Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » КАХОВСКИЙ Петр Григорьевич


КАХОВСКИЙ Петр Григорьевич

Сообщений 1 страница 10 из 23

1

КАХОВСКИЙ Петр Григорьевич


https://img-fotki.yandex.ru/get/1015357/199368979.182/0_26e4f9_5dc6dc45_XXXL.jpg

Эдмон Пьер Мартен. Портрет Петра Григорьевича Каховского.
Первая половина 1820-х гг. Частное собрание.


(1797/9 - 13.7.1826), отставной поручик.

Из дворян Смоленской губернии (по формулярному списку — Московской, там за ним 230 душ, но после его смерти брат унаследовал только 17 душ в Смоленской губернии).
Отец — отставной коллежский асессор Григорий Алексеевич Каховский (р. 1758), мать — Нимфодора Михайловна Оленина.

Воспитывался в Московском университетском пансионе. В службу вступил юнкером в л.-гв. Егерский полк — 24.3.1816, разжалован в рядовые по повелению вел. кн. Константина Павловича за «шум и разные неблагопристойности в доме коллежской асессорши Вангерсгейм, за неплатеж денег в кондитерскую лавку и леность к службе» — 13.12.1816, по распоряжению командующего дивизией генерал-майора Жемчужникова определен в 7 егерский полк на Кавказ — 7.2.1817, за отличие юнкер — 8.11.1817, портупей-юнкер — 21.1.1818, переведен в Астраханский кирасирский полк — 8.10.1818, корнет — 4.5.1819, поручик — 14.11.1819, был в отпуску с 22.12.1819 на три месяца, находился по болезни в Смоленске, уволен по болезни в отставку — 24.4.1821, после чего ездил лечиться на Кавказ с генерал-майором Свечиным, в 1823 ездил лечиться в Дрезден, прожил несколько месяцев в Париже и через Швейцарию, Италию и Австрию вернулся в Россию в 1824, в декабре 1824 приехал в Петербург.

Член Северного общества, организовал его ячейку в л.-гв. Гренадерском полку. На собрании 13 декабря 1825 года у Рылеева ему назначено убийство Николая I; в день восстания на убийство не решился.

Активный участник восстания на Сенатской площади, смертельно ранил гр. М.А. Милорадовича и командира л.-гв. Гренадерского полка полковника Н.К. Стюрлера, ранил свитского офицера П.А. Гастфера.

Арестован на своей квартире — 15.12.1825 и 16.12 доставлен в Петропавловскую крепость («присылаемого Каховского посадить в Алексеевский равелин, дав бумагу, пусть пишет, что хочет, не давая сообщаться») в №5 бастион Анны Иоанновны. Предполагая, что Милорадовича убил А.А. Бестужев, Николай I прислал 18.12 коменданту Сукину записку: «Каховского содержать лучше обыкновенного содержания, давать ему чай и прочее, что пожелает, но с должною осторожностью [. . .]. Содержание Каховского я принимаю на себя», 22.12 разрешено передать Каховскому письмо и дать ему свидание с человеком Рылеева, ответ Каховского должен был быть доставлен Левашову, через которого было сделано это распоряжение, 15.5 показан в №9 Никольской куртины.

Осужден вне разрядов и по конфирмации 10.7.1826 приговорен к повешению. 13.7.1826 казнен на кронверке Петропавловской крепости. Похоронен вместе с другими казненными декабристами на о. Голодае.

Брат: Никанор (ум. 1845), отст. капитан-лейтенант, помещик с. Тифинского Смоленского уезда, женат на Надежде Марковой, племяннице генерал-майора. Был полицмейстером в г. Велиже, с 1844 служил в корпусе жандармов.
Другие братья (старшие) умерли до 1820; Алексей, Василий, Иван и Платон.

ВД, I, 333-389.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

КАХОВСКИЙ Петр Григорьев.

Отставной поручик.
При самом принятии его в Северное общество, в 1825 году, ему объявлена цель оного - водворение народного правления с истреблением царствующего дома. По решительности его характера он предназначался в случае переворота для нанесения удара покойному императору. Он оказывал особенную деятельность и принял несколько членов.
На совещаниях пред возмущением 14-го декабря предлагал действовать решительно, занять дворец ночью и вообще являлся неистовым и кровожадным, твердил членам, что священных особ царствующего дома надобно истребить всех вдруг, чтобы менее было замешательств. Вечером накануне возмущения ему поручено было убить ныне царствующего императора, но он по внушению Александра Бестужева, одумавшись, отложил сие злодеяние, впрочем, потому только, что в ожидании к тому случая терял бы возможность действовать на площади. Поутру он был в Гвардейском экипаже и возмущал нижних чинов, оттуда явясь на площадь, присоединился к Московскому полку; там застрелил графа Милорадовича и полковника Стюллера и ранил кинжалом свитского офицера.

По приговору Верховного суда 11-го июля 1826 года повешен 13-го числа.

0

3

ПЁТР ГРИГОРЬЕВИЧ КАХОВСКИЙ

https://img-fotki.yandex.ru/get/978095/199368979.182/0_26e4f7_7d2d6726_XXXL.jpg

Портрет работы неизвестного художника начала 1820-х гг.
Оригинал храниться в Государственном историческом музее в Москве.


Пётр Григо́рьевич Кахо́вский (1797—1826) — русский дворянин, декабрист, убийца (1825) генерала Милорадовича и командира лейб-гвардии Гренадерского полка Стюрлера Николая Карловича (1786 — 1825).
Пётр Каховский происходил из обедневших дворян Смоленской губернии. Он родился в 1797 году в селе Преображенском, учился в пансионе при Московском университете: «по-русски, по-немецки и французски читать, писать и говорить умеет, истории, географии и арифметике знает». По признанию самого Каховского, на образ его мыслей повлияли детское изучение «греков и римлян», «недавние перевороты в правлениях Европы» и пребывание за границей в 1823—1824 гг. В 1816 году Каховский поступил на военную службу в лейб-гвардии егерский полк юнкером, но за «шум и разные неблагопристойности… неплатёж денег в кондитерскую лавку и леность к службе» был разжалован в рядовые и в 1817 году отправлен на Кавказ, где за отличие в службе вновь произведён в юнкера. Дослужившись до поручика, в 1821 году Каховский по болезни получил отставку. Сильно бедствовал, был крайне одинок, без родственных связей и друзей.
В 1825 году приехал в Петербург, намереваясь отправиться в Грецию, чтобы сражаться за её независимость. Имея «пылкий характер, готовый на самоотвержение» (К. Ф. Рылеев) и свободолюбие («я и в цепях буду вечно свободен»), был принят в Северное тайное общество. Каховский полагал необходимым уничтожение самодержавной власти, истребление всей царской династии и установление республики. Каховского, как совершенно одинокого человека, декабристы наметили цареубийцей. 14 декабря на Сенатской площади Каховский убил петербургского генерал-губернатора Милорадовича и полковника Стюрлера, ранил свитского офицера, но не решился убить нового царя.
Будучи в заключении, на следствии вёл себя дерзко, откровенно высказываясь о недостатках российского государственного строя и нелестно характеризуя императоров Александра I и Николая I. В числе пяти декабристов был повешен. Сорвавшись с петли из-за неопытности палача, был повешен вторично.
Точное место погребения Каховского неизвестно.

