемы, ловкость и уменье, несмотря на молодые лета и неважность положения, дать себе некоторый вес. Ласково и приветливо принимали его в лучших домах столицы..." [2].

          После вторжения Наполеона в Россию Александр Иванович вступил в петербургское ополчение, которым командовал князь М. И. Кутузов. И уже с 1 августа стал адъютантом Михаила Илларионовича. А после назначения Кутузова главнокомандующим отправился с ним в действующую армию. Еще до войны Михайловский-Данилевский был представлен Кутузову его племянником, в доме которого молодой чиновник был завсегдатаем. В те времена (да только ли в те?) к уму надобно было приложить и протекцию. "От большинства сослуживцев он выгодно отличался европейским образованием, полученным в Гёттингенском университете, прекрасным знанием французского и немецкого языков. Эти качества позволили ему быстро пройти путь от заурядного чиновника до письмоводителя, которому доверялось не простое переписывание, а и составление документов... Просмотр архивных материалов показал, что многие бумаги, подписанные Кутузовым в августе-сентябре 1812 г., написаны рукой Михайловского-Данилевского" [3].

          Боевое крещение Михайловский-Данилевский получил в Бородинской битве. После тяжелого ранения в Тарутинском сражении он на непродолжительное время уехал из армии для лечения. "Раненный под Тарутиным, я лежал в избе, - вспоминал позже Александр Иванович. - Отворяются двери, входит маститый Кутузов, милостиво спрашивает о моем здоровье и, положив что-то под мою подушку, уходит, сказав: "Вот тебе, как родильнице, на зубок". Подарком был Владимирский крест с бантом" [4]. В строй Михайловский-Данилевский вернулся в феврале 1813 года, занимаясь перепиской Кутузова и составлением известий о военных действиях на русском, французском и немецком языках. Дежурный генерал штаба П. П. Коновницын называл Михайловского-Данилевского "историографом армии", а Кутузов - "армейским корреспондентом". После смерти Кутузова Александр Первый перевел Михайловского-Данилевского в свою свиту, где тот занимался составлением военного журнала, который редактировал сам император, и иностранной перепиской. "По воле судьбы А. И. Михайловский-Данилевский оказался, как писал в одном из писем к нему Ф. Н. Глинка, "среди царей" - там, где принимались важнейшие дипломатические решения. Он был достаточно информированным офицером свиты русского императора, поскольку через его руки шла часть переписки" [5]. Александр Первый, как и Кутузов, похвально отзывался о способностях Михайловского-Данилевского. За участие в войнах с наполеоновской Францией Михайловский-Данилевский был отмечен многими наградами. Во время Венского конгресса находился при императоре, сопровождал Александра Первого и во всех поездках по стране и за рубежом в 1815-1818 г.г. По воспоминаниям самого Михайловского-Данилевского, он в 1814 г. в Париже спас императора от покушения злоумышленника [6].
             
          Тогда же начал публиковать свои первые военно-исторические и мемуарные произведения. В 1815 году Михайловскому-Данилевскому пожалован чин полковника, спустя год Александр Иванович назначен флигель-адъютантом. Выгодно он и женился, порвав с прежней невестой Авдотьей Голенищевой-Кутузовой - она хотя и была из знатной семьи, но не очень богата. Его избранницей стала Анна Павловна Чемоданова, шестнадцатилетняя сирота, наследница обширных имений в Пензенской и Нижегородской губерниях, в которых числились около 3500 душ крепостных крестьян. Свадьба эта, как гласили семейные предания, "в значительной степени была обязана рекомендации и советам самого императора Александра I. Александр Иванович познакомился со своей будущей женой во время знаменитого посещения государем Москвы в 1816 г." [7].
                     
          Богатое наследство жены обеспечило Михайловскому-Данилевскому финансовое благополучие. А в 1827 году (как считает Е. Лаврентьева, вероятно, к десятилетию свадьбы) Анна Павловна подарила мужу "по купчей Нижегородской губернии село Юрьево", где он и написал свои знаменитые мемуары. "Первая собственность сия, - признавался сам Александр Иванович, - меня несказанно обрадовала, ибо с нею совокуплялась мысль, что, в случае треволнений жизни, у меня есть приют, которого я так давно и так страстно желал иметь" [8].

          В 1823 г. 34-летнему Михайловскому-Данилевскому был присвоен чин генерал-майора с назначением в Полтавскую губернию командиром 3-й бригады 7-й пехотной дивизии. В 1829 году принимал участие в русско-турецкой войне, спустя год - в подавлении восстания в Польше, где был снова ранен. На этом и закончилась его боевая карьера. В 1835 г. он стал генерал-лейтенантом с назначением присутствовать в Сенате, в конце того же года - председателем Военно-цензурного комитета, в 1839 г. - членом Военного совета, в 1843 г. определен ординарным академиком в Императорскую Академию наук. Чинами, должностями и новыми наградами отметил Николай Первый фундаментальные труды Михайловского-Данилевского по истории войн эпохи Александра Первого. Александра Ивановича по праву считают первым официальным историографом войн России с наполеоновской Францией. В последние годы жизни он был главным редактором "Военной галереи Зимнего дворца". Современники по-разному оценивали его труды. Кто-то сравнивал Михайловского-Данилевского с Карамзиным, отмечали, что с появлением "Описания Отечественной войны в 1812 г." Россия "имеет своего Гомера", "военного Тита Ливия по Высочайшему повелению"; Л. Н. Толстой вспоминал, что книга эта имела "миллионы читателей", а В. Г. Белинский называл Михайловского-Данилевского "знаменитым нашим военным историком" [9].

          Однако некоторые упрекали Александра Ивановича в создании исторического мифа о войнах начала XIX века. Критиковали историка и непосредственные участники войн с Францией, например Денис Давыдов: "А все эти выходки Данилевского для чего? Для того, чтобы поравнять в военном отношении Наполеона с Александром; будучи не в состоянии возвысить последнего до первого - он решился унизить первого до последнего"; "Генералу Чернышеву [c 1832 года военному министру] удалось совершить замечательные подвиги в 1812 и 1813 годах, слишком преувеличенные и превознесенные его презренным холопом Михайловским-Данилевским"; самому Александру Ивановичу Давыдов писал: "Ради Бога не спеши, не взирая на требования от тебя поспешности. Это не такое дело, чтобы спешить. Ты пишешь историю великого 1812 года, и пишешь ее на фактах, а не по ветру. Тебе надо отыскивать документы, сличать, соображать и извлекать из всего этого хотя приблизительную истину" [10]. Но то, что выходило из печати, как показывают архивы историка, не всегда совпадало с концепцией самого Александра Ивановича. "Описание Отечественной войны в 1812 г." он сочинял по прямому указанию императора, Николай Первый и был главным цензором трудов Михайловского-Данилевского, урезывая факты, искажая оценки событий и деятелей, перечеркивая десятки листов рукописей историка, изымая целые главы, подвергая сочинения Александра Ивановича "безжалостной ампутации", пытаясь замолчать многие, не выгодные для власти, события и имена 1805-1812 г.г. В частности, по повелению Николая Первого Михайловскому-Данилевскому пришлось сгладить похвальные оценки М. И. Кутузова, перед которым историк преклонялся и которому был многим обязан, и неоправданно вознести роль Александра Первого, который, по словам А. Пушкина, "в двенадцатом году дрожал", растерялся и фактически устранился от руководства армией.

          Михайловский-Данилевский рано овдовел. В 1832 году тридцатилетняя Анна Павловна, "одаренная необыкновенной добротой, ангельским характером" [11], умерла после родов, оставив Александру Ивановичу шестерых малолетних детей (самому старшему Ивану исполнилось 14 лет, а только что родившейся Анне - всего лишь несколько недель, седьмой их ребенок Евгений, "едва начавши лепетать", скончался еще в начале 1826 г.). В новый брак Михайловский-Данилевский не вступил, полностью отдав себя воспитанию детей, написанию исторических и мемуарных сочинений и работе в государственных учреждениях. Сыновья Иван и Леонид избрали военную карьеру, в наследство от матери получили имения Чемодановку и Гари, дочери Антонина и Лидия стали фрейлинами императрицы Александры Федоровны, Анна окончила Смольный институт. Но последние годы жизни Александра Ивановича были омрачены размолвкой с сыновьями. Те обвиняли отца, что он разорил имения матери и не сделал ничего, чтобы помочь им сделать блестящую военную карьеру. Иван и Леонид мечтали стать ординарцами императора, но служить им пришлось офицерами в армейских полках. Сыновья даже перестали общаться с отцом. Поэтому все свое имущество и архивы Александр Иванович завещал дочери Антонине (в замужестве Берновой). Это подтверждает и письмо Антонины Александровны Берновой в редакцию газеты "Le Nord" (? 336 от 2 декабря 1861 г.), в котором заявляет, что она "дочь и единственная наследница генерала Михайловского-Данилевского" [12].

          Скончался А. И. Михайловский-Данилевский 9 сентября 1848 г., вероятно от холеры [13].
           

          Александр Иванович Тургенев родился 27 марта 1784 года (в источниках XIX века указан 1785 г.).
Вернувшись в Россию в 1805 г., он, воспитанник Московского университетского пансиона и Гёттингенского университета, устроился в канцелярию Министерства юстиции и быстро стал продвигаться по служебной лестнице. В следующем году А. И. Тургенев уже член Комиссии составления законов, в 1810 г., в 26-летнем возрасте, - директор департамента Главного управления духовных дел иностранных исповеданий, оставаясь при этом членом Комиссии составления законов, с 1812 года - член совета этой комиссии. Спустя два года назначен помощником статс-секретаря Государственного совета по департаменту законов и потом не однажды временно исполнял обязанности статс-секретаря этого департамента, фактически руководя всеми делами Государственной канцелярии, в 1822 году стал старшим членом совета Комиссии составления законов. Одновременно с 1817 по 1824 г.г. возглавлял реорганизованный департамент духовных дел Министерства духовных дел и народного просвещения. "Человек высокообразованный, воспитанный в духе тех широких гуманных принципов, которыми характеризовалось "дней Александровых прекрасное начало", Тургенев в своей служебной деятельности отличался строгим уважением к законности и стойкостью в защите своих убеждений" [14]. А. И. Тургенев в 1810 г. входил в свиту императора, сопровождая того в его поездке за границу. Александр Первый ценил способности молодого чиновника, осыпая его наградами. В 1816 году Тургеневу пожалован чин действительного статского советника, в 1819 г. он удостоен звания камергера императорского двора, а позже, при выходе в отставку, получил чин тайного советника.
                     
          Отрешенный от должности директора Департамента духовных дел, Александр Иванович в 1825 г. взял отпуск и отправился в путешествие по европейским странам. Еще раньше за границу уехал его брат Николай. За рубежом братья узнали о том, что Николай был заочно осужден по делу декабристов, путь в Россию ему был закрыт. Опале подвергся и Александр Иванович, почти 20 лет он провел вдали от родины, лишь изредка на несколько месяцев посещая Петербург, Москву и Симбирск. В России многие стали от него отворачиваться, но и он сам порвал с некоторыми бывшими друзьями. Как-то, в один из своих приездов, на квартире Карамзиных Тургенев встретил бывшего приятеля графа Д. Н. Блудова, тот протянул ему руку, а Александр Иванович сказал: "Я никогда не подам руки тому, кто подписал смертный приговор моему брату".

          "Без него Петербург для нас опустел", - сказал о покинувшем Россию А. И. Тургеневе Николай Карамзин. Эти же слова могли повторить другие друзья Александра Ивановича - А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, Е. А. Баратынский, В. А. Жуковский (с ним Тургенев подружился еще во времена совместной учебы в Московском университетском пансионе, Жуковский называл Александра Ивановича: "Мой брат, мой друг-хранитель"), И. И. Дмитриев, К. Н. Батюшков и другие известные деятели культуры. Многим из них, пользуясь своим высоким положением во власти, Тургенев оказал поддержку, за многих из них ходатайствовал, продвигал их творчество. "Целый день был он в беспрестанном движении, умственном и материальном, - писал П. А. Вяземский. - Утром занимался он служебными делами по разным отраслям и ведомствам официальных обязанностей своих. Остаток дня рыскал он по всему городу, часто ходатаем за приятелей и знакомых своих, а иногда за людей совершенно ему посторонних, но прибегавших к посредничеству его; рыскал часто по собственному влечению, потому что в натуре его была потребность рыскать... Список всех людей, которым помог Тургенев, за которых вступался, которых восстановил, во время служения своего, мог бы превзойти длинный список любовных побед, одержанных Дон-Жуаном... Русская литература, русские литераторы, нуждавшиеся в покровительстве, в поддержке, молодые новички, еще не успевшие проложить себе дорогу, всегда встречали в нем ходатая и умного руководителя. Он был, так сказать, долгое время посредником, агентом, по собственной воле уполномоченным и аккредитованным поверенным в делах русской литературы при предержащих властях и образованном обществе... он был деятельным литературным корреспондентом и разносителем в обществе всех новых произведений Жуковского, Пушкина и других" [15].

          Тургенев не раз хлопотал об издании произведений В. Жуковского, добился для него приличной пенсии в четыре тысячи рублей. П. Вяземскому, А Воейкову и К. Батюшкову составил протекцию для определения на выгодные должности. И список этот можно долго продолжать.

          Но особое участие Александр Иванович проявил в судьбе А. Пушкина, которого знал с детства. Тургенев еще по Москве был дружен с его отцом Сергеем Львовичем и дядей Василием Львовичем. И именно Тургенев, пользуясь своими связями, устроил в Царскосельский лицей юного Александра Пушкина. Он посещал Пушкина в Царском Селе, поддерживал молодой поэтический талант, познакомил с Н. Карамзиным и В. Жуковским. Встречались они и на заседаниях литературного общества "Арзамас", одним из учредителей которого и "опекуном" арзамасцев был Тургенев. (Каждому члену общества дали прозвище: Александру Ивановичу - "Эолова Арфа", Пушкину - "Сверчок"). А. И. Тургенев в январе 1815 года присутствовал на экзамене в лицее, где Пушкин в присутствии Г. Р. Державина читал "Воспоминание в Царском Селе". В послелицейские годы А. Пушкин часто бывал на петербургской квартире братьев Тургеневых, которые тогда проживали в доме А. Н. Голицына (№ 20) на набережной Фонтанки. Там Пушкин постоянно "встречал интересных собеседников и задиристых спорщиков". Иногда у него вспыхивали горячие споры и с Тургеневыми. Александр Иванович, как он сам признавался, ежедневно бранил Пушкина-Сверчка за его леность, небрежение к своему таланту, за "площадное волокитство и вольнодумство", остерегал поэта от необдуманных поступков. (Нередко на квартиру Тургеневых захаживал и Бриген. Вполне вероятно, что он мог видеться там с Пушкиным, хотя документальных подтверждений тому нет. Но бесспорно то, что от Тургеневых Бриген не раз слышал рассказы о даровитом молодом таланте, который они опекали, и его творчестве). На квартире Тургеневых Пушкин написал свою знаменитую оду "Вольность". А самому Александру Ивановичу он в 1817 г. посвятил одно из своих стихотворений - слегка шутливое, но доброжелательное к своему наставнику.
     
           
          Тургенев, верный покровитель
          Попов, евреев и скопцов,
          Но слишком счастливый гонитель
          И езуитов, и глупцов,
          И лености моей бесплодной,
          Всегда беспечной и свободной,
          Подруги благотворных снов!
          К чему смеяться надо мною,
          Когда я слабою рукою
          По лире с трепетом брожу
          И лишь изнеженные звуки
          Любви, сей милой сердцу муки,
          В струнах незвонких нахожу?
          Душой предавшись наслажденью,
          Я сладко, сладко задремал.
          Один лишь ты с глубокой ленью
          К трудам охоту сочетал;
          Один лишь ты, любовник страстный
          И Соломирской, и креста,
          То ночью прыгаешь с прекрасной,
          То проповедуешь Христа.
          На свадьбах и в Библейской зале,
          Среди веселий и забот,
          Роняешь Лунину на бале,
          Подъемлешь трепетных сирот;
          Ленивец милый на Парнасе,
          Забыв любви своей печаль,
          С улыбкой дремлешь в Арзамасе
          И спишь у графа де Лаваль;
          Нося мучительное бремя
          Пустых иль тяжких должностей,
          Один лишь ты находишь время
          Смеяться лености моей.
          Не вызывай меня ты боле
          К навек оставленным трудам,
          Ни к поэтической неволе,
          Ни к обработанным стихам.
          Что нужды, если и с ошибкой
          И слабо иногда пою?
          Пускай Нинета лишь улыбкой
          Любовь беспечную мою
          Воспламенит и успокоит!
          А труд и холоден и пуст;
          Поэма никогда не стоит
          Улыбки сладострастных уст.
     

              Тургенев был на 15 лет старше Пушкина, но, несмотря на разницу в возрасте, дружба между ними крепла с каждым годом. Александр Иванович был первым читателем многих произведений поэта, Пушкин делился с ним своими планами и мыслями, просил совета, а иногда и помощи. И Тургенев не раз помогал. По его ходатайству Пушкину заменили место ссылки с Кишинева на Одессу. Когда Александр Иванович оказался вдали от родины, он продолжал следить за творчеством поэта. А в 1830-1834 г.г., когда Тургенев на некоторое время приезжал в Россию, друзья встречались после разлуки и проводили по несколько дней в беседах.

