Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Юшневский Алексей Петрович.


Юшневский Алексей Петрович.

Сообщений 31 страница 35 из 35

31

В.Азаровский

Умер на похоронах... Генерал Алексей Петрович Юшневский

Заупокойная обедня уже заканчивалась, когда он вышел с Евангелием в руках. О чём думал в эти минуты? Может быть, о своём друге, Федоре Федоровиче Вадковском, которого отпевали? Или о девятнадцати годах своей жизни, которые прошли на каторге и ссылке? Сожалел ли он о том, что, уже будучи солидным, почти сорокалетним, человеком связался чуть ли не с мальчишками, решившими покончить с монархией в России? Может быть, во время отпевания он слышал прелестную музыку покойного и видел лица своих товарищей? Или же шептал слова из Евангелия? Скорее всего молился…

Он опустился на колени вместе с книгой и поклонился земле.

Покойный дружил со многими людьми, а потому на похоронах его было довольно много народа. Заметив, что Юшневский долго не поднимается с земли, друзья-декабристы наклонились, чтобы его поднять.

Недоумение толпы нарастало: хоронят одного, а второй лежит на земле с Евангелием. И тут кто-то из наклонившихся оглянулся и все поняли: он умер.

Пятидесятивосьмилетний декабрист Алексей Петрович Юшневский умер 10 января 1844 года во время отпевания другого декабриста Фёдора Фёдоровича Вадковского. Так сложилась его судьба. И не нам судить об этой судьбе и кончине. Проследим его биографию, приведшую к месту его смерти – в село Оёк Иркутской губернии, где в январе 1844 года потрясённые такой смертью декабристы заносили его тело в крестьянскую избу…

Он был старше многих декабристов. Родился 12 марта 1786 года. Дослужился до генерал-интенданта. Не то он любил повторять при жизни словосочетание «Мне хорошо», не то завещал написать их на его могиле, но они были высечены на надгробном камне. Что же хорошего было у этого человека, если почти половина прожитых им лет прошли на каторге и в ссылке?

Происходили они из Галиции. Скорее всего, шляхтичи, ибо отец Александра Петровича служил «по праву польских дворян», дававшем ему какие-то привилегии. Возможно, они были близкими знакомыми или даже родственниками с Вадковскими, имевшими такое же происхождение. У них были большие имения – Хрустовая, где жило 540 крепостных, а также – Тишатовка с 180 крепостными. Может быть, наблюдая за жизнью своих крепостных, юный Юшневский мечтал о республиканском устройстве российского государства?

В Московском университете, куда поступил, не доучился. В ноябре 1801 года был принят на работу в канцелярию губернатора в Подольске. В пятнадцать лет? С 1805 года служил в Коллегии иностранных дел, с 1807 года стал переводчиком, ездил в командировки в Молдавию и Валахию.

Вероятно, лучшие его способности проявлялись на дипломатической работе. Известна его деятельность при устройстве переселенцев, которые переселялись из Бессарабии в Болгарию. Чин генерал-интенданта он получил в 1819 году, а с 1823 года был произведён в действительные статские советники, это означало, что он вошёл в число высшей номенклатуры государства.

Имея такие звания и чины, он вступал в тайные общества декабристов и даже входил в число руководителей движения. Был убежден, что Россия должна быть республиканским государством.

Арестовали его за день до мятежа в Санкт-Петербурге, 13 декабря, заключили в Петропавловскую крепость. Осудили по первому разряду – к смертной казни. Но головы осужденных по этому разряду (31 человек) не отсекли, наказание смягчили до каторги. Сначала пожизненной, потом – до 20 лет и меньше.

Наказание отбывал в Читинском остроге, Петровском Заводе. Жена приехала к нему в 1829 году. При выходе на поселение в июле 1839 года местом его проживания была определена деревня Кузьмиха возле Иркутска, где он почти не жил. Проживал в деревне Куда, затем ему разрешили переехать в деревню Жилкино, оттуда в деревню Малая Разводная, где жили его товарищи.

Вероятно, оттуда он и отправился в Оёк хоронить своего друга, где и скончался сам. С Евангелием в руках. Очевидец пишет, то он вышел с Евангелием и поклонился земле.

