Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Письма Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Си


Письма Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Си

Сообщений 31 страница 40 из 44

31

29

"Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Сибири", публ. В. П. Голубовского, Киев, 1908 г.

[Алексей Петрович – Семену Петровичу]

Малая Разводная. 29 Декабря 1841

Спешу отвечать, любезный друг и брат Семен Петрович, на два твои письма от 16 Октября и от 9 Ноября, которые оба получил 20 текущего месяца. Я был тронут изъявлением деятельной твоей заботливости о вспоможении нам. Но к чувству моей благодарности примешивается мысль, что в то самое время, как ты хлопочешь об улучшении твоих, являюсь я, чтобы усугубить твои затруднения. Успокаиваю себя только надеждою на твою уверенность в том, что, без самой неумолимой крайности, я бы себе этого не позволил. Без малого 12 лет терпели мы здесь с женою жесточайшие лишения и недостаток. Но все это, благодаря участию добрых товарищей, могли мы кое-как пережить. С поступлением на поселение остались мы при одних собственных способах. Остальное известно тебе из предыдущего. Теперь мне осталось только благодарить тебя, любезный друг, за новый опыт твоей дружбы и за ту искреннюю готовность, с какою взялся ты пособить нам. С терпением буду ожидать последствия твоих стараний. - Передавая перо жене, прошу тебя сказать мой родственный привет сестре и обнять за меня моих племянников.

Прости! Твой друг А. Юшневский.
[Приписка Марии Казимировны]

Прими и мою благодарность, любезный друг Семен Петрович, за обещание выручить твоего брата из затруднения. Без дому нам невозможно было жить здесь, где нет даже лачужки порядочной. Теперь я еще более спокойна, зная, что твой брат не будет грустить и задумываться. Он даже похудел это время. Праздники мы встретили вдвоем с моим мужем, ни мало не скучая. Сосед наш, Артамон Захарович, встретит с нами новый год. Также и два брата Борисовых, которые в нашей же деревне поселены. Не знаю, из чего ты, мой друг, взял, что мы должны Артамону Захаровичу. Дом купили мы в городе и перенесли сюда. Хозяину надо было очистить место для постройки другого дома. Я воспользовалась предложением купить старый, и таким образом, устроили наше жилище и задолжали добрым людям. Странно видеть дом среди пустого места без ограды: субстанции не было сделать забор. В нашей стороне это очень невыгодно: посещают беглые, и самые жители делятся с нами дровами. Впрочем, здесь и запоры мало помогают. Ты можешь себе представить, каково мне трусихе жить здесь. До сих пор Бог миловал: не можем жаловаться, как, другие жалуются. <…>

Друг ваш и сестра М. Юшневская.

0

32

30

Н.В. Зейфман. Неизданные письма к И.И. Пущину (А.П. Барятинский, А.Ф. Фролов, Д.А. Щепин-Ростовский, А.П. и М.К. Юшневские) //Записки отдела рукописей Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина. Выпуск 43. Москва, 1982.

[Алексей Петрович – Ивану Ивановичу Пущину]

Малая Разводная, 10-го января 1842

К отъезду Евгения Петровича [Оболенского] жена написала вам целую тетрадь, почтенный Иван Иванович. Посещая чаще меня наши колонии, она знает все подробности, могущие вас интересовать. А я - домосед и по призванию и по необходимости - остаюсь дома, испытав неоднократно, что нельзя полагаться на людей. И потому мы с Арт[амоном] Зах[аровичем] положили между собою никогда всем не отлучаться.

Итак, я должен привыкнуть к мысли, что в этой жизни никогда вас не увижу. Обстоятельства так расположились, что мы принуждены навсегда отказаться от надежды подвинуться к Европе. Впрочем, каждый из поселенных здесь, в соразмерности своих способов, употребил столько на свое водворение, что необходимо сделался attache a la glebe* (* Прикрепленным к земле, крепостным (фр.). Вам известно, что мы домогались разрешения жить в самом Иркутске, чтобы избежать постройки и с тем вместе, чтобы иметь возможность предпринять что-либо к улучшению нашего содержания. Одно, что казалось нам возможным, это - воспитание детей. Сделано уже было и начало, когда мы жили на предместье за Ушаковкой, но все рушилось во время взятия Лунина. Жительство в городе нам решительно отказано, и мы принуждены были переселиться немедленно сюда. Продолжать начатое можно бы и здесь; но опыт показал, что это предприятие могло бы быть выгодным тогда только, когда бы можно было сделать его в большом виде. Здешние же граждане и чиновники не довольно ценят выгоды образования. У нас была одна девочка, получившая некоторые начала у покойного Ордынского 66. Она жила у нас, как в пансионе: стало быть надлежало не только учить, но заниматься нравственным образованием. На это нужно было столько времени и трудов, что мы с женою не имели возможности никуда отлучаться, и все это для одной только воспитанницы. А так как таковых в виду более не имеется, то мы принуждены отказаться от этого предприятия. Понятовский в прошлом году получил и доставил нам дохода 3800 руб. с уведомлением, что хотя и являлись покупщики имению, но цену давали невыгодную. Разумеется, мы не перестаем повторять ему, чтобы непременно продал, и в марте ожидаем известия о последствии киевских контрактов. Посредством некоторых лишений, конечно, можно, хотя очень бедно, жить означенным доходом; но уже отделить нельзя ничего не только на уплату долгов, но даже на гардероб наш. Впрочем, провидение неистощимо в своих чудесах. 11 лет прожили мы здесь почти без всяких собственных способов; и все-таки живем, и еще имеем дом, который, в соразмерности с числом живущих в нем, обширнее и удобнее: помещения прочих женатых наших товарищей. Здоровье мое постоянно хорошо, зато жена редкий день чем-нибудь не страждет. Занятия мои те же, кроме музыки, которую начинаю покидать. Она требует спокойных мыслей и беззаботности. Чтения у нас мало. С тех пор как Ник[ита] Мих[айлович Муравьев] пустился в агрономию, он не выписывает книг. А прочие не получали даже ни газет, ни журналов, кроме мос[ковских] газ[ет] и берлинских, но и эти доходят ко мне медленно и неисправно. В городе я бываю очень редко, несмотря на дозволение. Бывая у других, надобно и самому принимать, а это заведет далеко. При том же как бы нас там ни принимали, а все-таки мы находимся в каком-то ложном отношении и к властям и к жителям. Не хочу этим осуждать некоторых из наших господ, которые поступают иначе: у всякого свой образ воззрения. Евг[ений] Петр[ович Оболенский] расскажет вам, как иные находят удовольствие маскироваться и выплясывать у горожан, и вы скажете, какой же способ.

