Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Пущин Иван Иванович.


Пущин Иван Иванович.

Сообщений 1 страница 10 из 46

1

ИВАН ИВАНОВИЧ ПУЩИН

https://img-fotki.yandex.ru/get/935357/199368979.1a1/0_26f4ca_40aac8af_XXXL.jpg

Пущин Иван Иванович. Акварель Н.А. Бестужева, 1828-1830 гг.
Местонахождение оригинала не известно.
Воспроизводится по фототипии
.

(4.5.1798 — 3.4.1859).

Коллежский асессор, судья Московского надворного суда.

Отец — Иван Петрович Пущин (1754 — 7.10.1842), генерал-лейтенант, генерал-интендант флота, сенатор; мать — Александра Михайловна Рябинина (1771 — 19.6.1841).

За отцом в Осташковском уезде Тверской губернии 20 душ, в Бобруйском уезде Минской губернии 357 душ и дом в Петербурге.

Воспитывался в Царскосельском лицее (однокашник и близкий друг А.С. Пушкина) — 19.10.1811 — 9.6.1817.

В службу вступил прапорщиком в л.-гв. Конную артиллерию — 29.10.1817, подпоручик — 20.4.1820, поручик — 21.12.1822, уволен от военной службы для определения к статским делам — 26.1.1823, поступил сверхштатным членом Петербургской уголовной палаты — 5.6.1823, назначен судьёй Московского надворного суда — 13.12.1823, коллежский асессор — 15.7.1825.

Член преддекабристской организации «Священная артель», Союза спасения (с лета 1817), Союза благоденствия и Северного общества (член Коренной думы, председатель Московской управы), участник восстания на Сенатской площади.

Арестован 16.12.1825 дома, 17.12 доставлен в Петропавловскую крепость («посадить в Алексеевский равелин») в №5 Алексеевского равелина.

Осуждён по I разряду и по конфирмации 10.7.1826 приговорён в каторжную работу вечно, заключён в Шлиссельбургскую крепость — 29.7.1826, срок сокращён до 20 лет — 22.8.1826.

Отправлен из Шлиссельбурга в Сибирь — 8.10.1827 (приметы: рост 2 аршина 8 вершков, «лицом чист, смугловат, волосы на голове, бровях и бороде тёмнорусые, глаза карие, нос посредственный, островат, на обеих руках от прививной оспы пятна, ноги ниже колен в жилах от английской болезни, от удара лошадиного на обеих ногах по пятну»), доставлен в Читинский острог — 4.1.1828, прибыл в Петровский завод в сентябре 1830, срок сокращён до 15 лет — 8.11.1832, до 13 лет — 14.12.1835.

По отбытии срока по указу 10.7.1839 обращён на поселение в Туринск Тобольской губернии, прибыл в Иркутск — 9.8.1839, выехал оттуда — 5.9.1839, прибыл в Туринск — 17.10.1839, разрешён перевод в Ялуторовск — 5.7.1842, приехал туда — 19.7.1843, выехал для лечения на Туркинские минеральные воды — 17.5.1849, жил два месяца в Тобольске, приехал в Иркутск — 18.8.1849, выехал из Иркутска в Ялуторовск — 1.12.1849.

После амнистии 26.8.1856 вернулся в Европейскую Россию, разрешено приехать в Петербург для свидания с сестрой Е.И. Набоковой — декабрь 1856, выехал из Ялуторовска — 18.12.1856, приехал в Петербург в начале января 1857, в Москву — в начале июня 1857, жил в имении Марьино Бронницкого уезда Московской губернии, московскому генерал-губернатору предоставлено право разрешать Пущину временное пребывание в Москве — 5.11.1857.

Умер в Марьине, похоронен в Бронницах у городского собора.
Автор мемуаров о А.С. Пушкине.

Жена (с 22.5.1857) — Наталья Дмитриевна Апухтина (в первом браке за декабристом М.А. Фонвизиным).

Внебрачные дети:

Анна (8.9.1842 — 1863, Н. Новгород; похоронена в Вознесенском - Печёрском монастыре вместе с двумя младенцами), с 23.10.1860 замужем за Палибиным;
Иван (4.10.1849 — 1923), врач; мать - вдова В.К. Кюхельбекера, усыновлён родным дядей Н.И. Пущиным, был записан в купеческое сословие под фамилией Васильев, как крестник Н. В. Басаргина; жена - Ульяна Александровна Цурикова ( 21.12.1851-1904).

Братья:

Михаил, Георгий (Егор) (р. 6.01.1802), Николай (7.03.1803—1874), чиновник Министерства юстиции; Пётр (1813—1856).

Сёстры:

Анна (1.02.1793-1867),
Евдокия (в замужестве Бароцци, ум. 1860),
Екатерина (в замужестве Набокова, 1791—1866),
Мария (в замужестве Малиновская, 3.03.1795-1844),
Елизавета (21.08.1806—1860),
Варвара (11.10.1804—1880).

ВД, II, 202-238; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 40.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

ПУЩИН Иван Иванов.

Коллежский асессор.

Принят в Союз благоденствия в 1817 году.
В 1823 избран членом в Северную думу.