Почему же на его надгробном камне высечены слова «Мне хорошо»? Биографы пишут, что сделано это по его просьбе. Когда и кого он просил? Вероятно, ему, действительно, было хорошо.

Думается, что живым не постичь сознание человека покинувшего их со словами из Евангелия на устах в день отпевания своего товарища…

0

32

С.П. Жихарев

Записки современника. Записки чиновника.

26 февраля, понедельник. [1806 г]

Гнедич, который увлекался всем, что выходило из обыкновенного порядка вещей, который три раза прочитал "Телемахиду" от доски до доски и даже находил в ней бесподобные стихи, предпринял было сочинение какой-то драмы в 15 действиях, но не успел, по случаю отъезда своего в Петербург. Когда приятели его, в особенности сметливый Алексей Юшневский, стали издеваться над его намерением, он доказал, что большие пьесы, в которых сюжет разделяется на несколько суток, совсем не диковина, что, не говоря уже о народных немецких представлениях, каковы, например, "Русалка" и проч., состоящих из трех и более частей, есть у Шиллера трагедия "Валленштейн" в двух частях, так же как и у Шекспира "Король Генрих" в трех; а наконец, в подтверждение своей мысли, он откопал в какой-то старой, завалявшейся книге, что в Италии (помнится, в Генуе) была представлена пьеса "Генрих IV" в 15 действиях и 3 частях; ее давали по три дня сряду и каждую часть под особым названием: 1) "Генрих, король наварский, при французском дворе", 2) "Генрих в лагере, или сражение при Иври" и 3) "Генрих IV на престоле, или торжественное вступление его в Париж".

А для чего вся эта театральная эрудиция, если не для извинения безрассудного литературного предприятия?

19 февраля, вторник. [1807 г]

Приходил сослуживец мой Алексей Юшневский, бывший наш студент, приятель Гнедича, малый умный и чудак преестественный; он застал меня за письменною конторкою с пером в руке. "Что делаешь?". - "Пишу". - "Сочиняешь?". - "Описываю". - "Какого чорта ты описываешь?". - "Не чорта, а свой день". - "Славное занятие! и не скучно?". - "Привык". - "Правда, ко всему привыкнуть можно...". - "Кроме голода...". - "И жажды, - подхватил он, - прикажи-ка подать чаю". - "Прикажи сам".

Юшневский велел принести самовар и чайный прибор, поставил столик и, накрыв его салфеткой, расположился пить чай en amateur {Как любитель (франц.).}. "Вы все профаны, - сказал он, - пьете чай кой-как; надобно пить его со вкусом, как пьют московские купчихи". - "Кушай во здравие; у меня чай московский, его станет на год на всю артель сослуживцев", - "Знаю; Хмельницкий не нахвалится твоим чаем; оттого-то, признаться, я и зашел к тебе". - "Спасибо за откровенность". - "Впрочем, это шутка, а зашел я к тебе вот зачем: не хочешь ли познакомиться с Гнедичем?". - "Как не хотеть!". - "Так отправимся к нему завтра". - "Нет, не могу". - "Почему же?". - "Надобно подождать, пока поумнею: все это время я очень глуп". - "Так нам долго придется ждать". - "Бог не без милости! я был свидетелем и не таких чудес". - "Каких же?". - "Я видел слабоумного Грамматина на степени первого ученика в пансионе, и умного золотомедального ученика Граве на публичном немецком театре в роли странствующего башмачника". - "Что ж это доказывает?". - "Это доказывает, что первые бывают последними и последние первыми". - "Теперь подлинно я вижу, что мы долго не пойдем к Гнедичу: ты к _т_о_м_у_ же залез в метафизику".
- "Поживи с мое, залезешь в нее и ты".