Мало ли что есть вам пересказать, но жена, полагаю, многое написала, а остальное доскажет Евг[ений] Пет[рович]. Итак, я должен сказать вам прости с горестным убеждением, что никогда вас не увижу. Буду утешать себя упованием на неизменное сохранение вашей дружбы

всею душою ваш А. Юшневский.

ПРИМЕЧАНИЯ

66 Ордынский - не удалось установить. Это не ссыльные поляки Феликс или Карл Ордынские, поскольку первый был переведен в 1836 г. в Отдельный Кавказский кор пус, а второй был жив еще в 1856 г. (сведения о них любезно сообщены нам Н. К. Орловой. - Н. 3.)

0

33

31

"Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Сибири", публ. В. П. Голубовского, Киев, 1908 г.

[Алексей Петрович - Семену Петровичу.]

Малая Разводная. 2 Марта 1842

Более месяца, как я собираюсь писать тебе, любезный друг Семен Петрович, но как-то не удавалось, и все оттого, что голова полна одних забот и тоща мыслями. К тому же вокруг, нас такое однообразие, все дни так ничем н.е отличаются один от другого, что мы забыли бы измерение времени, если бы переписка не заставляла справляться с календарем. Если вечность что-нибудь в этом роде, то надобно быть существом бесплотным, чтобы не соскучиться. Прежде, когда мы были все вместе, было что почитать: книжный запас был общим достоянием, а теперь редко что-либо попадается. Нет даже Библиотеки для Чтения, ни Наблюдателя, а для меня, особенно в нынешнем положении, жить значит читать, - лишь бы только не произведения фантазии, а что-нибудь дельное. Однако ж в последнее время, за неимением иного чтения, я прочитал на немецком несколько романов Шпиндлера и Тромлица: оно годится, чтобы не забыть языка. Пред выездом на поселение нужда заставила меня продать фортепиан; но один из добрых товарищей снабдил меня здесь своим. Только от неимения ли новых нот, или от неспокойствия мыслей, или, наконец, от возраста, я стал как будто равнодушен к музыке, которая прежде составляла лучшее из моих наслаждений. Однако ж, чтобы не выйти из удара, я играю одни гаммы и пальцеломные этюды, этюды Гензельта. Редко заглядываю в Баховы фуги, потому что, как курить простой, крепкий, табак, так их играть можно только наедине. У жены делается от них спазматическая зевота.

[Приписка Марии Казимировны]

<--->Ничего нет скучнее нашей жизни. Жду лета с нетерпением: займусь огородом, а муж мой постройкой служб, необходимых при доме, была бы только малейшая возможность. Знаешь ли, мой друг, что и на меня напала охота играть на фортепьянах <--> . На днях, может быть, сделают портрет твоего брата для тебя. Он устарел (sіс) очень. Ты бы удивился, как его изменили эти 16 лет. О себе и говорить не хочу: совсем другое лицо сделалось; даже выражение лица совсем изменилось, после тяжкой болезни, которую перенесла я в Петровском заводе; несмотря на то, что этому пошел четвертый год, я не могу прийти в себя. Да, пора собираться в вечность! Только беда, что мой добрый муж очень меня жалеет и боится меня потерять. Маленькие мои недуги его крепко пугают <--->

Прощай, мой друг Семен. М. Юшневская.

0

34

32

Н.В. Зейфман. Неизданные письма к И.И. Пущину (А.П. Барятинский, А.Ф. Фролов, Д.А. Щепин-Ростовский, А.П. и М.К. Юшневские) //Записки отдела рукописей Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина. Выпуск 43. Москва, 1982.