              В Европе А. И. Тургенев подружился со знаменитыми людьми того времени - Гете и Гумбольдтом, Вальтером Скоттом и Шатобрианом, Стендалем и Мериме, Гюго и Бальзаком, Томасом Муром и Ламартином, Кювье и Талейраном... Проживая в Англии, Франции, Германии, Италии и Швеции, он кропотливо работал в тамошних библиотеках и архивах, собирая материалы по истории России, опубликованные позже археографической комиссией и внесшие огромный вклад в историческую науку. На протяжении многих лет Александр Иванович вел дневник, который вместе с его письмами - бесценный источник по истории той эпохи. В своем журнале "Современник" Пушкин печатал записки Тургенева из Парижа ("Хроника русского").

              Особенно тесным стало их общение в последние месяцы жизни Пушкина - в ноябре 1836 г. - январе 1837 г. Тогда Тургенев вновь приехал на родину. Их встречи были почти ежедневными: Тургенев бывал на квартире Пушкина, принимал его у себя (он остановился в гостинице "Демут" на набережной Мойки), они посещали дома общих друзей. Пушкин читал Тургеневу новые произведения (15 декабря 1836 г. познакомил Александра Ивановича со стихотворением "Памятник"), Тургенев рассказывал поэту о своих исторических изысканиях, о жизни в Европе, о встречах со знаменитыми тамошними литераторами и учеными, обсуждали они события в стране, размышляли о прошлом и будущем России, спорили.

              27 января Пушкин был смертельно ранен на дуэли. Тургенев провел многие часы на квартире умирающего поэта. "...простился с ним, - написал Тургенев 28 января. - Он тоже мне два раза, взглянул и махнул тихо рукою". По приказу императора Александр Иванович сопровождал прах поэта в родовую усыпальницу Святогорского монастыря - сделал он это за свой счет, отказавшись от казенных прогонов и царских денег: "Недаром же любил меня Пушкин, особливо в последние дни его". Тургенев, открывший юному Пушкину Петербург, определив его в лицей, провожал его и в последний путь из северной столицы.

              Летом 1837 года Александр Иванович отправился в очередное заграничное путешествие. Его зарубежные поездки перемежались с возвращениями на родину. В России он был непременным посетителем литературных салонов, каждый день проводил встречи с друзьями и знакомыми. "А. И. Тургенев - милый болтун; весело видеть, как он, несмотря на седую голову и лета, горячо интересуется всем человеческим, сколько жизни и деятельности! А потом приятно слушать его всесветные рассказы, знакомства со всеми знаменитостями Европы. Тургенев - европейская кумушка, человек au courant [в курсе] всех сплетней разных земель и стран, и все рассказывает, и все описывает, острит, хохочет, пишет письма, ездит спать на вечера и faire l"aimable [любезничать] везде", - записал в своем дневнике 18 ноября 1842 г. А. И. Герцен [16].

              В конце августа 1845 года Тургенев, завершив последнее заграничное путешествие, приехал в Москву. Начал перебирать свой архив, задумал писать воспоминания, познакомился со знаменитым "святым доктором" Ф. П. Гаазом и присоединился к его благотворительной деятельности. Каждое воскресенье Тургенев вместе с Федором Петровичем выезжал на Воробьевы горы, где проходили колонны каторжан, чтобы помочь им деньгами. Несмотря на болезненное состояние, Александр Иванович отправился туда и в воскресный день 2 декабря, раздав осужденным шесть тысяч рублей, собранных накануне у частных лиц. Погода стояла холодная и метельная, Тургенев простудился, а на следующий день, 3 декабря 1845 года, ослабленный простудой, он перенес еще и апоплексический удар (инсульт), от которого и скончался "в тесном, загроможденном портфелями и книгами мезонине небольшого дома своей двоюродной сестры Нефедьевой" [17].

              П. А. Вяземский в "Старой записной книжке" оставил подробный и весьма любопытный морально-психологический портрет А. И. Тургенева. "Александр Тургенев был типичная, самородная личность, хотя и не было в нем цельности ни в характере, ни в уме. Он был натуры эклектической, сборной или выборной. В нем встречались и немецкий педантизм, и французское любезное легкомыслие: все это на чисто русском грунте... Он был умственный космополит: ни в каком участке человеческих познаний не был он, что называется, дома, но ни в каком участке не был он и совершенно лишним. В нем была и маленькая доля милого шарлатанства, которое было как-то к лицу ему. Упоминаем о том не в укор любезной памяти его: он сам первый смеялся своим добродушным и заливным хохотом, когда друг его Жуковский или другие близкие приятели ловили его на месте преступления и трунили над замашками и выходками его". (Как подметил М. И. Гиллельсон, "добродушный толстяк Александр Тургенев хватался за все и ничего не доводил до конца" [18]). "Тургенев имел прекрасные глубокие внутренние качества; но, как бывает вообще и с другими, имел свои слабости (не скажем, недостатки), которые любил он выставлять напоказ, а иногда и на заказ, не зная (как тоже бывает со многими), что именно у него есть и чего нет, в чем таится настоящая сила его и где слабые и уязвимые его стороны. Например, он хотел выдавать себя - и таковым себя ложно признавал - за человека, способного сильно чувствовать и предаваться увлечениям могучей страсти. Ничего этого не было. Он, напротив, был от природы человек мягкий, довольно легкомысленный и готовый уживаться с людьми и обстоятельствами". Хорошо известна была его привычка засыпать в людных местах: "Однажды Карамзин читал молодым приятелям своим некоторые главы из "Истории государства Российского", тогда еще неизданной. Посреди чтения и глубокого внимания слушателей вдруг раздался трескучий храп Тургенева. Все как будто с испуга вздрогнули. Один Карамзин спокойно и хладнокровно продолжал чтение. Он знал Тургенева: дух бодр, но плоть немощна. Впрочем, склонность его к засыпанию в продолжении дня была естественна. Он вставал рано и ложился поздно". Но "несмотря на свой темперамент несколько ленивый, на расположение к тучности, на сонливость свою (он мог засыпать утром, только что встанет с постели, в полдень и вечером, за проповедью и в театре, за чтением книги и в присутствии обожаемого предмета), он был чрезвычайно подвижен и легок на подъем". "Он был не гастроном, не лакомка, а просто обжорлив. Вместимость желудка его была изумительная. Однажды после сытного и сдобного завтрака у церковного старосты Казанского собора отправляется он на прогулку пешком. Зная, что вообще не был он охотник до пешеходства, кто-то спрашивает его: "Что это вздумалось тебе идти гулять?" - "Нельзя не пройтись, - отвечал он, - мне нужно проголодаться до обеда". Несколько раз Александр Иванович пытался создать семью, но не случилось, так и остался холостяком. "Однажды должен он был жениться. Свадьба расстроилась; и, кажется, по его почину. Невеста во всех отношениях и по высокому положению в обществе отвечала условиям счастливого и выгодного брака. Карамзин, питавший к Тургеневу чувства, так сказать, отцовские и братские, был огорчен этим разрывом и просил его объяснить ему причины того. Тургенев пустился в длинные и подробные объяснения, путался, более часа держал Карамзина в ожидании окончательного объяснения и ничего не объяснил, так что Карамзин был сам не рад, что вызвал его на исповедь". Никто не мог сравниться с Александром Ивановичем в мастерстве писать письма и в их количестве: "...не было никогда и нигде борзописца ему подобного. Он мог сказать с поэтом: "Как много я в свой век бумаги исписал"... Деятельность письменной переписки его изумительна. Она поборола несколько ленивую натуру его, рассеяние и рассеянность. Спрашиваешь, когда успевал он писать и рассылать свои всеобщие и всемирные грамоты? Он переписывался и с просителями своими, и с братьями, и с друзьями, и с знакомыми, и часто с незнакомыми, с учеными, с духовными лицами всех возможных исповеданий, с дамами всех возрастов, различных лет и поколений, был в переписке со всею Россиею, с Францией, Германией, Англией и другими государствами. И письма его - большею частью образцы слога, живой речи. Они занимательны по содержанию своему и по художественной отделке, о которой он не думал, но которая выражалась, изливалась сама собою под неутомимым и беззаботным пером его... Этого еще мало: при обширной, разнообразной переписке он еще вел про себя одного подробный дневник. В фолиантах переписки и журнала его будущий историк нашего времени, от первых годов царствования Александра Павловича до 1845 года, найдет, без сомнения, содержание и краски для политических, литературных и общественных картин прожитого периода. Еще была у него маленькая страстишка. Он любил, а иногда и с грехом пополам, присвоивать себе, натурою или списываньем, всевозможные бумажные редкости и драгоценности. Недаром говорили в "Арзамасе", что он не только Эолова Арфа (прозвание, данное ему, с позволения сказать, по обычному бурчанию в животе его), но что он и Две Огромные Руки, как сказано в одной из баллад Жуковского. В самом деле, это не две, а сотни бриарейских рук захватывали направо и налево, вверху и внизу, все мало-мальски замечательные рукописи, исторические, политические, административные, литературные и т. д. В архиве его или в архивах (потому что многое перевезено им к брату в Париж, а многое оставалось в России) должны храниться сокровища, достойные любопытства и внимания всех просвещенных людей". "... хотя и любил он иногда позировать и рисоваться, но он сам пред друзьями не щадил себя и выдавал им себя живьем. Вот одно доказательство тому из многих. В Англии познакомился он с В. Скоттом, который пригласил его к себе в Абботсфорд. Дорогою к нему, говорил он, вспомнил я, что не читал ни одной строки В. Скотта. В следующем городе купил он первый попавшийся ему на глаза роман его. Поспешно и вскользь пробежал он его, чтобы иметь возможность, продолжал он, при удобном случае намекнуть хозяину о романе или ввернуть в разговоре какую-нибудь цитату из него. Вообще он был мастер и удачлив на цитаты. На ловца и зверь бежит! Мало знавшие его могли предполагать, что он всю жизнь корпел над книгами и глубоко рылся в них. Напротив, он мало читал, да и некогда было читать ему. Но с удивительно острым умом, с сметливостью и угадчивою проницательностью он схватывал сливки с книги: он пронюхивал ее, смысл ее, содержание, и сам, бывало, окурится и пропитается запахом и испарениями ее. Другой до поту лица и до головной боли займется книгою, а Тургенев одним чутьем опередит его. Будь он более положителен, усидчив и в занятиях своих, и в действиях своих, он мог бы достигнуть до целей немногим доступных; мог бы он оставить по себе память и отличного деятеля на поприще государственном и литературном". "Можно сказать, что несчастию, которому подверг себя брат его Николай, он принес в жертву все материальные и общежительские выгоды и преимущества... Он покинул родной отечественный очаг, с которым он свыкся и который любил. Он предал себя жизни скитальческой, вопреки благоразумным и теплым увещаниям друга своего Карамзина... Все материальное и денежное благосостояние свое перевел он заживо в собственность брата своего Николая. Сам он жил более чем экономически, ограниченными средствами, которые за собою оставил". "Мы назвали Тургенева многосторонним dilettante. Но был один круг деятельности, в котором являлся он далеко не дилетантом, а разве пламенным виртуозом и неутомимым тружеником. Это - круг добра. Он не только делал добро по вызову, по просьбе: он отыскивал случаи помочь, обеспечить, устроить участь меньшей братии, где ни была бы она. Он был провидением забытых, а часто обстоятельствами и судьбою забитых чиновников, провидением сирых, бесприютных, беспомощных. По близким отношениям своим к князю Голицыну пользовался он более или менее свободным доступом ко всем власть имеющим, а по личным свойствам своим был он также более или менее в связи, в соприкосновении с людьми как-нибудь значащими во всех слоях и на всех ступенях общественной лестницы. В ходатайстве за других был он ревностен, упорен, неотвязчив. Он смело, горячо заступался за все нужды и оскорбления, ратовал противу неправд, произволов, беззаконностей начальства... Позднее, когда сошел он с служебного поприща и круг влиятельной деятельности его естественно сузился, он с тем же усердием, с таким же напряженным направлением сделался в Москве ходатаем, заступником, попечителем несчастных, пересылаемых в Сибирь. Острог и Воробьевы горы были театром его мирных и человеколюбивых подвигов, а иногда и скромных, но благочестивых побед, когда удавалось ему спасти или по крайней мере облегчить участь того или другого несчастного" [19].

0

24

Николай Иванович Тургенев родился 28 сентября 1789 года [20].

Как и его братья Андрей, Александр и Сергей, Николай получил сначала домашнее образование, живя в родовом имении Тургенево, а девяти лет от роду определен в Благородный пансион при Московском университете. В четырнадцатилетнем возрасте был записан на службу в архив коллегии иностранных дел (числился там, как и многие дворянские дети, для получения чинов, но не служил). Окончив пансион с золотой медалью, в 1806 году поступил переводчиком в Московский главный архив, с сентября 1807 года вольнослушателем стал посещать лекции по философии, статистике, словесности, физике и теории права в Московском университете, а потом в 1808 году для продолжения образования выехал в Гёттингенский университет. Там с особым интересом слушал лекции Геерена по истории и политике, Сарториуса и Бекмана по экономике и Гуго, Геде и фон Мартенса по юридическим наукам, совершенствовал свои познания в английском и латинском языках, много читал, переводил книги гёттингенских профессоров Геерена и Сарториуса, а с латыни - Цезаря, путешествовал. В Гёттингене Тургенев познакомился с трудами Адама Смита. 17 мая 1810 года Николай Иванович записал в дневнике: "Смит восхищает меня; а эта наука будет главнейшим моим занятием в продолжение, думаю, всей моей жизни" [21]. Так и случилось. Именно под влиянием Смита и Сарториуса Н. И. Тургенев позже напишет свой знаменитый труд "Опыт теории налогов".

              Летом 1811 года Николай Иванович оставил Гёттинген и совершил путешествия по немецким городам, Франции, Швейцарии, Италии и Австрии. Вернувшись в середине февраля 1812 года в Россию, поступил на службу в Министерство финансов, став там ученым секретарем специального ученого бюро (5-го отделения канцелярии министерства). Его заместителем был товарищ по Гёттингену А. И. Михайловский-Данилевский. Вскоре Н. И. Тургенева привлекли и в Комиссию составления законов, где в то время служил его брат Александр, который, видимо, и составил ему протекцию. В этой комиссии Николай Иванович занимался проектом Коммерческого уложения.

              В сентябре 1813 года Александр I назначил 24-летнего Н. И. Тургенева на пост русского комиссара Центрального административного департамента союзных держав. Попросил об этом российского императора сам глава этого департамента, знаменитый прусский реформатор барон Генрих Штейн. По мнению М. Вишницера, ходатайствовать о Тургеневе перед Штейном мог А. И. Михайловский-Данилевский, который тогда находился в главной квартире союзных держав в свите Александра I. Возможно, замолвил слово за Николая Ивановича и его брат Александр, который в 1812 году не раз встречался со Штейном в Петербурге [22]. Ходатайствовал перед императором и главный генерал-адъютант в свите Александра I Ф. П. Уваров [23], которого об этом мог попросить тот же Михайловский-Данилевский.

              Занимая должность русского комиссара в Центральном административном департаменте, Николай Иванович близко познакомился с бароном Генрихом Штейном. Много часов они, оба - гёттингенцы, проводили в беседах. Штейн приглашал Николая Ивановича к себе на ежедневные обеды. Тургеневу было поручено вести и всю переписку барона, который называл Николая Ивановича "генерал-секретарем". Штейн высоко ценил Тургенева и как-то сказал о нем, что его имя "равносильно с именем честности и чести".

              Выпускник Гёттингенского университета, приверженец учения Адама Смита, "друг человечества и либеральных идей" барон Генрих Фридрих Карл фом унд цум Штейн (1757-1831) был инициатором крупных преобразований прусского государственного и общественного строя. Некоторые исследователи считают, что Штейн подготовил проведение в дальнейшем реформ Бисмарка и объединение Германии. Потерпев в 1806 году поражение в войне с Наполеоном, униженная и истощенная Пруссия была практически порабощена Францией. В Штейне многие видели единственного человека, способного спасти страну. Несмотря на предвзятое отношение к нему короля, Штейн все-таки был назначен главой прусского правительства. За короткий срок, с 1807 по 1808 год, он провел муниципальную реформу, введя городское самоуправление, отделил судебную власть от административной, но главное - освободил крестьян от крепостной зависимости, предпринял меры по поддержке мелкого землевладения и кустарного производства, задумал ввести всеобщую воинскую повинность. "Инициатор этих реформ, - писал Н. И. Тургенев, - был самым замечательным человеком в Германии со времен Лютера и Фридриха II". Слава о Штейне прокатилась по всей Европе, Меттерних прозвал его "прусским якобинцем". Узнав о намерении Штейна освободить Пруссию от французской зависимости, Наполеон издал декрет: "Штейн, стремящийся вызвать беспорядки в Германии, объявляется врагом Франции и Рейнского союза... Везде, где бы названный Штейн попался нашим и союзным войскам, его арестуют". Французский император потребовал от прусского короля отправить Штейна в отставку. Фридрих Вильгельм III, люто ненавидевший строптивого барона, с радостью выполнил это требование. Штейн, лишившись своих имений, вынужден стать изгнанником. Сначала он бежал в Австрию, где прожил четыре года, а когда началась франко-российская война, он принял предложение Александра I приехать в Россию. Штейн стал одним из организаторов русско-германского легиона, из России координировал борьбу против наполеоновской армии на территории Германии. В 1813 году, когда для управления освобожденными территориями был организован Центральный административный аппарат союзных держав (России, Австрии, Пруссии, Англии и Швеции), Штейн по настоянию Александра I возглавил его.