Знал о цели Южного общества - ввесть республику, но не одобрял.
В 1824 году слышал о заговоре в 1823 году при Бобруйске покуситься на жизнь покойного императора,  а в 1825, бывши в Москве, слышал о злоумышлении Якубовича. Из находившихся в Москве членов заводил Управу, которая, однако, вскоре разрушилась.
В С.-Петербург приехал за шесть дней до 14 декабря, участвовал в совещаниях о начатии возмутительных действий; соглашался на устранение царствующего дома от престола и вместе с другими обнимал Каховского, когда Рылеев убеждал его убить ныне царствующего императора. Он взялся ободрять войска на площади, где оставался до картечных выстрелов, расхаживая по фасам, поощрял солдат к мятежу и при наступлении кавалерии на чернь скомандовал переднему фасу взять ружья от ноги.

По приговору Верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу вечно.

Высочайшим же указом 22-го августа повелено оставить его в работе 20 лет, а потом обратить на поселение в Сибири.

0

3

Рыцарь правды

В прекрасном стихотворении Александр Пушкин обессмертил имя своего друга декабриста Ивана Пущина. Стихотворение он отправил в Сибирь с Александрой Муравьевой.

Было нечто символическое в той чисто «практической» обязанности, которую взяла на себя перед поэтом Александра Муравьева. Ей предстояла встреча с супругом Никитой Муравьевым, встреча с Иваном Пущиным.

Но встреча с лицейским другом Пушкина еще довольно продолжительное время не представлялась возможной. Иван Пущин содержался в Шлиссельбургской крепости. В Сибирь его доставили лишь 5 января.

Александра Муравьева два года хранила стихотворение. Особенно тщательно она его сберегала в пути да и по прибытии в Сибирь. Она будто чувствовала, что сберегает частицу духовного богатства России.

Но и Иван Пущин скрывал в надежных руках другую рукопись, связанную с самой Александрой Муравьевой. Она не знала об этой рукописи, по крайней мере не знала тогда, когда стояла возле ограды тюрьмы, замерзая от холода в ожидании Пущина, чтобы он прочитал знаменитое стихотворение и вернул его ей обратно. Для сохранности…

Иван Пущин скрывал в Петербурге и сохранил для России и ее будущих поколений рукопись Никиты Муравьева. Он сохранил конституцию Муравьева, план управления свободной Россией…

Тогда у тюремной ограды в то студеное утро встретились два человека, совершивших подлинный подвиг на благо отечества. Они были полны решимости сохранить для потомков духовные ценности России.

В первый день по прибытии в Читу Иван Пущин как будто встретился со своим дорогим другом Александром Пушкиным. Александра Муравьева передает ему послание друга.

Мой первый друг, мой друг бесценный…

Ивану Пущину предстояли долгие годы разлуки со старыми друзьями, всем родным и привычным, со всем, что было связано с прежней полнокровной жизнью. Но этот листок, дошедший до него через время и огромные пространства, придавал теперь ему силы, веру в способность преодолеть все испытания.

«Увы! – писал Пущин. – Я не мог даже пожать руку той женщине, которая так радостно спешила утешить меня воспоминанием друга; но она поняла мое чувство без всякого внешнего проявления, нужного, может быть, другим людям и при других обстоятельствах»

Соученикам по лицею Пущину и Кюхельбекеру, друзьям, заточеным в Сибири, Александр Пушкин посвятил строки:

Бог помощь вам, друзья мои… И в счастьи, и в житейском горе, В стране чужой, в пустынном море И в темных пропастях земли.

Это заключительные строки стихотворения, написанного по поводу годовщины их лицея. Его директор Энгельгардт без всяких комментариев направил это стихотворение в Сибирь, Пущину.

И в темных пропастях земли…

Именно об этом должны были вспомнить лицеисты – друзья декабристов, встретившись в свою годовщину 19 октября… В сиявших роскошью гостиных Петербурга они должны были вспомнить своих мучеников-друзей в рудниках Сибири.

Однако вернемся к памяти той, которая доставила Пущину в Сибирь стихотворение великого поэта. Спустя годы Иван Пущин напишет из Ялуторовска теплые нежные слова об Александре Муравьевой. К тому времени она уже давно умерла и прах ее покоился на высоком холме кладбища Петровского завода. Пущин воскресил незабываемые минуты из жизни этой поразительной русской женщины, рассказал об ее характере, ее поэтической и возвышенной душе.

«По каким-то семейным преданиям, – писал Пущин, – она боялась пожаров и считала это предвестием недобрым. Во время продолжительной ее болезни у них загорелась баня. Пожар был потушен, но впечатление осталось. Потом в ее комнате загорелся абажур на свечке, тут она окружающим сказала: „Видно, скоро конец“. За несколько дней до кончины она узнала, что Н. Д. Фонвизина родила сына, и с сердечным чувством воскликнула: „Я знаю дом, где теперь радуются, но есть дом, где скоро будут плакать“. Так и сбылось. В одном только покойница ошиблась, плакал не один дом, а все друзья, которые любили и уважали ее».