Юшневский захохотал; он был старее меня четырьмя годами. "Да признайся, что ты там вараксал в то время, как я пришел?".- "Право, записывал день свой". - "Неужто же в самом деле ежедневно записываешь всякий вздор?". - "Непременно". - "Какая цель тратить попустому время? Лучше бы читал или сочинял что-нибудь дельное". - "Со временем, может быть, и этот вздор на что-нибудь пригодится". - "Поэтому запишешь и наш разговор с тобою?".- "Слово в слово". - "И покажешь мне?". - "Завтра же в Коллегии". - "Чудак!". - "Родом так". - "Предвижу, что вы будете большими друзьями с Гнедичем: он в своем роде также чудак". - "Может быть, но покамест я не пойду к нему". - "А сказать ему о тебе?". - "Кто ж мешает? Скажи, что я рад с ним познакомиться, но не теперь, у меня точно голова не в порядке". - "Да что ж такое? Денег нет или семейные огорчения?". - "Небольшие деньги на нужду есть, а в семействе до сих пор все обстоит благополучно". - "Ну так воля твоя, не понимаю". - "И понимать нечего; бывает у молодых лошадей мыт, а у людей корь и оспа и разные волдыри на теле; у меня волдыри на душе и на сердце: нравственный мыт - вот и все; будет с тебя?".

Мой Юшневский отправился домой приговаривая: "Жаль, очень жаль! Но, видно, мы долго не пойдем к Гнедичу".

20 февраля, среда. [1807 г]

Утром заходил в Коллегию и, к крайней досаде моей, узнал, что дежурство мое приходится в воскресенье. Нечего сказать - весело! Последний день масленицы я буду затворником. Одна надежда на Хмельницкого, что не даст умереть со скуки.

Я показал Юшневскому вчерашний дневник мой. Он удивился, прочитав его, и не утерпел, чтоб не подписать под ним: с подлинным верно {Эта подпись на дневнике сохранилась и до сих пор. Позднейшее примечание.}, примолвив: "Долго не идти нам к Гнедичу!".

10 марта, воскресенье. [1807 г]

Вчера у Хвостова познакомился с Гнедичем. Он, кажется, человек очень добрый и не даром любил его Харитон Андреевич, но уж вовсе невзрачен собою: крив и так изуродован оспою, что грустно смотреть. Он убедительно приглашал меня к себе и жалел, что далеко живем друг от друга: квартира его у Знаменья на самом конце Невского проспекта. "Мы с вами не чужие, - сказал он, - оба университетские, и вот вам рука на всегдашнее братство". Я извинился, что не успел быть у него с Алексеем Петровичем. "Да, Юшневский мне сказывал, - продолжал он с усмешкою, - что вы не хотели знакомиться со мною по случаю какого-то беспорядка ваших мыслей, но я надеюсь, что теперь вы, по собственному выражению вашему, совсем перемытились". Я покраснел и внутренно разбранил Юшневского за его нескромность. Гнедич читал свой перевод седьмой песни "Илиады", перевод мастерской, {Автор "Дневника" так думал в то время и сознается в своем заблуждении. Позднейшее примечание.} с греческого подлинника, и, по общему мнению, ничем не хуже перевода первых шести песен Кострова, которого Гнедич может назваться достойным продолжателем. Слушатели были в восхищении. Гнедич читает хорошо и внятно, только чуть ли не слишком театрально и громогласно; на такое чтение у меня не достало бы груди.

15 марта, пятница.[1807 г]