              Особенно сильно повлиял он на позицию Тургенева по крепостному праву. Земельный вопрос был излюбленной темой их бесед. Штейн считал, что успешное развитие России возможно лишь при освобождении крестьян от крепостной зависимости, причем с земельными наделами. Помня напутствия барона, Николай Иванович пытался сделать в России то, что Штейн осуществил в Пруссии.

              В качестве комиссара Центрального административного департамента Тургенев сопровождал русские войска в военных походах 1814-1815 годов. В 1815 г. управлял канцелярией Д. М. Алопеуса (генерал-губернатора занятых российскими войсками французских территорий) и работал в Ликвидационной комиссии союзных держав. Туда его определили, скорее всего, по рекомендации Штейна. Алопеус был очень доволен своим деятельным и эрудированным помощником. На этих должностях Н. И. Тургенев часто сталкивался со многими видными российскими и иностранными деятелями той эпохи. В частности, он познакомился с другом Александра Первого князем Адамом Чарторыйским и воспитателем императора Лагарпом. В те годы Николай Иванович восхищался Александром I, надеялся, что после победы над Наполеоном он проведет реформы в России, уничтожит крепостничество. Разочаруется в императоре Тургенев позже: "Он видел зло, разъедающее его страну, он проклинал это зло, он хотел его устранить, но он не осмелился это сделать!"

              Штейн и Алопеус считали, что Тургенев принесет больше пользы России, если возглавит какое-либо финансовое ведомство в Петербурге. Оба они хлопотали об этом перед Александром I. Вернувшись в Петербург в 1816 г., Николай Иванович был назначен помощником статс-секретаря Департамента государственной экономии Государственного совета Российской империи, а вскоре (в 1818 г.) издал "Опыт теории налогов" - первую книгу по теории финансов, написанную русским автором и доставившую сразу же Тургеневу популярность в стране. В этом научном труде, наброски к которому начал делать еще в Гёттингене, а позже под влиянием бесед со Штейном, Тургенев доказывал, что в основе общественного устройства должна лежать политическая и экономическая свобода, а Россию необходимо избавить от крепостной зависимости крестьян. Николая Ивановича по праву считают основоположником финансовой науки в России.

              В 1819 г. министр финансов Д. А. Гурьев предложил Тургеневу место управляющего отделением министерства, ведавшим делами внутреннего и внешнего кредита (впоследствии - Особенная канцелярия по кредитной части). Николай Иванович согласился, оставив должность помощника статс-секретаря. Вскоре министр поручил Тургеневу составить проект нового устава о пошлинах и гербовом сборе. Но подготовленный им проект, без его ведома, при обсуждении в верхах изменили. Тургенев в знак протеста подал прошение об отставке и отказался делать доклад по измененному проекту на заседании Госсовета. В конце концов проект был отклонен, а на Тургенева пожаловались императору. Тот приказал объявить Николаю Ивановичу, что очень им недоволен и что когда-нибудь "даже его терпению придет конец". Тургенев в свое оправдание подал государю докладную записку. Убедили Александра Первого доводы Тургенева или нет - неизвестно, но вскоре Николая Ивановича перевели в Департамент гражданских и духовных дел, возглавляемый графом Н. С. Мордвиновым, который своими либеральными взглядами импонировал Тургеневу.

              Одновременно он начал работать и в Комиссии составления законов, готовя проект торгового устава под руководством видного реформатора того времени М. М. Сперанского. Михаил Михайлович Сперанский до 1812 года был главным советником и сподвижником Александра Первого по его реформаторской деятельности, составляя проекты преобразований в стране, с 1810 по 1812 годы занимал одну из высших должностей в империи - государственного секретаря, после непродолжительной опалы в 1816-1821 г.г. был Пензенским губернатором и Сибирским генерал-губернатором, а в 1821 году назначен управляющим Комиссии составления законов и членом Государственного совета по Департаменту законов.

              В законотворческой деятельности Николаем Тургеневым двигали четыре главные идеи, почерпнутые еще в Гёттингене и у барона Штейна, - уничтожение крепостного права, реформа государственного управления, распространение народного образования и создание условий для свободной печати. Эти же идеи побудили его вступить в тайное общество декабристов (подробнее об этом будет рассказано в последующих главах). Одним из первых в России он стал выступать за отмену крепостничества.

              Назначенный в 1816 году помощником статс-секретаря Государственного совета, "Николай Иванович представил императору Александру, чрез графа Милорадовича [граф Михаил Андреевич Милорадович - один из прославленных полководцев войн с наполеоновской Францией 1812-1814 г.г., Петербургский генерал-губернатор с 1818 г., смертельно ранен декабристом Каховским во время событий на Сенатской площади 14 декабря 1825 г.], записку, озаглавленную: "Нечто о крепостном состоянии в России", - писал один из первых биографов Николая Ивановича и его дальний родственник, великий русский писатель Иван Тургенев. - Мысль, проведенная в этой записке, состояла в том, что конец рабству может положить одно самодержавие, что оно одно может избавить Россию от подобного позора. Мысль эта поразила императора, и он сказал графу, что возьмет лучшее из этой записки, благородная откровенность которой не прибегала ни к каким уловкам и оттенкам - и "непременно сделает что-нибудь для крестьян" [24]. "Записка Тургенева так понравилась Милорадовичу, что когда, во время чтения ее, входил в комнату тот или другой из слуг, он немедленно объявлял его свободным" [25]. В 1818 году Николай Иванович, приехав в общее с братьями имение в Симбирской губернии, заменил там барщину на оброк. А два года спустя он принимал участие в попытках создать в Петербурге, по замыслу графа М. С. Воронцова и князя А. С. Меншикова, общество для постепенного уничтожения крепостного права, но этот проект окончился неудачей. В 1820 г. Н. И. Тургенев писал П. Я. Чаадаеву: "Единственная мысль одушевляет меня, единую цель предполагаю себе в жизни, одна надежда еще не умерла в моем сердце: освобождение крестьян...Бесплодные занятия по службе отвлекли меня от тех занятий, которых мне не должно было бы оставлять никогда. Но предмет моих мыслей, моих желаний не переменился: всегда гнусное рабство будет предметом моей ненависти, освобождение - целью моей жизни!.. Доказав возможность освобождения, доказав первенство оного между всеми благими начинаниями, мы будем богаты" [26].

              Николаю Тургеневу "всё сулило блестящую карьеру", его "ожидал министерский портфель", о нем "сам император Александр не однажды выражался, что он один может заменить ему Сперанского" [27]. Александр Первый из доносов знал об участии Тургенева в тайном обществе, императору постоянно жаловались на "вызывающее" поведение и "крамольные" взгляды Николая Ивановича. Однажды Александр I на это сказал: "Если бы верить всему, что о нём говорили и повторяли, было бы за что его уничтожить. Я знаю его [Тургенева] крайние мнения, но я знаю также, что он честный человек, и этого для меня достаточно".
     
              Работая в комиссии Сперанского, Тургенев задумался об организации в России суда присяжных. Для этого хотел уехать в Англию, чтобы изучить тамошний опыт судебной системы и одновременно подлечить подорванное здоровье. Николай Иванович попросил назначить его генеральным консулом в Лондон. По повелению императора его пригласил граф Алексей Андреевич Аракчеев, который сказал: государь считает, что служба Тургенева необходима в Государственном совете, а просимый им пост консула менее его заслуг и потому не подходит для него. Еще Аракчеев добавил: государь доволен работой Тургенева и находит недостаточным получаемое им содержание, и потому Тургенев может просить всего, чего он хочет. Николай Иванович на это ответил, что если так угодно государю, то он останется в Государственном совете; что же касается денежного вопроса, то он желал получить место генерального консула, а не денежную награду. Император передал Сперанскому, что ему понравился ответ Тургенева, особенно его концовка.

              Но спустя год здоровье Тургенева настолько расстроилось, что он снова начал ходатайствовать об увольнении. 28 марта 1824 года Николай Иванович был произведен в действительные статские советники и уволен впредь до выздоровления в заграничный отпуск с сохранением содержания, причем ему было пожаловано еще и 1000 червонцев на путевые издержки. Перед отъездом Аракчеев снова вызвал к себе Тургенева: "Государь поручил мне просить вас принять от него совет, не как от государя, а как от христианина: будьте осторожны за границей. Вас, конечно, окружат там люди, которые только и думают, что о революциях; они будут стараться привлечь вас на свою сторону. Не доверяйтесь этим людям и будьте осторожны".

              Летом 1825 года министр финансов прислал Тургеневу за границу письмо, предложив, по высочайшему повелению, занять пост директора департамента мануфактур Министерства финансов. Но Николай Иванович отказался. И это спасло его от ареста.

              Заграничный "отпуск" Тургенева продлился более 30 лет. В 1826 году, привлеченный к делу декабристов, он отказался явиться в суд и был заочно приговорен к смертной казни, замененной по "монаршей милости" вечной каторгой, с лишением прав дворянства, чинов и наград. О следствии по делу декабристов Тургенев узнал, будучи в Лондоне. Позже ему стало известно, что русским посланникам во всех европейских континентальных странах было предписано арестовать его. Пришлось несколько лет жить в Англии. В 1827 году по настоянию брата Александра Николай Иванович отправил императору Николаю I письмо, в котором отверг все выдвинутые против него обвинения, признав лишь свою вину за неявку на суд. Хлопотали перед императором за Н. И. Тургенева и его брат Александр, и поэт В. А. Жуковский, и барон Штейн (через Жуковского), и некоторые другие сановники. Но напрасно. Добились лишь того, что он не будет арестован на континенте, если покинет Англию. Рассказывают: однажды Николая Первого в очередной раз просили о Тургеневе, император задумался, оставаясь долго в нерешительности, но потом все-таки произнес: "Нет, а пусть остается".

              За границей Тургенев познакомился с пьемонтским изгнанником, ветераном наполеоновской армии генералом Гастоном де Виарисом. В 1833 году Николай Иванович женился на его дочери Кларе. Обвенчаться в русской посольской церкви он не смог - вход туда ему был закрыт. Поэтому вынужден был обратиться к одному греческому иеромонаху. Нелегко было Тургеневу найти и свидетелей на свадьбу.

              Финансовые заботы о семье Н. И. Тургенева взял на себя его брат Александр, который продал симбирское имение и большую часть вырученных денег передал Николаю Ивановичу, оставив себе лишь малую сумму на самые необходимые расходы, экономил каждый рубль и постоянно помогал брату. Не сделай он этого, после смерти Александра Ивановича Николай Иванович как государственный преступник, лишенный всех прав, не смог бы унаследовать имение и остался бы без всяких средств.

              Н. И. Тургенев, как опытный финансист, удачно распорядился полученным капиталом, вложив часть денег в доходные процентные бумаги, а на остальную сумму приобрел дом в Париже (за 600 тысяч франков) и пригородную дачу - виллу Вербуа, на которой проводил лето. Утром он совершал ежедневные прогулки верхом, а днем работал над книгой "Россия и русские". Из российских верхов ему намекали, чтобы он оставил это занятие - мол, за такое молчание может последовать прощение. Николай Иванович заявил, что считает себя правым, в прощении не нуждается, а книгу свою при жизни брата Александра печатать не будет, чтобы не навредить ему. Трехтомный труд "Россия и русские" - одну из лучших книг по истории России первой трети XIX века на основе воспоминаний автора и с его размышлениями о судьбах страны - Николай Иванович закончил в 1842 году, но издал только после смерти брата Александра - в 1847 году.

              Николай был прямой противоположностью брату Александру. Ему чужда была светская жизнь, хотя и вынужден был вертеться в ней. Своим поведением всегда показывал изысканный аристократизм и благородство. Критически мыслил, постигал знания не поверхностно, а пытался вникнуть в их глубину, осмыслить, много читал. Настойчивый, требовательный, порой резкий в суждениях и поступках. Немного стеснялся своего физического недостатка - Николай Иванович слегка прихрамывал. Люди, его знавшие, отмечали серьезный характер Н. И. Тургенева, говорили, что редко он был весел, чаще пасмурный и задумчивый, не любил пустых разговоров, "теоретического резонирования", его суждения всегда отличались практичностью.

              Помилование Н. И. Тургенев получил лишь после смерти Николая I. В 1856 году на Парижский конгресс прибыл полномочный российский посланник князь А. Ф. Орлов. Николай Иванович хорошо знал его брата Михаила Орлова. Тургенев убедил князя Орлова в том, что от тайных обществ он отошел еще в 1824 году. Орлов доложил об этой встрече с Тургеневым новому императору Александру Второму. И тот вскоре восстановил Тургенева во всех правах дворянства, оправдав его, Николаю Ивановичу были возвращены прежний чин действительного статского советника и награды. После этого Тургенев трижды посещал Россию - в 1857, 1859 и 1864 г.г. В первый свой приезд на родину весной 1857 г. он прибыл с сыном и дочерью. После смерти двоюродной сестры Нефедьевой (ее мать была родной тетей Н. И. Тургенева) он вступил в наследство принадлежавшего ей имения. Вместо обветшалого господского дома начал строить себе новый дом, а для крестьян открыл школу, больницу и богадельню. Крестьянам предложил немедленное освобождение от крепостной неволи вместе с землей, но согласия от них не получил. Когда же в 1861 г. вышел царский манифест об освобождении крестьян, Тургенев сразу же исполнил его, предоставив крестьянам всевозможные льготы. По признанию самого Николая Ивановича, это имение дохода ему не принесло, а одни лишь убытки.

              Н. И. Тургенев дожил до осуществления самой заветной своей мечты - ликвидации крепостничества. Но настаивал на дальнейших реформах, выпустив ряд статей и брошюр по земельному вопросу, о необходимости организовать городское и земское самоуправление, реформировать судебную систему, ввести суд присяжных.

              Последний год жизни Николая Ивановича выдался беспокойным. В 1870 году началась франко-прусская война. Перед осадой немцами Парижа Тургеневы успели выехать в Англию. Но вскоре вернулись - как раз во время Парижской коммуны. Из города семья переселилась на виллу. Дом, в котором они жили в Париже, был разграблен прусскими войсками, а сад вырублен. Воспитанник Гёттингена, поклонник немецкой философии, литературы и барона Штейна, Тургенев разочаровался в немцах.

              Умер Николай Иванович 29 октября 1871 года на вилле Вербуа в окрестностях Парижа. Иван Тургенев писал, что Николай Иванович "скончался тихо, почти внезапно, без предварительной болезни. Два дня перед тем он еще, несмотря на свои 82 года, делал прогулку верхом" [28]. Похоронен на кладбище Пер-Лашез, но его могила до нашего времени не сохранилась [29].
               

              Павел Петрович Свиньин (1787-1839) - колоритная, но неоднозначная и даже несколько авантюрная личность, двоюродный дядя М. Ю. Лермонтова, зять А. А. Майкова, тесть А. Ф. Писемского, основатель и издатель "Отечественных записок" (издавал с 1818 по 1830 и в 1838 г.г.), путешественник, историк, этнограф, собиратель древностей и произведений искусства, литератор, хотя талантами и не блистал, в писательской среде относились к нему иронически.
                           
              П. П. Свиньин родился в семье отставного флотского капитан-лейтенанта, принадлежавшего к старинному дворянскому роду. Домашнее образование получил в родовом имении отца, потом учился в Благородном пансионе при Московском университете, окончив его с серебряной медалью. В ученические годы начал публиковать свои первые басни и стихи. Учась в пансионе, познакомился с братьями Тургеневыми и Василием Жуковским.

              С 1805 по 1824 г.г. состоял на службе в Коллегии иностранных дел, в 1806 году, продолжая числиться на службе в коллегии, был назначен переводчиком для иностранной переписки при командующем средиземноморской эскадрой вице-адмирале Д. Н. Сенявине.

              Находясь в эскадре Сенявина, Свиньин в 1807 году участвовал в сражении за крепость Тенедос, в Дарданелльской битве и в сражении у острова Лемнос.

              После того, как Александр I заключил с Наполеоном Тильзитский мир, бывшие союзники России англичане стали ее противниками, заблокировав эскадру Сенявина в Лиссабоне. Там Свиньин состоял при российской миссии.