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/978095/199368979.183/0_26e505_8ed1bf47_XXXL.png


П.Г. Каховский:

«Народы, почувствовав сладость свободы и просвещения, стремятся к ней. Правительства же, огражденные миллионами штыков, силятся оттолкнуть народы в тьму невежества. Но тщетны их все усилия: впечатления, раз полученные, никогда не изглаживаются. Свобода, сей светоч ума, теплотвор жизни, была всегда и везде достоянием народов, вышедших из глубокого невежества. И мы не можем жить подобно предкам нашим ни варварами, ни рабами. Пока будут люди, будет и желание свободы. Свобода обольстительна: я, распаленный ею, увлек других».

0

5

https://img-fotki.yandex.ru/get/935357/199368979.183/0_26e502_a9cbebfe_XXXL.jpg

П.Г. Каховский:

«Не о себе хочу говорить я, но о моем отчестве, которое, пока не остановится биение моего сердца, будет мне дороже всех благ мира и самого неба... Я за первое благо считал не только жизнью— честью жертвовать пользе моего отечества. Умереть на плахе, быть растерзану и умереть в самую минуту наслаждения, не все ли равно? Но что может быть слаще, как умереть, принеся пользу? Человек, исполненный частотой, жертвует собой не с тем, чтобы заслужить славу, строчку в истории, но творит добро для добра без возмездия. Так думал я, так и поступал. Увлеченный пламенною любовью к родине, страстью к свободе, я не видал преступления для блага общего. Для блага отечества я готов бы был и отца моего принести в жертву. Согрет пламенной любовию к отечеству: одна мысль о пользе оного питает душу мою. Я прихожу в раздражение, когда воображаю себе все беды, терзающие мое отечество».

0

6

Армеец Каховский

Л. Мятлева

Сложнее всего обернулись дела при разборке обстоятельств убийства генерала Милорадовича на Сенатской площади. А обстоятельства были таковы, что когда конь генерала пошатнулся, Евгений Оболенский, которого «воротило от крови», с отвращением и ненавидя себя, колол коня штыком, пока тот не упал. В это же время на площади щелкали выстрелы, так что вовсе неясно было, пал ли генерал от этих шальных пуль, от укола штыком Оболенского или же его на самом деле убил отставной армеец Петр Каховский.
В своем романе «Царство зверя», строго опираясь на источники, Мережковский реконструирует следующую сцену, произошедшую во время допроса:
- Каховский показывает, что графа Милорадовича убил Оболенский, нанеся ему раны штыком, - настаивал наиболее дотошный «допросчик» Чернышев. – Подтверждаете ли вы, Рылеев, что убил его не Оболенский, а Каховский, и что сам об этом сказывал у вас на квартире вечером 14-го?
- Подтверждаю, - ответил Рылеев.
Тот же вопрос Чернышев задал Голицыну, который, однако, колеблется: ведь если признается – то тем самым как бы подписывает смертный приговор Каховскому. Чернышев настаивает: «Что же вы молчите, спасите невиновного!» – и Голицын подтверждает...
Вводят Каховского. Рылеев и Голицын видят его осунувшееся лицо, словно каменное, с высокомерно оттопыренной нижней губой и взглядом бездомной собаки.
- Вы, стало быть,.. оклеветали невиновного, Каховский?
- Оклеветал? Я? Я мог быть злодей в исступлении, но подлецом и клеветником никто меня не сделает. Будучи сами виновны, они смеют меня оскорблять, называя убийцею. Целовали, благословляли, и теперь как злодеем гнушаются... Этот не может меня оскорбить... Одно скажу: я не узнаю его или никогда не знал.
Сказанное – о Рылееве, которого Каховский возненавидел после вручения кинжала и четкого поручения убить Николая Павловича. Вся сцена показалась Каховскому настолько унизительной, что он этим кинжалом даже замахнулся на Рылеева – но потом кинжал бросил... Он настолько Рылеева презирал, что на допросе даже не назвал его по фамилии, а определял «этот».
Тем не менее, Чернышев настаивал и Каховский повторил свое прежнее показание, что Оболенский, возможно, убил Милорадовича штыком.
- Лучше не запирайтесь, Каховский. На вас показывают все.
- Кто все?
- Рылеев, Бестужев, Одоевский, Пущин, Голицын.
- Голицын? Не может быть.
- Хотите очную ставку?
Он не хотел. И так все было ясно. Никогда не был он по-настоящему с ними, никогда не был «своим». Может быть, от этого в роковой день, целясь в Николая Павловича, промахнулся – не чувствовал за собой поддержки «клана»...
Но тут же при допросе сидел Рылеев. Обуреваемый очередным романтическим порывом, кинулся к Каховскому:
- Вместе умрем, Каховский! Ты не один, пойми же – вместе!
Каховский попросил Чернышева избавить его от подобных сцен и тот принялся его успокаивать.
А Рылеев сбивчиво лепетал, что всегда любил и любит Каховского. Наверное, тот содрогнулся...
- Любишь? Так вот же тебе за твою любовь! – закричал Каховский и, кинувшись к Рылееву, ударил его по лицу.
Если верить Мережковскому, который, изучив допросные листы, именно так реконструировал эту сцену, то приходит на ум, что все стоявшие рядом сочувствовали Каховскому, хотя, по-видимому, он был глубоко чужд им, и может, кое-кто из «показавших» на Каховского и подумал про себя, что пощечина дана по заслугам. Они все прошли стадию «обольщения» Рылеевым и только сословная солидарность мешала им высказать ему, что не возьмись он, беспечный поэт, затеять кровавую игру прошлого с будущим, жизни со смертью, так легкомысленно и неумело, не сидеть бы им всем тут перед «допросчиками»...
Каховский был «не с ними», «не из них», - и потому свободен. Отсюда – пощечина.

Армеец Каховский и другие. - Страница пушкинской рукописи. Причудливое плетение профилей. Виселица. На ней пятеро. «И я бы мог…». Оборвалась мысль, ужаснувшая автора…
178 лет тому назад, 13 июля 1826 года, они стояли около виселицы на бруствере Петропавловской крепости. Пестель, Рылеев, Бестужев, Муравьев, Каховский. Перед казнью четверо обнялись по-братски. По сохранившемуся устному преданию, пятому, Каховскому, якобы не подали даже руки. На это предание ссылается ряд авторитетных источников.
Этот эпизод всегда казался загадочным.   

  <…..>
Прошло без малого два века. Нам хорошо известен медаль-он, задуманный для обложки герценовской «Полярной Звезды». «На обложке «Полярной Звезды» будет изображено созвездие Малой Медведицы, полярная звезда – свет, а 5 других звезд – вокруг медальона с 5 профилями Пестеля, Муравьева, и др., внизу надпись: «убиты 25 июля 1826 года». 5 звезд созвездия. Точно соответствуют числу казненных» – 8 июля 1855 года, Герцен.
«Известно, что эту «победу» над пятью в Москве отметили торжественным молебствием. Среди Кремля митрополит Филарет благодарил бога за убийство». (Герцен).
Пятеро казненных ушли, многого не досказав истории и многого не узнав. 
   