Пущин вспоминал и другой эпизод, свидетелем которого был спустя десять лет после смерти Александры Муравьевой.

«В 1849 году я был в Петровском, – писал он. – Подъезжая к заводу, увидел лампадку, которая мне светила среди лунной ночи. Этот огонь всегда горит в часовне над ее могилой. Я помолился на ее могиле. Тут же узнал от Горбачевского, поселившегося на старом нашем пепелище, что, гуляя однажды на кладбищенской горе, он видел человека, молящегося на ее могиле».

…На второй день после восстания Пущин прячет в кожаный портфель самое дорогое, что, по его мнению, у него было. Тогда, когда другие декабристы в ужасе и отчаянье сжигают письма, уничтожают документы, бросают в огонь свои реликвии, он, Пущин, не имеет сил предать огню свои богатства. И какие богатства! В зеленом кожаном портфеле рукописи Пушкина, Рылеева, Дельвига. Там аккуратно сложены листы с конституцией Муравьева.

Содержимое этого портфеля страшнее кинжала, опаснее пистолета! За него немедленно могли отправить в Сибирь.

Портфель с бесценными бумагами хранил князь Петр Вяземский, близкий друг Пушкина. Он возвратил его Ивану Пущину только в 1857 году, уже после амнистии.

Поэт Вяземский хранил бумаги своих друзей целых 32 года!

…Декабрист Иван Пущин, скорее, известен из стихов Пушкина.

Пройдут годы, и 7 сентября 1859 года Александр Герцен напишет в письме писательнице М. Маркович: «Читали ли Вы в „Атенее“ отрывки из записок И. И. Пущина – что за гиганты были эти люди 14 декабря и что за талантливые натуры!»

Иван Пущин хотя и не был литератором, но оставил в русской словесности большой след. И не только как вдохновитель и друг Пушкина. А как автор мемуаров о великом поэте. Это очень подробный и точный документ большого литературного и научного значения.

Иван Пущин прежде всего декабрист. Именно как борец, как революционер он занимал одно из видных мест в Тайном обществе. И не удивительно, что Иван Пущин последним покинул Сенатскую площадь после разгрома восстания. Его шуба была изрешечена картечью. Ее починила сестра Анна Ивановна, прежде чем он отправился вечером в дом Рылеева.

В Зимний дворец арестованного Ивана Пущина привели со связанными руками. Андрей Розен своими глазами видел, как молодой офицер Гренадерского полка С. Галахов, бросился в гущу конвоя, чтобы обнять Ивана Пущина…

Откуда шла такая искренняя любовь?

Она объяснялась незаурядным характером Ивана Пущина. Узнав этого человека, невозможно было не полюбить его. Для своих друзей он всегда был просто Жанно, милый Жанно – бескорыстный, как древний рыцарь. Пушкин любил его пламенно! Когда тяжелораненый поэт лежал на смертном одре в квартире на Мойке, 12, он прошептал доктору Далю:

– Как тяжело, что их нет сейчас здесь – ни Пущина, ни Малиновского!

Иван Пущин узнал об этих словах лишь спустя двадцать лет. После амнистии он приехал в Петербург и встретился с секундантом Пушкина Данзасом. И только от него узнал, что в последние мгновения жизни поэт вспоминал о нем.

Иван Пущин и Александр Пушкин познакомились в Царскосельском лицее.

Надо сказать, что этот лицей сыграл видную роль в формировании и жизни целого поколения борцов за свободу. Вот один лишь штрих. 19 октября 1811 года – в день открытия лицея – профессор Куницын, читавший лекции по политическим и нравственным наукам, произносил речь в присутствии императора. Его речь поразила всех. Молодой профессор стоял перед избранным обществом, перед августейшими супругами и говорил спокойным, сильным голосом:

– Придет время, когда отечество вменит вам священный долг охранения общественного блага.

Высокий, с красивой, гордо посаженной головой он смотрел только на лицеистов, которые сидели перед ним. И ни разу не вспомнил о царствующих особах.

– Государственный муж никогда не отклонит народной воли, потому что глас народа – глас божий. Что проку в гордости титулами, полученными не по заслугам, когда в глазах каждого виден укор или презрение, хула или порицание, ненависть или проклятие?

Двое юношей, слушавших эту речь, отправятся закованными в Сибирь – Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер. Третий – Пушкин – сам назовет себя «певцом» их идеалов.

Фаддей Булгарин уже тогда в одном из своих доносов в Третье отделение писал предательские слова об этом рассаднике просвещения. Он утверждал, что лицей – гнездо антигосударственных начал. В нем читают всякие запрещенные книги, там ходят по рукам всякие запрещенные рукописи, и, если кто хочет тайно заполучить какое-нибудь запрещенное издание, тот его всегда может найти в лицее.

Иван Пущин происходил из знатного рода. Его предки упоминаются в царских грамотах еще в XVI веке. Дед его Петр Иванович был адмиралом и сенатором. Отец Иван Петрович – генерал-интендант флота и тоже сенатор. Сенатором был и его дядя.