[Мария Казимировна – Ивану Ивановичу Пущину]

10-го мая 1843. Малая Разводная

Давно я к вам не писала, добрый наш Иван Иванович, и теперешним моим письмом будете вы огорчены. Если бы от меня зависело, все бы только говорила вам приятные вещи, но когда у самой тяжело на сердце и надо сказать какую-нибудь печальную неожиданность, то, право, жалеешь, что умеешь писать!

Наш добрый Никита Михайлович переселился на вечный покой, так неожиданно и так скоро, что мы не можем прийти в себя. Была я у Марьи Никол[аевны] 24-го апреля, пришли к ней вечером за большим креслом и сказали, что у Ник[иты] Мих[айловича] сделались колики, он простудился, это было в субботу; воскресенье я возвратилась домой, но ничего не могла узнать о здоровье Н[икиты] Мих[айловича], потому что никого у них не принимали и даже люди не говорили, что у них делается (маленький Китушка был очень болен). В среду утром в 7-[м] часу входит к нам Ар[тамон] 3[ахарович] и показал записку Ал[ександра] Мих[айловича]: "Arrivez, Artamon, mon frere est tres rnal" .[Приезжай, Артамон, брат очень плох {фр.)]. Но покуда посланный доехал, Ник[ита] Мих[айлович] скончался - он умер утром в исходе пятого - т. е. 28-го апреля. Пред кончиной, в 12-м часу ночи, исповедовался и приобщился Cвятых Тайн, все время стоял на коленях и молился в землю. Антонов огонь, как сказывают, так скоро действовал, что спасти его уже не было возможно. Сильное воспаление в кишках и желудке - а началось простым колотьем- 30-го апреля проводили мы его тело и предали земле - схоронен он у самой церкви в Урике. Из наших дам была я только одна, Мар[ья] Ник[олаевна] имела свой нервический припадок, ее не пустили, Кат[ерина] Ив[ановна] не выходит из своей спальни, во ожидании разрешения67. Мужчины были Ар[тамон] 3[ахаровнч], мой муж, Панов, С[ергей] Григ[орьевич], Сутгоф, Вад[ковский]. Алекс[андр] Вик[торович] страдал нарывом в ухе, а Ос[ип] Вик[торович] оставался при М. Н. Еще был Мух[анов], который располагал всем при этой печальной церемонии. Нонушка, вероятно, мало плакала потому, что была поражена неожиданностью и, как мне показалось, не понимала важности этой потери. Алек[сандр] Мих[айлович] очень плакал - и все тоже, Арт[амон] 3[ахаровнч] ужасно плакал. Было здесь еще два лица посторонних добрых людей и умеющих ценить покойного Н[икиту] Мих[айловича]. Да будет ему Царствие небесное и вечный покой.

Маленький Никитушка скончался того же дня, когда похоронили его дядю. Он был болен 21 день - в голове у него была вода, и очень страдал ребенок.

Я уже не была у них, когда хоронили Никитушку, - даже не заходила к ним после похорон Н[икиты] М[ихайловича]. Пообедав у М[арьи] Н[иколаевны], уехали домой, с нами и Панов, Ар[тамон] 3[ахарович] прежде нас был дома.

Жаль, что никто при жизни не видел Ник[иту] Михайловича]. Когда разбудили С[ергея] Григ[орьевича] и Мух[анова], они не застали уже живым. Тоже Вад[ковский] и Ар[тамон] 3[ахарович] получили записки, когда уже покойник лежал на столе. Подробности знаем только от Сенюшки - человека, который был при нем. За час даже до кончины Ник[иты] Мих[айловича] никто не знал, что он опасно болен. Кроме Ферд[инанда] Богд[ановича] никого из докторов не было. Не умею объяснить вам ни начала, ни конца болезни. Видно было, что покойник очень страдал, у него не только было лицо совершенно черное, но даже руки - и все кровь шла носом и кусками кровь отделялась у него ртом пред кончиной. Бедный Ник[ита] Мих[айлович]. Кате[рина] Ив[ановна], Сашинька, Лиза, узнав о смерти Н[икиты] Мих[айловича], очень плакали, а Зина целый день просидела на диване в уголку, не играла куклами и не говорила ни слова. С[ергей] П[етрович] думал, что в субботу хоронят, потому не был - и так огорчился, что не дали ему знать, что по случаю разлагательства покойника схоронили его раньше.

Сказывают, Нонушка с нетерпением ждет, чтобы ее увезли к бабушке и сестрицам. Просили уже отсюда, чтобы там родные выхлопотали позволение на ее отправление к бабиньке. Вероятно, все это раньше зимы свершиться не может. Дай Бог ей уехать к доброй старушке, только бы господь продлил дни ее и перенесла бы она ужасный этот удар для нее. Бедная Катерина Федоровна[Муравьева] , без слез нельзя вспомнить об ней.