<…..>
Все они во многом были сходны. И все – очень разные. Мы привыкли видеть посмертное изображение на герценовском медальоне. Но ведь они были живые, и, стало быть, наделенные непредсказуемыми характерами. Что мы знаем? Пять похожих друг на друга профилей весьма разных людей. Четверо – во многом сродни друг другу, не только по образу мыслей, но, возможно, и по крови. Потому что, если погрузиться в глубины генеалогии русского дворянства, несомненно, можно найти роднящие их ростки.
Иное дело – отставной армеец Каховский. Который тоже во время наполеоновских войн проявил чудеса храбрости, но был разжалован и выведен в отставку, а за дерзость в 1816 году сослан рядовым на Кавказ. Но не слышно было, чтобы он похищал родовитых красавиц или участвовал в легендарных дуэлях из-за знаменитых актрис. Он не обедал в дорогих ресторанах и не блистал на балах. Имел одну слабость – был игрок, так что почти полностью проиграл свое и так небольшое достояние в Смоленске и даже своих не то тринадцать, не то пятнадцать крепостных душ.
Вероятно, стоявшие с ним рядом у виселицы, никак не могли знать его «в войне и в вине»! Он был армеец, и, - даже по службе, - пути у них были разные. Однако, природа, не учитывая сословных приличий, наделила его «не по чину» проницательным умом и чрезмерно пылким сердцем. А судьба – подарила короткий романтический эпизод.
Стояло лето 1823 года. Из дома под номером 10 в начале Кирочной улицы выехал на лето в глушь Смоленской губернии, в собственное имение, Михаил Александрович Салтыков, один из друзей Карамзина и образованнейший человек тех лет. Его сопровождала дочь, восемнадцатилетняя Софья Михайловна.

