Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Сухинов Иван Иванович.


Сухинов Иван Иванович.

Сообщений 1 страница 10 из 15

1

ИВАН ИВАНОВИЧ СУХИНОВ

(1795 [по собственному показанию — 1797] — 1.12.1828).

Поручик Александрийского полка.

Из дворян Херсонской губернии.

Отец — коллежский регистратор Иван Трофимович Емельянов-Сухинов, служил столоначальником Нижнего земского суда в г. Крылове и жил потом на своей земле близ военного поселения Краснокаменки Александрийского уезда Херсонской губернии, где был волостным головой и сельским заседателем (за ним 4 души).

В службу вступил «по вербунке» рядовым в Лубенский гусарский полк — 22.11.1809, участник Отечественной войны 1812 (в составе 3 западной армии) и заграничных походов (Бауцен, местечко Рехенбах — ранен саблею в правую руку, Кульм, Лейпциг — ранен в левую руку, плечо и голову), унтер-офицер — 3.12.1815, за ранами назначен в Херсонскую инвалидную команду, по выздоровлении определен в Изюмский гусарский полк — 9.10.1816, по представлении свидетельства о дворянстве переименован в юнкеры — 17.4.1817, переведен в Черниговский пехотный полк с переименованием в подпрапорщики — 20.3.1818, прапорщик — 29.4.1819, подпоручик — 4.5.1823, в 1825, по предъявлении удостоверения Херсонского предводителя дворянства майора Касинова о достаточных денежных средствах для службы в кавалерии, переведен в Александрийский гусарский полк, поручик — 1825.

Член Общества соединенных славян (1825). Участник восстания Черниговского полка.

После восстания удалось бежать, был арестован в Кишиневе 15.2.1826.

Военным судом при Главной квартире 1 армии в Могилеве приговорен к смертной казни четвертованием, по мнению главнокомандующего 1 армии, подлежал расстрелу, по заключению Аудиториатского департамента 10.7.1826 признан подлежащим смертной казни, по высочайшей конфирмации 12.7.1826 приговорен к лишению чинов и дворянства и ссылке в каторжные работы вечно.

Отправлен из Киева по этапу пешком в Сибирь — 5.9.1826, прибыл в Москву — декабрь 1826, отправлен дальше — 1.1.1827, прибыл в Казань — 22.2.1827, отправлен дальше — 24.2, прибыл в Читинский острог — 12.2.1828, отправлен в Зерентуйский рудник, куда прибыл в марте 1828.

За попытку организовать восстание каторжников с целью освобождения всех декабристов приговорен к наказанию 300 ударами кнутом, клеймению и смертной казни.

Не дожидаясь этого, покончил жизнь самоубийством.

Брат — Степан, в 1826 служил в Александрийском уездном суде.

ВД, VI, по указателю; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 154; 1828 г., д. 337.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

БЕСТУЖЕВ Петр Александров

  СУХИНОВ.

Поручик, служивший в Черниговском пехотном полку и переведенный в Александрийский гусарский полк.

Был членом Славянского общества и участвовал в мятеже Черниговского пехотного полка.

Оставался под следствием в 1 армии.

По сентенции Военного суда, 12-го июля 1826 года высочайше конфирмованной, приговорен за бунт и измену к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу вечно.

0

3

Приложение ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ, ДОПОЛНЯЮШИЕ СВЕДЕНИЯ «АЛФАВИТА»

СУХИНОВ Иван Иванов.

Поручик, служивший в Черниговском пехотном полку и переведенный в 1825 году в Александрийский гусарский полк.

Из свободного состояния Херсонской губернии Александрийского уезда села Краснокаменка поступил на службу рядовым в 1809 году.
В 1815 году произведен в унтер- офицеры. В 1817 году вследствие представленного свидетельства о дворянстве своем переименован юнкером.
В 1819 году произведен в прапорщики Черниговского пехотного полка.