Сказывают, что писал Вас[илий] Львович [Давыдов], будто и Антон Петрович Ар[бузов] умер, жил тихо, скромно, но убило его равнодушие его брата, который совсем его бросил и довел его до крайней бедности68. Будущую почту, добрый наш Иван Иванович, получит Ев[гений] Петрович] приятное от меня письмо и поделится с вами, радуясь за Кат[ерину] Ив[ановну]. Бог милостив - надеюсь, что напишу вам хорошие вести об ней. Сегодня я должна была ехать к ней на целую неделю, но всю ночь страдала сильною головною болью, и утром дождь пошел - я отложила до послезавтрого мой отъезд. Пробуду у нее подольше, чтобы поберечь Кат[ерину] Ив[ановну] и позаняться маленькими моими друзьями - иначе они соскучают и маминьке не дадут покоя. От Кат[ерины] Ив[ановны] напишу вам письмо общее с Ев[гением] Пет[ровичем]. Конверты хотя я не получила еще, но получу, будучи у Кат[ерины] Ив[ановны], много и усердно благодарю вас за них, у меня давно уже нет ваших конвертов. Теперь опять стану вам по одному чаще пересылать. Скажите Ев[гению] П[етровичу] дружеский наш привет. Расписочки и третье письмецо хранятся у меня, полученные от Дмитрия Прокофьевича, прикажет ли он переслать их к себе - или предать их истреблению, как уже ни на что не нужные листки. Ящик свой верно скоро получит от г-на тобольского губернатора. Его увез Ганюшка.

Прощайте, добрейший уважаемый Иван Иванович. Дай Бог, чтобы я никогда не писала вам отсюда таких печальных происшествий и чтобы у нас нее были здоровыми, также и у вас чтобы все было благополучно.

Муж мой сам напишет, его дома нету - хлопочет, сколько сил, как бы только помочь своему недостатку, слава Богу, успевает - и здоровье его до сих пор не изменяется, да укрепит господь его и на будущее время. Забыла сказать вам, что по просьбе Веры Алексеевны разрешено Ар[тамону] Зах[аровичу] ездить по всей губернии Иркутской для его промыслов . Мы все порадовались за него - ас этим вместе, думаем, что и другим будет свободнее выпросить и для себя, кому надо будет, такое позволение для промыслов. Прощайте. Всем нашим добрым товарищам пожатие руки.

М. Юшневская.

Нонушку разбудили - отец благословил ее после своего причастия.

ПРИМЕЧАНИЯ

67 13 мая 1843 г. у Трубецких родился сын Иван (ум. 1874).

68 Декабрист А. П. Арбузов (1790 - янв. 1843), с 1839 г. на поселении в с. Назаровском Ачинского о. Енисейской губ. Его брат Егор Петрович Арбузов, к которому перешло имение декабриста, не писал и не помогал ему. В дневникех Вл. Философа содержится следующий рассказ о смерти Арбузова ( со сл Киреева) «В мороз в 30 градусов, он, больной, отправился ловить рыбу, стал прочищать старую прорубь, но слабые силы изменили ему, он упал прямо в воду, выкарабкался, но не пошел домой, продолжал ловить рыбу, закинул бродец и, к счастью, поймал нужное количество для расплаты с хозяйкой. Придя домой, он прехладнокровно заплатил ей свой долг и сказал, что больше ни в рыбе, ни в чем нуждаться не будет. Она подумала, что он намекает на то, что к нему присланы деньги и пошла было за ним ухаживать. Он лежал уже мертвый на постели. Так, на 48 году жизни, погиб этот человек (умный, любезный и основательных сведений) в глуши и забвении, и подвиг его —разве эта рыбная ловля не подвиг? — разносится только в отдаленном околодке Сибири» (17 июня 43 г.).

0

35

33

"Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Сибири", публ. В. П. Голубовского, Киев, 1908 г.

[Алексей Петрович - Семену Петровичу.]

Малая Разводная. 5 Апреля 1843

Насилу собрался я, любезный друг и брат Семен Петрович, отправить к тебе обещанный портрет <…> Все дни наполнены тем же однообразием, горечью и заботами. Хорошо, однако ж, то, что здоровье жены с некоторого времени стало удовлетворительнее. О моем не говорю. Я кончил 57 лет, и еще ни одного дня не лежал больной, что даже не совсем прилично людям хорошего тона. За то уж, верно, когда-нибудь слягу, чтобы больше не вставать <…> Ты обещал показать опыты светописи. Вероятно, ты прочитал уже где-нибудь известия о новых опытах над действием света профессора Мезер, деланных в присутствии Гумбольдта и Энке. Подлинно, дойдут скоро до того, что откроют средство удерживать изображение предмета, видимого в зеркале <…>

Твой друг А. Юшневский.
[Приписка Марии Казимировны]