По соседству с Салтыковыми оказался некий отставной армейский поручик,  и вот уж Софья Михайловна пишет подруге: «Ах, дорогой друг, что за человек! Сколько ума, сколько воображения в этом молодом человеке! Сколько чувства, какое величие души, какая правдивость! Сердце его чисто как кристалл... Я почувствовала, что полюбила его всей душой!».
Увы, поручик Петр Григорьевич Каховский, двадцати шести лет от роду, мечтавший «повоевать за свободу греков» и овеянный столь модным тогда духом байронизма, не владел ничем, кроме кристальной души и полной энтузиазма веры в справедливость. Его же возлюбленная была девицей рассудительной и, очевидно, готовясь к возвращению в Петербург, взвесила все за и против идиллического сельского романа.
1824 год. Осень. Салтыковы вернулись в столицу, и поселились на Литейном проспекте, на углу Бассейной улицы. Там, где впоследствии памятная доска свидетельствовала, что в этом доме жил Некрасов. Поручик Каховский не смирился с потерей. Следом за Салтыковыми он явился в столицу. Он мечтал о тайном венчании и о тройке, которая умчит его с избранницей сердца. Высокая фигура, закутанная в романтический плащ, нередко маячила у заветного дома. Через прислугу передавались письма, автор которых явно привык, как и все, больше говорить по-французски, чем по-русски, так что тексты звучат как подстрочный перевод: «Одно из двух – или смерть, или я счастлив вами; но пережить я не умею. Ради бога, отвечайте, не мучайте меня, мне легче умереть, чем жить для страданий. Ах, того ли я ожидал? Не будете отвечать сего дня, я не живу завтра – но ваш я буду и за гробом». Это письмо Каховский получил обратно нераспечатанным (оно было найдено в его бумагах, как свидетельствует Модзалевский), а Салтыкова сообщает все той же подруге: «Я отослала письмо обратно, не распечатанным, не имея ни малейшего желания прочесть его».
Каховский, по свидетельству современников, «поверженный в совершенное уныние, похудевший, одним словом, как мертвец», возвращается в неприглядные «нумера» дешевой гостиницы «Неаполь», где квартировал.
К тому времени Каховский уже сблизился с членами Тайного Общества. Он искал в них руководства для своих чувств и мыслей. Более чем у кого-либо, у них, столь блистательных и аристократичных, стыдится он просить помощи в своем бедственном положении, но, тем не менее, в минуту крайней слабости отправляет Рылееву письмо: «Спаси меня. Я не имею более сил терпеть все неприятности, которые ежедневно мне встречаются. Я не имею даже чем утолить голод. Вот со вторника до сих пор я ничего не ел...».
Однако, как относятся к нему его новые друзья? Несколько снисходительно, иные – покровительственно, но все – достаточно утилитарно. И почему бы нет? Ведь он предан Обществу всей душой, а оно, прежде всего, поглощено идеей не только свержения самовластия, но и уничтожением царя и всей его фамилии, притом Каховский сам вербует для Общества новых членов...
Есть одно «но». Каховский во многом расходится со своими товарищами. Если они только «допускают» смерть царя и уничтожение династии, то он «требует» этого. Вспомним: когда Пестель впервые говорит о необходимости устранить царя, ему отвечает смятенный гул голосов: «Это ужасно». И Пестель отвечает с полным хладнокровием: «Знаю, что ужасно!», но от своих намерений не отказывается. Каховский же сразу объявляет, что устранение царя возьмет на себя.
Рылеев пишет: «Я должен сознаться, что после того, как я узнал о намерении Якубовича и Каховского (а Якубович тоже претендовал на устранение царя, хотя скорее из бравады, как впоследствии напишет Сергей Волконский в своих записках, - авт.), мне самому часто приходило на ум, что для прочного введения нового порядка вещей необходимо истребление всей царской фамилии». До 1824 года и до знакомства с Каховским Рылеев с такой идеей не выступал, и даже после этого сближения такая идея всего лишь «приходила на ум». Значит, невидный армеец Каховский оказывал достаточно сильное влияние на своих сотоварищей? Притом, что первым мысль о цареубийстве высказал именно Пестель. И очевидно, - не случайно. Отец его Иван Борисович Пестель – «тиран Сибири». Сибирский генерал-губернатор, правивший из Петербурга отдаленной царской сокровищницей. Действительный статский советник, член Государственного Совета, он был выведен в отставку в 1822 году за хищения и умер в 1845-м.
И.И. Дмитриев пишет о нем: «... человек умный, и, вероятно, бескорыстный, но слишком честолюбивый, наклонный к раздражительности и самовластью... сделался грозой целого края... Новый генерал-губернатор М.М. Сперанский получил повеление исследовать о всех злоупотреблениях прошедшего сибирского начальства... Виновные преданы суду, а бывший генерал-губернатор отставлен вовсе от службы».
Более подробно об этой колоритной фигуре пишут в своих воспоминаниях уже упомянутая нами «бабушка» Янькова, а также Смирнова-Россет. Выйдя в отставку, «тиран Сибири» живет на одном крыльце с любовницей Аракчеева Пукаловой и «через нее в великой милости у самого Аракчеева».
Таким образом, Пестель – прежде всего мыслитель! – оказывается как бы верхним полюсом движения. Слишком близок к «кухне власти» и к разнообразным ипостасям насилия, чтобы не понимать, что без насилия эту власть не свергнуть. Но Пестель на Сенатской площади 14 декабря не был (он арестован накануне) и потому, по словам его биографов, осужден «не столько за то, что сделал, потому что он сделал гораздо меньше, чем мог бы при других условиях, - сколько за то, чем он был. По силе характера и силе убеждения он был, бесспорно, первым декабристом».
Пестель и стоит всегда первым в плеяде участников и организаторов событий 14 декабря. Каховский – последним. И опять же – случайно ли? Он – нижний полюс движения. Не мысль плеяды, а действие. Не мозг ее – а сердце и рука. Еще накануне восстания его сотоварищи так мало доверяли ему, что Рылеев не решается сообщить Каховскому личный состав руководства, который известен только узкому кругу лиц. Каховский явно к этому узкому кругу не причислен.
И тогда были ли будущие декабристы, которые собирались в доме Рылеева, сотоварищами Каховского? Если верить Мережковскому, черпавшему сведения из воспоминаний современников событий, Каховский всем видом, достаточно потрепанным и не очень опрятным, голодным выражением костистого лица, постоянной привычкой порывисто ходить по комнатам во время разговора, порядком раздражал веселых и беспечных мечтателей, которые предстоящие затеянные ими события мыслили скорее как смелую и даже несколько занятную эскападу.
Они до хрипоты спорили по пустякам, тогда как вопрос стоял, «будет кровь, или ее не будет». И Каховский, взбудораженный ожиданием события, в котором видел переворот всей жизни, взрывался: «Я не с вами. Не с вами я. Я – один. И все сделаю один».
А «обольститель» Рылеев успокаивал, баюкал и, в конце концов, как уже было сказано, накануне восстания передал Каховскому кинжал, служивший условным знаком. А выглядело это как приказание хозяина вассалу: пойди и убей! Каховский, связанный постоянными денежными обязательствами Рылееву, подобный жест так и воспринял. Последовал новый взрыв: «Думаете, меня можно так вот послать – иди и убей? Я сам сделаю, как и когда решу. Но – сделаю».
Его тошнило от болтовни. От бахвальства Якубовича, который тоже жаждал убийства, но не «для общества», хотя в том не признавался, а из личного оскорбления – был когда-то разжалован и послан на Кавказ.
Отвергнутый возлюбленный, без малейших перспектив на будущее, нищий в полном смысле слова (ведь принимал от Рылеева не что иное, как милостыню!), Каховский понимал, что все это видят и именно потому нашли в нем исполнителя, чуть не наемного убийцу (ведь кормят и деньги дают!), чтобы сделать то, что их убеждения, их кодекс чести, их родственные и светские связи им сделать не позволяют.
А потому всякий раз уходил, решив, что больше сюда не придет. И приходил. Приткнуться больше некуда было. Совершить задуманный поступок – это был его шанс. При удаче, насколько неизмеримо выше своих сегодняшних покровителей он поднимется! А кровь… Но разве дуэли – не кровь? И они-то чуть не каждый день стреляются из-за пустяков. Это их честь им позволяет. Убрать же тирана – не в их моральных правилах. Что ж, он, Каховский, не так тонко воспитан. Он – сделает…
Думается, сидя в Петропавловской крепости перед казнью, ему было о чем подумать. Ничего, что случайно промахнулся, целясь в Николая Павловича. Зато влепил-таки пощечину барчуку Рылееву. Им, этим, слишком хорошо жилось. Им требовались острые ощущения. Да полно, верили ли они вообще в успех начатого дела… Узнав о доносе Ростовцева, взыграла дворянская спесь, надобно было поступить, как положено «для света». После доноса все равно арестуют, а если провести задуманную акцию, - так хоть со славою. Последствия? Авось, да судьба помилует. Свои же ведь, не в каторгу же сошлют, в самом деле…
Теперь Каховский их ненавидел. А они до него – снисходили.
В документах следственной комиссии записано: «Каховский был суровый и очень решительный человек. Он был недоволен своими собратьями и чтобы его успокоить, ему поручили убить Николая. Он взялся за это с энтузиазмом. По пути к цели он ранил кинжалом свитского офицера Стюрлера, призывавшего солдат отступать в казармы, и выстрелом из пистолета убил генерал-губернатора Милорадовича».
Заметим, это «чтобы его успокоить». Стало быть, даже Следственной Комиссии была ясна высокомерная снисходительность, с которой будущие декабристы относились к Каховскому, который, - коли уж, по их мнению, «жаждал крови», - то и пригоден был наилучшим образом стать орудием убийства.
Заметим и то, что даже Герцен об убийстве Милорадовича пишет с явным сочувствием к последнему (а, стало быть, с осуждением Каховского): «Он был милейший человек, кумир солдат… После извлечения пули он сказал призванному нотариусу: «Есть тут один молодой человек, сын моего старого товарища, славный малый, но сорви-голова. Мне кажется, что я видел его среди бунтовщиков. Запишите, что генерал Милорадович, умирая, просил императора пощадить его».
Нельзя исключить, что Милорадович имел ввиду графа Михаила Васильевича Каховского, генерала от инфантерии, в 1792 году  принимавшего участие в подавлении поляков. В энциклопедии Брокгауза и Ефрона род Каховских числится как известный русский и польский дворянский род, к польской ветви которого принадлежал знаменитый историк Веспасьян Каховский. Очевидно, род состоял из нескольких ветвей, одна из  коих, более «покладистая», ознаменовалась названным выше графом Каховским, а какая-нибудь другая, очевидно, менее «сговорчивая», могла придти в разорение, а отсюда и более чем скромное положение армейца Каховского.
Так или иначе, а выстрел Каховского на Сенатской площади как бы развязал намертво связанный узел. Как уже было сказано, храбрец Булатов так выстрела и не сделал. И Кюхельбекер потерпел неудачу, как человек, привыкший проявлять решительность на дуэли, но не в политическом столкновении.
Почему выстрелил Каховский так внезапно? Не потому ли, что понял: необходимо разрушить преграду к действию – сословную солидарность – и пройти Рубикон. Все последующее описано многожды.
Что произошло после «событий»? Каховский вернулся в гостиницу «Неаполь». Здесь «сдавали нумера для господ, приезжающих в сию столицу, в лучшем виде отделанные большие и малые квартиры под номерами». В вывеске сообщалось: «тут можно получать и кушанье, из самых свежих припасов и напитки превосходных доброт за умеренную цену». Все это было не для Каховского. Как уже говорилось, он жил почти впроголодь, и принимал от Рылеева подачки и советы продать последних крепостных.
В декабре 1825 года, вечером 14-го числа, он вышел из «Неаполя» и отправился вновь на Сенатскую площадь, но не смог пробиться к месту действий, все было оцеплено войсками. Повернув назад, дошел до Синего Моста, зашел к Рылееву. У того сидел декабрист Штейнгель. Каховский вручил ему кинжал со следами крови Стюрлера и сказал: «Вы спасетесь, а мы погибнем. Возьмите этот кинжал на память обо мне и сохраните его».
Небогат был, видно, близкими людьми Каховский, который вверяет последнюю память первому попавшемуся в тот вечер приятелю, чтобы передать ее хоть кому-нибудь!
Рылеев не оставил у себя Каховского на ночь и тот переночевал у подпоручика Кожевникова, тоже участника событий. Утром вернулся в свои нумера, где его поджидал казак – оказывается, полиция искала его еще с вечера. Каховского увезли во дворец на допрос.