Судившийся военным судом за участие в возмущении Черниговского пехотного полка Сухинов с самого определения его на службу в Черниговский пехотный полк постоянно пользовался особенным подполковника Сергея Муравьева-Апостола расположением и разными благодеяниями его, через что, как сознался пред военным судом, он сделался приверженцем этого штаб-офицера. Муравьев-Апостол, видя в Сухинове человека, вполне соответствующего его злонамерениям, и желая исподволь приготовить его к тому, часто заводил с ним разговоры о политических предметах, роптал на наше правительство, что будто бы оно худо соблюдает правосудие, угнетает невинных, и приводил к тому многие примеры, как-то: пристрастное, по его мнению, расформирование Семеновского полка, о разжаловании совсем напрасно многих офицеров и о ссылке их в Сибирь, о тягости службы, о непомерных взысканиях, грубых обращениях начальников с подчиненными офицерами и что у нас нет должного закона, а заменяет его одно слово начальника, и прочее, а Сухинов во всех этих суждениях соглашался с Муравьевым.

В 1825 году при сборе корпуса в лагере под местечком Лещином того же полка поручик Кузьмин, зная преданность Сухинова к Муравьеву-Апостолу, пригласил его вступить в существовавшее с 1815 [?] года тайное Славянское общество, убедив притом Сухинова, что к этому обществу принадлежат многие генералы и сам начальник Главного штаба 2-ой армии генерал Киселев.

В том же году по содействию Муравьева-Апостола Сухинов переведен в Александрийский гусарский полк. Сухинов, получив от Муравьева-Апостола в подарок 1200 рублей, отправился для своего обмундирования в г. Киев, откуда поехал в г. Васильков; здесь, встретившись с поручиком Кузьминым по смене роты его с караула, был 28-го декабря 1825 года у него в квартире, когда Кузьмин чрез солдата получил от Муравьева-Апостола письмо, которым он просил его поспешить приехать к нему в селение Трилесы; вследствие этого приглашения Кузьмин с Сухиновым отправились тотчас же в означенное село.

Узнав, что в селении Трилесах командир Черниговского пехотного полка полковник Гебель по высочайшему повелению арестовал Муравьева-Апостола и брата его, Сухинов с другими офицерами согласился немедленно освободить Муравьевых от ареста и оказал дерзость полковому командиру; отобрали общими силами ружья у часовых и, бросившись затем на Гебеля, нанесли ему тяжкие раны, но в то же время Сухинов, когда поручик Щепилла намеревался убить жандармского поручика Ланга, не допустил его к тому и скрыл Ланга в доме священника.

После этого происшествия подполковник Муравьев-Апостол, барон Соловьев и Щепилла отправились вперед в Ковалевку, где квартировала 2-я гренадерская рота; потом туда же выступили Сухинов, отставной подполковник Муравьев и Кузьмин с собранною ими 5-ю мушкетерскою ротою; по прибытии же в квартиру поручика Петина нашли там Муравьевых, пивших у Петина чай. Потом Сергей Муравьев, присоединя к 5-й мушкетерской 2-ю гренадерскую роту, объявил о цели их собрания и расположил там отряд свой по тесным квартирам; между тем, вынимая из запечатанного чемодана свои бумаги, бросал их в огонь для истребления. На другой день после ночлега у поручика Петина Муравьев при выступлении оттуда, рассказывая солдатам о цели своих намерений, клялся доставить им счастие и требовал и от них взаимной клятвы с тем, что если кто изменит, то будет заколот; возмутив таким образом своих солдат, Муравьев выступил по направлению к Василькову.