Ты и не воображай себе, мой добрый друг Семен Петрович, чтобы твой брат мог быть когда-нибудь похож на этот портрет! Я бы была в отчаянии. Если ты хочешь, черты лица его, но выражение, о Господи! Неужели есть люди с таким выражением лица?! Твой брат сохранил свежесть лица, какую всегда имел; даже днями бывает красен, когда не по себе ему, или немного прилив к голове. Ты помнишь, лицо его выражает кротость, благородство души его. Седины у него вполовину нет сколько здесь нарисовано. Одна худоба твоего брата изображена. Впрочем, если случалось показать мне этот портрет кому-нибудь - узнают, что намерение было изобразить Алексея Петровича. Кстати расскажу тебе, как у нас, бывало, стража солдат узнают сходство портретов. Однажды Бестужев нарисовал очень похожий портрет m-me Фонвизин. Сторож увидел и закричал во все горло: "ах ты проказник, Николай Александрович, даже живого ты Якушкина представил!" Другой раз портрет Швейковского нашли похожим на m-me Давыдову. Не думай, чтобы это одни простые так различали. Однажды порядочный человек подошел, когда делали портрет, удивлялся сходству и указал пальцем на нос, у него не дорисованный. (Нос) остался на пальце. Так живописец с отчаяния мазнул кистью по всему лицу, и пропала вся работа <…>

Ваша сестра М. Юшневская.

0

36

34

"Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Сибири", публ. В. П. Голубовского, Киев, 1908 г.

[Мария Казимировна - Семену Петровичу.]

26 Сентября 1843. Малая Разводная

Добрый друг и брат Семен Петрович.

<…> У нас на днях спустили пароход, - большое событие в нашей Сибири. До сих пор по Байкалу плавали грязные суда, большею частью, с омулями (наши сибирские сельди и главный рыбный промысел). Перевозят и чаи и разный товар на особых судах, но все это очень некрасивые, плоскодонные суда, без всяких выгод для пассажиров, так что многие предпочитали большую лодку и скорее переплывали Байкал. Когда приехала я к твоему брату, 6 суток качало меня на Байкале. Другой раз переехала счастливо, когда все мы приехали сюда на поселение. В третий раз проехали по льду моря в конце Марта, едучи на горячие воды. В Августе опять в четвертый раз переплыла море счастливо в одни сутки. Невозможно довольно налюбоваться горами, окружающими Байкал. Прелестные места есть. Гольцы в виду. Покрыты снегом верхи этих гор. Чудесный вид, особливо, когда солнцем осветит всю эту группу гор. Иные имеют совершенную форму сахарной головы. Несколько недель тому назад ездила я по хозяйственным делам за 80 верст от нас к Байкалу по другую сторону - называемая кругоморская дорога. Ты себе не можешь вообразить узкой скалистой дороги, исковерканной рытвинами. Крутизны гор, лес - тайга непроходимая, необыкновенной высоты сосны, кедры, темнота, чаща такая, что три шага сделать нельзя. Все покрыто мохом, очень красивым. Как подушки меховые лежат по лесу. И разный цвет на этих подушках, большею частью, розовый, голубой и желтый. По дороге малины множество, огромные кусты. В этом году все замерзло: не было ни ягодки. Зато видела я первый раз в жизни, как растет морошка, и ягоды кушала свежие. Не нашла много вкуса в ней. Черная смородина несравненно лучше. Но что за удовольствие было для меня видеть рыбаков, ловко разбрасывающих свои сети по морю, управление лодками с таким искусством. Прелесть… сколько рыбы в один раз вытаскивают. Какая вкусная рыба - чудо что такое. Нельзя иметь понятия, какое объедение жареные свежие омули.

Только могут наслаждаться этим удовольствием те, которые живут на этих берегах. Я смотрела несколько часов, как при лунном свете ловили рыбу. Трудно описать тебе, другой мой, какой это был вид чудесный. В Культуке, где я была, узкое место моря; с обеих сторон горы покрыты лесом, и посредине моря полоса светлая отражалась от луны. Чудесный вид. Тут я вспомнила Софиевку, и так сделалось грустно, тяжело на сердце, что я поскорей уселась в тарандас (sіс) и ночью же уехала оттуда. Хорошо, что успела купить себе соленой рыбы и все, что мне было нужно. - У меня теперь садят кусты смородины, по скату горы к реке. Ты уже знаешь, что дом наш стоит на высоте, на берегу Ангары. Ограда нашего дома внизу. От реки место осталось для дороги. Посредине ограды сделаны небольшие ворота и выход на Ангару. Жаль, что не умею снимать видов. Я бы тебе послала рисунок, и ты бы любовался местоположением. У нас и зимою, и летом, народ мимо самого дома проходит. Зимой по льду почтовая дорога, а летом суда, лодки, поминутно плоты; теперь на кораблях целые скирды сена плывут. Право же, это очень мило! А на рисунке каждая вещь лучше еще кажется. Все, что тебе сказала в моем письме, написано с мыслию, чтобы ты видел, что и у нас есть свои прелести Сибирские, есть места хорошие, даже нравятся самые дикие места, которых не найдешь нигде. Вообрази: когда я ехала в Культук, нарочно замечала, не попадется ли птица какая-нибудь. Такая тишина, что ничего живого не найдешь, ни даже жучка, ни червячка, ну ничего - одним словом - кроме множества мошки и больших комаров. Никто, даже проезжающий, не попадался. Сказывали жители Культука, что медведей много бывает и то далее в лесах. Жаль, что не по силам было на Хамар-Дабан взобраться - можно только верхом и то очень страшно. Есть узенькая дорога, и та засыпана каменьями. Много бы тебе еще могла говорить о наших горах и диких местах, да всего не перескажешь и надоесть можно <…>

Твой друг М. Юшневская.

