Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » КАХОВСКИЙ Петр Григорьевич


КАХОВСКИЙ Петр Григорьевич

Сообщений 11 страница 20 из 23

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/973344/199368979.182/0_26e4fc_9060344b_XXXL.jpg

Miloradovich received a mortal wound on December 14, 1825. Charlemagne, Adolf (1826-1901).
State Museum of A.S. Pushkin, Moscow. Lithograph. 1862.

0

12

Письма П.Г. Каховского - В.В. Левашову.

1826 года мая 11 дня


Ваше Превосходительство, Милостивый Государь!

Простите что до сих пор я имел низость обманывать ваше доброе обо мне мнение. Участие ваше глубоко впечатлилось в моем сердце и мне совестно лгать пред Вами. Очные ставки никогда бы не могли меня заставить сознаться; они лишь раздражают самолюбие; раз сделанное показание, конечно каждый старается удержать и при том показатели, столь малы душой, будучи сами виновными и в намерениях, некоторые и в действиях; не устыдились оскорблять меня в присутствии Комитета – называя убийцею! Делают от себя столько прибавлений – и прибавлений, не согласных с моими правилами, что они меня ожесточили. Я чувствую сам преступлении мои, могу быть в глазах людей посторонних злодеем, но не в глазах заговорщиков, разделявших и действия, и намерения. Без оправданий: я убил графа Милорадовича, Стюллера и ранил свитского офицера. Кюхельбекер говорил несправедливо, я ударил офицера не из-за спины но в лицо, он не упал и не мог приметить, кто ударил его, это было мгновение – я опомнился, мне стало его жаль и я его отвел в каре. На счет показаний о убийстве Государя Императора – все ложь! Я не желаю ни кому несчастия, Бог свидетель!.. На меня говорят: что я вызывался убить, что стращал открыть общество, что я соглашал резать; но все сие несправедливо. Поверьте я не стану клеветать, мне необходимо погибнуть – неужели я желаю увлечь других! – я мог быть злодей в исступлении, но в груди моей бьется сердце человеческое. Истинно говорю, без всякой злобы и я ее не имел и не имею: с самого принятия меня в общество, Рылеев открыл мне цель онаго: истребление всей Царствующей фамилии и основания Правления Народного. Я с ним был в том согласен; причины тому я достаточно объяснил в письмах моих к Его Величеству и к Вам. Никогда не вызывался я, на убийство Императора, ни когда восставал ни против которого из членов Высочайшей Фамилии, к сему нужно иметь какую нибудь личность, а у меня ее не было и я не сумасшедший! Точно, я сильно вооружался против власти Самодержавной, желал Народного правления и всегда готов был, каким бы то образом не было, умереть для блага Отечества – ни мало не мысля о славе; для пользы и с безславием радостно решился бы погибнуть. Но все для отечества, не для общества. Не чистота намерений Рылеева (или я дурно понимать смысл слов его) но мои подозрения и желание знать силу общества, и людей с которыми я имею дело, было главной причиной требования моего, о принятии меня в думу. (…) Я соединился опять с обществом; Рылеев неотступно о том просил меня. Если во мне не было большой надобности, но чрез меня соединялся с обществом Лейб Гренадерский полк. Может быть это и причина, что Рылеев сильно за мной ухаживал. Намерение было все одно и тоже: истребить Царствующую Фамилию и основать Правление Народное, в чем я был согласен… (…) Помню очень мои слова что между общими разговорами я говорил: Наше восстание будет примерное, мы начинаем тем, чем прочие кончились: надобно истребить всех вдруг, чтобы менее было замешательств и многое тому подобное. Вы можете представить Ваше Превосходительство, что и другие не молчали, мы тогда были не пред Комитетом, и говорунов было достаточно. Но я повторять чужих слов не стану; к чему это нужно – и притом право не помню, что кто говорил; я не с тем слушал, чтобы пересказывать и если вынуждался, что о ком говорить, то все сторался смягчить и говорил лишь сущность дела. Слова же мои каждый переделывает по своему и передает со своими прибавлениями в оправдание себя. С Одоевским я не говорил на площади ни слова – а он насказал пропасть вздору. Штенгель тоже. О Рылееве я и не говорю. Николая Бестужева показание все лживо – ни одного слова правды. Я его Бестужева иначе розумел, но очень обманулся. (…) Я честью говорю – всем, что есть мне святого, что я благословлю и казнь, и муку, если только могу спасти других. При ложных показаниях я выхожу из себя, но ей ей не желаю зла и согласился бы если бы была правда – я себя не скажу. Ваше Превосходительство! Одной для себя милости прошу: не спрашивайте меня ни о чем – о себе я все скажу: если бы я был уверен совершенно в чистоте намерений общества и силе его основать порядок Народного Правления; я согласился бы с Рылеевым и пошел бы и во Дворец и всюду. Если бы Государь Император подъехал к каре, когда Его Величество о том просили, я в исступлении, по Государю выстрелил бы. Но этого я ни кому не говорил – зная себя я сознаюсь и в том. В кругу общества я всегда говорил просто, что для отечества я всем готов жертвовать.