Не доходя сего города, Муравьев отрядил Сухинова со взводом гренадер вперед, дабы захватить в квартире полкового командира знамена, денежный ящик и арестовать подполковника Трухина, полковника Гебеля и все семейство сего последнего. Сухинов, исполняя данное ему поручение, шел в голове отделенного с ним взвода и по вступлении в г. Васильков, встретив подполковника Трухина, спешившего с частью нижних чинов ему на сопротивление, окружил его своими мятежниками, сорвал с него эполеты и шпагу и арестовал его на гауптвахту, откуда в то же время выпустил всех арестантов, в том числе и барона Соловьева, арестованного Трухиным в Василькове, а после того Сухинов с тою же возмущенною толпою солдат отправился в квартиру командира Черниговского пехотного полка полковника Гебеля и, захватив там знамена и казенный ящик, доставил их к возмутителю подполковнику Муравьеву-Апостолу. После ночлега в Василькове Сухинов весьма содействовал Муравьеву, уговорить бывшие там три роты присоединиться к их мятежническому отряду.

На другой день Муравьев-Апостол, построив возмущенные им роты на площади г. Василькова, призвал священника и после совершенного им молебна заставил его прочесть пред солдатами составленный им, Муравьевым-Апостолом, с Бестужевым-Рюминым возмутительный катехизис, преисполненный оскорбительными выражениями против верховной власти, с превратным истолкованием текста священного Писания, при чем неотлучно находился и Сухинов; потом Муравьев-Апостол, имея намерение возмутить вблизи квартировавшие войска, выступил с своим отрядом из Василькова к Белой Церкви, постоянно провозглашая всем мнимую свободу.

Сухинов, которому поручено было командовать 6-ю ротою, в продолжение пути часто читал солдатам возмутительный Катехизис и внушал им о вольности, говоря, что царя быть не должно, а когда солдаты стали сему внушению противиться, то Сухинов говорил им, что они идут за царя Константина.

По прибытии мятежнического отряда из Мотовиловки в Пологи Сухинов с прочими офицерами заняли все посты, а по вступлении в Ковалевку Муравьев, узнав о приближении против них кавалерии и артиллерии, начал еще более ободрять всех солдат, говорил, что они будто бы следовали к ним для присоединения и что вскоре соединится с ними и драгунская дивизия. Напротив того, при выступлении из Ковалевки встречены были они гусарским отрядом, и хотя против него Муравьев-Апостол построил колонну, но по первому в них выстрелу Сухинов бросился с некоторыми нижними чинами бежать и, скрывшись первоначально в деревне Мазиницах, просидел там в пустом погребе, потом пустился в путь на произвол судьбы и, переходя из деревни в деревню, достиг г. Черкаска, где взял в тамошнем Казначействе гербовую бумагу, составил себе фальшивый паспорт и, купив себе партикулярное платье и сани с лошадью, поехал прямо к Кременчугу; на дороге в одной корчме достал мелу, вырезал печать по форме Александрийского уездного суда и приложил к своему фальшивому паспорту, подписав его вместо известных ему членов того суда по служению Сухинова там до поступления его из статской в военную службу. Проезжая Дубосары, он написал письмо к своему брату Степану, служившему в Александрийском уездном суде, когда же дошли до него слухи, что его ищут, он пробрался в Кишинев, нанял там квартиру за 15 рублей в месяц и, прожив там 11 дней, был по распоряжению правительства арестован.

Таким образом задержан Сухинов, принадлежавший к Тайному Славянскому Обществу, стремившемуся на ниспровержение установленного законного порядка и бывший самым ревностнейшим участником в исполнении преступных замыслов и всех злодейских действий возмутителя Черниговского пехотного полка подполковника Сергея Муравьева-Апостола.

Сверх того при судопроизводстве Сухинов сознался, что до участия его в мятеже он сделал преступление, ложно приписав в свидетельстве предводителя дворянства Александрийского уезда, которое доставлено было ему от брата его при переводе из пехоты в кавалерию, что за отцом его, Сухинова, вместо 4-х душ крестьян состоит 42 души.

Аудиториатский департамент, сообразив все эти обстоятельства с прописанными в сентенции военного суда законами, признал Сухинова как главного сообщника возмутителя Сергея-Апостола и участника во всех его злых действиях подлежащим смертной казни.