Иван Пущин окончил лицей, завоевав всеобщую любовь и уважение. Даже такой сухой и надменный его соученик, как Модест Корф, ставший видным царским сановником, писал о Пущине с симпатией.

Иван Пущин стал офицером гвардейской Конной артиллерии. Казалось, ничего не стоило молодому дворянину достигнуть высоких чинов и соответствующего положения. Он сразу же стал подпоручиком, а затем поручиком. А спустя месяц после получения этого чина неожиданно подал в отставку.

К удивлению многих, он сменил офицерские эполеты на скромное звание и место простого судьи. Его близкие пришли в ужас!

Но Иван Пущин был уже членом Тайного общества. По совету Рылеева он поступил на эту должность, чтобы нести и утверждать доброе в народе, ограждать его от беззакония и произвола.

Свое твердое убеждение стремиться быть прежде всего гражданином отечества Иван Пущин доказал на Сенатской площади. Он находился среди восставших войск. И хотя Пущин был в гражданской одежде, его товарищи все же просили возглавить руководство восстанием вместо не явившегося на площадь полковника Трубецкого. Кюхельбекер уговаривал его облечься в военный мундир.

На площади Иван Пущин держался спокойно и мужественно. Когда к восставшим войскам приблизился генерал И. Сухозанет, которого послал Николай I, чтобы уговорить солдат прекратить бунт против государя, Иван Пущин не позволил ему говорить. Он крикнул ему:

– Пришлите кого-нибудь почище Вас!

Иван Пущин был одним из немногих декабристов, которые обдумали собственную тактику поведения перед Следственной комиссией. Он был краток во всех своих ответах, никого не предавал. Тогда, когда перед ним ставили конкретный вопрос, он старался уклониться от ответа, заявляя, к примеру, что решение, о котором идет речь, было принято не отдельным лицом, а всем собранием. Он долго и упорно называл лишь вымышленные имена, вспоминал лишь умерших людей. Подобно отчаянному Михаилу Лунину, он дерзко советовал членам Следственной комиссии держаться в рамках приличия.

Иван Пущин был единственным из декабристов, который после оглашения приговора попытался выступить с речью протеста. Зал был переполнен судьями и жандармами. Они начали шипеть, раздалось их грозное: «Молчать!»

После осуждения Пущин был брошен в Шлиссельбургскую крепость. Там он провел 20 месяцев, а затем его отправили в Сибирь.

В Сибири он развернул кипучую деятельность по созданию Артели – организации помощи нуждающимся декабристам. Все свои силы он отдавал этому благородному делу. Собирал деньги, ходатайствовал перед близкими и знакомыми людьми в Петербурге, чтобы оказали помощь тому или иному декабристу. Известно около семисот таких писем Пущина. И это лишь часть его эпистолярного наследства.

Его письма – маленькие повествования о жизни декабристов в Сибири. Они рисуют богатую картину их духовного мира. Из писем мы узнаем об их помыслах, надеждах, спорах, интересах и т. д.

Прочитав однажды некоторые письма Ивана Пущина. Мария Волконская воскликнула:

– Я всегда восхищаюсь Вашим русским языком!

Иван Пущин был своего рода «соединительным звеном» между декабристами и тогда, когда их разбросали по поселениям в Сибири. Он знал, кто где находится, сообщал им адреса, ободрял, организовывал помощь нуждающимся. «Мы должны плотнее держаться друг друга, – писал он Матвею Муравьеву-Апостолу, – хоть и разлучены».

Таким Пущин оставался всю свою жизнь. Он проявлял заботу и о следующих поколениях революционеров – петрашевцах, Бакунине и его последователях.

Когда декабристов одолевали тяжелые мысли, они спешили написать письмо Ивану Пущину. Они знали, что там, в Ялуторовске, в той глухой пустоши, живет человек, который незамедлительно откликнется, ободрит добрым и теплым словом. «Пишу вам из своей могилы, – печально сообщал декабрист Гавриил Батеньков. – За моими плечами – тяжелая жизнь, 20 лет был заживо замурованным в Петропавловской крепости, а теперь еще вот девять лет живу в одиночестве в Сибири».

14 января 1854 года Иван Пущин ответил на это тягостное письмо. Он поздравил товарища с Новым годом и добавил: «Пора обнять Вас, почтенный Гаврило Степанович, в первый раз в нынешнем году и пожелать вместо всех обыкновенных при этом случае желаний продолжения старого терпения и бодрости: этот запас не лишний для нас, зауральских обитателей, без права гражданства в Сибири».

После амнистии Иван Пущин узнает адрес дочери Кондратия Рылеева – Настеньки. Он помнил ее пятилетней девочкой, которая едва дотягивалась до колена своего отца. Анастасия Кондратьевна замужем, имеет детей. Старый декабрист пишет ей, что в декабре 1825 года взял взаймы у ее отца 430 рублей. И он возвращает старый долг дочери друга.