<…..>
  – Полгода тянется пытка ожидания – весь Петербург гадает, какова будет судьба бунтовщиков. В этой связи, что касается Каховского, Герцен пишет: «Единственное милосердие оказал Николай Павлович своему подданному Петру Каховскому – не пролил его крови (как просил Милорадович! – авт.), предав казни с пролитием крови не сопряженной…».
Софья Михайловна Салтыкова, прослышав об аресте Каховского, встревожена весьма. Но она уже замужем. За другом Пушкина, за поэтом Дельвигом. Приятельнице она пишет: «Это не пылкая страсть, какую я чувствовала к Каховскому. Что привязывает меня к Дельвигу – это чистая привязанность, спокойствие, восхищение, что-то неземное». Хоть и опечаленная судьбой былого пылкого возлюбленного, Софья Михайловна весьма по земному радуется своему новому положению: «У нас очаровательная квартира, небольшая, но удобная; веселая и красиво меблированная. Я не дождусь, когда буду в ней с моим Антошей (Дельвигом, - авт.), моим ангелом-хранителем» – пишет она.
В это же время иные строки пишутся в казематах Петропавловской крепости. В виде ответа на вопросы Следственной Комиссии, Каховский заявляет: «На примере испанского короля Фердинанда Седьмого и его вероломства к революционеру Риего, спасшему королю жизнь, очевидно, что с царями народам делать договор нельзя… Одинаковое чувство объединяет все народы Европы и сколь не утеснено оно, подавить его невозможно. Сжатый порох сильнее действует. И пока будут люди, будет и желание свободы».
Трудное же положение было у Софьи Салтыковой! Выбор ей представился нелегкий. Дельвиг был живительным, но мирным родником. Каховский – водопадом. Софья Салтыкова, по свидетельству современников, - «очень добрая женщина, очень миловидная, симпатичная, прекрасно образованная, но чрезвычайно вспыльчивая, так что часто делала такие сцены своему мужу, что их можно было выносить только при его хладнокровии». Так что не зря, видно, выбрала она живительный и мирный родник.
Впрочем, иного выхода у нее и не было. Ее отец никогда не согласился бы принять в свой дом Каховского. Михаил Александрович Салтыков принадлежал к высшим общественным кругам, – был адъютантом князя Потемкина, попечителем Казанского университета, а затем и Сенатором.
Как видим, девица Салтыкова оказалась благоразумной, выбрав барона Антона Антоновича Дельвига, однокашника и одного из ближайших друзей Пушкина. Он был ленив и романтичен, писал стихи – в 1814 году «Вестник Европы» опубликовал стихи 16-летнего патриота Дельвига «На взятие Парижа».
Кончив курс лицея, Антон Антонович служил в департаменте горных и соляных дел, затем в Министерстве финансов. Весьма чувствительный поэт, он был и добросовестнейшим чиновником. «Делал карьеру», все как положено. С 1821-1825 гг. был помощником библиотекаря Ивана Андреевича Крылова в императорской Публичной библиотеке и служил до безвременной своей кончины в 1831 году.
И, выходит, что в 1825 г., когда он женился на Софье Михайловне, Дельвиг был не только надежен, но даже знаменит. Его нередко печатали в альманахах двадцатых годов. Теперь у Дельвигов – литературный салон. Пушкин, Жуковский, Баратынский, Плетнев, Языков – его завсегдатаи. Впечатлительный и сентиментальный, Дельвиг, тем не менее, - вполне деловой человек. С 1825 по 1832 гг., вместе с О. Сомовым выпустил восемь книжек альманаха «Северные цветы», в 1829-1830 – две книжки «Подснежника». А в 1830 году Дельвиг даже предпринял издание газеты… Ленивый баловень писал романсы – по воспоминаниям весьма близкой к этому кругу А.О. Смирновой, на его слова «Только узнал я тебя» уже знаменитый тогда композитор Глинка сочинил музыку.
Даже причиной ранней смерти Дельвига послужила его чрезмерная чувствительность. О чем узнаем из известных дневниковых записей цензора, высокопоставленного чиновника по делам печати А.В. Никитенко, которого впоследствии легкомысленно отнесли к так называемым «реакционерам», тогда как он был всего лишь «дитя своего времени и своей среды».
В 1831 году Никитенко всего 28 лет. Он наблюдателен, остро реагирует на малейшую несправедливость. О будущих зигзагах своей достаточно стремительной карьеры еще ведать не ведает, и с средины 1831 года записывает: «Барон А.А. Дельвиг умер после четырехдневной болезни. Новое доказательство ничтожества человеческого. Ему было тридцать три года. Он был, кажется, крепкого, цветущего здоровья. Я не так давно с ним познакомился и был им очарован. О нем все сожалеют, как о человеке благородном».
И через несколько дней: «Публика в ранней кончине барона Дельвига обвиняет Бенкендорфа, который за помещение в литературной газете четверостишия Казимира Делавиня назвал Дельвига в глаза почти якобинцем и дал ему почувствовать, что правительство следит за ним.
Засим и «Литературную газету запрещено было ему издавать. Это поразило человека благородного и чувствительного и ускорило развитие болезни, которая, может быть, давно в нем зрела».
За приведенными краткими строками Никитенко кроется настоящий политический скандал. Дело в том, что стихи Делавиня, напечатанные в Литературной газете (1830, № 61 от 28 октября) сопровождались заметкой: «Вот новые четыре стиха Казимира Делавиня на памятник, который в Париже предполагают воздвигнуть жертвам 27-го, 28-го и 29-го июля» (т. е. жертвам Июльской революции – авт.). Бенкендорф запросил, кто прислал стихи, и куда глядела цензура, позволив напечатать строки «коих содержание, мягко сказать, неприлично и может служить поводом к различным неблаговидным толкам и суждениям». Несмотря на всеобщее убеждение, что в стихах ничего противозаконного не было обнаружено, Бенкендорф вызвал Дельвига к себе в кабинет в сопровождении жандарма. В своих записках племянник «милого Антоши», А.И. Дельвиг, рассказывает, что Бенкендорф самым грубым образом спросил А.А.: «Что ты опять печатаешь недозволенное?». «Выражение «ты», вместо общеупотребительного «вы» не могло с самого начала этой сцены не подействовать весьма неприятно на Дельвига…». К тому же Бенкендорф добавил: «что Дельвига, Пушкина и Вяземского ужо упрячет, если не теперь, то вскоре в Сибирь». Этот рассказ  можно прочесть в воспоминаниях А.И. Дельвига, «Полвека русской жизни», т. I. «Academia», 1930 г.
Как звучало злосчастное четверостишие, погубившее Дельвига? В подстрочном переводе: «Франция, назови мне их имена!  Я не вижу их на этом надгробном памятнике. Они так быстро победили, что ты стала свободна раньше, чем узнала их».
Если столь, в общем, безобидные стихи вызвали такую бурю, то какова же должна была быть реакция Следственного  Комитета на приведенные выше дерзкие строки, написанные Каховским в Петропавловской крепости…
Итак, счастье девицы Салтыковой оказалось непродолжительным. Участь стремительного водопада – Каховского, закономерна – поскольку поединок с властью всегда  игра со смертью. Но обреченным оказался и «нежный ручеек», неосмотрительно пересекшийся с неисповедимыми тропами власти предержащей…
Никитенко в рассуждении о либерализме пишет: «Ведь и барон (А.А. – авт.) Дельвиг, человек слишком ленивый, чтобы быть деятельным либералом, был же обвинен в неблагонамеренном духе».
Впрочем, если учесть сцены, которые разыгрывались в семье Дельвигов, была ли вообще счастлива благоразумная Софья Михайловна, к которой Дельвиг некогда адресовал нежнейшие строки: «Когда, душа, просилась ты погибнуть иль любить»… - конечно же, в истоках их романа…
Стоит год 1831. И Каховскому до всего этого уже давно нет дела. Не повезло ему, не повезло в любви. И всего лишь потому, что никто не дал себе труда в то время поинтересоваться его родословной. «Безродность» его была весьма спорной. Например, все тот же не раз поминаемый нами Никитенко, который в начале своей карьеры преподавал в Смольном институте благородных девиц, упоминает, что на одном из выпусков награждены были две девицы Каховские, одна из коих даже получила шифр из рук вдовствующей императрицы Марии Федоровны. А гораздо раньше, в 1794 году, уже упомянутый выше граф Каховский выручил известного остзейского генерала Карла Багговута при поражении русских войск под Варшавой и помог вывести их из окружения, - к фамилии Багговута мы еще вернемся.