Ваше Превосходительство! Я много вас уважаю; уверен в великодушии вашем, - простите мое запирательство и сделайте милость, не откажите моей просьбе: я погубил моих друзей, без меня они никогда бы не восстали против Правительства и были бы счастливы; они все еще так молоды, что не могли хорошо розсудить, они верили мне, а я их обманывал. – Истинно говорю, я причиной восстания Лейб Гренадерского полка. Палицын же, взгляните на него – он совершенный ребенок. Глебов и не принадлежал к Обществу. Все они имеют семейства, и я их убийца! – и все они таких чистых правил, как нельзя более. Возьмите поступок Панова, чем он не пожертвовал! Ваше Превосходительство, с детства твердят нам историю Греков и Римбян, возбуждают героями древности – но, конечно друзья мои, по заблуждению виновны, причиной я всему. Сделайте милость, Ваше Превосходительство, сколько можете облегчите судьбу их. Я уверен в доброте сердца Вашего потому и осмелился вас просить.

Я не стою сострадания Милосердного Государя Императора, не могу решиться писать к Его Величеству, но прошу Ваше Превосходительство, если можно исходатойствовать позволение мне, написать к моим родным; вы сделаете тем большую мне милость. Благодарить Ваше Превосходительство я не в силах, я говорить не умею – но будьте уверены, умею чувствовать.
Извините меня, я более в Комитет ходить не могу; и покорнейше Вас прошу, если нужно мне подписать показании на меня, то позвольте мне их подписать в каземате.
С глубочайшим почитанием и совершенный преданностию честь имею быть.

Вашего Превосходительства Милостивого Государя Покорнейших и преданнейший слуга

Петр Каховский

*********

0

13

«Майя 14-го дня»

Простите что до сих пор я имел низость обманывать доброе ваше обо мне мнение. Очные ставки раздражили меня, и они никогда не могли бы вынудить меня сознаться; я на них видел лишь подлость души клеветников – Показателей. Ваше во мне участие, глубоко впечатлилось в сердце моем; мне совестно было лгать пред вами – но раз сделанное показание хотел удержать. Мне больно, что я не сознался во всем Милосердому Государю Императору, право я о себе не думал, но я щадил других; притом Его Величество одним словом сам удержал меня, сказав: «а нас всех зарезать хотели». Вы знаете Ваше Превосходительство, сердце человеческое: каково сознаться в столь ужасном преступлении? Я не родился злодеем, я гадок теперь самому себе. Вот моя исповедь. Верьте совести, что говорю истину и никогда не унижусь до подлой клеветы.
Я познакомился с Рылеевым у Глинки; скоро с ним сошелся, довольно коротко, часто бывал у него (…) согласие во мнениях нас подружило. Он открыл мне о тайном Обществе, принял меня в оное и при самом принятии открыл мне и цель онаго: истребление Царствующей Фамилии и водворение правления Народного. Я с ним вовсем был согласен. (…)
Рылеев, видя во мне страстную любовь к родине и свободе, пылкость и решительность характера; стал действовать так, чтобы приготовить меня быть кинжалом в руках его. Но он не умел себя хорошо вести и очень во мне ошибся. Я не буду говорить всего, как он представлял мне в пример Брута, Занда – даже Соловьева, который убил Батурина! Просто скажу Вашему Превосходительству, что Рылеев, потерял рассудок склоняя меня. Он думал, что он очень тонок, но был так груб, что я не знаю, какой бы невежа его не понял. По приезде Якубовича из Москвы Рылеев рассказывал мне, что будто Якубович решился убить покойного Императора в параде на Царицынском лугу. Вы изволили слышать, как он себя оправдывал, я расскажу вам весь о сем разговор мой с ним, чтобы вы могли судить, как он изворачивается.
Он говорил: «Не правда ли, Каховский, славный бы поступок был Якубовича?» - «Ничего, брат Рылеев, нет здесь славного, просто мщение оскорбленного безумца; я разумею славным то, что полезно». – «Да я с тобой согласен, потому и удержали Якубовича, до время, но я говорю, что какой бы урок Царям, Тирал пал среди тысяч своих опричников». Что ж такое, что пал – завтра будет другой. Хорошо, если можно поразить тиранство; а уроков, разверни историю и найдешь их много. «Я тебя знаю, ты только, чтобы спорить – а сам защищаешь Занта». Да Рылеев, против бессмысленных невежд. «Ты так завистлив, что вечно все то осуждаешь, чего сам не можешь сделать. Ну а не говорил ли ты, что и Соловьев сделал дело». – Да говорил, потому что Соловьев ничего не мог более сделать; но нам руководствоваться личным мщением гадко и жертвовать собой надо знать для чего. Идти убить Царя, мудреного ничего нет – и всех зарезать не штука; но, низвергнувши правление, надо иметь возможность восстановить другое; а иначе брат безумно приступать. Завидовать право мне нечему – я готов сей час собой пожертвовать, но хочу, чтобы из того была польза. «Однако скажи, что может ли положение России, при каком бы то не было перевороте, быть хуже, как теперь?» Потому я много не рассуждаю и соглашаюсь с тобой. Вы можете Ваше Превосходительство из разговора сего заключить, кто из нас – я или он соглашал на убийство? Я клянусь Богом, честью – отечеством, клянусь, что я говорю истину и ни одного слова не прибавляю (…)
Приняв в общество несколько людей и людей очень мне близких, я не мог ими жертвовать для общества, да и сам хотел знать силу оного. Я готов был пожертвовать собой для отечества, каким бы то образом не было, но быть игрушкой Рылеева и когда я уже очень заметил не чистоту его правил и намерений; доказательства тому вот какие: Рылеев сказал мне один раз, что думе будет нужно на некоторое время удержать правление за собой потому, что еще народ несовершенно приготовлен к получению свободы. Мое на сие возражение вам известно (далее какой-то бред про Мордвинова и Сперанского – РД). Все сии случаи очень натурально заставили меня Рылеева подозревать. Я решительно от него требовал, чтобы я был представлен в Думу, чтобы знал, с кем я имею дело и, что я друзей моих губить не стану, а его вижу нечистым, или иначе я отказываюсь от общества. Он сердился, уговаривал меня сам, присылал ко мне Александра Бестужева – но я отказался от Общества. (…) Несчетно раз приходил ко мне Рылеев, упрашивал меня опять вступить в общество и говорил мне: «ну подозревай меня, действуй против меня, если я начну что-нибудь во вред отечеству, или что для своей выгоды. В Думу ей-богу теперь нельзя никого представить, но будь уверен, что ты будешь представлен в скором времени». Я очень понимал причины ухаживания за мной Рылеева; он очень знал, что моего слова довольно, чтобы Лейб Гренадеры все отстали от Рылеева (…) Вот доказательства, что я не только не возбуждал резать, но и восстания очень опасался. Смерть Императора, поступок Государственного Совета на меня сильно подействовали; по просьбе Рылеева я соединился опять с обществом. На совещании я не ходил видя, что Рылеев все берет на себя и нарочно для удержания за собой власти, выдумал выбрать диктатором Князя Трубецкого, который переносил известия от разных Государственных лиц, но в распоряжение входил мало. Я его даже никогда не слыхал говорящим. Он, Оболенский, Одоевский, Николай Бестужев, Пущин всегда запирались с Рылеевым, очень они толковали право не знаю. Сие мне даже заметил раз Сутгоф, сказав: нас, брат, баранами считают И правда его! О чем они толковали, это им известно; нам не сделали никаких распоряжений, согнали на площадь как баранов, а сами спрятались.
Цель была все одна и та же: истребить Царствующую Фамилию и основать правление Народное. Все рассказы барона Штенгеля, вздор! Он переделывал мои слова по своему и сам себя называл филантропом. Я докажу какой он филантроп. Показание Николая Бестужева им сочинено, да я вижу и не одним. Ваше Превосходительство, Вам известно, что была переписка по средством книг; и я очень подозреваю, что нет ли опять какой новой; особливо если Рылеев с Николаем Бестужевым в одном коридоре содержутся. Сторожа обольстить не трудно и люди, которые решаются клеветать, на что не покусются.