              Вернувшись в Петербург, Павел Петрович продолжил обучение в Академии художеств, занятия в которой он посещал еще до зачисления на эскадру Сенявина. За картину, изображавшую отдых Суворова после боя, в 1811 году, в возрасте 24 лет, удостоен звания академика живописи (пейзажной). Уже позже он выступил одним из инициаторов Общества поощрения русских художников, а в 1827 году получил от Академии художеств звание "почетного вольного общника". В Академии художеств в то время это было более высокое звание, чем академик, оно присуждалось за выдающиеся заслуги в области искусства (таким звание, в частности, были отмечены Б. Растрелли, К. Росси, К. Брюллов и др.). Правда, ходили слухи о методе написания Павлом Петровичем художественных работ, о которых поведал Д. Свербеев: "О Свиньине как о живописце рассказывали, что он открыл, собственно для себя, самый легкий способ писать картины. Он был пейзажист, и, начертив в своем воображении какой-нибудь ландшафт, нарисованный им карандашом вчерне, этюд приносил к одному из покровительствуемых им юных талантов, прося его написать масляными красками небо, с которым будто бы сам Свиньин не мог совладать, потом другого художника просил написать землю и зелень, третьего - деревья, четвертого - воду и т. д. Составленный таким образом пейзаж выдавал он за свое произведение и выставлял на нем в уголке свое имя с обычным: "pinxit" ["написал"]". Так ли это или то был очередной навет на Свиньина - неизвестно, но скорее всего - второе.

              В 1811 году Свиньина направили в Америку на ответственную должность секретаря генерального консула в Филадельфии. Там он издал на английском языке свою книгу "Очерки Москвы и Санкт-Петербурга". Путешествовал по североамериканским штатам, писал акварели, а свои впечатления заносил в дневник (в 30-х годах XX века в США был издан альбом "Живописная Америка..." с репродукциями Свиньина). В это же время написал первые свои очерки (они были об Америке) и опубликовал их в петербургском "Вестнике Европы" (потом уже, в России, он выпустил две книги: "Взгляд на республику Соединенных Штатов Американских областей" и "Опыт живописного путешествия по Северной Америке", вторая из них быстро разошлась среди читателей, так что потребовалось ее новое издание). В Филадельфии Павел Петрович познакомился с противником Наполеона французским генералом времен Директории Моро. Когда Александр I предложил Моро участвовать в борьбе с Бонапартом в качестве советника антифранцузской коалиции, Свиньин организовал тайный отъезд того из Америки, сопровождал Моро, был в окружении генерала при сражении под Дрезденом и находился рядом с ним, тяжело раненным в том бою, вплоть до его смерти. Позже Свиньин написал биографию генерала Моро.

              В романе "Каждому свое" В. Пикуль дал такую характеристику Свиньину: "Этого человека, казалось, собрали по кусочкам, словно мозаику из различных узоров смальты: окончил Благородный пансион в Москве, Академию художеств в Петербурге, плавал переводчиком на эскадре Сенявина, побывал в плену у англичан, занимался матросской самодеятельностью, стал академиком за картину "Отдых после боя князя Италийского графа Суворова", он же писатель, дипломат, хороший литограф и на все руки мастер... Все это в двадцать четыре года!"

              Вернувшись в конце 1814 года в Россию, кроме книг об Америке, издал еще два труда - о морском походе Сенявина и об Англии (Свиньин в 1813 и 1814 г.г. дважды посещал Лондон, первый раз возил в Англию пособие от Александра I вдове генерала Моро).

              В 1815 году председатель Комитета министров князь Н. И. Салтыков для изучения тамошнего края командировал коллежского асессора П. П. Свиньина в недавно присоединенную к Российской империи Бессарабию. Результатом этой поездки стали подготовленные Павлом Петровичем исследование "Описание Бессарабской области" и очерк "Воспоминание в степях бессарабских". Несмотря на большой фактический материал, собранный Свиньиным, в его бессарабских сочинениях современники увидели и немало неточностей. Его заподозрили в вымыслах. А поводы для этого были не только в тот раз.

              Человек способный, но легкомысленный, авантюрный и хвастливый, Свиньин пользовался дурной славой среди современников. Была у него страсть к преувеличениям и выдумкам при описании различных мест, даже тех, где он никогда не бывал, людей, с которыми никогда не встречался, событий, которых не было и в помине. Говорили, что врал он так, что сам верил в сказанное им. В "Собрании насекомых" Пушкин назвал Свиньина "российским жуком". Лживость Свиньина увековечил в басне "Лгун" А. Е. Измайлов:

     
          Павлушка медный лоб - приличное прозванье! -
          Имел ко лжи большое дарованье;
          Мне кажется, еще он в колыбели лгал!
          ...
          "...За олухов, что ль, нас считаешь?
          Прямой ты медный лоб. Ни крошки нет стыда!"
          - "Э! полно, миленькой, неужели не знаешь,
          Что надобно прикрасить иногда".
           
     

              А у Пушкина есть коротенькая сказка "Маленький лжец": "Павлуша был опрятный, добрый, прилежный мальчик, но имел большой порок: он не мог сказать трех слов, чтоб не солгать. Папенька его в его именины подарил ему деревянную лошадку. Павлуша уверял, что эта лошадка принадлежала Карлу XII и была та самая, на которой он ускакал из Полтавского сражения. Павлуша уверял, что в доме его родителей находится поваренок-астроном, форейтор-историк и что птичник Прошка сочиняет стихи лучше Ломоносова. Сначала все товарищи ему верили, но скоро догадались, и никто не хотел ему верить даже тогда, когда случалось ему сказать и правду".

              В петербургских салонах с иронией обсуждали пребывание Свиньина в Бессарабии. По рассказам, там Павла Петровича приняли за какого-то важного столичного чиновника. Его хвастливыми речами заслушивались, ему начали подносить прошения и подарки. Как вспоминал О. М. Бодянский, "и только зашедши уж далеко... был остановлен": Свиньина отозвали в Петербург. У Пушкина сохранился навеянный этими событиями набросок: "Криспин приезжает в губернию NB на ярмонку - его принимают за ambassadeur. Губернатор честный дурак. - Губернаторша с ним кокетничает - Криспин сватается за дочь". Пушкин свой замысел в жизнь не воплотил. Но в 1835 г. Н. В. Гоголь в одном из своих писем просил Александра Сергеевича дать ему сюжет ("русский чисто анекдот") для комедии. Пушкин подарил Гоголю сюжет о Свиньине-Криспине, который и лег в основу "Ревизора".

              Однако гулявший в петербургских салонах анекдот о Свиньине оброс многими выдумками. Реальная ситуация, как показал А. И. Сапожников на основе документов, была несколько иной. На гоголевского Хлестакова, появившегося в уездном городе инкогнито, Павел Петрович был похож лишь отчасти. О его приезде в Бессарабию были извещены все присутственные места и должностные лица Кишинева и других городов, получившие в октябре 1815 г. приказ и. о. военного наместника генерал-майора И. М. Гартинга оказывать Свиньину всяческое содействие. Князь Салтыков, к тому же, поручил Свиньину собирать жалобы, рассматривать их на месте и докладывать об этом в Комитет министров. Свиньин возглавил борьбу молдавского дворянства и духовенства против притеснявшего их Гартинга и добился его отставки, за что местное дворянство было чрезмерно благодарно Павлу Петровичу, одаривая его подношениями. В память о пребывании Свиньина в Бессарабии молдавский поэт Константин Стамати поставил в саду перед своим кишиневским домом колонну с бюстом древнегреческого поэта Анакреонта и надписью: "В память П. П. Свиньину". Обиженный Гартинг попытался очернить Свиньина [30]. Возможно, именно он и стал распускать в Петербурге слухи о Свиньине, в которых правда перемежалась с ложью.

              В 1824 году Свиньин в чине статского советника вышел в отставку по болезни и посвятил себя литературным, историческим и издательским занятиям. Он еще с 1818 года стал издавать журнал "Отечественные записки" (сначала как непериодический сборник, а с 1820 года как ежемесячное издание), в котором впервые были опубликованы десятки исторических документов. Свиньина называли "дедушкой" русских исторических журналов. В 1819 году выпустил первую биографию об Иване Кулибине "Жизнь русского механика Кулибина и его изобретения". В это же время приступил к подготовке "Достопамятностей Санкт-Петербурга и его окрестностей" и "Указателя главнейших достопримечательностей, сохраняющихся в Мастерской Оружейной палаты", которые специалисты высоко оценивают и сегодня. В конце 1820-х годов на квартире Свиньина часто проходили литературные вечера, на которых бывали И. Крылов, А. Грибоедов, Ф. Булгарин, И. Греч и др. На одном из таких вечеров в 1827 г. Пушкин читал две новые главы "Евгения Онегина".

              Ежегодно Свиньин путешествовал, изъездив почти всю Российскую империю до Зауралья. В путешествиях собирал экспонаты для своего музея, писал акварели, итогом этих поездок стали его многочисленные очерки и вышедшая уже после смерти Павла Петровича этнографическая книга "Картины России и быт разноплеменных ее народов" с иллюстрациями автора.

              В 1830 году Свиньин, оказавшись в трудном материальном положении, прекратил выпуск "Отечественных записок" и отправился в свое родовое имение. Там написал два исторических романа "Шемякин суд" и "Ермак" и повесть "Торжество воспитания", продолжал работу над многотомной, но так и не изданной "Историей Петра Великого" и "Живописными путешествиями по России". Свиньин пытался создать и одно из первых национальных музейных собраний "Русский Музеум", пополняя его картинами, скульптурами, рукописями, редкими и старинными книгами, монетами, медалями и т. п. Но в 1834 году финансовые проблемы побудили его выставить свои коллекции для продажи на аукцион (часть ценных рукописей приобрела Академия наук).

              В 1833 году заслуги Свиньина перед исторической и этнографической наукой отмечены Российской Академией наук, которая избрала его своим действительным членом.

              Пушкин часто подтрунивал над Павлом Петровичем, хотя и относился к нему добродушно-снисходительно, в своей работе пользовался книгами и рукописями из собрания Свиньина. Но в 1830-е годы между ними возникли трения. Оба работали над историей Петра I. Свиньина съедала зависть к Александру Сергеевичу, он пытался принизить талант Пушкина. Это хорошо видно из писем Свиньина к Михайловскому-Данилевскому.

              Павел Петрович Свиньин занимал заметное место в истории культуры Российской империи первой половины XIX века, однако, по словам К. А. Полевого, он "был плохой литератор, но бесценный человек, ловкостью, находчивостью, услужливостью готовый обязывать во всех мелочах. Он не мог быть, да и не почитал себя меценатом; но, имея обширные связи и бесчисленные знакомства, мог быть полезен для тех, кто нуждался в средствах для деятельности артистической или литературной... часто впадал в смешные ошибки, поощряя бездарность, наживал себе врагов в людях неблагодарных и, впоследствии, сделался предметом злых насмешек..." [31].
               
              Андрей Терентьевич Ильин (1788-1853) - чиновник Министерства финансов Российской империи, сын статского советника Т. И. Ильина. Об Андрее Терентьевиче сохранилось мало сведений. По чиновничьим справочникам того времени можно лишь восстановить его послужной список. Почти вся деятельность А. Т. Ильина связана с Департаментом внешней торговли Министерства финансов (в Министерстве финансов служил и его брат Василий). По-видимому, в начале своей карьеры именно в финансовом ведомстве Андрей Терентьевич и познакомился с братьями Тургеневыми и Михайловским-Данилевским, а через них потом и с Бригеном.

              В 1828 году Ильин был отмечен знаком за 20 лет беспорочной службы. В справочном списке лиц, удостоенных знаков отличия в том году, указано, что Ильин имеет выслугу в 21 год 4 месяца, следовательно, службу в классном чине Андрей Терентьевич начал в конце 1806 или начале 1807 года. По данным за 1812-1814 годы был младшим бухгалтером в 3-м счетном столе Департамента внешней торговли Министерства финансов в чине губернского секретаря. В 1815 году он, оставаясь в той же должности, уже коллежский секретарь. В следующем году - бухгалтер, спустя два года - старший бухгалтер, титулярный советник и кавалер ордена Св. Владимира 4-й степени. В 1825 году служил бухгалтером по бухгалтерии и текущим счетам в Департаменте внешней торговли в чине коллежского асессора. По сведениям за 1828-1829 г.г. надворный советник Ильин возглавлял архив Департамента внешней торговли; кроме ордена Св. Владимира 4-й степени, имел еще и орден Св. Анны 2-й степени с алмазами. С 1831 года Андрей Терентьевич - начальник 4-го счетного отделения департамента, в следующем году ему присвоен чин коллежского советника, он также был удостоен знака за 25 лет беспорочной службы. В конце 1836 года Ильин стал статским советником. По данным за 1840 год, к его наградам добавился орден Св. Станислава 2-й степени со звездой, а в 1842 году он уже действительный статский советник (этот чин соответствовал воинскому званию генерал-майора) и обладатель знака за 30 лет беспорочной службы. В 1851 году Андрей Терентьевич пошел на повышение: его назначили членом Общего присутствия при директоре Департамента внешней торговли, а с конца 1852 года и до своей смерти Ильин был чиновником по особым поручениям этого же департамента [32. Орфография в названиях сохранена].

               
              Федор Николаевич Глинка
(1786-1880) - русский поэт, прозаик, публицист, военный историк, герой войн с наполеоновской Францией, друг А. Пушкина.

Родился в небогатой дворянской семье на Смоленщине 8 июня 1786 г. В детстве часто и тяжело болел. Двенадцати лет от роду был определен в 1-й кадетский корпус в Санкт-Петербурге. Учился там прилежно, пристрастился к чтению, в кадетские годы сформировалось и его религиозное мировоззрение под влиянием уроков Закона Божьего, которые вел отец Михаил - будущий Митрополит Санкт-Петербургский.

              Выпускником кадетского корпуса был и старший брат Федора Сергей. "Проезжая в 1780 году по Смоленщине, Екатерина II посетила дом Глинок и собственноручно записала их старшего сына Сергея в Сухопутный кадетский корпус" [33]. Дослужившись до чина майора, С. Н. Глинка вышел в отставку и посвятил себя литературной деятельности - писал рассказы, эссе, рецензии, общественно-политические статьи, с 1808 по 1824 г.г. был редактором и издателем журнала "Русский вестник". Александр I во время посещения Москвы в июле 1812 г. пожаловал Сергею Николаевичу Владимирский крест со словами: "За любовь вашу к Отечеству, доказанную сочинениями и делами вашими". Сергей Николаевич самым первым записался в Московское ополчение. По этому случаю была выпущена золотая медаль с выбитой на ней надписью: "Первый ратник Московского ополчения". Перед оставлением Москвы он, по воспоминаниям его брата Федора Николаевича, "2 сентября 1812 г. жег и рвал... все французские книги из прекрасной своей библиотеки, в богатых переплетах, истребляя у себя все предметы роскоши и моды. Тому, кто семь лет пишет в пользу Отечества, против зараз французского воспитания, простительно до такой степени огорчение в те минуты, когда злодеи уже приближаются к самому сердцу России..." Как тут не вспомнить Пушкина, который в "Рославлеве" так описывал патриотическое сверхвозбуждение того времени: "Гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх, и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаялись говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине и стали проповедовать народную войну..." [34].

              В июне 1802 г. Федор Глинка поступил на военную службу в Апшеронский полк. Неказистого роста, слабый здоровьем, вертлявый и слегка картавый, он порой вызывал насмешки у сослуживцев. Но на рвение к службе семнадцатилетнего Федора обратил внимание шеф полка генерал М. Милорадович и вскоре взял его к себе адъютантом. В 1805-1806 годах Глинка принимал участие в битве под Аустерлицем и в других сражениях с наполеоновской Францией. Однако в сентябре 1806 года из-за болезни вышел в отставку и поселился в родовом имении. Поправив здоровье, путешествовал по Смоленской, Тверской, Московской губерниям и Волге, посетил также Киевскую и Черниговскую губернии, где собирал материалы для повести о Богдане Хмельницком. В 1808 году он издал "Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях и Венгрии с подробным описанием похода россиян против французов в 1805 и 1806 годах".

              В 1812 году с приближением французских войск к Смоленщине Федор Николаевич стал волонтером в российской армии, с которой дошел до Бородина и Тарутина, после чего был зачислен в регулярные войска и снова поступил адъютантом к Милорадовичу. Участвовал в сражениях при Малоярославце, Вязьме, Дорогобуже, Красном, в заграничных битвах российской армии - под Люценом, Бауценом, Дрезденом, Лейпцигом и при взятии Парижа, награжден многими орденами и золотой шпагой "За храбрость". Впечатления от военной службы и путешествий по России послужили материалом для второй книги "Письма русского офицера...", в которой заметки о военной кампании 1812-1814 г.г. чередуются с политическими и нравственными рассуждениями и рассказами об исторических событиях. Эта книга имела огромный успех, слава о Глинке быстро распространилась в российском обществе. Продолжением "Писем русского офицера" стали вышедшие уже позже "Письма к другу..." А за "Очерки Бородинского сражения", которые изданы в 1839 г., Жуковский назвал Глинку "Ксенофонтом Бородина".
   