Впрочем, справедливости ради, судьба одарила Каховского в последние месяцы жизни «романтической компенсацией». Известно, что на свидании со своим супругом, жена Кондратия Рылеева рассказала ему, что у Каховского завязался роман с дочерью коменданта крепости Подушкина, Аделаидой Егоровной, весьма зрелого возраста.
Окно камеры Каховского выходило прямо напротив окон квартиры плац-майора Подушкина. Видно, Каховский был-таки наделен неким байроническим обаянием, коли девица Подушкина в него влюбилась. Не обладая особо острым зрением, узник не мог разглядеть издалека ее увядающего лица, но ее розовые, голубые, воздушные платья, мелькавшие в окне, вносили луч света в его ожесточение. Похоже, он полюбил ее, как мог полюбить Дон Кихот Дульсинею Тобосскую, наделяя примысленными в одиночестве достоинствами.
Она посылала ему книги, и он читал без устали. Встречаясь в коридоре с товарищами по несчастью, - не здоровался и чурался их. Продолжал ненавидеть. В камере читал и перечитывал «Божественную комедию» - итальянский немного знал, поскольку побывал в Италии, в походах. А девица Подушкина, сидя у окна и поигрывая на гитаре, пела распространенный в крепости романс:

Он, сидя в башне за стенами,
Лишен там, бедненький, всего.
Жалеть бы стали вы и сами,
Когда б увидели его!

Вот и все везение Каховского в любви…
Еще менее повезло Каховскому в дружбе. Известно, например, из воспоминаний Николая Бестужева, который вообще относился к безвестному армейцу достаточно прохладно, что утром 14 декабря Каховский побывал у Рылеева, после чего последний сообщил Бестужеву, что Каховский «дал нам с твоим братом Александром слово об исполнении своего обещания, а мы сказали ему, на всякий случай, что с сей поры мы его не знаем, и он нас не знает, и чтобы он делал свое дело, как умеет».
И это говорил Рылеев, который по первости собирался встать на Сенатской площади в ряды солдат, во фраке с сумою через плечо и с ружьем в руках – тоже из воспоминаний Бестужева. Но когда последний с удивлением и раздражением прервал его, Рылеев ответил: «Да, а, может быть, надену русский кафтан, чтобы сроднить солдата с поселянином в первом действии их взаимной свободы.
Бестужев удивился еще больше и возразил: «Я тебе это не советую. Русский солдат не понимает этих тонкостей патриотизма, и ты скорее подвергнешься опасности от удара прикладом, нежели сочувствию к твоему  благородному, но неуместному поступку. К чему этот маскарад? Время национальной гвардии еще не настало». В ответ Рылеев, задумавшись: «В самом деле, это слишком романтически – итак, просто, без излишеств, без затей…».
Перед нами два участника декабрьского восстания 1825 года. Столь разные. Вскоре их профили окажутся по соседству на памятной медали после их казни. Рылеев – думает о том, как будет выглядеть и в какой одежде наиболее впечатлит восставших на Сенатской площади. Каховский – решил, что «кровь будет», и что именно он возьмет на себя задуманное цареубийство. Могли ли они сблизиться и понять друг друга? Отсюда, очевидно, рассказанное Бестужевым «мы его не знаем, и он нас не знает, и чтобы он делал свое дело, как умеет».
Значило ли это, что «опасное знакомство» с Каховским должно скрываться в целях конспирации? Или, что «убийца» Каховский уже не достоин тесного общения со всеми остальными – светлыми, чистыми, романтичными…
Так или иначе, 13 июля 1826 года пятеро храбрецов, мечтателей и мыслителей, дерзновением опередивших наиболее прогрессивных представителей своей касты, стояли на пороге небытия, отрешенные от титулов, чинов, побед, гордыни, слабостей, пристрастий и тщеславия. Что отъединяло от Каховского других четырех героев даже в эту роковую минуту? Неужели же непричастность к их замкнутому кругу, многожды связанному узами родства, общих  пансионов, полковых и сословных традиций и воспоминаний? То, что для Каховского, быть может, 14 декабря решался не внутрисословный спор, а рушились веками устоявшиеся преграды? То, что жертвой его выстрела пал именно «милейший человек», «кумир солдат»Милорадович? Или то, что сделанный выстрел и пролитая кровь, не на войне, не на дуэли, создавали казус для введения в обиход смертной казни, отмененной для дворян чуть не со времен Елизаветы Петровны?
Руки не подают человеку, с запятнанной честью. Руки не подают убийце. Неужели даже Пестель мог рассматривать выстрел Каховского как убийство, тем более, что Следственной Комиссии так и не удалось точно установить, погиб ли Милорадович  именно от этого выстрела? Неужели эти четверо – декабристов, героев – до последней минуты не простили Каховскому, что он нарушил раз навсегда усвоенные сословные «правила игры» касты избранных?
Молчат антично-спокойные профили на медальоне первого номера «Полярной Звезды». Ничего и никогда не расскажут о последнем нерешенном споре – этическом, сословном, идейном? – с нищим армейцем Каховским…

0

7

"Русский Брут" и "Поэт-Гражданин".