В вечеру 13-го декабря Вам уже известно, что Рылеев соглашал меня идти убить Государя,причем был Николай и Александр Бестужевы и прочие но Ваше Превосходительство, я о прочих говорить не хочу, извольте спросить Рылеева, кто был; он первый начал меня уговаривать, все меня обнримали и со слезами просили на сие решится (Я удивляюсь зачем было меня уговаривать, когда я сам вызывался!) Ответ им мой Вам извстен. Рылеев мне предлагал и кинжал, но я его не взял. Вышел от него ужастно сим предложением раздосадован. Поехал в Лейб Гренадерский, был у Панова и он заметил, что я необыкновенно был скучен; спрашивал меня тому причину, я говорил ему, что он ошибается; но он стал ко мне сильно приставать, что верно со мной что-нибудь случилось и вынудил меня сказать ему: что общество сделало мне такое предложение, которое я скорее умру, но никогда не исполню. Что такое, я ему не сказал, потому, что ему не было известно намерение общества истребить Царствующую фамилию. За пять месяцев я приготовляться не мог и коварство мне несродно. О сем можно спросить у Панова.
Без оправданий я убил Милорадовича, Стюллера и ранил Свитского офицера. О сем я писал к вам письмо и хотел его отдать вам в Комитете, думая, что меня в него потребуют для выслушания показания Штенгеля, которого Николай Бестужев делал свидетелем своей лжи. Письмо сие я при сем прилагаю. Коварство, подлость вынудили открыть вам все. Вы видели Ваше Превосходительство Кюхельбекера, этот человек со слезами говорил о поступке моем, что я его знакомый покусился ударить офицера, - а он Кюхельбекер покушался убить Великого Князя (…) я брал пистолет у Кюхельбекера и ходил будто бы выстрелить по Великому Князю но сказал солдатам, чтобы они не давали стрелять. Ссыпал порох с полки и возвратил пистолет Кюхельбекеру. Он опять пошел стрелять в Воинова, но пороху не было на полке. Он говорил мне: «какое несчастье, пистолет все осекается», и я с него смеялся. Рассказываю о Кюхельбекере не в оправдание себя, если бы я хотел выстрелить по Великому Князю то подошел бы к Его Высочеству и выстрелил бы. Но ей богу я не хотел; мне предлагали выстрелил и в сем то случаи я отвечал: я не хочу более мясничить. Говорю откровенно: я не выстрелил потому по Его Высочеству, что он подъехал поздно. Я видел мы окружены были со всех сторон и смерть Его Высочества причинила бы нам лишь пущую гибель, и я теперь сто раз благословил судьбу, что я удержался. Кюхельбекера не хочу скрывать – подлость и лицемерство должны быть наказаны. Рылеев говорит, что не было намерения истребить Царствующую Фамилию, но даже после происшествия 14-го декабря ввечеру при Бестужеве, адъютанте флотского начальника, он упрекал зачем не убили Его Высочества. Первое письмо мое к Вашему Превосходительству я писал и еще щадил тех которые столь низко мне вредили; но разобрав все вижу, как они гадки и говорю откровенно, мной руководствует мщение. Они хотели оклеветать меня и чрез то спастись – это подло! Вам известны, Ваше Превосходительство, все мои показании, я более себя открывал и щадил их – и вот какая зато плата – ложь и клевета! Я не боюсь умереть мои намерения были чисты, тому Бог свидетель! Заблуждения и пылкость сделали меня злодеем – но подлецом и клеветником, меня ничто не в силах сделать, если нужно, чтобы я все сие сказал им в глаза, я согласен; но знаю, что они все запрутся.
Сделайте милость, Ваше Превосходительство! Не откажите моим покорнейшим просьбам, чем наичувствительнейшее меня обяжете. Участие ваше во мне, мне драгоценно – я злодей но будьте уверены имею чувства и умею быть благодарным.