...Вечером был у Гнедича; застал его дома и за работою. Он очень обрадовался мне и сказал, что, со времени свидания нашего в прошедшую субботу у А. С. Хвостова, он ждал меня всякий день и не надеялся уже скоро меня видеть. "Но завтра непременно увидели бы у Шишкова", - отвечал я. "Да, правда: а вы не слыхали, что у него читать будут?" - "Да, кажется, считают на вашу восьмую песнь Илиады". - "Может быть, я и прочитаю ее, но желал бы послушать и других. Нет ли в запасе чего-нибудь у вас?". Я сказал, что ничего приготовить не мог, потому что мало имею времени, находясь при разных должностях. "О-го? так молоды и при разных должностях! следовательно, вы - другой Тургенев, и жалованья получаете много". - "Да побольше тысячи рублей, а сверх того, снабжают меня бельем разного рода и разбора, отпускают фунтов по 10 чаю, банок по 20 варенья и еще кой-какую провизию, в числе которых есть и вяленые поросята". Гнедич устремил на меня единственный свой глаз и, конечно, подумал: "Точно Юшневский прав: голова у него не в порядке". Но я скоро разрешил его недоумение и растолковал ему, что значат мои должности и откуда проистекают мои расходы. Все это очень забавляло Гнедича, особенно толки о троянской войне, и он с участием спросил меня, отчего ж, не будучи занят службою, я так мало или, скорее, ничего не пишу и не примусь за какой-нибудь дельный и продолжительный труд, чтоб со временем составить себе почетное имя в литературе. Я отвечал, что, приехав так недавно в Петербург, я не успел еще осмотреться и хочу, прежде чем решительно посвятить себя литературе, заняться службою; и если в Коллегии не добьюсь какого-нибудь назначения, то постараюсь перейти в другое ведомство; что, впрочем, я весьма начинаю сомневаться в призвании своем к литературе, и похвалы Гаврила Романовича моему дарованию, которые сгоряча я принял за чистые деньги, теперь, по зрелом размышлении, кажутся мне не совсем основательными: он в восторге от Боброва, а кто ж не знает, что такое Бобров! - "Однако ж, в ожидании назначения должности надобно делать что-нибудь, - сказал мне Гнедич. - Вы любите поэзию, страстны к театру и, учась в хорошей школе, приобрели достаточно вкуса, чтоб не писать дурных стихов и беспристрастно ценить литературные труды свои: а потому я советовал бы вам заняться пока переводом какой-нибудь хорошей театральной пьесы; вот, например, начните-ка переводить Гамлета".

9 апреля, вторник. [1807 г]

Вечером сидели у меня Гнедич с Юшневским, говорили, разумеется, большею частью о трагедиях и об актерах, хотя, правду сказать, и не то время, чтоб толковать о театре, а скорее бы надобно было читать канон покаянный и особенно мне, грешному. Гнедич уверяет, что с некоторых пор русский театр видимо совершенствуется и, не говоря уже о прежних известных талантах, которые в продолжение последних трех лет, благодаря многим новым пьесам, на театр поступившим, необыкновенно оживились и, можно сказать, переродились, являются на сцену таланты молодые, свежие, с лучшим образованием и современными понятиями об искусстве. {Так прежде казалось и мне; но я убедился впоследствии, что прежние актеры, вопреки мнению Гнедича, не менее новых имели образование и понятия об искусстве, а сверх того, обладали еще и большими физическими способностями, нужными для сцены. По этому случаю невольно приходят на память слова П. А. Плавильщикова, сказанные им за обедом у князя М. А. Долгорукова. См. "Дневник студента" 30 октября 1805 г. Позднейшее примечание.} Юшневский, соглашаясь с Гнедичем, что театр наш точно становится лучше, не хотел, однако ж, согласиться с ним в том, чтоб это усовершенствование могло иметь такое сильное влияние на наше общество, чтобы, как он утверждает, люди большого света, приученные иностранным воспитанием смотреть с некоторым равнодушием на отечественные театральные произведения и русских актеров, вдруг стали предпочитать русский театр иностранному и охотнее посещать его, чем французский, и что "Эдип", "Дмитрий Донской", "Модная лавка" и несколько других пьес не в состоянии так скоро переменить направление вкуса публики высшего круга. Если ж она с такою жадностью бросилась смотреть на эти пьесы, так не потому ли, что, по замечанию статского советника Полетики, она хотела убедиться в двух невероятных для нее вещах, то есть, что русский автор написал хорошую пьесу, а русские актеры хорошо ее разыграли. "Пожалуй, - сказал он смеясь, - вы, Николай Иваныч, и опять станете уверять, что несколько хороших пьес и хороших актеров нечувствительно могут переменить образ мыслей и поведение наших слуг, ремесленников и рабочих людей и заставить их, вместо питейных домов, проводить время в театре. До этого еще далеко".