Д.С. Артамонов

Еще в 1919 году П. Е. Щеголев писал о П. Г. Каховском: «...когда мы смотрим на его портрет, каким-то чудом дошедший до нас, мы видим чужое нам лицо, и черты портрета не согреваются огнем интимного знакомства, не воскресают»1. Прошло более 80-ти лет, и мало что изменилось, мы и теперь немногое знаем об одном из казненных декабристов. Одним из интереснейших сюжетов в биографии Каховского являются его отношения с Рылеевым, с их «тесной дружбой, расхождениями, новыми сближениями, принципиальными спорами, но с конечной неразрывностью уз, ибо они были необходимы друг другу»2. По мнению Щеговлева: «Мысль о цареубийстве, об истреблении фамилии странным образом связывала Рылеева и Каховского»3.
Первым план цареубийства предложил Лунин. По показанию Пестеля, это было в 1816-м или 1817 году. Лунин говорил о «совершении цареубийства на Царскосельской дороге с партиею в масках, когда время придет к действию приступить»4. Пестель тогда «мало обратил внимание на сие предложение, потому что еще слишком отдаленным считал время начатия революции и необходимым находил приготовить наперед план Конституции и даже написать большую часть уставов и постановлений, дабы с открытием революции новый порядок мог сейчас быть введен сполна, ибо, – поясняет Пестель, – я не имел еще тогда мысли о Временном правлении»5.
В 1823 году идея «партии в массах», или «обреченного отряда» (cohorte perdue), актуализировалась для Пестеля и его соратников6. Проект Конституции был готов, появилась мысль о Временном правлении, акт цареубийства становится способом начала революционных действий. Но для успешного выступления требовалось объединение Северного и Южного обществ. Для урегулирования этого вопроса Пестель в начале 1824 года едет в Петербург, где встречается с лидерами Северного общества. В марте или апреле этого года состоялась его встреча с К. Ф. Рылеевым.
По показаниям Рылеева известно, что они говорили о формах будущего государственного устройства в России, о Временном правлении. Рылеев согласился на предложение Пестеля «поддержать одобренный обществом Устав всеми возможными мерами», и что «надобно стараться, дабы как можно более попало в число народных представителей членов общества»7. Есть основание полагать, что в беседе Пестеля и Рылеева затрагивались и тактические вопросы, в частности, вопрос об истреблении всей императорской фамилии.8 Рылеев перенял многие положения программы Пестеля. Принятый в Северное общество в начале 1823 года, он поддерживал идею ограниченной монархии, и после встречи с Пестелем, по свидетельству многих декабристов, взгляды Рылеева становятся республиканскими9. А если республика, то нужно решать вопрос о судьбе царя и его семьи.
Сам Рылеев, прославлявший в своих статьях тираноборцев, восхвалявший Брута, не мог или не хотел стать цареубийцей. Щеголев считает, что «он был слишком мягкий и добрый человек, и при малейшей попытке мысленно представить воплощение идеи он сейчас же отказывался от фактического осуществления»10. Но может быть Рылеев не мог жертвовать собой, так как осознавал, что он «отец семейства», и не может оставить свою жену и дочь. Но главная причина видится в том, что Рылеев видный руководитель, один из лидеров Северного общества, а по условиям цареубийца должен либо бежать за границу, либо, если схватят, отказаться от общества, чтобы не компрометировать его. Рылеев мог бы занять и определенное место в правительстве России после переворота.

1 Щеголев П. Е. Петр Григорьевич Каховский. М., 1919. С. 3.
2 Гордин Я. Мятеж реформаторов. Л., 1989. С. 208–209.
3 Щеголев П. Е. Декабристы. М.; Л., 1926. С. 180.
4 Восстание декабристов. Материалы. М.; Л., 1927. Т. IV. С. 178.
5 Там же. С. 178.
6 См.: Одесский М. П. Фельдман Д. М. Декабристы и террористический тезаурус // Литературное обозрение. 1996. № 1. С. 76.
7 Восстание декабристов. Материалы. М.; Л., 1925. Т. I. С. 178–179.
8 Захаров Н. С. Петербургское совещание декабристов в 1824 г. // Очерки из истории движения декабристов: Сб. статей. М., 1954. С. 100.
9 Там же. С. 101.
10 Щеголев П. Е. Указ. соч. С. 178.

0

8

Поэтому Рылееву нужен был человек способный, жертвуя собой, убить царя для «пользы» общества. Таким человеком стал П. Г. Каховский. Они познакомились в начале 1825 года у Глинки и вскоре подружились11. Рылеев, «приметив в нем образ мыслей совершенно республиканский и готовность на всякое самоотвержение»12, решился принять Каховского в тайное общество. По свидетельству Рылеева, Каховскому была открыта цель общества «введение самой свободной Монархической конституции»13. При этом причина Рылеев отмечал «республиканские мысли» Каховского и его стремление к «самоотвержению». Однако указание на «республиканские мысли» не стыкуется с объявлением такой цели как Монархическая конституция. Поэтому более правдоподобным является утверждение Каховского, что при самом принятии его в общество Рылеев объявил ему цель оного: «истребление всей ныне царствующей фамилии и водворение правления народного»14.
Каховский признается, что «во всем был согласен». Но стоит ли принимать его заявление: «Рылеев мне ни сказал ни чего нового, точно я давно был готов; он меня не составил – через него я лишь соединился с обществом»15, как свидетельство того, что Каховский приехал в Петербург с давно созревшей мыслью убить императора, и что для этого ему необходимо было найти какое-либо общество, которое воспользовалось бы его поступком. Это более соответствует истории Якубовича, его намерению убить Александра I, под предлогом личной мести императору за неправильный перевод из гвардии в армию16.
С Каховским было по-другому. Он отставной поручик, уволенный из армии по болезни. Средств к существованию у него почти не было, его маленькое имение в Смоленске не могло обеспечить даже необходимым. Сохранилось его письмо к Рылееву, в котором он просит денег и жалуется, что голоден уже несколько дней17. Жизненные неудачи удручали Каховского. Незадолго до приезда в столицу он пережил бурное увлечение Софьей Салтыковой, родители которой были категорически против брака их дочери с нищим отставным поручиком. Предложения бежать и обвенчаться тайно Софья в конечном итоге отвергла. После этой истории в начале 1825 г. Каховский в возбужденном состоянии приехал в Петербург «с намерением отправиться отсюда в Грецию»18. Он надеялся получить от брата Никанора деньги на поездку, но судьба свела его с Рылеевым.
Чувство обреченности, владевшее Каховским, его стремление погибнуть за свободу греков, импонировало Рылееву, и он решил направить героическое устремление отставного поручика в другую сторону. «Для блага отечества, – говорил Каховский, – я готов был и отца моего принести на жертву, я так чувствовал». Каховский «для пользы отечества не видел преступления»19, и его легко было убедить согласиться на цареубийство.
Каховский увлекается, он мыслит себя уже тираноборцем, «Русским Брутом», и ему не терпится исполнить свою миссию. В апреле 1825 года, через два-три месяца после вступления в общество Каховский приходит к Рылееву и говорит: «Послушай Рылеев! Я пришёл тебе сказать, что я решился убить царя. Объяви об этом Думе. Пусть она назначит мне срок»20. Он говорит «я решился», следовательно он не сразу согласился на такой поступок, и видимо Рылееву пришлось его уговаривать. Каховский просит назначить срок, т. е. время убийства, которое нужно обществу. Если бы эта мысль возникла у Каховского помимо Рылеева, то он не ставил бы время покушения в зависимость от планов тайного общества. Но время решительных действий еще не настало, и Рылеев отговаривает Каховского от немедленного выполнения поручения.

11 Восстание декабристов. Т. I. С. 372.
12 Там же. С. 186.
13 Там же. С. 186.
14 Там же. С. 363.
15 Восстание декабристов. Материалы. С. 372.
16 Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955. Т. II. С. 108.
17 Щеголев П. Е. Указ. соч. С. 187.
18 Восстание декабристов. Т. I. С. 186.
19 Там же. С. 347–348.
20 Там же. С. 186.