С глубочайшим почтением и совершенный преданностию честь имею быть.

Вашего Превосходительства Милостивого Государя Покорнейший и преданнейший слуга

Петр Каховский

1826 году маия 14 дня.

Извините Ваше Превосходительство, что я перемаранное письмо Вам представляю. Меня требуют в Комитет, и я не имею времени его переписать, и хочу все скорей кончить.

0

14

Рассказ В.И. Беркопфа

Во время работ для памятника императору Николаю I, при отобрании сведений от разных лиц о событиях, изображенных в барельефах, мне довелось узнать многое, что может пригодиться истории.

Василий Иванович Беркопф, бывший начальник кронверка в Петропавловской крепости, рассказывал на вечере у профессора скульптуры барона П. К. Клодта следующее.

Пестель, Бестужев-Рюмин, Муравьев-Апостол, Рылеев и Каховский содержались в Петропавловской крепости раздельно и были в тех самых мундирных сюртуках, в которых были захвачены. До произнесения смертного приговора преступники, навещаемые протопопом из Казанского собора, не были скованы, но потом были обременены самыми тяжелыми кандалами. Когда для предсмертной исповеди предложили преступникам священника из ближайшей церкви Троицы, что у Троицкого моста, то все от оного отказались и требовали, вполне сознавая всю великость своего преступления, прежде навещавшего их протопопа, которому приговоренные отдали на память о себе часы, перстни и другие находившиеся при них вещи. Кажется, Рылеев, после совершенного духовного раскаяния, сказал: хотя мы и преступники и умираем позорною смертью, но еще мучительнее и страшнее умирал за всех нас Спаситель мира. Слова же, приписываемые Пестелю, когда порвались веревки с петлями: «Вот как плохо Русское государство, что не умеют изготовить и порядочных веревок», по решительному заверению Беркопфа, не были произнесены. Виселица изготовлялась на Адмиралтейской Стороне; за громоздкостью везли ее на нескольких ломовых извозчиках чрез Троицкий мост. Высочайший приказ был: исполнить казнь к 4 часам утра, но одна из лошадей ломовых извозчиков, с одним из столбов для виселицы, где-то впотьмах застряла, почему исполнение казни промедлилось значительно. Пестель был слабее и истомленнее прочих, он едва переступал по земле. Когда он, Муравьев-Апостол, Бестужев и Рылеев были выведены на казнь, уже все в мундирных сюртуках и в рубашках, они расцеловались друг с другом как братья, но когда последним вышел из ворот Каховский, ему никто не протянул даже руки. По уверению Беркопфа, причиною этого было убийство графа Милорадовича, учиненное Каховским, чего никто из преступников не мог простить ему и перед смертью. В воротах, чрез высокий порог калитки, с большим трудом переступали ноги преступников, обремененных тяжкими кандалами, что, по мнению Беркопфа, было причиною падения с виселицы троих, а не одного, как носился слух в народе. Пестеля должны были приподнять в воротах: так был он изнурен. Под виселицею была вырыта в земле значительной величины и глубины яма; она была застлана досками; на этих-то досках следовало стать преступникам, и когда были бы надеты на них петли, то доски должно было из-под ног вынуть. Таким образом, казненные повисли бы над самой ямой, но за спешностью виселица оказалась слишком высока, или вернее сказать, столбы ее недостаточно глубоко были врыты в землю, а веревки с их петлями оказались поэтому коротки и не доходили до шей. Вблизи вала, на котором была устроена виселица, находилось полуразрушенное здание Училища торгового мореплавания, откуда, по собственному указанию Беркопфа, были взяты школьные скамьи, дабы поставить на них преступников. По предварительном испробовании веревок, оказалось, что они могут сдержать восемь пудов. Сам Беркопф научил действовать непривычных палачей, сделав им образцовую петлю и намазав ее салом, дабы она плотнее стягивалась. Скамьи были поставлены на доски, преступники встащены на скамьи, на них надеты петли, а колпаки, бывшие на их головах, стянуты на лица. Когда отняли скамьи из-под ног, веревки оборвались, и трое преступников, как сказано выше, рухнули в яму, прошибив тяжестью своих тел и оков настланные над ней доски. Запасных веревок не было, их спешили достать в ближних лавках, но было раннее утро, все было заперто, почему исполнение казни еще промедлилось. Однако операция была повторена, и на этот раз совершенно удачно. Спустя малое время, доктора освидетельствовали трупы, их сняли с виселицы и сложили в большую телегу, покрыв чистым холстом, [С. 345] но похоронить не повезли, ибо было уже совершенно светло, и народу собралось вокруг тьма-тьмущая. Поэтому телега была отвезена в то же запустелое здание Училища торгового мореплавания, лошадь отпряжена, а извозчику (кажется, из мясников) наказано прибыть с лошадью в следующую ночь.