               
              В 1815 году Федор Николаевич был переведён в лейб-гвардии Измайловский полк. В 1818 г. он получил звание полковника, а в следующем году поступил на должность правителя канцелярии при санкт-петербургском генерал-губернаторе М. Милорадовиче, адъютантом которого был еще в начале своей военной карьеры. В это время Федор Николаевич развил кипучую общественную и литературную деятельность: при штабе создал библиотеку, где офицеры организовали "Общество военных людей...", редактировал "Военный журнал", издававшийся этим обществом в 1817-1819 г.г. (вышло 28 номеров); возглавлял "Вольное общество любителей русской словесности" (в заседаниях этого общества под председательством Глинки участвовали В. Жуковский, И. Крылов, А. Грибоедов, А. Пушкин, А. Дельвиг, В. Кюхельбекер, Е. Баратынский, Н. Греч, Н. Гнедич, братья А. и Н. Бестужевы, К. Рылеев и многие другие известные литераторы); в 1816 г. избран действительным членом Общества любителей российской словесности при Московском университете; посещал литературно-политический кружок "Зеленая лампа"; вступил в тайные масонские и декабристские общества, в которых играл руководящую роль; энергично взялся за учреждение училищ "по методе взаимного обучения"; написал несколько повестей, издал "Краткое обозрение жизни и подвигов графа Милорадовича" и "Несколько мыслей о пользе политических наук", а в "Русском вестнике", который редактировал его брат Сергей, и в других журналах печатал публицистические статьи, патриотические и религиозно-философские стихотворения, самое известное из которых - "Плач пленных иудеев" со знаменитыми строчками: "Рабы, влачащие оковы, высоких песней не поют".

              Кроме выполнения обязанностей по канцелярии, Глинка одно время работал в особой следственной комиссии, занимался составлением свода уголовных законов, ему было поручено наблюдение за столичными богоугодными заведениями и тюрьмами. Последнее поручение для него, человека очень впечатлительного, принимавшего близко к сердцу страдания других людей, было особенно тягостным. М. М. Сперанскому даже пришлось успокаивать Глинку, говоря: "На погосте всех не оплачешь!" Свою должность при Милорадовиче Федор Николаевич использовал для пересмотра приговоров невинно осужденным, оказания помощи тем, кто попадал в опалу. Глинка организовал выкуп крепостного поэта И. Сибирякова, хотя смоленское имение самого Федора Николаевича в 1812 г. было разорено французами, и он жил на одно жалованье. Защитил Глинка и некоторых декабристов, на которых поступили доносы на их участие в тайных обществах. В 1820 г. способствовал облегчению участи высылаемого из Петербурга А. Пушкина.

              В ссылке благодарный Пушкин посвятил одно из своих стихотворений Глинке:

     
           Когда средь оргий жизни шумной
           Меня постигнул остракизм,
           Увидел я толпы безумной
           Презренный, робкий эгоизм.
           Без слез оставил я с досадой
           Венки пиров и блеск Афин,
           Но голос твой мне был отрадой,
           Великодушный гражданин!
           Пускай судьба определила
           Гоненья грозные мне вновь,
           Пускай мне дружба изменила,
           Как изменяла мне любовь,
           В моем изгнанье позабуду
           Несправедливость их обид:
           Они ничтожны - если буду
           Тобой оправдан, Аристид
           [35].
     

              Правда, Пушкин был невысокого мнения о литературных дарованиях Глинки, порой подтрунивал над ним, называя того то "дьячком", то "довольно плоским певцом", то "божьей коровкой", то "Кутейкиным в эполетах" (семинарист Кутейкин - персонаж из комедии Фонвизина "Недоросль", речь которого изобиловала славянскими выражениями, что вызывало комическое впечатление; это был намек на стиль произведений Глинки). Но Пушкин очень ценил человеческие качества Федора Николаевича. И не только Пушкин. По словам Михайловского-Данилевского, Глинка был "истинным другом человечества", настоящим "энтузиастом ко всему доброму". Яков Толстой называл Глинку "витязем добра и чести".

              В 1817 году Федор Глинка стал одним из учредителей первой тайной организации декабристов "Союз спасения или истинных и верных сынов Отечества". В следующем году принял участие в организации "Союза благоденствия", в котором играл руководящую роль. Многие заседания членов союза проходили на квартире Глинки. Федором Николаевичем были составлены и правила, которых он придерживался в своей деятельности руководителя тайной организации. Глинка считал своей обязанностью: "Порицать: 1) А-ва [Аракчеева] и Долгорукова; 2) военные поселения; 3) рабство и палки; 4) личность вельмож; 5) слепую доверенность к правителям канцелярий...; 6) жестокость и неосмотрительность уголовной палаты; 7) крайнюю небрежность полиции при первоначальных следствиях. Желать: открытых судов и вольной цензуры. Хвалить: ланкастерские школы и заведение для бедных..." [36].

              Монархист по убеждениям, Глинка не одобрял радикальной эволюции тайных обществ. Поэтому в 1821 г. прекратил участие в декабристских и масонских организациях. На это решение повлияло и то, что в мае того же года Милорадович подверг жесткому разносу Глинку, имя которого упоминалось в доносе Грибовского. В этой записке Федору Николаевичу дана такая характеристика: "Слабый человек сей, которому некоторые успехи в словесности и еще более лесть совершенно вскружили голову, который помешался на том, чтоб быть членом всех видимых и невидимых обществ, втирается во все знатные дома, рыскает по всем видным людям, заводит связи, где только можно; для придания себе важности рассказывает каждому за тайну, что узнал по должности или по слабости начальника; посещает все открываемые курсы; посылает во все журналы статьи, из коих многие не весьма внимательно рассмотрены цензурой; и как в разговорах, так и на письме, кстати и не кстати, прилепляет политику, которой вовсе не постигает, но блеском выражений и заимствованными мыслями слепит неопытных" [37]. После разговора с Милорадовичем Федор Николаевич впал в депрессию, близкую к психическому расстройству. Его дневниковые записи с тех пор заполняют "пророческие видения", а творчество еще больше наполняется религиозно-мистическим смыслом.

              В 1822 году Глинка, оставаясь под подозрением, был переведен в армию. Хотя он и отошел от тайных обществ, но продолжал поддерживать отношения со своими друзьями-декабристами, а зная о подготовке вооруженного восстания, пытался предостеречь их от насилия (накануне 14 декабря 1825 года Глинка пришел к Рылееву в тот самый момент, когда руководители Северного общества обсуждали план восстания. При появлении Глинки участники совещания прервали разговор, но Рылеев сказал: "Будем, господа, продолжать, при Федоре Николаевиче, кажется, можно"). Александр Бестужев свидетельствовал, что на его слова: "Ну, вот приспевает время" - Глинка ответил: "Смотрите вы, не делайте никаких насилий" [38].

              После восстания, хотя Глинка в нем участия и не принимал, он был задержан и сразу же освобожден, но в марте 1826 г. вновь арестован и до июня находился под следствием в Петропавловской крепости. Был оправдан, но уволен с военной службы, разжалован в коллежские советники и отправлен в Петрозаводск советником в Олонецкое губернское правление ("во уважение же прежней его службы и недостаточного состояния дозволено употребить его там по гражданской части с чином коллежского советника") [39]. Почему же Глинку, в отличие от его друзей, миновала суровая кара? И Н. Шильдер, и А. Милюков, и А. Ельницкий предполагали, что своим спасением Николай Федорович обязан Милорадовичу. "Говорят, что граф, умирая от пули, поразившей его на Сенатской площади, в последние минуты своей жизни просил императора Николая Павловича, в виде особой милости к умирающему, пощадить Глинку как человека увлеченного, но не преступного и душевно преданного престолу" [40].

              В 20-е годы Федор Николаевич сочинил самые известные свои стихотворения - "Песнь узника" ("Не слышно шуму городского...") и "Тройка" ("Вот мчится тройка удалая..."). "Тройка" родилась из написанного в 1825 году стихотворения "Сон русского на чужбине". Композитор А. Н. Верстовский положил на музыку фрагмент из этого произведения. Так и родилась песня "Вот мчится тройка удалая...", которую часто называют народной. А в каземате Петропавловской крепости Федор Николаевич сложил первый вариант знаменитой тюремной песни "Узник", ставшей со временем очень популярной.

              В олонецкой ссылке Глинка собирал фольклорные материалы, на основе которых создал две поэмы: "Дева карельских лесов" (1828) и "Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой" (1830). Пушкин напечатал рецензию на "Карелию: "Изо всех наших поэтов Ф. Н. Глинка, может быть, самый оригинальный. Он не исповедует ни древнего, ни французского классицизма, он не следует ни готическому, ни новейшему романтизму; слог его не напоминает ни величавой плавности Ломоносова, ни яркой и неровной живописи Державина, ни гармонической точности, отличительной черты школы, основанной Жуковским и Батюшковым. Вы столь же легко угадаете Глинку в элегическом его псалме, как узнаете князя Вяземского в станцах метафизических или Крылова в сатирической притче. Небрежность рифм и слога, обороты то смелые, то прозаические, простота, соединенная с изысканностию, какая-то вялость и в то же время энергическая пылкость, поэтическое добродушие, теплота чувств, однообразие мыслей и свежесть живописи, иногда мелочной, - все дает особенную печать его произведениям. Поэма "Карелия" служит подкреплением сего мнения. В ней, как в зеркале, видны достоинства и недостатки нашего поэта" [41].

              В 30-е годы Глинка написал "Воспоминания о пиитической жизни Пушкина", "Очерки Бородинского сражения", которые В. Белинский назвал книгой "вполне достойной названия народной" и начал работать над "Свободным подражанием Священной книге Иова", напечатанной позже, в 1859 г.

              В начале 1829 г. Федор Николаевич обратился к начальнику Ш отделения графу Бенкендорфу о переводе его в другую губернию, при этом он ссылался на суровый климат, пошатнувшееся здоровье и крайнюю дороговизну в Петрозаводске. Благодаря хлопотам Жуковского, а также заступничеству Гнедича и Пушкина высочайшим разрешением в 1830 г. Ф. Глинка был переведен советником губернского правления в Тверь с продолжением секретного надзора за ним.

              В 1830 г. в Твери Глинка познакомился с дочерью покойного сенатора и попечителя Московского университета Авдотьей Павловной Голенищевой-Кутузовой. (О ней уже упоминалось в этой главе, когда излагалась биография Михайловского-Данилевского. Авдотья Павловна была как раз той невестой, с которой Михайловский-Данилевский расстался перед самой свадьбой, предпочтя ей богатую сироту Анну Павловну Чемоданову). К моменту своего знакомства Авдотья Павловна и Федор Николаевич уже были в летах: ей - 35, ему - за 40. Он был известным, но опальным и бедным литератором, жившим на скромное жалованье, она к тому времени расплатилась с долгами, которыми обзавелся ее покойный отец, и сделалась состоятельной помещицей.

              Здесь необходимо сказать несколько слов и о самой Авдотьей Павловне, сыгравшей большую роль в жизни Федора Глинки. Родилась она 19 июля 1795 г. в Петербурге в знатной семье. При крещении ее восприемниками были родной дед президент Адмиралтейств-коллегии, адмирал Иван Логинович Голенищев-Кутузов и супруга будущего фельдмаршала, князя Смоленского Михаила Илларионовича Кутузова Евдокия Ильинична (Авдотья была внучатой родственницей Михаила Илларионовича). Отец Авдотьи Павловны - сенатор и тайный советник Павел Иванович Голенищев-Кутузов (1767-1829) - дважды был попечителем Московского университета, отличался обширными познаниями, писал на пяти языках, переводил греческих и римских классиков; мать Елена Ивановна - урожденная княжна Долгорукова. Любимица деда Авдотья детство свое провела в его смоленском имении, в котором часто гостили известные ученые, литераторы и художники. После смерти деда девочку забрали в московский родительский дом, там она обучалась игре на арфе и фортепиано, изучала немецкий, итальянский и французский языки, много читала, увлекалась поэзией, сама писала стихи, переводила произведения немецких писателей. Но первые свои литературные опыты не издавала - в те времена это могло подорвать репутацию невесты из знатной семьи. После смерти отца, привыкшего жить роскошно, "нараспашку, мало заботясь о будущности", оказалось, что наследство его в огромных долгах. Авдотья и ее мать вынуждены были покинуть Москву и поселиться в своем тверском имении.

              В 1830 году Голенищевы-Кутузовы, вырываясь из сельской глубинки, часто посещали Тверь, куда был переведен и Федор Глинка. Там и встретились: она - "в своем траурном костюме", он - "с трауром в душе". Как писала сама Авдотья Павловна, она "решила подать руку человеку, обставленному также неблагоприятными для него обстоятельствами". Встретились, по словам современников, две противоположности: своенравная и властная Авдотья Павловна и добрый, несколько застенчивый и совсем непрактичный Федор Николаевич. Но их объединяли глубокая, даже фанатичная религиозность, любовь к литературе и страсть к знаниям. В следующем году они повенчались, а в 1832 г. семья переехала в Орел, куда Ф. Глинку перевели старшим советником в губернское правление. Спустя два года Федор Николаевич вышел в отставку в чине действительного статского советника - и Глинки перебрались в Москву.

              Там они купили небольшой домик, где каждый понедельник по вечерам собирались известные писатели, ученые, художники, артисты. Нередко на "понедельники" к Глинкам, несмотря на тесноту помещения, съезжалось до сорока человек, творческие вечера продолжались до двух-трех часов ночи. Авдотья Павловна играла на фортепиано и арфе, пела романсы, читала стихи, гости знакомили друг друга со своими произведениями, обсуждали новости в мире литературы и искусства, спорили.

              Только теперь, в замужестве, Авдотья Павловна решилась на публикацию переводов, преимущественно религиозной лирики немецких романтиков, и своих собственных сочинений. Ее перевод "Песни о колоколе" Шиллера похвалили Василий Жуковский и Николай Полевой. "Я несколько раз принимался за колокол, - поделился с Авдотьей Павловной Жуковский, - но никогда не был доволен собою, и оставлял; ваш же перевод так отчетлив и красив, что сам Шиллер полюбовался бы им". Вслед за первым переводом из Шиллера появились и другие. В 1859 г. все журнальные переводы Авдотья Павловна издала в сборнике "Стихотворения Шиллера", за что была удостоена почетного членства в Обществе любителей российской словесности при Московском университете. Успехом пользовалась и ее книга "Жизнь Пресвятой Богородицы", до революции выдержавшая более 10 изданий. Написала А. П. Глинка также несколько повестей и романов.

              В 40-е годы Глинки проводили лето в тверском имении престарелой и больной матери Авдотьи Павловны. Там они оба в сельской тиши были погружены в творчество. Федор Николаевич даже одну поэму написал вместе с женой - двухтомную "Таинственную каплю" на сюжет о разбойнике, распятом вместе с Христом (издана в 1861 г. сначала в Берлине и лишь спустя 10 лет в России).
                         
              К тому времени Авдотья Павловна получила большое наследство. Теперь у нее были имения в Тамбовской, Орловской и Тверской губерниях, тверское имение после смерти своей матери она передала в собственность Федору Николаевичу. В 1853 г. Глинки переехали в Петербург, где обзавелись добротным жильем. В северной столице они продолжили свои литературные "понедельники". Да и сами были частыми гостями в петербургских литературных салонах. Вот как о них в то время вспоминала актриса А. И. Шуберт: "Ф. Н. Глинка, маленький, сухонький старичок, очень скромный, неразговорчивый; зато супруга его, Авдотья Павловна, была очень авторитетна, говорила громко, азартно, ругала Герцена:
              - Какое ему дело до России, ее направления? Святая Русь сама собой исправится. Да я напишу ему!" [42].

              В те годы Федор Николаевич, во многом под влиянием жены, все больше тяготел к славянофильству, осуждал западников, его взгляды и творчество окончательно обросли религиозным мистицизмом и монархическим патриотизмом, а юношеские вольнолюбивые настроения были бесповоротно отброшены. В письме к Я. П. Полонскому Глинка ворчал на "новых людей", которые "с новыми мыслями, воззрениями, порядками и т. п., как будто спустясь с луны, засели на землю" [43].

              Во время Крымской войны 1853-1856 гг. Федор Николаевич написал принесшие ему небывалую известность патриотические стихотворения "Ура!.. На трех ударим разом!" и "Голос Кронштадту". "Ура!.." было переведено на многие европейские и даже китайский и маньчжурский языки. В 1853 году он выпустил отдельным изданием аллегорическую повесть "История серебряного рубля" и продал ее в пользу бедных. Это были последние творения Федора Николаевича, замеченные в литературной среде. Постепенно он сходил с писательской сцены, а талант его угасал. За свою жизнь Глинка написал около 800 поэтических и почти 200 прозаических произведений. Лучшие из них вошли в трехтомное собрание его сочинений, изданное М. П. Погодиным в 1869-1872 гг. (первый том - духовные стихотворения, второй - "Таинственная капля", третий - "Иов" и "Карелия").

              Собственных детей Глинки не имели, поэтому много времени уделяли благотворительности. Авдотья Павловна основала благотворительное движение "Доброхотная копейка", ее помощником был Федор Николаевич, привлекла к этому проекту она и П. Чаадаева. Глинки призвали состоятельных людей жертвовать в пользу бедных один процент от средств, которые те тратили на покупку дорогих вещей и украшений. В "Доброхотную копейку" Глинки вложили много личных средств, сама Авдотья Павловна обходила ночлежки, подвалы и чердаки, где ютились бедняки, и помогала нуждающимся. Живя в тверском имении, Глинки заботились о местных крестьянах, Авдотья Павловна шила для их детей одежду, ее избрали и попечительницей Кашинского женского училища, которому она пожертвовала свою библиотеку и небольшой капитал.