«Милостивый государь, почтеннейший Иван Иванович. С глубоким чувством читала я письмо Ваше, не скрою от Вас, даже плакала, – отвечала Анастасия Кондратьевна. – Я была сильно тронута благородством души Вашей и теми чувствами, которые Вы до сих пор сохранили к покойному отцу моему. Примите мою искреннюю благодарность за оные. Будьте уверены, что я вполне ценю их. Как отрадно мне будет видеть Вас лично и услышать от Вас об отце моем, которого я почти не знаю. Мы встретим Вас как самого близкого родного. Благодарю Вас за присланные мне деньги – четыреста тридцать рублей серебром. Скажу Вам, что я совершенно не знала об этом долге».

«Рыцарем правды» назвал Сергей Волконский своего собрата по изгнанию Ивана Пущина.

Этот рыцарь героически боролся за лучшую долю своих товарищей. Он вселял в них бодрость, помогал им деньгами, добрым участием. Пущин завел специальные папки, в которых подшивал полученные письма, хранил копии писем, которые сам писал. Это большой и бесценный архив.

Пущин имел и одну заветную тетрадь. В нее он переписывал многие стихи Пушкина, которые по ней были впоследствии опубликованы. Именно в этой тетради было записано стихотворение «Во глубине сибирских руд…». В нее он переписал несколько стихотворений Александра Одоевского, в том числе «Славянские девы», а также ноты декабриста Вадковского, который сочинил музыку к этим стихам. Пущин переписал в тетрадь и стихи Одоевского, посвященные Марии Волконской, стихотворение Рылеева «Гражданин», его же поэму «Исповедь Наливайко» и другие.

Иван Пущин пишет в своих мемуарах и о том исключительно интересном для всех нас вопросе – почему Пушкин не был принят в члены Тайного общества…

У него было много причин для колебаний – посвящать ли Пушкина в дела Тайного общества. Более того! Пушкин не раз расспрашивал друга, чувствовал, что он что-то скрывает от него. Пущин писал, что поэт со всей горячностью готов был стать членом Тайного общества. И уже после смерти поэта Пущин убедился, что был прав, что не принял Пушкина в Тайное общество. Он считал, что благодаря этому спас Пушкина от горькой участи заточения в Сибири.

Пущин имел совершенно определенные представления о судьбе поэта. «Размышляя тогда, и теперь очень часто, о ранней смерти друга, – писал Пущин, – не раз я задавал себе вопрос: „Что было бы с Пушкиным, если бы я привлек его в наш союз и если бы пришлось ему испытать жизнь, совершенно иную от той, какая пала на его долю?“

Вопрос дерзкий, но мне, может быть, простительный!.. Положительно, сибирская жизнь, та, на которую впоследствии мы были обречены в течение тридцати лет, если б и не вовсе иссушила его могучий талант, то далеко не дала бы ему возможности достичь такого развития, которое, к несчастью, и в другой сфере жизни несвоевременно было прервано.

Характерная черта гения Пушкина – разнообразие. Не было почти явления в природе, события в обыденной общественной жизни, которые бы прошли мимо него, не вызвав дивных и неподражаемых звуков его музы; и поэтому простор и свобода, для всякого человека бесценные, для него были сверх того могущественнейшими вдохновителями. В нашем же тесном и душном заключении природу можно было видеть только через железные решетки, а о жизни людей разве только слышать…

Одним словом, в грустные минуты я утешал себя тем, что поэт не умирает и что Пушкин мой всегда жив для тех, кто, как я, его любил, и для всех умеющих отыскивать его, живого, в бессмертных его творениях…»

Б. Йосифова. Декабристы.

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/935119/199368979.1a1/0_26f4c7_ced622b4_XL.jpg

Ф. Верне (F. Vernet). Портрет Ивана Ивановича Пущина. 1817 г.
Всероссийский музей А. С. Пушкина.

0

5

О моих товарищах в Сибири

   
H.В. Басаргин

"Другой ялуторовский товарищ мой, Пущин, умерший в России в 1859 г., был общим нашим любимцем, и не только нас, т.-е. своих друзей и приятелей, но и всех тех, кто знал его хотя сколько-нибудь.

Мало найдется людей, которые бы имели столько говорящего в их пользу, как Пущин.
Его открытый характер, его готовность оказать услугу и быть полезным, его прямодушие, честность, в высшей степени бескорыстие высоко ставили его в нравственном отношении, а красивая наружность, особенный приятный способ объясняться, умение кстати безвредно пошутить и хорошее образование {Он воспитывался в лицее и вышел в первый выпуск вместе с поэтом Пушкиным, князем Горчаковым, нынешним министром иностранных дел, и многими другими заслужившими почетное имя между русскими сановниками, учеными и литераторами}, увлекательно действовали на всех, кто был знаком с ним и кому случалось беседовать с ним в тесном дружеском кругу.

Происходя из аристократической фамилии (отец его был адмирал) и выйдя из лицея в гвардейскую артиллерию, где ему представлялась блестящая карьера, он оставил эту службу и перешел в статскую, заняв место надворного судьи в Москве. Помню и теперь, как всех удивил тогда его переход и как осуждали его, потому что в то время статская служба и особенно в низших инстанциях считалась чем-то унизительным для знатных и богатых баричей.
Его же именно и была цель показать собою пример, что служить хорошо и честно своем отечеству, все равно где бы то ни было, и тем, так сказать, возвысить уездные незначительные должности, от которых всего более зависит участь низших классов. Надобно сказать, что тогда он уже принадлежал к обществу и, следовательно, полагал, что этим он исполняет обязанность свою, как полезного члена в видах его цели.