Во время казни костры пылали около крепости; в них кидали надломленные шпаги других преступников, которых выводили из крепости, и таким образом лишая их дворянского достоинства и всех почестей, отправляли в Сибирь. В следующую ночь извозчик явился с лошадью в крепость и оттуда повез трупы по направлению к Васильевскому острову, но когда он довез их до Тучкова моста, из будки вышли вооруженные солдаты и, овладев вожжами, посадили извозчика в будку. Чрез несколько часов пустая телега возвратилась к тому же месту; извозчик был заплачен и поехал домой.

а) Беркопф упоминал еще о словах Каховского, который перед казнью сказал: щуку поймали, а зубы остались.

б) Виселица была делана под надзором гарнизонного военного инженера Матушкина, который за неисправность виселицы быль разжалован в солдаты на одиннадцать лет. По миновании этого срока Матушкин снова был произведен в офицеры и впоследствии сам рассказывал обо всем случившемся с ним вице-президенту Петерб[ургской] М[едико]-Хирургической академии И. Т. Глебову (бывшему профессору Московского университета), находясь при постройках Академии.

в) Бывши еще мальчиком, я знал одного отставного военного Артемьева, имевшего собственный дом на Петербургской Стороне, близ церкви Троицы, который был свидетелем описанной казни, о чем он неоднократно рассказывал, не противореча, сколько помню, словам Беркопфа, и рассказывал еще, как ему удалось похитить фонарь с места казни на память этой ужасной ночи, что свидетельствует, что изготовления к казни начались в глубокую полночь.

г) Тогда о месте, которое приняло в себя трупы казненных, ходили по Петербургу два слуха: одни говорили, что их зарыли на острове Голодае; другие уверяли, что тела были вывезены на взморье и там брошены, с привязанными к ним камнями, в глубину вод.

0

15

Пётр Григорьевич Каховский

Каховский Пётр Григорьевич Родился в 1797 в с. Преображенском Смоленского уезда Смоленской губернии.
Сын коллежского асессора Г. А. Каховского, потомка обедневшего польского дворянского рода, и Н. М. Олениной из смоленской ветви Олениных.
Образование получил в Благородном пансионе при Московском университете, «по-русски, по-немецки и по-французски читать, писать и говорить умеет, истории, географии и арифметике знает».
В ноябре 1817 стал юнкером 7-го Егерского полка.
Но за «шум и разные неблагопристойности… неплатёж денег в кондитерскую лавку и леность к службе» был разжалован в рядовые и отправлен на Кавказ в Астраханский кирасирский полк.
Но уже в ноябре 1819 за отличие в службе был произведён в поручики.
В 1821 ушёл в отставку по болезни.
В 1823–1824 совершил путешествие в Европу.

Сильно бедствовал, был крайне одинок, без родственных связей и друзей. Будучи бунтарём по природе, решительно не принимал российской действительности. Под влиянием современной политической литературы и революционных событий в Испании, Португалии и Италии в начале 1820-х стал убеждённым республиканцем. По признанию самого Каховского, на образ его мыслей повлияли детское изучение «греков и римлян», «недавние перевороты в правлениях Европы» и пребывание за границей в 1823–1824 гг.

В 1825 году приехал в Петербург, намереваясь отправиться в Грецию, чтобы сражаться за её независимость.
Подружился с К. Ф. Рылеевым и по его рекомендации был принят в тайное антиправительственное Северное общество декабристов. Имея «пылкий характер, готовый на самоотвержение» (К. Ф. Рылеев) и свободолюбие («я и в цепях буду вечно свободен»). Каховский полагал необходимым уничтожение самодержавной власти, истребление всей царской династии и установление республики. Он примкнул к радикальному крылу; выступал за введение республиканской формы правления и за террористические методы борьбы против самодержавия. Вёл революционную пропаганду в лейб-гвардии Гренадерском полку.
Каховского, как совершенно одинокого человека, декабристы наметили цареубийцей.

25 декабря 1825, накануне восстания на Сенатской площади, во время совещания декабристов на квартире К. Ф. Рылеева ему было предложено, переодевшись в лейб-гренадерский мундир, проникнуть в Зимний дворец и убить нового императора Николая I, но не от имени Общества, а под видом террориста-одиночки; после некоторых колебаний ответил отказом.
В день восстания 26 декабря вместе с К. Ф. Рылеевым и А. И. Якубовичем объезжал казармы, выясняя настроение полков, а затем присоединился к мятежным частям на Сенатской площади.
Смертельно ранил генерал-губернатора Петербурга М. А. Милорадовича и командира Гренадерского полка Н. К. Стюрлера, пытавшихся уговорить мятежников разойтись.
После разгрома восстания был арестован.
На следствии держался мужественно.
Из Петропавловской крепости отправил несколько посланий Николаю I с жесткой критикой положения дел в России в царствование Александра I и недостатков государственного устройства.

Верховным уголовным судом признан одним из главных преступников и осуждён на смертную казнь через четвертование, которую Николай I заменил повешением.

Вместе с четырьмя другими приговоренными был казнён 13 (25) июля 1826 на кронверке Петропавловской крепости. Сорвавшись с петли из-за неопытности палача, был повешен вторично.

Литература

Базанов, В. Дневники и записки // Базанов, В. Очерки декабристской литературы. Публицистика. Проза. Критика. / В. Базанов. – М., 1953. – С. 126–150.

Будаев, Д. И. Каховский Пётр Григорьевич / Д. И. Будаев // Смоленская область : энциклопедия. Т. 1. Персоналии. – Смоленск : СГПУ, 2001. – С. 110.

Будаев, Д. И. Памятники революционного подвига / Д. И. Будаев. – М., 1981. – С. 27–28.