"Далеко или нет, - отвечал Гнедич, - но это последует непременно, если только явятся писатели с талантом и станут сочинять пьесы, занимательные по содержанию и достоинству слога; если ж эти пьесы будут, сверх того, и в наших нравах, то успех несомнителен: театры будут наполнены и переполнены зрителями; но та беда, что трудно написать хорошую пьесу, и особенно пьесу в наших нравах. Я знаю только одну в этом роде, которая заслуживает полного уважения: это драма Ильина "Рекрутский набор"; в ней все есть: и правильность хода, и занимательность содержания, и ясность мысли, и теплота чувства, и живость разговора, и все это как нельзя более приличествует действующим лицам; жаль только, что автор без нужды заставил в одной сцене второго акта философствовать извозчика Герасима: не будь этого промаха, драма Ильина могла бы назваться совершенною. Впрочем, как быть! Вот более десяти лет, как немцы соблазняют нас, и я первый приношу покаянную в прежнем безотчетном моем удивлении и подражании немецким драматургам-философам".

13 мая, понедельник. [1807 г]

Возвращаясь из Коллегии с Юшневским, встретили мы Петра Свиньина, который давно уж здесь и, так же как и я, бьет баклуши. Поговорив о прошлом московском житье-бытье и вспомнив о серенадах его под окнами Н. В. Бушуевой, он на прощанье просил нас сочинить ему немецкое письмо.
"А ты не знаешь разве сам по-немецки?", - спросил его Юшневский.
"Немного знаю".
- "Что ж ты знаешь?".
- "Gut morgen, kussen sie mich" {Доброе утро, поцелуйте меня (нем.).}.
- "И больше ничего?".
- "Ни бельмеса".
- "А к кому письмо и какого содержания?".
- "Объяснение в любви к булочнице, что вон там, у Синего моста, в лавке сидит".
- "Да ты влюблен, что ли?".
- "Ни крошки".
- "Для чего ж вся эта процедура?".
- "Надобно же что-нибудь делать в Петербурге".
- "Ну, так знаешь ли что? - порешил Юшневский, - двух твоих фраз очень достаточно для объяснения, а если прибавишь третью, то и успех несомнителен".
- "Что ж написать? Пожалуйста, научи".
- "Ich habe Geld" {У меня есть деньги (нем.).}.
- "Спасибо!".

18 мая, суббота. [1807 г]

Жаль, что я не знаю ни одного из восточных языков, а то бы в Коллегии нашлось и мне дело. Илья Карлович сказывал, что теперь в Азиатском департаменте, по случаю войны с турками, много работы, и чиновники не бывают праздны. В числе этих тружеников по части переводов с азиатских языков есть отличные люди, как, например, коллежский советник Везиров, надворный советник Владыкин  и коллежский ассесор Александр Макарович Худобашев; их не видно и не слышно, а между тем они работают, как муравьи. Последний, говорят, сверх обязанностей по службе, намерен перевести или уже переводит Шагана Чиберта и Мартина: "Любопытные извлечения из восточных рукописей Парижской библиотеки о древней истории Азии". Худобашев собственно переводчик с армянского языка, так, как Дестунис с греческого, но знает хорошо и французский язык. Грекофил Гнедич отзывается о Дестунисе, которого познакомил с ним Юшневский, как о человеке, знающем в совершенстве греческий язык и разумеющем все наречия гомеровых творений. Я возразил: как же Дестунису, природному греку, не знать своего родного языка? "В том то и беда, - отвечал он, - что нынешние греки мастера только варить щук в квасу, да торговать маслинами, а до Гомера и разнородных его наречий им дела нет. Спиридон Юрьич, напротив, настоящий ученый, даром что молод: он прекрасно перевел с греческого "Военную трубу" и прибавил к ней множество любопытных примечаний, а теперь переводит "Жизнеописание славных мужей Плутарха" и намерен также обогатить их своими историческими и критическими замечаниями".

  С.П. Жихарев. Записки современника. М., Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1955 г.

Источник

0

33

https://img-fotki.yandex.ru/get/1105245/199368979.183/0_26e537_acbc3d8b_XXL.jpg

0

34

М. В. Базилевич.