В Чите и Петровском, находясь вместе со всеми нами, он только и хлопотал о том, чтобы никто из его товарищей не нуждался.
Присылаемые родными деньги клал почти все в общую артель и жил сам очень скромно, никогда почти не был без долгов, которые при первой высылке денег спешил уплатить, оставаясь иногда без копейки и нуждаясь часто в необходимом.
Это бескорыстие или, лучше сказать, бессеребрянность доходила до крайних пределов и нередко ставила его самого в затруднительное и неловкое положение; но он всегда умел изворачиваться без вреда своей репутации и не нарушая правил строгой честности..."

0

6

Невольник чести

“Казнь сего злодея противузаконна (вот один из тысячи примеров, доказывающих необходимость адвокатов)”. Эту ремарку А. С. Пушкина об участи депутата Уложенной комиссии 1767 года Т. И. Падурова, примкнувшего к Пугачеву, цензура в “Замечаниях о бунте” вымарала. Мыслимо ли идти супротив мнения государя, Николая I, убежденного в том, что пока он царствует, “России не нужны адвокаты, без них проживем”!

Памятливый цензор наверняка понял, откуда сквозит ветерок подобной крамолы. Ох уж этот сочинитель Пушкин, даже суровый урок, преподанный знакомцам его и лицейским товарищам, известным по 14 декабря, не пошел ему впрок. И участь тех пятерых зачинщиков мятежа на Сенатской площади, тени которых неупокоенно бродят по кронверку Петропавловской крепости, у сочащихся сыростью стен Алексеевского равелина, и тех более ста двадцати осужденных, чьей судьбою стала Сибирь.

Это они сеяли в умах зерна смуты. Конституцию, дескать, им подавай, Народное вече и Державную думу. Пестель, городя в “Русской Правде” этакую околесицу, заявлял и о равенстве всех пред законом, о потребности в “судье-защитнике”, “адвокате обвиняемого”: мол, он нужен для объективности судебного разбирательства, поиска “доказательств в невиновности” подсудимого. А Никита Муравьев в своей “Конституции” до чего дошел! “В каждом уездном городе, в областных и в столице полагается особое сословие адвокатов, в которое поступают люди, получившие в университетах аттестаты в том, что они имеют надлежащие сведения в юридических и словесных науках”. Это же в какую пропасть декабристы намеревались бросить Россию, подобно тем адвокатам, которые, как полагал Николай I, “погубили Францию” в революции конца XVIII века.

Так что цензор догадывался об истоках убежденности Пушкина, в бытность своей южной ссылки знавшегося с Пестелем и многие годы водившего дружбу с такими преступниками, как Рылеев, Кюхельбекер, Пущин... Но если, как говорится, иных уж не было – Пестеля и Рылеева, а Кюхельбекер пребывал в крепости, безгласен, как буква “ъ”, то с первым другом Иваном Пущиным, отбывавшим каторгу в Забайкалье, Пушкин поддерживал какую-то связь. Опять же поэт общался с ближними Пущина, имевшими с ним тайную переписку. (Поэтому, добавим мы, разлука сердец их не разлучила, и верность лицейской дружбе Пушкин хранил неизменно).

Да, цензор ведал о многом. Не решимся назвать его имя: Пушкин представил “Замечания о бунте” начальнику Третьего отделения Бенкендорфу, тот их переслал государю, а Николай… Поэтому трудно сказать уверенно, кто первым обратил внимание на строчку Пушкина о необходимости адвокатов, кто ее подчеркнул, а кто вычеркнул, тем паче что за Бенкендорфа, не блиставшего образованностью, многое решал его помощник, умный и грамотный фон Фок.

А ведь Пушкин заложил в эту фразу истинно бомбу. Да, он писал историю Пугачева, но в общественной памяти еще было живо 14 декабря 1825 года, на слуху оставались вопиющие нарушения закона и Следственной комиссией, и Верховным уголовным судом. Все те подробности хранят документы. Заострим лишь внимание на “Записках декабриста” Н. И. Лорера. “Следственная комиссия была пристрастна с начала до конца, – вспоминал он. – Обвинение наше было противузаконно. Процесс и самые вопросы были грубы, с угрозами, обманчивы, лживы. Я убежден в том, что если бы у нас были адвокаты, то половина членов была бы оправдана и не была бы сослана на каторжную работу”.

Пушкина и ссыльного Лорера разделяли тысячи верст. Но как созвучны их мысли! Убежденность в необходимости адвокатского корпуса уже не просто владела умами отдельных людей, она была выстрадана всей Россией.

Взгляды Пушкина к тому же во многом определил человек, доказавший эту необходимость своим примером. А иначе, если сгорать лишь в дискуссиях, считал он, где взять те убеждения, без которых не созидается ничего прочного? Это был Иван Иванович Пущин.