0

9

После этого разговора они не виделись более двух недель. Каховский не мог ждать, когда ему назначат срок и не мог, не имея средств, долго жить в столице. «Обстоятельства мои, – пишет Каховский, – не позволяли мне надолго оставаться в Петербурге»21. Так уже в мае он хотел ехать в Смоленск и шел проститься с Рылеевым.
Встретившись, Рылеев стал его уговаривать остаться, «представляя, что общество скоро начнет действовать», он предложил Каховскому денег для проживания в столице, убеждал, что через него общество соединяется с Лейб-Гренадерским полком, и советовал вступить в службу в Новгородское поселение22, видимо в надежде, что раз уж Каховский Лейб-Гренадер сумел в короткий срок распропагандировать, то и в Новгородских поселениях сможет обеспечить влияние общества. Каховский в поселения идти служить отказался, тогда Рылеев предложил «подать в какой-нибудь полк, говоря, что в мундире (Каховский будет) виднее и более будет в силах действовать на солдат при восстании»23. Но в мундире Каховский «полезнее будет обществу нежели во фраке»24 и при покушении на особу императора. Рылеев обещал, что при определении найдут средства оставить Каховского в Петербурге25. Каховский подал прошение в Елецкий Пехотный полк и уже успел обмундироваться на деньги Рылеева, но просьбу его отклонили, так как Каховский служил до этого в кавалерии26.
Лето 1825-го года проходило в ожидании определения в армию и в долгих разговорах между заговорщиками, в которых Рылеев подготавливал убийцу царя. Показания Каховского описывают душную атмосферу этих разговоров. Рылеев ставил в пример Брута, Занда, восхищался намерениями Якубовича. Каховский не совсем согласен, убийство для личной выгоды или из чувства личной мести претило ему, он хотел жертвы для блага России, и боялся, что из его поступка извлекут пользу только члены тайного общества. Он начинает подозревать Рылеева в честолюбивых замыслах. Этому способствовало его высказывание «что дума на некоторое время должна будет удержать правление за собой»27. Каховский возмутился, он доказывал, что «общество все должно сделать для блага отечества, но ничего не брать на себя», и во временное правление «избрать людей известных в государстве»28. Он был уверен, что общество даже не может дать народу законы: «Как мы можем дать Закон. Закон, есть воля народа»29, –восклицает Каховский. «Рылеев с этого смеялся, говоря: ты хочешь от аристократов чего доброго, что Мордвинова, что ли сделать правителем? пожалуйста не мешайся, ты ничего более, как рядовой в обществе...»30.
Каховский понял, что его мнения учитываться не будут. Это звучало так, что он лишь исполнитель воли общества или воли Рылеева. Каховскому же важно было знать для чего он собой жертвует, и жертва должна быть для блага Отечества и народа. Это доказывает следующий разговор с Рылеевым: «Я помню очень сей разговор был летом, – показывает Каховский, – мимо окна шел князь Одоевский. Я зазвал его и при нем говорили, что необходимо нужно, кто решится собой жертвовать знать для чего он жертвует, чтобы не пасть для тщеславия других. Рылеев и в сем меня оспаривал и прозвал: «ходячая оппозиция»31.
Так мучимый самнениями в честности Рылеева и в благих намерениях Думы общества, но уже приготовя себя к роковой участи, Каховский осенью вновь собирается покушаться на императора, и с тем приходит к Рылееву. Но в его словах звучит уже новое требование. «В сентябре месяце, – показывает Рылеев, – он снова обратился к своему намерению настоятельно требовал, чтобы я его представил членам думы»32.

21 Там же. С. 372.
22 См.: Восстание декабристов. С. 372–373.
23 Там же. С. 373.
24 Там же. С. 187.
25 См.: Там же. С. 373.
26 См.: Там же. С. 187.
27 Там же. С. 364.
28 Там же. С. 364.
29 Там же. С. 374.
30 Там же. С. 364.
31 Там же. С. 364.
32 Восстание декабристов. Т. I. С. 187.

0

10

Рылеев решительно отказал Каховскому в этом, сказал, что жестоко ошибся в нем и раскаивается приняв его в общество33.
В чем причина? По мнению П. Е. Щеголева, «Рылеев немного мистифицировал молодых членов «думой». В сущности, вся «дума» была в нем самом, а он выдавал ее за необыкновенно авторитетное учреждение, в котором будто бы находились самые важные люди государства»34. В действительности директорами думы были и Никита Муравьев и С.П. Трубецкой – оба противники Пестеля с его идеей цареубийства.
Получалось, что Рылеев «скрывает» Думу и это увеличивало терзания Каховского. Они были «подогреты» и Александром Бестужевым, сообщившем Каховскому, что «тем которые решаться истребить Царствующую Фамилию, дадутся все средства бежать из России; но если попадутся, то должны показать, что не были в обществе, потому, что общество через то может пострадать. Цареубийство для какой бы то цели не было всегда народу кажется преступлением»35. Каховского так поразили слова Бестужева, что он «на другой день занемог»36. А. Бестужев точно подметил, что возмутило Каховского, его «поразил не самый поступок, но наказание за оный, и худая за то слава даже в свободном правлении»37.
«Какой же сумасшедший захочет это сделать? Когда и сами товарищи его не признают, и на него же изольют хулу и казни, а прочие будут в славе, и силе, и на первых местах?»38. Каховский окончательно уверился, что Рылеев его использует, он гневно говорит Бестужеву: «Если он разумеет меня кинжалом, то пожалуйста скажи ему, чтобы он не укололся; я давно замечаю Рылеева, он тонко меня склоняет, но обманется. Я готов собой жертвовать Отечеству, но ступенькой ему или кому другому к возвышению не лягу»39.
Вызвав к себе Рылеева, Каховский высказал ему свои подозрения. Рылеев вспылил и отказал Каховскому от общества, какое-то время они не виделись. Но они уже не могли друг без друга. Каховский свыкся с мыслью, что он обречен и готов был на покушение, а другого такого человека Рылееву было найти трудно. Поэтому, как показывает Каховский, «не счетно раз приходил ко мне Рылеев, упрашивал меня опять вступить в общество и говорил мне: ну подозревай меня, действуй против меня, если я начну что-нибудь во вред отечеству или что для своей выгоды. В Думу, ей Богу, теперь нельзя никого представить, но будь уверен, что ты будешь представлен в скором времени»40.
Рылеев буквально за месяц до смерти Александра I уговорил Каховского вновь вступить в общество. Он участвовал в обсуждении различных планов цареубийства, его решительность даже пугала: «С этими филантропами ни чего не сделаешь, тут просто надобно резать – да и только»41, – восклицает Каховский.
Итогом было то, что вечером 13 декабря Рылеев сказал, обнимая Каховского: «Любезный друг, ты сир на сей земле, ты должен собою жертвовать для общества: – убей завтра Императора»42. Каховский не отказывался, но только возражал, что это сделать невозможно: «какие я найду к сему средства?»43. Средство подсказал Оболенский: «Тогда я подал ему мысль надеть Лейб-Гренадерский мундир и во дворце сие исполнить». Каховский и это «нашел невозможным, ибо его в это мгновенье узнают». Тут же кто-то, видимо Пущин, предложил «на крыльце дождаться прихода Государя», но и это было отвергнуто, как невозможное44. Остался последний вариант: совершить покушение «на площади, если выйдет император»45. Каховский избрал третий вариант, это доказывают и его слова: «если бы Государь Император подъехал к каре, когда Его Величество о том просили, я в исступлении, по государю выстрелил бы»46. Так Каховский стрелял по графу Милорадовичу.

33 См.: Там же. С. 187.
34 Щеголев П. Е. Указ. соч. С. 180.
35 Восстание декабристов. Т. I. С. 363.
36 Там же. С. 363.
37 Там же. С. 454.
38 Там же. С. 454.
39 Там же. С. 363.
40 Там же. С. 375.
41 Восстание декабристов. Т. I. С. 173.
42 Там же. С. 248.
43 Там же. С. 347.
44 Там же. С. 248.
45 Там же. С. 347.
46 Там же. С. 370.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » КАХОВСКИЙ Петр Григорьевич