0

37

35

Включаю в подборку еще одно письмо к Семену Петровичу Юшневскому. О смерти брата сообщает ему не Мария Казимировна, которая видимо, пока просто не может ничего писать, а сосед Юшневских по Малой Разводной - Артамон Захарович Муравьев.

А. З. Муравьев. Письма. Иркутск, 2010, с. 422

[ А. З. Муравьев - С. П. Юшневскому]

Малая Разводная, 19 января 1844 г.

Помета С.П.Юшневского: "Получено 11-го марта 1844 года в 8 часов вечера"

Милостивый государь Семен Петрович. Горькая обязанность досталась мне в удел; достойнейший и для всех нас незабвенный брат ваш скончался 10-го числа сего месяца от апоплексического удара (foudroyant). Неутешная вдова его ужасает нас справедливым отчаянием своим. Невзирая на всю грусть свою, она поручила мне сообщить вам потерю нашу и сказать, что при первой возможности сама напишет к вам. Препровождая письмо покойного Алексея Петровича, написанное к вам за час до отъезда его на похороны товарища нашего Вадковского, вменяю себе в обязанность добавить несколько слов, касающихся до последних его минут. Чувствуя себя совершенно здоровым, в день похорон помогал несть гроб до церкви. Во время литургии, при чтении Евангелия, брат ваш падает без чувств на руки стоявшего за ним Ф.Б.Вольфа.

В первые минуты полагают его в сильном обмороке, но недолго продолжалось утешительное это заблуждение, невзирая на скорую помощь, должны были наконец сознаться, что смерть его была мгновенна и что мы оттирали бренные только его остатки, которые 14-го числа опущены были в могилу. Мужайтесь, горе ваше велико.

Сестра ваша просит передать прилагаемое письмо ее Дарье Ивановне и объявить ей с должною осторожностью по летам ее горестную весть.

С истинным почтением и с совершенною преданностью покорнейший слуга

Артамон Муравьев. Извините, что письмо мое написано небрежно, я болен и поражен невыразимо потерею нашею.

ПРИМЕЧАНИЯ

И еще один кусочек из Артамона Захаровича, из письма В. Л. Давыдову весной (апрель-май) 1844 г : "О себе не могу сообщить тебе ничего хорошего, разве только то, что мое присутствие может быть полезно бедной вдове почтенного Алексея Петровича. Я почти не покидаю ее. Ее слезы и отчаяние раздирают сердце; признаюсь даже, что, если бы я не считал своим долгом оставаться при ней, я постарался бы уехать - так трудно мне переносить это ужасное зрелище. Она написала гр. Бенкендорфу, прося разрешения вернуться в Россию, и я думаю, что в июне она уедет. Я буду рад ее отъезду, в надежде, что свидание с дочерью и внуками до некоторой степени рассеет ее горе.. То же издание.

0

38

36

Письма политических ссыльных в Восточной Сибири, Иркутск, Восточно-Сибирское книжное издательство, 1978, С. 97-98

[Мария Казимировна - графу А. Ф. Орлову]

2 октября 1844 г. Малая Разводная

Граф Александр Федорович!

Г. генерал-губернатор Восточной Сибири объявил мне, что ваше сиятельство признать изволили невозможным удовлетворить просьбе моей о дозволении возвратиться в Россию, потому что доселе еще не было примера возвращения из Сибири жен преступников, сужденных Верховным уголовным судом, так и по той причине, что женам их, в том числе и мне, еще при отправлении из России было объявлено, что нам дозволяется ехать в Сибирь с тем именно условием, что мы подвергнемся всем ограничениям мужей своих и должны оставаться в Сибири на всю жизнь...

Вскоре после смерти моего мужа г. генерал-губернатор Восточной Сибири сделал распоряжение о признании меня во всех прежних моих правах и, вследствие отношения графа Бенкендорфа, потребовал от меня сведения: в каком именно месте, по возвращении в Россию, желаю жить...

Вопрос, сделанный мне по предложению г. шефа жандармов, Вашего предместника, подавал мне надежду на скорое возвращение в Россию, но вместо того мне через земскую полицию не как вдове, которой права восстановлены, но как вдове государственного преступника, объявлено противное.

Быв уверена в чувствах высокой справедливости вашего сиятельства, я убеждаюсь, что полное изложение обстоятельств побудит Вас отменить решение, отнимающее у меня права, оставленные мне волею государя императора и приговаривающее уже меня лично к наказанию, ничем мною не заслуженному.

Исполняя священный долг жены, я разделяла участь моего мужа до последней минуты его жизни, приняв с покорностью все особенные условия, поставленные правительством. В России я имею дочь и восьмидесятилетнюю мать и всеподданнейше прошу государя императора дозволить мне возвратиться в Россию для исполнения остающихся на мне священных обязанностей матери и дочери.