Из архива декабриста Юшневского.(Три письма А. П. Юшневского к С.П. Юшневскому)

<...>Печатаевые ниже три письма адресованы С. П. Юшневскому 1 - среднему, наиболее любимому брату Алексея Петровича (род. в 1800) и относятся ко времени обучения С.П. в Москве. Впоследствие С.П. Юшневский служил во 2-ой армии, привлекался к делу о тайных обществах, сидел в крепости и затем находился под надзором полиции. С 1832 года состоял уездным Ольгопольским предводителем дворянства.

Письма издаются с сохранением орфографии подлинника.

Три письма А.П. Юшневского к С.П. Юшневскому

№ 1
Письмо написано на бумаге размером 17х22 1/2 см. без водяных знаков с золотым обрезом.

Кишинев, 8 сентября 1817 г.
Любезнейший брат, Семен Петрович,

Пользуясь отъездом в Москву знакомого тебе, а моего короткого приятеля Надворного Советника Петра Дмитриевича Сомова 2 просил я его побывать у тебя и осведомиться о твоем житии и здравии. Возобнови твое с ним знакомство; он человек добродушный и ко мне расположен.

Я отправился в Бессарабию3, как тебе известно, месяца на два; а живу до сих против воли, претерпевая все возможные неприятности и вместо всех наград, каковыми льстил себя в начале, ограничиваюсь одним только желанием освободиться их сей обетованной земли; но и в сем не имею успеха. Пребывание мое здесь было причиною, что Батюшка4 не был в Карлсбаде. Не видя конца моему здесь пребыванию, отправил я жену5 в Хрустовую6, чтобы страдать одному.

Уведомь меня, любезный друг, здорово ли тебе там живется, каково ты успеваешь в науках и довольны ли тобой твои наставники и образователи, в чем я, конечно, не сомневаюсь. Старайся кончить с успехом учебное твое поприще. Все, приобретешь, будет неотъемлемым и верным твоим достоянием. Помышляй об усовершении нравственного твоего образования. Будь предусмотрителен в выборе связей, каковые с товарищами твоими иметь можешь; они будут иметь влияние на твое учение, на твое поведение и наконец на всю последующую жизнь.

Если не увижу возможности скоро освободиться отсюда, то поеду в отпуск в деревню, чтобы успокоиться от неприятностей, которые сделали для меня ненавистною службу. Подробности обо всем узнаешь от П. Д.

За тем прости, Любезный друг, желаю, чтобы успехи твои соответствовали искреннему желанию моему видеть в тебе наконец образованного человека, добродетельного гражданина, к величайшему счастью всем сердцем любящего твоего брата и всего твоего семейства.

Прости. - Остаюсь вечно твоим другом.

А. Юшневский

№ 2

Письмо написано на бумаге verge размера 17х22 1/2 с водяными знаками "А. Г. 1819". Залито темной жидкостью, местами образовавшей в бумаге небольшие дыры. Точками обозначены повреждения текста, восстановить которые по смыслу затруднительно; предположительное чтение - в прямых скобках. Заключительное мнгоготочие подлинника.

М. Тульчин, 23 января 1820 г.
Любезный друг, Семен Петрович!

В одно время получил я от тебя и от Михаила Александровича Фонвизина7 письма от 1-го сего января. Радуюсь, что ты с ним познакомился и, как замечаю, ему понравился; постарайся сколь возможно снискать доброе расположение сего почтенного и достойного человека. Внимай его советам и поучениям, примись за упражнение в тех науках, к которым обращает он твое внимание. К одному из своих приятелей пишет он, что ты заражен философией 18 века, которую, вероятно, я тебе передал. - Я не знаю, как зовут те правила, которые я тебе внушить старался; ежели их называют философией 18 века, тогда должно будет заключить, что имя сие дается правилам честности, бескорыстия, любви к своим собратьям, привязанности к тому обществу, в котором мы родились. Следовательно мы с тобой не должны стыдится таких правил, какое бы название им ни давали. Не покидай сих правил, но не высказывай их. Блеск и … слишком ослепителен, предоставь времени приуготовить …. ши к ее созерцанию. Мало таких людей, которые успели бы совершенно свергнуть иго предрассудков, которые всосали с молоком. Надобно радоваться, находя людей, которые, невзирая на остаток оных, умеют быть добродетельны, любят свою страну и стремятся к ее благу.