              В 1862 г. Глинки вернулись в Тверь, там 26 июня следующего года и скончалась Авдотья Павловна, похоронили ее в Желтиковом монастыре. Тяжело переживал эту утрату Федор Николаевич. От безысходного горя он пытался уйти в общественную деятельность, продолжил благотворительное дело своей покойной жены, возглавляя тверское общество "Доброхотная копейка" на протяжении 17 лет. В Твери на средства этого общества открыты ремесленная школа и бесплатная столовая для бедных. Состояние Федора Николаевича позволяло вносить немалые средства в благотворительность, ведь, получив в наследство от покойной жены более 12 тысяч десятин земли, он стал крупным помещиком.

              В последние годы жизни Глинка был почетным попечителем местной гимназии, действительным членом губернского статистического комитета, способствовал созданию городского музея, состоял действительным членом Московского археологического общества. В 1875 г. избран гласным (депутатом) Тверской городской думы.

              Скончался Федор Николаевич на 94-м году жизни 11 февраля 1880 года в Твери. Его похоронили рядом с покойной супругой в Желтиковом монастыре с воинскими почестями - как участника Отечественной войны 1812 года, награжденного золотым оружием [44].

0

25

Душой дружеского круга, в который входил и Бриген, был Александр Иванович Михайловский-Данилевский.
Острый умом, эрудированный, тщеславный, занимавший высокое положение в свите императора, он заметно выделялся среди приятелей и нередко показывал им свое превосходство. В юношеских письмах А. фон дер Бриген обращался к нему как к самому близкому человеку: "Мой дорогой друг и брат!", "Мой дорогой друг!", "Дорогой брат!", "Мой дорогой друг!", "Мой наилучший друг!"... [45]. В одном из писем Михайловскому-Данилевскому Александр Федорович признавался: "Мой друг, мир столь беден людьми, что только своим избранным бог дает счастье обладать дружбой Данилевского" [46]. Бриген доверял Александру Ивановичу свои мысли, даже сердечные тайны, просил у него советов, читал всё, что тот рекомендовал. Он и сам подчеркнул эту свою открытость в письме Михайловскому-Данилевскому: "...мне кажется, что вы знаете мои мысли до того, как они ложатся на бумагу" [47].

              В начале сентября 1816 года Михайловский-Данилевский в свите императора Александра I побывал в Черниговской губернии. Как писал он Бригену, ему очень понравились те места, и у него даже возникло намерение поселиться там. Александр Федорович был человеком увлекающимся. И в его воображении сразу же появился план: "Если у вас есть намерение обосноваться в Черниговской губернии, то соблаговолите, чтобы я тоже поселился рядом с вами. Мы купим два приличных участка земли и осуществим систему физиократов. Это еще один мой проект, несмотря на твердое решение их больше не делать - я не буду вам больше об этом говорить, будущее покажет" [48].

              Учение физиократов, рожденное в середине XVIII века во Франции, стало распространяться в Российской империи еще в екатерининские времена. Физиократы считали, что не промышленность и торговля, а сельское хозяйство является источником общественного богатства, ибо, по их мнению, не деньги, а "произведения земли" создают это богатство. Но в России распространялась не столько теория, сколько прикладная физиократия. С этой целью было создано Вольное экономическое общество, для которого сама императрица Екатерина II придумала герб: улей, а над ним три пчелы и надпись "Полезное". Целью общества стало содействие эффективному ведению сельскохозяйственного производства, культуре земледелия. Иными словами, речь шла о развитии агрономической науки, чтобы помещик стал подлинным хозяином, чтобы он хорошо разбирался в сельском хозяйстве и сам управлял имением. Среди активных деятелей Вольного экономического общества был и основоположник российской агрономической науки Андрей Болотов. Передовые дворянские круги были увлечены физиократическими (агрономическими) проектами. Это увлечение, видимо, не обошло и Бригена. В те годы было в нем нечто маниловское; разные проекты, порой несбыточные, захлестывали часто витавшего в облаках Александра Федоровича.

              "С каким нетерпением жду вашего возвращения, как я радуюсь уже заранее этим восхитительным вечерам, которые мы проведем вместе, - в этом же письме Михайловскому-Данилевскому от 17 сентября 1816 года мечтал Бриген. - Сидя в креслах, мы с добрым Глинкой будем слушать рассказ о вашем путешествии, ваших приключениях, мы будем говорить о масонстве, патриотизме и т.д. Предупредительный кавалер Ильин будет защищать красавиц, против которых мы будем восставать за их непостоянство и коварство, и кто имеет больше тому доказательств, как не мы двое? Наконец, я вам обещаю, что этой зимой мы будем ездить на колесах по снегу, и как бы не старался Борей, ему не удастся нарушить нашу дружбу" [49].

              А. Бриген, Ф. Глинка, А. Ильин и П. Свиньин - вот тот тесный круг друзей, которые объединились вокруг Михайловского-Данилевского. Когда тот появлялся в столице, все они вечерами собирались у него дома. Когда же он отлучался из Петербурга - с нетерпением ждали его приезда. В начале августа 1816 года Бриген писал Александру Ивановичу: "Вчера я был у вас, но, не застав вас дома, пошел к Глинке, у которого пробыл весь вечер. Мы обсуждали план небольшой поездки в Шлиссельбург..." [50]. П. Свиньин с присущим ему чрезмерным пиететом сообщал Михайловскому-Данилевскому об отношении к нему друзей: "...мы истинно вас любящие: я, Глинка и Александр Федорович [фон дер Бриген] нарочно сходимся, чтоб говорить об вас и следовать мыслею за вашим полетом" [51].

              Спустя многие годы в своих воспоминаниях Михайловский-Данилевский рассказал о своих тогдашних приятелях: "Вечера я проводил в кругу малого числа избранных друзей, между которыми первое место занимал мой добрый Ильин, бывший у меня ежедневно, а вместе с ним вместе любимый публикою писатель Федор Глинка, которого пылкое воображение, благородный характер и добродетельное сердце были для меня радостным явлением в нравственном мире. К несчастию, и он через десять лет после того сделался преступником, был вовлечен в заговор, угрожавший России, и сослан в Олонецкую губернию. Третий член наших вечерних бесед был Измайловского полка офицер и мой соученик в Петровской школе фон-дер-Бригген, который с прекрасными душевными свойствами соединял истинную страсть к наукам, каковой подобной я мало видал...

              Странная участь моих приятелей: и этот фон-дер-Бригген, подобно Тургеневу и Глинке, был одним из участников государственного заговора и сослан в Сибирь. У меня сохранилось множество его писем; перечитывая их теперь (в 1826 году), я нахожу в них несомненные доказательства, сколь сильно в душе его были уже тогда вкоренены либеральные мысли, занимавшие, впрочем, в то время многих молодых офицеров, возвратившихся из заграничных походов. ...они свидетельствуют об либеральных мыслях, его тогда исполнявших, когда еще, как из обнаруженных дел видно, заговор не существовал" [52].

              Думается, именно либерализм Бригена и стал со временем той глубинной причиной, которая привела к охлаждению его отношений с Михайловским-Данилевским. Хотя внешне может показаться, что размолвка случилась из-за взаимных претензий по поводу книг, что, в частности, видно из их переписки за 1824 год: Бриген упрекал Михайловского-Данилевского в том, что тот прислал ему книги с дефектами ("во многих из них увражено не токмо целых томов, но в некоторых томах даже листов недостает, иные же тома и листы вдвое, не говорю уже о том, что самые издания столь дурны..."). В этих письмах Бриген обращается к Михайловскому-Данилевскому уже не как к "дорогому другу и брату", а подчеркнуто официально: "Милостивый государь Александр Иванович!.. Честь имею быть, ваш покорный слуга..." [53].

              Когда в конце 1816 года в Петербург из-за рубежа вернулся Н. И. Тургенев, окрепла его дружба с Бригеном, возникшая во время заграничных походов российской армии. Еще до приезда Николая Ивановича Александр Федорович писал Михайловскому-Данилевскому: "Ваш разговор с обоими Тургеневыми доставил мне огромное удовольствие, я очень рад узнать, что они не забыли меня, ибо я люблю их обоих всем своим сердцем" [54]. Бриген часто наведывался к А. и Н. Тургеневым, встречался с ними и в светских салонах. Он восхищался интеллектом Александра Ивановича: в письме Михайловскому-Данилевскому за 1816 год Бриген рассказывал: "...я сидел в течение получаса рядом с кем..., рядом с самим Карамзиным, который разговаривал с Тургеневым [Александром Ивановичем]... Во время всего разговора Карамзина с Тургеневым я весь обратился в слух. Сам Карамзин не сказал ничего примечательного, но Тургенев исчерпал весь словарь научных слов. Они говорили по-французски, но эти фразы сопровождались словами с окончаниями на ум и ус. Можете судить, что такой профан, как я, ничего не понял из их разговора, но я нахожу, что все это должно быть очень учено" [55].

              А с Николаем Ивановичем Тургеневым Бригена связывало участие в декабристской организации "Союз благоденствия", их объединял и общий взгляд на многие политические и экономические проблемы и исторические события. Дружеские отношения между ними сохранились на всю жизнь, о чем не раз будет идти речь в этой книге.

              А. Бриген часто бывал и у Ф. Глинки, проводя с ним многочасовые беседы по вечерам. Федор Николаевич привлек Александра Федоровича в созданное им "Общество военных людей..." и в авторы редактируемого им "Военного журнала", вместе с Н. Тургеневым оба они входили в руководство "Союза благоденствия". Также принимал участие Бриген в спектаклях и концертах, которые организовывал Глинка в Измайловском полку, и в деятельности созданной Федором Николаевичем полковой библиотеки. Совершали они и совместные прогулки, знакомясь с достопримечательностями Петербурга и его окрестностей, вместе ходили на придворные балы и в светские салоны.

              В 1816 году Бриген (вероятно, через Свиньина) познакомился с выдающимся флотоводцем Д. Н. Сенявиным. Дмитрий Николаевич был почти на 30 лет старше Александра Федоровича, но между ними сложились поистине дружеские отношения. В письме Михайловскому-Данилевскому в сентябре 1816 года Бриген признавался, что "проводит очень часто свои дни" с Сенявиным. "Какой человек! - восхищался он. - Диоген при виде его потушил бы свой фонарь. Мы часто разговариваем с ним, то есть я его расспрашиваю, а он мне рассказывает о своей экспедиции. Рядом с ним я пребываю в своем воображении в Греции и Италии, участвую в боях, в которых он сражался, мы вместе разбиваем Лористона и Мармона, занимаем Рагузу, изгоняем турков из Тавриды, Корфу наш, а вот наша эскадра перед Неаполем!!! В нашу честь устраиваются праздники, пьют за наше здоровье"[56].
               

              Дмитрий Николаевич Сенявин (1763-1831) - русский флотоводец, адмирал, генерал-адъютант и сенатор, имя которого среди 128 выдающихся деятелей запечатлено в памятнике тысячелетия России, воздвигнутом в Новгороде в 1862 году (скульптура Сенявина расположена в композиции "Военные люди и герои", состоящей из 36 фигур: князей Святослава и Даниила Галицкого, Александра Невского и Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Богдана Хмельницкого, Суворова, Кутузова, Багратиона, Барклая-де-Толли, адмиралов Нахимова и Лазарева, вице-адмирала Корнилова и др.).
               
                    Д. Н. Сенявин родился 6 августа 1763 года в дворянской семье, еще с Петровских времен связанной с историей флота: двоюродный дед Наум Акимович Сенявин прославился в морских сражениях во время Северной войны, стал первым в империи вице-адмиралом; его сын и дядя Д. Н. Сенявина Алексей Наумович командовал Донской и Азовской военными флотилиями, занимал должность президента Адмиралтейств-коллегии, дослужился до чина адмирала; брат Наума Иван Акимович - еще один сподвижник Петра I, пользовавшийся особым доверием царя, судостроитель, директор Санкт-Петербургской адмиралтейской конторы, контр-адмирал, главный командир Астраханского порта; его сын Николай Иванович - вице-адмирал, главный командир Кронштадтского порта в 1773-1775 г.г. (в некоторых публикациях бездетного Николая Ивановича путают с отцом Дмитрия Сенявина - тоже Николаем; но тот был не Иванович, а Федорович, дослужившийся до майора и одно время состоявший при своем двоюродном брате Алексее Наумовиче адъютантом). Другие братья Наума карьеру сделали не по флотской части: старший Ларион Акимович был воеводой во многих городах империи, в том числе в Бахмуте; Ульян Акимович - генерал-майор, в 1706-1718 и 1720-1735 г.г. занимал должность директора канцелярии городовых дел (с 1723 г. канцелярии от строений), ведавшей застройкой Санкт-Петербурга и дворцовых комплексов, отличился при возведении Петропавловской крепости и восстановлении Шлиссельбурга; его помощником и комиссаром в канцелярии от строений был родной дед Д. Н. Сенявина Федор Акимович, дослужившийся до чина бригадира и одно время бывший воеводой в Бахмуте.
              К военно-морской карьере Д. Н. Сенявина и его брата Сергея готовили с детства, на десятом году дядя Алексей Наумович, тогда капитан 1-го ранга, определил Дмитрия в Морской шляхетский кадетский корпус. "Распрощавшись меж собою, батюшка сел в сани, я поцеловал его руку; он перекрестил меня и сказал: "Прости, Митюха! Спущен корабль на воду, отдан Богу на руки: Пошел!" - и вмиг с глаз скрылся", - вспоминал Дмитрий Николаевич. На первых порах мальчик и в учебе, и в поведении оказался в числе худших воспитанников, его часто наказывали и даже секли. Три года просидев в одном и том же классе, Дмитрий уже решил поскорее покинуть корпус, а для того притворился, что ничего из преподаваемых ему предметов не понимает. Его вот-вот должны были отчислить, но тут в Кронштадте проездом оказался дядя Алексей Наумович. Узнав о шалостях племянника, он сначала провел воспитательную беседу с Дмитрием, а "в заключение", по воспоминаниям самого Д. Н. Сенявина, "кликнул людей с розгами, положил меня на скамейку и высек препорядочно, прямо как родной; право, и теперь то помню, вечная ему память и вечная ему за то благодарность. После обласкав меня по-прежнему, подарил конфектами и сам проводил меня в корпус, решительно подтвердив на прощанье, чтобы я выбрал себе любое: либо учился, либо каждую неделю будут мне такие же секанции" [57. - Орфография сохранена]. Дядины "увещевания", видимо, подействовали - Дмитрий, серьезно взявшись за учение и имея хорошую память, быстро ликвидировал пробелы в знаниях.

              В 1777 г. он произведен в гардемарины, а три года спустя, успешно сдав экзамены на офицерское звание, получил чин мичмана и назначен на корабль "Князь Владимир", на котором отправился к берегам Португалии.

              В последующие годы Дмитрий Николаевич служил на Азовском флоте, был флаг-офицером и адъютантом при контр-адмиралах Ф. Ф. Макензи и графе М. И. Войновиче, участвовал в строительстве Севастопольского порта, командовал пакетботом "Карабут", который курсировал между Севастополем и Стамбулом, выполнял дипломатические поручения князя Г. А. Потемкина, быстро оценившего способности молодого офицера.

              Особо отличился Сенявин в нескольких сражениях русско-турецкой войны 1787-1791 г.г. Об одном из эпизодов той войны рассказывал П. П. Свиньин: "В 1788 году, когда русская эскадра под начальством контр-адмирала графа Войновича на Черном море потеряла мачты от жестокой бури и корабль "Крым" потонул, адмиральскому кораблю "Преображение Господне" предстояла та же участь: он был полон воды и погружался беспрестанно в море. Все ждали конца и неизбежной смерти, предавались отчаянию и не хотели ничего делать. Матросы надевали белые рубашки. Сенявин, видя, что его не слушают, сам взял топор, взлез на верх и обрубил ванты, которые держали упавшие мачты и этим увеличивали опасность кораблю. Пример его неустрашимости сильно подействовал на других; луч надежды блеснул в сердцах; все принялись за работу. Тогда Сенявин спустился в трюм, который был наполнен водою, и, хотя помпы не могли уже действовать и отливать воду, он умолял, однако же, матросов не унывать и надеяться на помощь Божию; собирал вместе с ними кадки, ушаты и всякого рода посуду, которою можно было черпать; трудился неутомимо, три раза исправлял помпы и отливал воду до того, что она начала убывать: корабль был спасен" [58].

              В 1788 г. императрица Екатерина II объявила Дмитрию Николаевичу "свое благоволение" и вручила "золотую, осыпанную бриллиантами табакерку, со вложенными в оную 200 червонцами". А князь Потемкин назвал Сенявина "одним из искуснейших и храбрейших офицеров", назначив его генеральс-адъютантом своего штаба с производством из капитан-лейтенанта в капитаны 2-го ранга. В том же году Сенявин возглавил экспедицию к южным берегам Черного моря, где разрушил много береговых укреплений и складов, сжег или потопил свыше десятка турецких кораблей, а в Севастополь вернулся с пленными и богатой добычей. В следующем году Дмитрий Николаевич совершил знаменитый "ледовый поход": Потемкин поручил ему провести корабль "Святой Владимир", вмерзший в лед лимана, под огнем турецких боевых кораблей.