Вержбицкий, В. Г. Пётр Григорьевич Каховский // Орлов, В. С. Декабристы-смоляне / В. С. Орлов, В. Г. Вержбицкий. – Смоленск, 1951. – С. 39–75.

Декабристы в воспоминаниях современников / под ред. В. А. Федорова. – М. : МГУ, 1988. – 508 с.

Кудинов, Г. А. Сказание о декабристе Каховском : по запискам, воспоминаниям, письмам архивным материалам XVIII–XIX столетий / Г. А. Кудинов. – М. : Радуга, 2005. – 342 с. : ил. – Библиогр. : с. 338–342 (86 назв.).

Щеголев, П. Е. Пётр Григорьевич Каховский / П. Е. Щеголев. – М., 1919. – 155 с.

0

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/912395/199368979.182/0_26e503_596232b9_XXXL.gif
https://img-fotki.yandex.ru/get/767151/199368979.183/0_26e504_c61a2647_XXXL.gif

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/941534/199368979.182/0_26e4fd_5b542f47_XXXL.jpg

0

18

Каховский Пётр Григорьевич.

Меня давно интересовал вопрос – почему декабристы, многие в прошлом – боевые офицеры, герои Отечественной войны 1812 года, бесстрашные люди, для которых вопрос чести был среди главнейших и судьбоносных, проявили удивительную нестойкость, будучи арестованными и заключенными в Петропавловскую крепость?
Ответов несколько.

Во-первых, сам факт одиночного заключения на многих действовал угнетающе – они были публичными людьми, и привыкли находиться в обществе, среди своих, среди единомышленников.

Во-вторых, они не были готовы к тому, что судить их будут вчерашние сослуживцы, друзья, товарищи и даже братья. И все-таки суждения некоторых историков о нерешительности, осторожности декабристов полностью опровергает судьба П.Г. Каховского и его поведение в день мятежа на Сенатской площади. Он одним из немногих готов был идти до логического конца, принести любые жертвы на алтарь восстания.

Пётр Григорьевич был как раз их тех немногих декабристов, кто не нюхал пороху, кто не прошел дорогами войны с Наполеоном и не терял боевых товарищей. Он происходил из смоленских дворян, окончил Московский университетский пансион, затем был зачислен в егерский полк. Однако служба не заладилась – молодость брала своё: кутежи, любовные похождения, потасовки.

Кончилось тем, что Каховского разжаловали в рядовые и выслали на Кавказ. Там он остепенился и взялся за ум, стал проявлять к службе значительно больше усердия, нежели прежде, и вскоре дослужился до юнкерского чина. Став поручиком, он, тем не менее, оставил службу, вышел в отставку, некоторое время жил в своем имении Тихвинка, затем отправился за границу.

Ровно за год до восстания декабристов Каховский вернулся в Россию, поселился в Петербурге, близко сошелся с одним из лидеров Северного общества – поэтом, журналистом и издателем К. Ф. Рылеевым, который и принял нового знакомца в ряды членов своей организации. Каховский был сторонником радикальных действий и предлагал себя в качестве цареубийцы. Терять ему было нечего и некого.

В день восстания Каховский смертельно ранил петербургского генерал-губернатора Милорадовича и полковника Стюрлера. На следствии по делу декабристов не запирался и не выгораживал себя, откровенно и нелицеприятно высказывался о государственном строе России, настаивая на том, что монархия изжила себя. В числе пятерых наиболее активных руководителей восстания Петр Каховский был приговорен к четвертованию, которое новый император Николай I решил заменить повешением. Казнь состоялась летом 1826 года в Петропавловской крепости. Согласно расхожей версии, тела казненных были тайно захоронены на острове Голодай.

Единственной сердечной привязанностью Каховского была Софья Михайловна Салтыкова, вышедшая вскоре за близкого друга Пушкина – Антона Дельвига.
К моменту приговора декабристам, в России не вешали уже более полувека. Палача пришлось выписывать из Швеции. Веревки оказались гнилыми.
Каховский и двое его товарищей сорвались и были повешены вторично – вопреки всем законам милосердия.

0

19

Рассказ Шницлера.

Почтенный исследователь новейшей русской истории, Шницлер находился в Петербурге с 1826 году. Нижеследующий рассказ помещен во второй части его «Русской истории при императорах Александре и Николае» (изд. 1847 г., стр. 805 и след.).

13 (25) июля 1826 года, близ крепостного вала, против небольшой и ветхой церкви Св. Троицы, на берегу Невы, начали с двух часов утра устраивать виселицу, таких размеров, чтобы на ней можно было повысить пятерых. В это время года Петербургская ночь есть продолжение вечерних сумерек, и даже в ранний утренний час предметы можно различать вполне. Кое-где, в разных частях города, послышался слабый бой барабанов, сопровождаемый звуком труб: от каждого полка местных войск было послано по отряду, чтобы присутствовать на предстоявшем плачевном зрелище. Преднамеренно не объявили, когда именно будет совершена казнь, поэтому большая часть жителей покоилась сном, и даже чрез час к месту действия собралось лишь весьма немного зрителей, никак не больше собранного войска, которое поместилось между ними и совершителями казни. Господствовало глубокое молчание, только в каждом воинском отряде били в барабаны, но как-то глухо, не нарушая тишины ночной.