Занятия по службе препятствовали мне по сие время ответствовать на письмо твое, которое получил я вместе с таковым же от Василия Михайловича 8. Теперь прилагаю при сем письмецо на его имя, вручи ему оное и извини меня пред ним. Я так занят, что не имею времени пожить для себя: из газет, я думаю, ты уже знаешь, что я [опре]делен Генерал-Интендантом второй армии. Пост очень важный и трудный, а нравственные мои силы слабы; должен заменять сей недостаток прилежанием.

Уведомь, переместил ли ты Владимира9, и каково он учится? - Удиви над ним Господи милость свою.

Не скоро доведется побывать мне в матушке каменной Москве; не скоро сподоблюсь святым мощам поклониться. Помолись ты за меня; а я пребуду любящим тебя всей душою братом и другом.

А. Юшневский

Облобызай за меня брата Влади[мира, пус]ть он утешит меня хоть …[сло]вечком в твоем письме, а я по крайней мере порадовал[ся бы] его складу и почерку. Каково учится Соболевский10 и далеко ли ушел; я принимаю участие в этом дитяте; кажется из него прок будет.

Обрадуй Господи нас тобою братцем нашим единоутробным, чтобы мы не имели наконец поводу сказать вместе с почтеннейшим Н. Ивановичем Давыдовым11: с собачками, мой милый, с собачками…

№ 3

Письмо написано на бумаге размера 21х24 с водяными знаками "H. Oser in Basel и фабричной маркой-гербом".

М. Тульчин, 13 июня 1820 г

Письма твои, любезный Друг Семен Петрович, получил я все исправно, наконец последнее через почту от 24 мая. Я очень давно к тебе не писал. Занятия по службе были тому причиною. Теперь я имею весьма верный случай писать к тебе и доставить приятнейшее знакомство с вручителем сего г-ном подполковником Павлом Васильевичем Аврамовым12, коротким моим приятелем и человеком, каких мало по честности и благородству образа мыслей. Я просил его познакомиться с тобой; знакомство с такими людьми на целый век тебе пригодится. Фонвизин и Охотников 13 очень довольны тобой; следовательно я сугубо тем утешаюсь. Подвизайся, любезный друг, а я постараюсь приготовить тебе местечко поближе ко мне. - Часто ли пишешь ты к Батюшке? - Не забывай своего долга. Я был недавно у него после пятимесячного отсутствия и оставил его здоровым. Радуюсь, что Владимир начинает поправляться. Если начнет успевать с сего возраста, то до двадцати лет будет профессором чего захочет. При сем прилагаю письмо к Ивану Ивановичу [Дмитриеву]. При вручении оного извини меня в том, что я не писал. Тем не менее, я никогда не престану быть благодарным за внимание его к тебе. Я поручил Павлу Васильевичу доставить к Александру Александровичу Волкову письмо мое и мешок турецкого табаку. За тем прости, любезный друг, обними за меня Владимира, уведомь, каково учится Соболевский. Прости.

Остаюсь верным тебе другом

А.П. Юшневский.

Приписка от Марии Казимировны Юшневской

При сем и я, Любезнейший братец Семен Петрович, благодарю вас за приписанье ко мне в письме брата Вашего. Для меня всегда очень приятно видеть, когда я не забыта вами, а в трех письмах мужа моего вы обо мне ни слова, признаюсь вам, мне немножко больно сие было, однако же я уверена, что это так случилось, а вы всегда добрый любезный мой брат, я же с моей стороны всегда стараюсь приобресть себе в вас друга, Сонюшка14 моя кланяется Вам усерднейше, и с нетерпением ожидает, чтобы вы на будущую зиму к нам приехали, она собирается с Вами танцевать. Похвалюсь вам, что она учится очень хорошо, любезного Владимира поцелуйте за меня и скажите, что я очень, очень рада, что он поправился и начал хорошо учиться. Особливо же я вижу, сколько это обрадовало Алексея Петровича, Сонюшка ему также кланяется и просит обоих Вас не забывать его (sic!). Прощайте, Симеон Петрович, пишите к нам чаще, остаюсь всегда Вас истинно любящая сестра и покорная слуга.
М. Юшневская.