              В 1790 г. Сенявин поступил под начальство прославленного флотоводца Ф. Ф. Ушакова. У Федора Федоровича он многому научился, хотя сразу же между ними и начались трения. В следующем году Ушаков даже направил Потемкину жалобу "на ослушание и непокорность" Сенявина. Дело в том, что Дмитрий Николаевич не выполнил приказание Ушакова командировать на только что построенные корабли в Херсон и Таганрог вполне здоровых матросов. Сенявин же, наоборот, решил отправить со своего корабля больных матросов, да еще и наговорил дерзостей Федору Федоровичу. Потемкин благоволил к Дмитрию Николаевичу, но распорядился отправить того под строгий арест. Спустя несколько дней он вызывал Сенявина к себе и предложил ему на выбор: просить прощение у Ушакова в присутствии офицеров или быть разжалованным в матросы. Сенявин выбрал первое. И чрезмерно строгий и вспыльчивый, но добрый и не злопамятный Ушаков простил Дмитрия Николаевича, со слезами на глазах обняв его. Потемкин, узнав об этом, написал Ушакову: "Федор Федорович! Ты хорошо поступил, простив Сенявина; он будет со временем отличный адмирал и даже, может быть, превзойдет самого тебя!" Но и после этого отношения между Ушаковым и Сенявиным оставались натянутыми, порой конфликтными, хотя Федор Федорович не раз и говорил: "Я не люблю, очень не люблю Сенявина; но он отличный офицер и во всех обстоятельствах может с честию быть моим преемником в предводительствовании флотом" [59.-Орфография сохранена].

              В 1796 году Сенявин произведен в капитаны 1-го ранга и назначен командиром нового 74-пушечного корабля "Святой Петр", строительство которого в Херсоне проходило под его наблюдением. В 1798-1800 г.г. в составе Средиземноморской экспедиции Ф. Ф. Ушакова Дмитрий Николаевич руководил взятием крепости на острове Св. Марфы и принимал участие в изгнании французов с острова Корфу. В 1799 г. Сенявину присвоено звание генерал-майора. Вернувшись из экспедиции, он стал капитаном Херсонского порта, в 1803 г. произведён в контр-адмиралы с назначением командиром Севастопольского порта. Со следующего года занимал должность старшего морского начальника Ревеля. В августе 1805 года Сенявину присвоен чин вице-адмирала.

              Самая славная страница в военно-морской биографии Дмитрия Николаевича - средиземноморская экспедиция 1805-1807 г.г. Чтобы противостоять Наполеону в Средиземном море, туда была направлена эскадра Балтийского флота под командованием вице-адмирала Сенявина. Перед отплытием Дмитрия Николаевича напутствовал император Александр I. Сенявину было предписано, достигнув ионической Республики семи островов, принять на себя руководство там сухопутными и морскими силами, взять эту территорию под защиту от французов и не допустить неприятельские войска к греческим и турецким берегам. В полдень 10 сентября 1805 года парусная эскадра вышла в море из Кронштадта. Она насчитывала пять кораблей (четыре 74-пушечных и один 84-пушечный) и один 32-пушечный фрегат. В январе 1806 года эскадра прибыла на главный остров Ионической республики - Корфу, где Сенявин принял на себя командование российским флотом на Средиземном море. Теперь под начальством Дмитрия Николаевича оказались 10 линейных кораблей, 5 фрегатов, 6 корветов, 6 бригов и 12 канонерских лодок, а также свыше 10 тысяч сухопутных войск и еще две тысячи албанских и греческих добровольцев, к которым позже присоединились черногорские и бокезские ополченцы и их флотилии. Сенявин занялся укреплением береговой линии, восстановлением на Корфу адмиралтейства, которое начало ремонтировать корабли и строить малые суда, созданием запасов корабельных материалов, провианта, лекарств и топлива. Закупил он еще несколько новых судов. И всё это в условиях нехватки финансов, противодействия ему со стороны некоторых российских сановников, дипломатической чехарды и растерянности Александра Первого, бросавшегося из одной крайности в другую. Но несмотря на эти трудности, Сенявину удалось занять Боко-ди-Каттаро и ряд островов, защитить Черногорию, отрезать Далмацию от Италии.

              Путь Наполеона к Балканам был прегражден. Но в конце 1806 года Турция, подстрекаемая Францией, объявила войну России. Из Петербурга от Сенявина требовали атаковать Константинополь (Стамбул), но отказ измотанной в боях английской эскадры поддержать российский флот заставил отклонить этот план. Зато удалось не допустить французский флот к Ионическим островам, захватить остров Тенедос, блокировать Дарданеллы, перерезав поставки хлеба в османскую столицу из Египта, что стало одной из причин бунта и дворцового переворота в Стамбуле, и нанести поражение турецкому флоту в Дарданелльской битве и в Афонском сражении, в котором противник численно превосходил силы россиян. Попытки османской армии прорвать блокаду не увенчались успехом, российский флот сохранил свой контроль над Эгейским морем.

              В 1807 году российский император Александр Первый заключил с Наполеоном Тильзитский мир, по которому обязался отдать Франции Боко-ди-Каттаро и все захваченные острова в районе Балкан, а также удалить русскую эскадру из Средиземного моря. Александр Первый также повелел прекратить военные действия против Османской империи, вернув ей остров Тенедос (правда, уходя с Тенедоса, Сенявин приказал взорвать все островные укрепления). Все победы Сенявина были перечеркнуты, Россия уступила свое первенство в Средиземном море наполеоновской Франции. Узнав об этом, Дмитрий Николаевич зарыдал.

              Выполняя предписание Александра Первого, Сенявин повел эскадру на родину. Но тут разбушевался ураган - и российская эскадра зашла в Лиссабонскую гавань, чтобы починить поврежденные в бурю корабли, а команде дать возможность отдохнуть. В конце октября британский флот заблокировал российские корабли в Лиссабоне, а в саму португальскую столицу в ноябре вошли французские войска. Сенявин оказался в затруднительном положении - можно сказать, между двух огней. Наполеон настойчиво желал использовать эскадру Сенявина в борьбе с английским флотом. Александр Первый, объявивший войну Англии, направил Сенявину высочайшее повеление в создавшихся условиях неукоснительно исполнять предписания Бонапарта, вести с англичанами борьбу до последней возможности, а в крайнем случае, высадив экипаж на берег, сжечь или потопить корабли. Дмитрий Николаевич не хотел воевать на стороне Наполеона, сам же Тильзитский мир он не одобрял, поэтому и не стал идти на конфликт с недавними союзниками-англичанами, и дальше обостряя отношения между Петербургом и Лондоном. Сенявину пришлось лавировать: в письме Наполеону он сообщил о повелении Александра Первого, однако на все предложения французского командования об использовании российской эскадры отвечал возражениями и отговорками.

              После того, как в августе 1808 года англичане заняли Лиссабон, Сенявин начал переговоры с британским адмиралом Коттоном, флот которого превосходил российский. Англичане вполне могли попытаться захватить российскую эскадру как военный трофей, но хорошо знали, что Сенявин не сдастся, а скорее потопит или сожжет корабли. Дмитрий Николаевич предложил Коттону объявить Лиссабонский порт для российских кораблей нейтральным, но в этом с английским адмиралом сговориться не удалось. Тогда Сенявин заключил с ним соглашение о передаче российской эскадры "на хранение английскому правительству" до заключения мира между Россией и Британией. Коттону пришлось согласиться и с тем, что российская эскадра не считается взятой в плен, принял он также требование Дмитрия Николаевича: "Флаг Его Императорского Величества на моем корабле и на других российских кораблях не снимается, покуда адмирал не сойдет со своего корабля или покуда их капитаны не учинят того же самого" [60]. Поэтому во время плавания из Лиссабона в английский Портсмут на всех кораблях сенявинской эскадры развевались российские флаги (и по прибытии в британский порт целый день флаги не были спущены, хотя это и вызывало недовольство английских властей). Дмитрий Николаевич добился также включения в конвенцию пункта о том, что он сам и его офицеры, матросы и морские пехотинцы могут без всяких условий вернуться в Россию.

              Но моряки возвратились на родину только в сентябре 1809 г. Дома за непослушание Александру I Сенявин подвергся опале, ему даже запретили вход во дворец, Дмитрию Николаевичу и его подчиненным по приказу императора до 1820 года не выплачивали положенных по закону призовых сумм за взятие во время экспедиции неприятельских судов. Полтора года он был не у дел, и только в 1811 году его назначили главным командиром Ревельского порта - это фактически было понижение в должности. В 1812 году, когда началась война с наполеоновской Францией, Сенявин просил Александра I определить его на службу, отправив в действующую армию или хотя бы в ополчение. На что император на его прошении собственноручно написал: "Где? В каком роде службы? И каким образом?" Александр не простил Сенявину лиссабонского своеволия. В 1813 году Дмитрий Николаевич был уволен в отставку с правом получать лишь половинную пенсию (всего 1000 руб.). Будучи в отставке, испытывал финансовые трудности, оброс многочисленными долгами.

              Д. Н. Сенявин был знаком со многими декабристами, некоторые из них подумывали о его включении, в случае победы, в состав своего правительства. К декабристам был близок и сын Дмитрия Николаевича - Николай, а, возможно, он состоял и в тайном обществе. Сам Николай отрицал это на следствии. Его принадлежность к тайному обществу не подтвердили и в своих показаниях К. Рылеев, А. фон дер Бриген, Н. Муравьев, Е. Оболенский, М. Нарышкин и С. Трубецкой. Единственный, кто свидетельствовал обратное, был Г. Перетц: якобы лично он в 1820 году принял Н. Сенявина в тайное общество, в котором Николай не только состоял, но и вовлекал туда новых членов. Капитана лейб-гвардии Финляндского полка Н. Сенявина на основе показаний Перетца арестовали в марте 1826 года. На следствии вспомнили и донос корнета А. Ронова, который еще в 1820 году обвинял Николая Сенявина, что тот вербовал его в тайное общество. Тогда с доносом разбирался столичный генерал-губернатор М. Милорадович. Он оправдал Сенявина, а Ронова назвал лжецом, отправил его в отставку и выслал из Петербурга под наблюдение полиции. По-видимому, тогда за Сенявина замолвил слово Ф. Глинка, находившийся при Милорадовиче "по особым поручениям" и заведовавший его "особенной канцелярией". Теперь же следствие вновь затребовало показания Ронова. Были проведены очные ставки Сенявина с Роновым и Перетцем, а последнего еще и с Глинкой. Но Николай Дмитриевич и на этот раз отрицал свое участие в декабристских организациях, что подтвердил и Глинка. Следствие так и не смогло доказать вину Н. Сенявина [61].

              Д. Н. Сенявин вернулся на службу только при новом императоре, в декабре 1825 года Николай I со словами "радуюсь видеть опять во флоте имя, его прославившее" назначил Дмитрия Николаевича своим генерал-адъютантом, а вскоре командующим Балтийским флотом, в 1826 году Дмитрий Николаевич был произведен в адмиралы и определен сенатором. В июне того же года император (видимо, по ходатайству Дмитрия Николаевича) повелел немедленно освободить Николая Сенявина, "вменяя арест ему в наказание", а через полгода произвел того в полковники (с 1829 года и до своей смерти в 1833 году Н. Сенявин командовал егерскими полками).

              В 1830 году по состоянию здоровья Дмитрий Николаевич Сенявин вышел в отставку, а 5 апреля следующего года скончался. Он завещал, чтобы "его похоронили просто, без всяких почестей, чтобы положили его тело в гроб в халате и предали земле на Охте" (на кладбище для бедняков). Но Николай I распорядился иначе: на погребение Сенявина он пожаловал 5 тысяч руб., "повелел совершить последний обряд с почестями", назначил вынос тела из Адмиралтейской церкви и сам командовал войсками. Похоронили Дмитрия Николаевича в Духовской церкви Александро-Невской лавры (позже, в 1937 г., прах перенесли в Благовещенскую церковь). Император назначил вдове Сенявина пенсию в 10 тыс. руб. и приказал заплатить долг Дмитрия Николаевича, составлявший около 30 тыс. руб.

              Один из первых биографов Сенявина А. Арцымович так характеризировал Дмитрия Николаевича: "...был росту высокого и стройный... Будучи крепко сложен, он никогда не жаловался на болезни, лечение его состояло в домашних простых средствах. Он отмечался веселым, скромным и кротким нравом, был не злопамятен и чрезвычайно терпелив, умел управлять собою; не предавался ни радости, ни печали, хотя сердце имел чувствительное; любил помогать всякому; со строгостью по службе соединял справедливость, подчиненными был любим не как начальник, но как друг, отец: они страшились более всех наказаний утраты улыбки, которую сопровождал он все приказания свои, с которою принимал донесения... В обществах Сенявин был любезен и приветлив; с основательным умом он соединял острый, но непринужденный разговор. Он знал немецкий, французский и итальянский языки, но не говорил ни на одном из них и с иностранцами всегда объяснялся посредством переводчика..." [62]. Другие же авторы отмечали своенравный, порой тяжелый характер Дмитрия Николаевича, его независимость, упрямство, хотя и отдавали должное его уму, разносторонним знаниям, мужеству, решительности, дипломатическим способностям и флотоводческому таланту.

              Несмотря на то, что Николай Первый лично оказал почести умершему Сенявину, однако в годы его царствования имя Дмитрия Николаевича редко упоминалось в публикациях. Даже в книге "Описание турецкой войны..." младший друг Сенявина Михайловский-Данилевский всячески возносил роль Александра Первого и принижал вклад Дмитрия Николаевича в победы российского флота [63].
               
              Жизнь петербургского гвардейского офицера в те времена была немыслима без посещения придворных балов, маскарадов, спектаклей и светских салонов. Это и возможность развлечься, и показать себя в свете, завести нужные знакомства, а для холостяков еще и присмотреться к выгодным невестам. Не избежал выходов в свет и Бриген. Вот несколько выдержек из его писем того времени: "...я весь в делах, занят тем, чтобы достать все необходимое для маскарада"; "Меня потащили, помимо моей воли, на придворный спектакль" [64]; "Вчерашний маскарад был восхитителен... Фейерверк был очень красив, и я видел вчера в миниатюре Везувий. Дай Бог, чтобы я его увидел в действительности..." [65]; "Было много прекрасных Терпсихор..., и я провел большую часть вечера, созерцая их..." [66].

              Но светская жизнь его утомляла, вызывала у него отвращение: "О, как я устал и разбит! И представьте, сегодня опять бал... Вы не поверите, как карнавал меня утомляет" [67]; "Я так устал от бала, так разбит, что не могу уже ни о чем думать..." [68]; "Как можно было предположить, что я предназначен дышать воздухом двора?.. Знайте, что можно презирать мир среди пустыни двора" [69]. "Воздух двора" Бриген называл "заразительным", "тлетворным", "которым заражены лучшие дворы мира...". "Петербургский отшельник", он ощущал себя "одиноким среди шумного двора или в монотонной казарме", а свое пребывание в "чахлом" Петербурге считал "прозябанием" [70].
               
               Когда Бриген вступил в тайные общества масонов и декабристов, а потом после суда отбывал наказание в Сибири, круг его друзей расширился, а с некоторыми прежними приятелями он расстался. Но об этом речь пойдет в последующих главах.
               