Около трех часов тот же барабанный бой возвестил о прибытии приговоренных к смерти, но помилованных. Их распределили по кучкам на довольно обширной площадке впереди вала, где возвышалась виселица. Каждая кучка стала против войск, в которых осужденные прежде служили. Им прочли приговор, и затем велено им стать на колена. С них срывали эполеты, знаки отличий и мундиры; над каждым переломлена шпага. Потом их одели в грубые серые шинели и провели мимо виселицы. Тут же горел костер, в который побросали их мундиры и знаки отличий.

Только что вошли они назад в крепость, как на валу появились пятеро осужденных на смерть. По дальности расстояния зрителям было трудно распознать их в лица; виднелись только серые шинели с поднятыми верхами, которыми закрывались их головы. Они всходили один за другим на помост и на скамейки, поставленные рядом под виселицею, в порядке, как было назначено в приговоре. Пестель был крайним с правой, Каховский с левой стороны[1]. Каждому обмотали шею веревкою; палач сошел с помоста, и в ту же минуту помост рухнул вниз. Пестель и Каховский повисли, но трое тех, которые были промежду них, были пощажены смертию. Ужасное зрелище представилось зрителям. Плохо затянутые веревки соскользнули по верху шинелей, и несчастные попадали вниз в разверстую дыру, ударяясь о лестницы и скамейки. Так как Государь находился в Царском Селе и никто не посмел отдать приказ об отсрочке казни, то им пришлось, кроме страшных ушибов, два раза испытать предсмертные муки. Помост немедленно поправили и взвели на него упавших. Рылеев, несмотря на падение, шел твердо, но не мог удержаться от горестного восклицания: «И так скажут, что мне ничто не удавалось, даже и умереть!» Другие уверяют, будто он, кроме того, воскликнул: «Проклятая земля, где не умеют, ни составить заговора, ни судить, ни вешать!»[2] Слова эти приписываются также Сергею Муравьеву-Апостолу, который, так же как и Рылеев, бодро всходил на помост. Бестужев-Рюмин, вероятно потерпевший более сильные ушибы, не мог держаться на ногах, и его взнесли[3]. Опять затянули им шеи веревками, и на этот раз успешно. Прошло несколько секунд, и барабанный бой возвестил, что человеческое правосудие исполнилось. Это было в исходе пятого часа. Войска и зрители разошлись в молчании. Час спустя виселица убрана. Народ, толпившийся в течение дня у крепости, уже ничего не видел. Он не позволил себе никаких изъявлений и пребывал в молчании.

Остальные осужденные были размещены по четыре человека в двухколесные телеги с подостланною соломою вместо сиденья. Пятьдесят два человека немедленно отправлены в долгое и тяжкое изгнание. Они ехали на Новгород, Тверь, Москву, Владимир, Нижний, Казань, Екатеринбург, Тобольск. На пути нередко наносили им оскорбления, так что сопровождавшим их казакам не раз приходилось оберегать их от изъявлений народного негодования. 5 августа, на первой станции от Петербурга, князьям Трубецкому и Волконскому дозволено было проститься с родными. В январе 1827 года в крепости оставалось еще 30 человек осужденных на каторжную работу.

Так в цвете лет погибли люди, из которых многие могли бы оказать своему отечеству важные услуги. Преобразовать Россию в республику, хоть бы и союзную, было неосуществимою мечтою; рассчитывать для этого на войско или на народ значило обнаруживать грубое незнание нравов. Кроме того, что слишком часто личные выгоды, расчеты честолюбия, необузданность скрываются под личиною усердия к общему благу, упущено из виду главное и самое существенное, именно то, что необходимо иметь чистые руки, дабы достойным образом служить отечеству и иметь право браться за его священное дело, а средствами к тому не могут быть насилие и цареубийство.

[1] Для зрителей наоборот: Пестель, стоял на левой стороне, Каховский на правой.

[2] Оба эти отзыва более достойны Рылеева, нежели глупая шутка, которая приписана ему в книге одного французского путешественника: «Я не ожидал, что меня два раза повесят». Примечание Шницлера.

[3] Его взвели под руки. Примечание Н. В. Путяты.

Рассказ Н.В. Путяты

Этот рассказ Шницлера вполне верен. Накануне казни носились о приготовлениях к ней глухие слухи. Весь вечер я бродил по улицам Петербурга, грустный и взволнованный. Проходя по Морской, я завидел огонь на квартире Н. А. Муханова (адъютанта тогдашнего воен[ного] ген[ерал]-губернатора П. В. Кутузова), зашел к нему и просидел у него за полночь, но ничего положительного о предстоящем событии не узнал. По выходе от Муханова вместе c Неклюдовым, влекомые каким-то безотчетным, тревожным любопытством, мы направились к набережной Невы. Исаакиевский мост был уже разведен. Мы взяли ялик и поплыли мимо Биржи, по малой Неве, огибая крепость. Скоро нам послышался стук топора и молота. Мы вышли на берег и, направляясь по стуку, неожиданно очутились на площади пред сооружаемою виселицею, и остановились тут. Осужденные на каторгу в Сибирь, как выходя из крепости для выслушания приговора, так и возвращаясь в нее уже в арестантском платье, шли бодро и взорами искали знакомых в толпе. В числе зрителей, впрочем, состоявших большею частию из жителей окрестных домов, сбежавшихся на барабанный бой, я заметил барона А. А. Дельвига и Н. И. Греча. Тут был еще один французский офицер де ла Рю, только что прибывший в Петербург в свите маршала Мармона, присланного послом на коронацию императора Николая Павловича. Де ла Рю был школьным товарищем Сергея Муравьева-Апостола в каком-то учебном заведении в Париже, не встречался с ним с того времени и увидел его только на виселице.