Приписка от Алексея Петровича

Я очень был бы рад, если бы мог ты явиться к начальнику штаба нашей армии Генерал-Майору Павлу Дмитриевичу Киселеву 15, человеку отличных правил и достоинств, которого душевно люблю и почитаю. Смерть его отца побудила его отъехать на время в Москву. Так как он ко мне милостиво расположен, то я желал бы представить ему тебя, но так как в доме их великая печаль, ибо семейство лишилось обожаемого отца, а общество честнейшего Гражданина; поэтому я просил Павла Васильевича наставить тебя, когда можно тебе будет представиться Его Превосходительству, к которому прилагаю письмо для вручения лично тобою.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. По др. источникам дата рождения С. П. - 1.2.1801. Дата смерти неизвестна, в сети ее обычно указывают как "после 1844 года", но исходя из того, что последнее опубликованное Голубовским письмо Марии Казимировны к С.П. относится к 1856 году, то даты будут звучать следующим образом: 1800-1801гг. - после 1856 г. Семен учился в Московском Университетском Пансионе, закончил его в 1821 г.

2. Петр Дмитриевич Сомов - c 1821 г. пермский вице-губернатор. - прим. В. Базилевича.

3. Алексей Петрович с 1816 г. по 1819 г. служит чиновником по диполоматической части в штабе 2-й армии и занимается, в частности, устройством в Бессарабии переселенцев из Болгарии

4. Петр Христофорович Юшневский (1758-1823), отец декабриста.

5. Мария Казимировна Юшневская (1790 — 1863) — урождённая Круликовская, в первом браке Анастасьева, жена А. П. Юшневского с 1812 г.

6. Хрустовая (село Ольгопольского уезда, 545 душ крестьян) – имение Юшневских, с 1811 до революции. Было приобретено отцом декабриста Петром Христофоровичем Юшневским, После смерти отца декабриста все имения перешли к его сыновьям: Алексею (декабристу), Семену и Владимиру. После осуждения Алексея имения, за выделом третьей части его жене, перешли к двум младшим братьям.

7. Михаил Александрович Фонвизин (1787-1854)- декабрист, член Союза Спасения с 1816 г, участник наполеоновских войн, генерал-майор, тоже во 2-ой армии, как и Алексей Петрович.

8. Фамилию установить не удалось. Возможно это был Василий Михайилович Аврамов, оцец декабриста Павла Васильевича, приятеля Юшневского. - прим. Базилевича.

9. Владимир Юшневский(род. в 1807 г), младший брат декабриста. В позднейших документах упоминается как "неслужащий дворянин". В письме 1853 года к Семену Петровича Мария Казимировна называет Владимира "потерянным человеком", видимо, судьба у него как-то не сложилась.

10. Михаил Соболевский - воспитанник А. П. Юшневского, учился вместе с его братом Владимиром в Московском Университетском благородном пансионе на средства Юшневского, как видно, например, из квитанции от 11 февраля 1818 года, выданной из Правления Московского Университета и сохраненной в бумагах декабриста - прим. Базилевича

11. Николай Иванович Давыыдов - родственник декабриста Василия Львовича Давыдова - прим. Базилевича

12. Павел Васильевич Аврамов (1790 или 1791 — 1836) - декабрист, член Южного общества, близкий приятель семейства Юшневских

13. К. А. Охотников - старший дивизионный адъютант 16 дивизии, капитан 32 Егерского полка, друг М. Ф. Орлова и "первого декабриста" В. Ф. Раевского, член Союза Благоденствия и Южного Общества; умер до начала следствия над декабристами. - прим. Базилевича

14. София, в замужестве Рейхель, дочь Марии Казимировны от первого брака

15. Граф Павел Дмитриевич Киселёв (1788—1872) — русский государственный деятель. В эти годы - начальник штаба 2-ой армии.


Из архива декабриста Юшневского.(Три письма А. П. Юшневского к С.П. Юшневскому)// Бунт декабристов, Л. Былое, 1925. С 323-328.

Источник

0

35


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Юшневский Алексей Петрович.