С глубочайшим почтением имею честь быть вашего сиятельства покорная слуга

Марья Юшневская

[ЦГАОР, ф. 109, 1 эксп., оп. 5, д. 61, ч. 38, л. 81-81 об. Подлинник. Рукопись.]

0

39

37

"Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Сибири", публ. В. П. Голубовского, Киев, 1908 г.

[Мария Казимировна - Семену Петровичу.]

25 января 1845. Малая Разводная

Давно, очень давно, любезный друг и брат, я не имею от тебя писем. Что ты поделываешь, Семен Петрович? Здорово ли твое семейство? Здоров ли ты сам? Пиши, мой друг, чаще сестре твоей, круглой сироте. Грех вам забывать меня, и не доставлять утешения в моем сиротстве. Ты уже знаешь из моих писем, что меня не выпускают из Сибири. Хотя по закону я должна иметь право располагать собою. Что делать, добрый брат, может, время все переменит. А теперь Гр[аф] Ор[лов] приказал сказать на письмо моей Сонечки, что вторично не смеют входить с докладом Государю; я ничего не знаю; когда в первый раз докладывали, была здесь бумага от Гр[аф] Ор[лов], в которой сказано прямо от него, так как мы едущие жены в Сибирь, чтобы разделить участь наших мужей, дали на себя подписки, чтобы никогда отсюда не возвращаться, то и должна я оставаться в Сибири на всю жизнь. Никогда ни с одной из нас не брали таких подписок, напротив сказано было, что мы не можем возвращаться до смерти наших мужей. Я уверена, что если бы обо мне доложили Государю, я бы давно уже была с моими детьми. И не страдала бы так, как теперь страдаю. Сонечка моя плачет, огорчается, хворает от слез, до того плачет, что меня не пускают из Сибири. Я лишена последней отрады видеть моих детей, все это тяжело, мучительно.

Годовая панихида много унесла у меня здоровья, мне казалось, будто новое испытание постигло меня; к счастью была со мною К[атерина] И[вановна] Труб[ецкая], и еще одна дама, добрая моя приятельница, товарищ (буква за щ неразборчива) моего покойника. Сберегли меня больную, скорая помощь доброго нашего медика избавила меня от сильных судорог в груди, и еще того сильнее рвота меня мучила, желчь отделялась множеством, при этом такие головные боли, что улежать даже невозможно. У меня и теперь всегда горько во рту, болит правый бок, редкий день проходит без горчичников, однако же я опять на ногах: заботы у меня бесконечные, люди, хозяйство, все сохранено в том виде, как мой святой покойник оставил, дом, стоющий дорого, а в нужде продать за бесцен не хочется, и цену он теряет уже тем, что выстроен в деревне. Теперь же надо иметь мне свое пристанище в Сибири, когда меня не выпускают отсюда. Пусть же я живу в доме, который мне приобрел трудами своими благодетельный мой муж. И буду ему одному обязана всем.

Грустно, мой друг, что давно не имею от тебя писем, мучает меня молчание, моей матушки. После потери моего мужа, она ни одного разу не писала ко мне. Не знаю; что, и думать - если она недовольна мною, что Г-н Понят[овский], не выслал ей денег, что же делать, я сама не получила своих. Г-н. Понят[овский], живет в волынской губернии по болезни, как пишет, а его приказание не так аккуратно исполняется его пленипотентами, Меня тоже это расстроило да что же делать! Терплю и ожидаю конца всему, как-нибудь да будет; знаю только что хуже теперешнего быть не может. Потому и утешаю себя надеждою, что все, что не делается, к лучшему для меня. Возвращаюсь к моему беспокойству о моей матушке. Молчание ее тревожит меня, и не покидают меня мрачные мысли. Брат Андрей редко очень пишет. Никто из вас не говорит мне ничего о матушке. 76 лет страдала, может, теперь уже не чувствует ничего, недаром же целый год не получаю ни строчки от нее; неужели бы не захотела она утешить меня в моем несчастии изъявлением участия в моем сиротстве?

Воля твоя, друг мой, Семен Петрович, недаром она не пишет, и вы ничего не говорите об ней. Пожалуйста, добрый брат, не щади меня; одно испытание влечет за собою и другие; надо повиноваться воле Господней. Моя же матушка жила не на розах, может, теперь на вечном покое - отдыхает от мучительной: жизни. Дай Бог и мне успокоиться от мучительной страдальческой жизни! Воля Божия во всем. Хотела бы только быть схороненною подле моего добродетельного мужа. Да, мой добрый Семен Петрович, только для меня и осталось отрады, как можно чаще бывать на святом для меня месте, где покоится мой Ангел, мой кроткий друг. Напиши мне скорее и обо всем, сделай милость. Я опять скоро буду тебе писать - только немного соберусь с силами, и отправлю всем, добрым моим знакомым мои ответы на добрые дружеские письма. Я сижу третий день с пером в руках, до того у меня переписка велика. И большею частью с товарищами моего покойника и моими подругами, женами наших господ.

Поцелуй за меня детей своих, обними крепко Идалию. Да сохранит вас Господь в добром здоровьи, и пришлет вам щастья.

Прощай, мой добрый друг и брат, не забывай сироту, твою сестру и друга. М. Юшневская.