Несколько ночей сряду я не мог спокойно заснуть. Лишь только глаза мои смыкались, мне представлялась виселица и срывающаяся с нее жертвы.

0

20

Скорбный труд и дум высокое стремленье.

Ольга Фокинская

Историческая память, как известно, - это единственный способ, позволяющий сохраниться народу, не превратиться ему в безликое население. Восстание декабристов на Сенатской площади 14 декабря 1825 года навсегда вошло в наше сознание как одно из ключевых событий русской жизни, наряду с Куликовской битвой, Расколом 17 века, Октябрьской революцией. Можно по-разному относиться к мыслям и действиям первых русских революционеров, да и кончилась эта история плачевно – аресты, казни, ссылки, николаевская политика зажима. Но были еще и стихи Пушкина, феномен жен декабристов, разбуженный Герцен, разбуженная русская мысль.

Для смолян интересно то, что среди этих отчаянных людей было двое наших земляков. Это Павел Иванович Пестель - руководитель Южного тайного общества и Петр Григорьевич Каховский, стрелявший в военного коменданта столицы Милорадовича.

Оба были казнены в 1826 году.
Последнему, П. Каховскому в нынешнем году исполнилось 210 лет со дня рождения. К этому событию и было приурочено открытие памятной доски в поселке Жуково Смоленского района летом 2009 года.

Краткая историческая справка: известно десять поколений рода Каховских, чье родовое имение находилось в Жукове, что недалеко от Печерска. С 1808 года село Жуково официально закрепляется за дворянами Каховскими, которые проживали здесь уже много веков. От помещичьей усадьбы сохранился дом, в котором цела даже изразцовая печь. Сейчас в этом здании располагается местный Дом культуры.
Открытие памятной доски не состоялось бы, если бы не упорный труд и желание энтузиастов. Это, в первую очередь, Александр Борисович Щекатуров – с него-то все и началось. Родом он из деревни Иловка, что в четырех километрах от села Жуково. Восстанавливая свою крестьянскую родословную, Александр Борисович в сентябре 2005 года на старом деревенском кладбище натолкнулся на разломанные старинные мраморные памятники. На одном из них было выбито: «Здесь покоится генерал-майор Оленин Евгений Иванович кавалер многих орденов». Рядом обнаружился и фундамент церкви, бывшей когда-то храмом во имя иконы Божьей матери Владимирской.

Трудно себе представить подобную ситуацию в какой-нибудь европейской стране, где бережно и с тщательностью сохраняется все, что касается истории. В России же надгробные памятники героям Отечественной войны 1812 года валяются, словно мусор.

С тех пор А.Б. Щекатуров, впечатленный увиденным, стал неутомимо трудиться в архивах, искать все, что связано со знаменитым родом Олениных и их пребыванием на смоленской земле. Результатом этого кропотливого, но благородного труда стала небольшая книжечка «Смоленский герой Отечественной войны 1812 года», вышедшая в свет в 2009 году.
Здесь-то и всплывает декабрист Каховский, чей род тесно связан с родом Олениных. Александр Борисович подал мысль об увековечении памяти П.Г. Каховского, которую активно поддержали жуковские краеведы - директор Дома культуры Пономарева Антонина Николаевна и заведующая школьным музеем Евсеенкова Мария Марковна.
Положительно отнеслось к этой идее и местное руководство в лице начальника отдела культуры Смоленского района Севериновой Любови Ивановны и главы администрации Стабенского сельского поселения Гериш Надежды Григорьевны. Оставалось всего-то найти деньги и скульптора, который согласился бы выполнить заказ. Средства администрация нашла, но небольшие, и лишь на седьмой раз повезло упорному Александру Борисовичу Щекатурову, обращавшемуся к смоленским скульпторам. Татьяна Ивановна Невеселая и Вячеслав Иванович Фомичев охотно согласились осуществить проект за полцены. Барельеф выполнен из современных полиэфирных материалов с большим мастерством и тактом в отношении к изображаемому на нем лицу. Петр Каховский, глядя на свое отображение, мог бы повторить вслед за Пушкиным: «Себя, как в зеркале я вижу, но это зеркало мне льстит».

https://img-fotki.yandex.ru/get/767151/199368979.15e/0_26d189_21748914_XXXL.jpg

Торжественное открытие памятной доски, помещенной на фасаде дома Каховских, состоялось, как уже говорилось, летом 2009 года.

https://img-fotki.yandex.ru/get/1017047/199368979.15e/0_26d188_84a1eda6_XXXL.jpg

Несмотря на дождливую погоду и сезон отпусков, собралось довольно много народу. Пришли жители поселка Жуково, ученики средней школы, исполнившие стихи и песни, их учителя, местная администрация, представитель департамента Смоленской области по культуре, смоленские краеведы.

Прибыл дорогой гость из Москвы – писатель Кудинов Г.А., автор фундаментального и многолетнего труда «Сказание о декабристе Каховском». Были также представители рода Каховских, проживающие ныне в Смоленске, - Эльвира Михайловна с сыном Александром Ивановичем и внучкой Катериной. Они тепло и с живым интересом отнеслись к данному событию. А в помещении Дома культуры была представлена тщательно подобранная экспозиция книг и портретов семьи декабриста.
Недолгую (всего 27 лет) и не очень счастливую жизнь прожил Петр Григорьевич Каховский. Но, «нетерпеливою душой отчизны внемля призыванье», он ценой жизни вписал свое имя в историю России!

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » КАХОВСКИЙ Петр Григорьевич