…За полдень похолодало. Мороз расстарался, опушив инеем каждую ветку, и Пущин, выйдя из дома, в первый миг задохнулся от резкого мерзлого воздуха.

Тишь, безветрие. Рябил снежок, скользя серебристыми искрами из глубокой синевы поднебесья. Над рублеными пятистенками Ялуторовска, затаенно глядевшими из-за высоких заборов, стояли печные дымы, сладко пахло горячим хлебом, и в томительном безмолвии предвечерья далеко разносились поскрипывающие шаги Пущина да глухое щелканье озябших деревьев.

Похоже, зима разошлась не на шутку. Слушая, как за окнами выли метели, Пущин не раз вспоминал Москву. Там зимы тоже выдавались суровые, но тут, в Тобольской губернии, куда после казематной жизни он был определен на поселение, холода забирали покруче... Ах, Москва! Одно имя ее теплом опахнуло душу. И перед мысленным взором Пущина уже стояли не заснеженный Ялуторовск, не диковатые подгородные дали, обметанные редкими накрапами леса, а купола Белокаменной.

…Высший свет российских столиц был в шоке. Что? Внук адмирала Петра Ивановича Пущина, андреевского кавалера, сенатора, вскоре после производства в поручики уволился от службы в лейб-гвардии, куда был зачислен после Лицея? Какой пассаж! Великий князь Михаил Павлович, положительно, строг к подчиненным, вот и Пущину сделал выговор за ничтожное упущение в форме, но чтобы в ответ демонстративно снять с себя эполеты…

Возможно ли? Сын сенатора Ивана Петровича Пущина, генерал-лейтенанта, недавнего генерал-интенданта флота, замыслил поступить в полицию квартальным надзирателем? И это, чтоб доказать, “каким уважением может и должна пользоваться та должность, к которой общество относилось с крайним презрением”?.. Слава богу, одумался, внял слезным мольбам сестер, отговоривших его от безрассудного шага…

Неужели? Племянник сенатора Павла Петровича Пущина, потомок старого дворянского рода, стал судьей уголовного департамента Московского надворного суда? Это же вызов свету!..

Да, Иван Иванович Пущин мог озадачить общество. Легко представить изумление князя Юсупова, увидевшего его на балу у московского военного губернатора. “Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая…” Да что там князь, близкие люди не все понимали Пущина. Ну, разве что Владимир Вольховский, к примеру, товарищ по Лицею, которому он в апреле 1824 года писал о своих новых коллегах-чиновниках: “…надобно благодарить судьбу, если они что-нибудь делают. Я им толкую о святости нашей обязанности и стараюсь собственным примером возбудить в них охоту и усердие”.

Наивный, добродетельный Пущин… Он пошел служить “в губернские места”, искренне полагая, что, по словам Модеста Корфа, лицейского однокашника, так можно “возвысить и облагородить этот род службы, которому в то время не посвящал себя еще почти никто из порядочных людей”. Пущин был прав: иначе не очистить погрязшее в рутине и взятках чиновничье царство, однако он “видно, проповедовал в пустыне”. Увы, люди зачастую глухи даже к наставлениям века.

Пущин не только ратовал за институт “судей-защитников”, но и входил в роль поверенного (ходатая) – так в те времена называли людей, исполнявших обязанности адвоката. Но чаще старался примирить конфликтующие стороны, не доводить до суда дело. Его племянник А. И. Малиновский вспоминал: “Об этой службе дяди Ивана Ивановича я живо помню рассказ моего отца: в один из своих проездов через Москву отец мой видел своего друга и товарища по Лицею разбирающим у Иверских ворот какой-то спор торговок о лотке ниток и дивился терпению, с каким Иван Иванович выслушивал их словесное состязание”.

А как остерегали Пущина от поездки в Михайловское и добрейший А. И. Тургенев, и дядя поэта В. Л. Пушкин, но Иван Иванович вновь изумил московских знакомцев. “Рисковый человек, отчаянная голова”, – опять заговорили о нем, как будто настоящая дружба строится на расчетливой осмотрительности.

…В заснеженном поле одиноко звенел колокольчик. Занималось утро 11 января, и вряд ли кто тогда сознавал, что этому морозному дню 1825 года суждено остаться в русской истории не событиями в Петербурге или Москве, а поездкой Пущина к опальному другу.

“Пушкин, – писал Иван Иванович, – заставил меня рассказать ему про всех наших первокурсных Лицея; потребовал объяснения, каким образом из артиллеристов я преобразовался в судьи. Это было ему по сердцу, он гордился мною и за меня! Вот его строфы из “Годовщины 19-го октября” 1825 года, где он вспоминает, сидя один, наше свидание и мое судейство:

Ты, освятив тобой избранный сан,

Ему в очах общественного мненья

Завоевал почтение граждан…”

Почтение граждан снискал Пущин и в Ялуторовске. Художник Михаил Знаменский, например, описал эпизод, свидетелем которого был сам. Осень, мозглый холод и мелко сеющий дождь. В доме Пущина собираются гости, греются у камина. Вот в передней снова хлопнула наружная дверь, и зазвонил колокольчик. Пущин спешит: кто там? И видит промокшего насквозь пожилого крестьянина: тот пришел, по его словам, к его благородию с просьбицей насчет своего дела. Проситель безыскусным слогом поведал о своих горьких мытарствах по судебным инстанциям. “Из-за каждой фразы его простого рассказа выглядывали призраки: неуважение к личности, кулачная расправа, взяточничество, беззаконие…

– Что же я смогу сделать? – спросил Пущин.