Р. S. Я часто вспоминаю тебя на могиле твоего добродетельного брата, царствие небесное нашему ангелу, нашему дорогому другу. Мне не успели сделать рисунка памятника, потому до весны не могу прислать тебе его. Все подходят с благоговением к этому святому для меня месту. Дай Бог всякому оставить такую память о себе.

0

40

38

"Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Сибири", публ. В. П. Голубовского, Киев, 1908 г.

[Мария Казимировна - Семену Петровичу.]

28 апреля 1849, Кяхта

Добрый дорогой мой друг и брат, Семен Петрович!

<…..>Я еще всё здесь живу; в Кяхте, и думаю возвратиться не ранее в Малую Разводную, как будущей зимой, если доживу - мне здесь тем лучше, что менее требую на мои издержки и более остается на уплату моих долгов, которых значительно убавилось, однако же, чтобы совершенно их избавиться и платить одними моими способами, не ранее как; чрез два года могу кончить - это великий срок, тем более для того, кто подвергает себя большим лишениям и даже трудам. - Здесь учу я девочек рукоделью, это доставляет мне необходимое для моего дома, как-то чай, сахар, мыло, свечи. Хотя и не много для меня всего этого надо, однако же лишнего не остается. Правда, что занятия мои неважны, однако же я занята целую неделю то с одними, то с другими, что весьма изнурительно для моих слабых глаз. Благодарю Бога, что послал мне средства помочь себе, а трудов, право не жалею своих, только бы; успокоить себя совершённо. Все долги, оставшиеся после покойного брата твоего заплатила. Теперь собственно мои плачу, сделанные по неожиданной кончине дорогого нашего друга и требующие издержек в тогдашнее время. По здешней же дороговизне я принуждена была одни платить, другие делать - жить хоть очень бедно издерживать необходимо. Бог милостив, уповаю на Его милосердие и благодарю Его, что до сих пор не оставляет меня. Пусть творит волю Свою. Полагаясь на Господа, я легче переношу крест свой, и почти спокойна в отношении моих дел. Рейхель 68 помочь мне не может, хотя трудится много - рисованье его доставляет ему выгоды, но для семейства его много надо. Я бы себе и не простила, если бы воспользовалась их добротою, будучи в силах сама прожить моими способами, и, имея в виду, если Бог продлит жизнь мою, не нуждаться.

У меня теперь новенькая маленькая квартира, сырая, ветер дует со всех сторон, ноги болят - простужаю жестоко, никакие ковры и войлоки не помогают, чтобы не дуло, всегда почти зябну, а ветры жестоко безустанно дуют и песок несет целыми тучами, свету не видать. Сухость в воздухе, вредная для груди, часто дышать не дает свободно. Признаюсь, одна неволя может заставить жить в здешнем климат.

Услуга моя состоит из одной девушки и бурятника, который топит печи - к счастию говорит хорошо по-русски и верный мальчик. Если бы ты видел, мой друг, Семен Петрович, сколько перемен случилось в моей жизни с того времени, как я в Сибири, ты бы удивился, с какими капризами судьба играет мною, то живу я немного спокойнее, то снова бедна - подвергаю себя невыгодам и всему, что может сильно расстроит мое здоровье, нравственные страдания увеличит, одним словом - очень тяжело. Таких перемен много уже случилось при жизни еще мужа моего: в Петровском строились и жили повыгоднее - все надо было бросить почти даром и жить без пристанища два года; опять устраивали дом, маленькое хозяйство - снова несчастье разорило все, и вот страданиям нет конца. Если буду жива, снова думаю возобновить мое домашнее хозяйство - исправить свой дом в Малой Разводной и доживать дни свои. А что Бог допустит, то и будет.

Я не имею до сих пор разрешения на мой выезд из Сибири. Теперь уже и поздно собираться в такую даль, не имея верных способов прожить не нуждаясь на месте, к тому же и здоровье стало очень плохое. Ты извини меня за беспорядок мыслей в моем письме, слава Богу, что могу, еще писать, что придет на мысль и на сердце. Поговори ты ср мною, добрый брат, о себе и своих - не поверишь, как я иногда желаю быть с вами - летела бы. И когда переношусь мысленно к вам, расплачусь и делаюсь несчастнее. Так тяжело потерять надежду увидеть когда-либо близких сердцу. Обними за. меня добрую сестру Идалию, каково ее здоровье? Детей поцелуй за тетку, которая очень их любит и желает им счастья. Благословение Господнее пусть будет над всеми вами <…..>.

Поклонись за меня могиле вашего отца и твоего сына. А я всегда и за тебя поклоняюсь памятнику твоего добрейшего брата и друга нашего общего. Твой друг и сестра Мария Юшневская.

Рейхеля мои всей семьей кланяются тебе, и поручают себя твоей памяти.

ПРИМЕЧАНИЯ

67 К этому моменту семейство Рейхелей: дочь Марии Казимировны от первого брака, София и и художник Карл Яковлевич Рейхель ((1788-1857) перебрались в Сибирь помогать Юшневской.

0


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Письма Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Си