             
            ИСТОЧНИКИ
               
              1.Сапожников А. И. Генерал-лейтенант А. И. Михайловский-Данилевский: карьера военного историка // Новый часовой. - 1997. - № 5. - С. 45.
              2.Брант Л. Александр Иванович Михайловский-Данилевский // Сын Отечества. - 1849. - Февраль. Книга вторая. - I. Русская история. - С. 4.
              3.Сапожников А. И. Неопубликованная "История кампании 1812 года" А. И. Михайловского-Данилевского // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы / Можайск, 2004. - С. 304-305.
              4.Цит. по: Там же, с. 305.
              5.Он же. А. И. Михайловский-Данилевский и его "Журналы" 1814 и 1815 гг. // А. И. Михайловский-Данилевский. Мемуары 1814-1815 / СПб.: Рос. нац. библиотека, 2001. - С. 9.
              6.Шильдер Н. К. Александр Иванович Михайловский-Данилевский // Русская старина. - 1890. - Т. 68. - Ноябрь. - С. 534.
              7.Малышкин С. А. Судьба портретов А. И. Михайловского-Данилевского // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XIII Всероссийской научной конференции (Бородино, 5-7 сентября 2005 г.) / М.: Полиграф сервис, 2006. - С. 146-147.
              8.Вступление на престол императора Николая I в записках ген-лейт. Михайловского-Данилевского // Русская старина. - 1890. - Т. 68. - Ноябрь. - С. 523; Лаврентьева Е. Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры / М.: Молодая гвардия, 2007. - С. 168.
              9.Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика. Опыт источниковедческого изучения / М.: Наука, 1980. - С. 209-210.
              10.См.: Письма Д. В. Давыдова к А. И. Михайловскому-Данилевскому (1815-1837). Вступ. статья, подготовка текста и комментарии И. В. Кощиенко // Русская литература. - 2012. - № 3. - С. 32-33, 63.
              11.Брант Л. Указ. соч., с. 15.
              12.Герцен А. И. Собрание сочинений в 30 томах. Т. 15 // М.: 1958. - С. 414.
              13.Сапожников А. И. Генерал-лейтенант А. И. Михайловский-Данилевский: карьера военного историка, с. 45-48; Он же. А. И. Михайловский-Данилевский и его "Журналы" 1814 и 1815 гг., с. 4-26; Он же. Неопубликованная "История кампании 1812 года" А. И. Михайловского-Данилевского, с. 304-319; Брант Л. О жизни и сочинениях Александра Ивановича Михайловского-Данилевского // Полн. собр. соч. Александра Ивановича Михайловского-Данилевского... В 7-ми томах. Т. 1. - СПб.: Тип. Штаба Отд. корпуса внутр. стражи, 1849. - С. 1-37; Он же. Александр Иванович Михайловский-Данилевский, с. 1-32; Малышкин С. А. Судьба портретов А. И. Михайловского-Данилевского, с. 143-147; Он же. Русский военный историк А. И. Михайловский-Данилевский и судьба его архива // Труды Российского государственного военно-исторического архива: Документальные реликвии российской истории. 200-летие военно-ученого архива. - М., 1998. - Вып. 2. - С. 104-122; Тартаковский А. Г. Указ. соч., с. 157-158, 202-228; Шильдер Н. К. Указ.соч., 524-534; Вступление на престол императора Николая I в записках ген-лейт. Михайловского-Данилевского, с. 489-523.
              14.Государственная канцелярия. 1810 - 1910 / СПб.: Гос. типография, 1910. - С. 59.
              15.Вяземский П. А. Старая записная книжка // Полное собрание сочинений князя П. А. Вяземского. Том VIII. Издание графа С. Д. Шереметева / СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1883. - С. 273, 281.
              16.Герцен А. И. Собр. соч. в тридцати томах, т. II / М.: Изд-во АН СССР, 1954 - С. 242.
              17.Гиллельсон М. А. И. Тургенев и его литературное наследство // А. И. Тургенев. Хроника русского. Дневники (1825 - 1826 гг.). Изд. подгот. М. И. Гиллельсон / М.-Л.: Наука. - С. 441-504; Он же. Молодой Пушкин и арзамасское братство / Л.: Наука, 1974. - С. 49-56, 159-173; Он же. От арзамасского братства к пушкинскому кругу писателей / Л.: Наука, 1977. - С. 7, 16-43, 65-91, 168-197; Черейский Л. А. Современники Пушкина. Документальные очерки / М., 1999, с. 79-81; Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. Изд. 3-е / М.-Л.: ГИЗ, 1928. - С. 272; Некролог. А. И. Тургенев // Журнал Министерства народного просвещения. - 1846. - Часть XLIX. - Отд. VII. - С. 19-24; Срезневский И. И. Александр Иванович Тургенев. Несколько о нем припоминаний. 1785 - 1845 // Русская старина. - 1875. - Т. 12. - № 3. - С. 555-564, № 4. - С. 739-749; Государственная канцелярия. 1810 - 1910, с. 58-65; Свербеев Д. Н. Николай Иванович Тургенев // Русский архив. - 1871. - XI. - С. 1970-1974; Саитов В. И. Александр Иванович Тургенев // Батюшков К. Н. Сочинения: В 3-х т. Т. 1 / СПб.: П. Н. Батюшков, 1887. - С. 355-372; Максимов М. По страницам дневников и писем А. И. Тургенева (Пушкин и А. И. Тургенев) // Прометей. Т. 10 / М.: Молодая гвардия, 1974. - С. 355-397.
              18.Гиллельсон М. А. Молодой Пушкин и арзамасское братство, с. 161.
              19.Вяземский П. А. Указ. соч., с. 273-283.
              20.Купцов А. Несколько слов по поводу даты рождения Николая Ивановича Тургенева / http://samlib.ru/editors/k/kupcow_a_e/h9-2.shtml
              21.Дневники Николая Ивановича Тургенева за 1806 - 1811 годы. Том I: Под ред. и с примеч. Е. И. Тарасова // Архив братьев Тургеневых: Вып. 1 / СПб.: Тип. Императ. Академии наук, 1911. - С. 243.
              22.Вишницер М. Барон Штейн и Николай Иванович Тургенев // Минувшие годы. - 1908. - № 7. - С. 255-256.
              23.Остафьевский архив князей Вяземских. Т. I: Издание графа С. Д. Шереметева; под ред. и с прим. Е. И. Тарасова / СПб.: Тип. М. М Стасюлевича, 1899. - С. 398.
              24.Тургенев И. Николай Иванович Тургенев. Некролог // Вестник Европы. - 1871. - Кн. 12. - С. 914.
              25.Семевский В. И. Николай Иванович Тургенев // Галерея деятелей освобождения крестьян / СПб.: Изд. Брокгауз-Ефрон, 1903. - С. 40.
              26.Письмо Н.И. Тургенева П. Я. Чаадаеву. 27 марта 1820 г. // П. Я. Чаадаев. Полное собрание сочинений и избранные письма. В 2-х томах. Т. 2 / М.: Наука, 1991. - С. 413.
              27.Тургенев И. Указ. соч., с. 915.
              28.Там же, с. 916.
              29.Тургенев И. Указ соч., с. 913-920; Государственная канцелярия. 1810 - 1910, с. 65-68; Свербеев Д. Н. Указ. соч., с. 1962-1984; Семевский В. И. Указ. соч., с. 39-43; Шебунин А. Н. Братья Тургеневы и дворянское общество александровской эпохи // Декабрист Н. И. Тургенев. Письма к брату С. И. Тургеневу / М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1936. - С. 5-86; Кизеветтер А. А. Рец.: Е. И. Тарасов. Декабрист Николай Иванович Тургенев в Александровскую эпоху. Очерк по истории либерального движения в России // Современные записки. - Париж. - 1924. - XXI. - С. 411-414; Вишницер М. Геттингенские годы Николая Ивановича Тургенева // Минувшие годы. - 1908. - № 4. - С. 184-218; № 5-6. - С. 216-241; Он же. Барон Штейн и Николай Иванович Тургенев // Минувшие годы. - 1908. - № 7. - С. 232-272; № 10. - С. 254-278.
              30.Сапожников А. И. Письма П. П. Свиньина к А. И. Михайловскому-Данилевскому (1830 - 1837): Предисловие // Пушкин: Исследования и материалы: РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом) / СПб.: Наука, 2004. - Т. XVI-XVII. - С. 428-430.
              31.Саитов В. И. Павел Петрович Свиньин // Остафьевский архив князей Вяземских. Т. I: Издание графа С. Д. Шереметева; под ред. и с прим. Е. И. Тарасова / СПб.: Тип. М. М Стасюлевича, 1899. - С. 508 - 511; Пушкинская энциклопедия: произведения. Выпуск 2: Рос. акад. наук, Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом) / СПб.: Нестор-История, 2012. - С. 545-546; Пушкин А. С. Собрание насекомых // Собрание сочинений в 10 т. Том второй / М.: Изд-во худ. лит-ры, 1959. - С. 283; Он же. Криспин приезжает в губернию... // Собрание сочинений в 10 т. Том пятый / М.: Изд-во худ. лит-ры, 1960. - С. 536, примеч. - с. 656; Он же. Маленький лжец: Детская книжка // Собрание сочинений в 10 т. Том шестой / М.: Изд-во худ. лит-ры, 1962. - С. 311, примеч. - с. 541; Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. в 14 т. / М.-Л.: Изд-во АН СССР. - т. 8. - 1952. - С. 440, т. 10. - 1940. - С. 375: Сапожников А. И. Указ соч., с. 428-432; Сапожников И. "Описание Бессарабии" П. П. Свиньина 1816 г.: поиск источников в связи с 200-летним юбилеем // Scriptorium nostrum. - 2015. - № 3. - С. 213-258; Свербеев Д. Н. Мои записки: Лит. памятники, отв. ред. С. О. Шмидт / М.: Наука, 2014. - С. 151-152, 750-751; Свиньин Павел Петрович // Русский биографический словарь: Сабанеев - Смыслов. Под набл. А. А. Половцова / СПб.: Тип. В. Демакова, 1904. - С. 218-221; Бодянский О. М. в его дневнике 1849 - 1852 г.г. // Русская старина. - 1889. - № 10. - С. 134; Записки Ксенофонта Алексеевича Полевого // Исторический вестник. - 1887. - Февраль. - С. 283-284; Черейский Л. А. Пушкин и его окружение: Изд. 2-е, доп. и перераб. / Л.: Наука, 1988. - С. 389-390.
              32.Список удостоенных знаком отличия безпорочной службы в 1828 году / СПб.: Тип. Генерального штаба, 1829. - С. 122; Месяцеслов с росписью чиновных особ или Общий штат Российской империи на лето от Рождества Христова 1812: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1812. - С. 485; ...на лето от Рождества Христова 1813: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1813. - С. 521; ...на лето от Рождества Христова 1814: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1814. - С. 540; ...на лето от Рождества Христова 1815: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1815. - С. 578; ...на лето от Рождества Христова 1816: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1816. - С. 598; ...на лето от Рождества Христова 1818: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1818. - С. 697; ...на лето от Рождества Христова 1825: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1825. - С. 485; ...на лето от Рождества Христова 1828: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1828. - С. 768-769 ; ...на лето от Рождества Христова 1829: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1829. - С. 734; Месяцеслов и общий штат Российской империи на 1831: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1831. - С. 575; ...на 1832: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1832. - С. 581; ...на 1833: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1833. - С. 629; ...на 1837: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1837. - С. 793; ...на 1838: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1838. - С. 795; ...1840: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1840. - С. 744; ...на 1841: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1841. - С. 474; ...на 1842: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1842. - С. 488; Адрес-календарь, или Общий штат Российской империи на 1843 год: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1843. - С. 276; ...на 1849 год: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1849. - С. 224; Адрес-календарь: Общий штат Российской империи, 1850: Ч. 1 / СПб: Имп. Академия наук, 1850. - С. 194; Адрес-календарь. Общая роспись всех чиновных особ в государстве. 1851: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1851. - С. 230; ...1852: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1852. - С. 227; ...1853: Ч. 1 / СПб.: Имп. Академия наук, 1853. - С. 230; Волков С. В. Высшее чиновничество Российской империи. Краткий словарь / М.: Рус. фонд содействия образованию и науке, 2016. - С. 272.
              33.Зверев В. Великодушный гражданин // Ф. Н. Глинка. Письма к другу: Сост., вступ. ст. и коммент. В. П. Зверева / М.: Современник, 1990. - С. 6.
              34.Пушкин А. С. Рославлев // А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. 10 / М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1960. - С. 141.
              35.Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. 1 / М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1959. - С. 201.
              36.Дубровин Н. После отечественной войны (Из русской жизни в начале XIX века) / Русская старина. - 1904. - Март - С. 512.
              37.Записка о тайных обществах в России, составленная в 1821 году // Русский архив. - 1875. - Кн. 3. - № 12. - С. 429.
              38.Восстание декабристов. Документы. Т. XX: Под ред. А. Н. Сахарова / М.: РОССПЭН, 2001. - C. 98.
              39.Ельницкий А. Глинка, Федор Николаевич // Русский биографический словарь: Герберский - Гогенлоэ; Под ред. Н. П. Чулкова / М.: Тип. Г. Лисснера и Д. Собко, 1916. - С. 305.
              40.Милюков А. Федор Николаевич Глинка // Исторический вестник. - 1880. - Т. 2. - Июль. - С. 475.
              41.Пушкин А. С. Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой (рец.) // А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. 6 / М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1962. - С. 53.
              42.Моя жизнь. Воспоминания артистки А. И. Шуберт. 1827 - 1883 гг. / СПб.: Изд. Дирекции Император. Театров, 1911. - С. CIII.
              43.Базанов В. Ф. Н. Глинка // Ф. Н. Глинка. Избранные произведения (Библиотека поэта): Вступ. ст., подготовка текста и коммент. В. Базанова / Л.: Сов. писатель,1957. - С. 53.
              44.Базанов В. Указ. соч., с. 5-54; Зверев В.Указ. соч., с. 5-25; Милюков А. Указ соч., с. 472-481; Остафьевский архив князей Вяземских. Т. II: Изд. гр. С. Д. Шереметева; Под ред. и с примеч. В. И. Саитова / СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1901. - С. 377; Всеподданейшее прошение Федора Глинки // Минувшие годы. - 1908. - Октябрь. - № 10. - С. 93-95; Ельницкий А. Указ. соч., с. 297-315; Он же. Глинка, Авдотья Павловна // Там же, с. 267-270; О жизни и кончине Авдотьи Павловны Глинки // Задушевные думы Авдотьи Павловны Глинки / М.: Тип. Ф. Миллера, 1869. - С. 1-11.
              45.Бриген А. Ф. Письма. Исторические сочинения: Издание подгот. О. С. Тальской / Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1986. - С. 70-95.
              46.Там же, с. 95.
              47.Там же, с. 93.
              48.Там же, с. 89-90.
              49.Там же, с. 89.
              50.Там же, с. 82.
              51.Сапожников А. И. Неизвестные письма А. Ф. Бриггена к А. И. Михайловскому-Данилевскому // Мера. - 1996. - № 1. - С. 212.
              52.Михайловский-Данилевский А. И. Из воспоминаний [1816 года] // Русский вестник. - 1890. - Сентябрь. - С. 147-148.
              53.Бриген А. Ф. Указ соч., с. 95-96.
              54.Там же, с. 94.
              55.Там же, с. 76.
              56.Там же, с. 90.
              57.Цит. по: Арцымович А. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин // Морской сборник. - 1855. - Т. 15. - № 4. - Отдел учено-литературный. - С. 122.
              58.Цит. по: Арцымович А. Указ. соч. // Морской сборник. - 1855. - Т. 19. - № 12. - Отдел учено-литературный. - С. 264.
              59.Цит. по: Арцымович А. Указ. соч. // Морской сборник. - 1855. - Т. 15. - № 4. - Отдел учено-литературный. - С. 162.
              60.Цит. по: Сацкий А. Г. Дмитрий Николаевич Сенявин // Вопросы истории. - 2002. - № 11. - С. 91.
              61.Восстание декабристов. Документы. Т. XX, с. 475-485.
              62.Арцымович А. Указ. соч. // Морской сборник. - 1855. - Т. 19. - № 12. - Отдел учено-литературный. - С. 263-264.
              63.Арцымович А. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин // Морской сборник. - 1855. - Т. 15. - № 4. - Отдел учено-литературный. - С. 113-171; Т. 16. - № 5. - Отдел второй. - Отдел учено-литературный. - С. 127-177; Т. 17. - № 8. - Отдел второй. - Отдел учено-литературный. - С. 291-347; Т. 18. - № 10. - Отдел второй. - Отдел учено-литературный. - С. 375- 416; Т. 19. - № 12. - Отдел учено-литературный. - С. 230-267; Сацкий А. Г. Указ. соч., с. 73-97; Лялина М. А. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин// Подвиги русских адмиралов / СПб.: Изд. А. Ф. Девриена, 1900. - С. 112-176; Шапиро А. Л. Адмирал Д. Н. Сенявин / М.: Военное изд-во Мин. Обороны Союза ССР, 1958; Тарле Е. В. Экспедиция адмирала Сенявина в Средиземное море (1805 - 1807) // Академик Евгений Викторович Тарле. Сочинения в двенадцати томах. Т. 10 / М.: Изд-во АН СССР, 1959. - С. 232-360; Отто Н, Куприянов И. Биографические очерки лиц, изображенных на памятнике тысячелетия России, воздвигнутом в г. Новгороде 1862 г. / Новгород: Тип. М. Сухова, 1862. - С. 245-256; Веселаго Ф. Ф. Общий морской список. Ч. 5 / СПб.: Тип В. Демакова, 1890. - С. 58-61; Полиевктов М. Сенявин Дмитрий Николаевич // Русский биографический словарь: Сабанеев - Смыслов. Под набл. А. А. Половцова / СПб.: Тип. В. Демакова, 1904. - С. 330-333; Высшие чины Российской империи: Биографический словарь. Т. III / М., 2017. - С. 144-145; Михайловский-Данилевский А. И. Описание турецкой войны, с 1806 по 1812 года // Полное собрание сочинений Александра Ивановича Михайловского-Данилевского. Том III / СПб.: Тип. Штаба Отдельного корпуса внутренней стражи, 1849. - С. 69-82.
              64.Бриген А. Ф. Указ соч., с. 74.
              65.Там же, с. 76.
              66.Там же, с. 78.
              67.Там же, с. 76.
              68.Там же, с. 77.
              69.Там же, с. 78.
              70.Там же, с. 83-86.

Александр КУПЦОВ    Источник

0

26

https://img-fotki.yandex.ru/get/1109266/199368979.18d/0_26e8b7_ac0392c3_XXXL.jpg

Следственное дело Александра Фёдоровича фон дер Бригена.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Бриген Александр Фёдорович.