– Да уж не знаю… Сделай божескую милость. А уж окромя тебя мне больше идтить некуда, – безнадежно произнес крестьянин”.

Пущин задал несколько вопросов, что-то записал и, пообещав на прощание “Антону Горемыке” похлопотать за него, сел к письменному столу. “Все знали, – вспоминал Знаменский, – что письмо Пущина к губернским друзьям имеет большой вес. Знали это ялуторовцы, и поэтому вскоре после его прибытия в город устремились к нему все униженные и оскорбленные, предпочитая его всем дипломированным адвокатам. Уверившись, что дело, о котором его просят, законное или гуманное, Пущин брался за него, и в Тобольск летело письмо за письмом; хлопотал он за других всю свою жизнь”.

Что правда, то правда. Не имея возможности (да и права) участвовать в суде, он довольствовался скромной миссией ходатая. Почитаем письма ялуторовского периода его жизни (1843–1856): он неизменный хлопотун, верный духу и принципам “маремьянства” (по пословице “Маремьяна-старица обо всех печалится”). Лишь для себя ничего не выпрашивал. Немудрено жить, когда хорошо; умей жить, когда худо, частенько говаривал он.

К сожалению, эти страницы жизни Пущина мало известны. Еще меньше – его суждения о нравственных принципах деятельности адвоката, юриста. Как-то встретившись с заезжими коллегами из Петербурга, Пущин не смог скрыть досаду. “Многих правоведцев я видел, – сообщал он бывшему директору Лицея Е. А. Энгельгардту в марте 1845 г., – но вообще они мне не понравились, не нахожу в них того, что меня щекотало в их годы. Все вообще народ сонный, и ничего нет увлекательного; какое-то равнодушие в начале пути, равнодушие непростительное…”

Может, это всего лишь ворчание пожилого, уставшего человека? Так нет же, Пущина всегда отличал оптимизм, свежесть ума и души. И это состояние, считал он, отрадное – вера в человечество, стремящееся, несмотря на все закоулки, к чему-нибудь высокому, хорошему, благородному. Без этой веры ему было темно жить.

…День клонился к закату. Исходив по хрусткому снегу ялуторовские улочки (такая прогулка была ежедневной), Пущин вернулся домой, подсел к камину. Шипели, потрескивая смолой, поленья, неверные отблески пламени, дрожа, освещали полутемную комнату. О чем думал он в те минуты, протягивая к огню озябшие руки? Быть может, об очередном письме с просьбой помочь попавшему в беду незнакомому ему человеку, за которое он примется вечером? Примется, как всегда, бескорыстно…

Николай БЕЛАН

0

7

https://img-fotki.yandex.ru/get/1343761/199368979.1a1/0_26f4ce_90f9c969_XXXL.jpg

Н.А. Бестужев. Портрет Ивана Ивановича Пущина. 1837 г. ГМИИ им. Пушкина, Москва.

0

8

Воспоминание (К Пущину).

Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.

Молю святое провиденье:
Да голос мой душе твоей
Дарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Лучом лицейских ясных дней!

А.С. Пушкин

0

9

https://img-fotki.yandex.ru/get/1360602/199368979.1a1/0_26f4d2_d5c00209_XXXL.jpg

Портрет Ивана Ивановича Пущина.
Копия с оригинала Ф. Верне.
Ялуторовский музей декабристов.

0

10

https://img-fotki.yandex.ru/get/246155/199368979.58/0_1ffb2a_a43cae90_XL.jpg

  Фонвизина - Пущина  Наталья Дмитриевна.
С миниатюры работы неизвестного художника первой половины XIX в.
Государственный Исторический музей, Москва.

Наталья Дмитриевна Пущина, урожд. Апухтина, в первом браке Фонвизина (1805 – 1869), дочь поручика Дмитрич Акимовича Апухтина (1768 – 1838) и Марии Павловны, урожд. Фонвизиной (1778 – 1842).
С 1822 жена Михаила Александровича Фонвизина (1787 – 1854), двоюродного дяди, декабриста. После приговора Верховного суда уехала вслед за мужем в Сибирь, оставив двух малолетних детей (Дмитрия, родившегося в 1824, и Михаила – в 1826) на попечение родственников.
В 1853 вернулась с мужем в европейскую Россию до амнистии.
В 1857 вышла замуж за декабриста Ивана Ивановича Пущина (1798 – 1858).
Ей посвящали стихи Василий Жуковский, Александр Одоевский.
Лев Толстой собирался сделать её главной героиней романа «Декабристы».
О ней с признательностью вспоминал Федор Достоевский, которого она посетила в пересыльной тюрьме, а затем многие годы поддерживала в письмах.
Возможно, была прототипом Татьяны Лариной.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Пущин Иван Иванович.