На докладе о том последовала в 12-й день июля 1826 года высочайшая конфирмация за собственноручным его императорского величества подписанием: «Сухинова по лишении чинов и дворянства и переломлении шпаги над его головою пред полком поставить в г. Василькове при собрании команд из полков 9-й пехотной дивизии под виселицу и потом отправить в каторжную работу вечно».

Из дел Военного министерства видно, что Сухинов поступил в ведение начальства Нерчинских горных заводов, но к коменданту при Нерчинских рудниках отправлен не был, потому что не имелось в виду на то повеления; в декабре же 1828 г. государь император высочайше повелеть соизволил: Сухинова, осужденного за государственные преступления в каторжную работу и находящегося в Зерентуйском руднике, препроводить из Нерчинского горного ведомства к коменданту при Нерчинских рудниках по окончании производившегося в то время об нем дела по случаю прикосновенности его к бывшему возмущению каторжно-ссыльных в Зерентуйском руднике. Это высочайшее повеление генерал-адъютант князь Чернышев сообщил для исполнения г[осподину] министру императорского двора 27-го декабря 1828 года за № 744.

С этого же времени никаких сведений о Сухинове в Военное министерство не поступало до настоящего времени. Как  горное от деление Кабинета его императорского величества и дела его при поступлении Колывановоскресенских и Нерчинских горных заводов в 1830 году в ведение Министерства финансов переданы в Департамент горных и соляных дел, то поэтому по встретившейся ныне надобности сделано было о государственном преступнике Иване Сухинове надлежащее сношение с директором означенного Департамента, и из полученного от него отзыва имеются о Сухинове следующие сведения.

В мае 1828 года каторжно-ссыльные Зерентуйского рудника под предводительством Ивана Сухинова предположили сделать побег из этого рудника, произвести возмущение и разные злодеяния. За такое преступление виновные преданы были военному суду при Нерчинском заводе и по высочайшему государя императора повелению, последовавшему на имя коменданта при Нерчинских рудниках генерал-майора Лепарского за собственноручным его величества подписанием от 13-го августа 1828 года, государственный преступник Иван Сухинов с некоторыми другими приговорены к смертной казни расстрелянием.

После того г[ осподин ] министр императорского двора получил от коменданта при Нерчинских рудниках секретный рапорт от 3-го декабря 1828 года за № 660 об исполнении им того же числа высочайше утвержденного приговора над возмутившимися каторжно-ссыльными Зерентуйского рудника, из числа которых пятеро расстреляны, а предводитель их Иван Сухинов прежде исполнения над ним такой же смертной казни удавился в тюрьме 1-го числа декабря 1828 года.

Вместе с тем другие каторжно-ссыльные Зерентуйского рудника, виновные по тому же делу, наказаны: четверо кнутом, с подновлением штемпельных на лице знаков, а девять человек плетьми.

ЦГАОР, ф. 109, 1 эксп., 1826 Г., д. 61, ч. 154, л. 2-11.

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/1344302/199368979.19b/0_26f10e_b041efff_XXXL.jpg

Памятник И.И. Сухинову в Горном Зерентуе.

0

5


Б. Йосифова

Декабристы (отрывок).

В ночь на 29 декабря «Славяне» получили письма Сергея Муравьева-Апостола. Времени терять нельзя! Всесторонне оценивая положение, они поняли, что, весьма возможно, его уже арестовали. Они решили: если их руководитель уже находится в руках врага, значит, нужно его освободить любой ценой.

В путь отправляются Кузьмин, Щепилло, Соловьев и Сухинов (поручик гусарского полка). Несмотря на то что между Сергеем Муравьевым-Апостолом и Сухиновым происходят постоянные споры, в эти напряженные, решительные минуты последний демонстрирует истинно революционное поведение. Он идет теперь на решительные действия, чтобы освободить Сергея Муравьева-Апостола.

Четверо членов «Общества соединенных славян» врываются в дом, в котором содержатся арестованные братья Муравьевы-Апостолы. Они требуют объяснений от Гебеля, но тот возмущенно им отвечает, что это не их дело.

Щепилло кричит:

– Ты один из варваров, которые хотят убить Муравьева!

Он бросается на часового, отнимает у него ружье и штыком наносит удар Гебелю.

«Славяне» дерутся с яростью и освобождают Сергея Муравьева-Апостола. Несмотря на призывы Гебеля к солдатам не допустить бегства «разбойников», солдаты не трогаются с места. Борьба идет только между офицерами.

В своих показаниях на следствии Сергей Муравьев-Апостол писал: «Происшествие сие решило все мои сомнения; видев ответственность, коей подвергли себя за меня четыре сии офицера, я положил, не отлагая времени, начать возмущение; отдав поручику Кузьмину приказание собрать 5-ю роту… Соловьеву же и Щепилле приказал… ехать в свои роты и привести их в Васильков».

Нужно было спешить. Разбушевавшаяся снежная буря сделала движение по дорогам почти невозможным. Сергей Муравьев-Апостол отправил письмо Вадковскому в 17-й егерский полк, сообщая о том, что Черниговский полк уже восстал и ждет помощи его полка.

Сухинов ни на минуту не покидает Сергея Муравьева-Апостола. Он среди тех, кто помогает выработать военный план.

Три брата Муравьевых-Апостолов – Сергей, Матвей и прибывший сюда Ипполит – вместе с Михаилом Бестужевым-Рюминым и четырьмя «Славянами» – Сухиновым, Кузьминым, Щепиллой и Соловьевым – образовали «штаб» восстания. Но даже теперь, в эти решительные минуты, среди них нет единомыслия. Сергей Муравьев-Апостол все время ждет присоединения других частей и полков. Он даже надеется, что полки, которые направят сражаться против него, сложат оружие и присоединятся к нему.

И только «Славяне» готовы драться не на жизнь, а на смерть. У них нет Другого выхода. Они не ждут извинений, не ищут легкого пути. Они ждут приказа Сергея Муравьева-Апостола.

«Славяне» предлагают идти походом на Киев, где к ним присоединятся солдаты Курского пехотного полка, артиллерийские офицеры, которые дали обещание их товарищу Андреевичу, что тоже восстанут.

Сергей Муравьев-Апостол отверг этот план. Он, однако, соглашается только на одно – отправить письма в Киев к генералам, офицерам, своим товарищам и единомышленникам. В этих письмах он объяснял положение, просил о помощи.

Курьером в Киев направляется «славянин» Мозалевский. Он передал все письма по назначению, за исключением одного – к Польскому тайному обществу, так как его арестовали. Мозалевский разжевал и проглотил это письмо.

Восставший Черниговский полк ждет помощи из Киева. Но к назначенному времени Мозалевский не возвратился. Сергей Муравьев-Апостол и «Славяне» понимают, что и эта надежда угасла.

Сергей Муравьев-Апостол проявляет удивительную доброту и сердечность к своим товарищам, которые отказываются восстать, которые нарушили свое честное слово и изменили революционному делу. Полную противоположность являют собой «Славяне». Иван Сухинов, этот «железный кулак» восстания, беспощаден ко всем колеблющимся и боязливым. Позже, перед Следственной комиссией, они покажут, что только он причина всех их несчастий. Сухинов возглавлял авангард, который первым вошел в Васильков. От его смелости и бесстрашия зависело многое. Во второй половине дня авангард Сергея Муравьева-Апостола под командованием Сухинова вошел в город и расположился на главной площади.

Сухинов поспевал всюду. Он разоблачает перед солдатами майора Трухина, подосланного, чтобы остановить их. Вместе с Михаилом Бестужевым-Рюминым Сухинов высмеивает перед всеми этого офицера. Ободренные их словами, солдаты набрасываются на майора, срывают с него эполеты, смеются над ним. Его арестовали и посадили под стражу.

Вместе с тем именно Сухинов сумел спасти от гнева восставших солдат семью Гебеля. Он строго предупредил солдат, что покарает смертью каждого, кто нарушит революционную дисциплину. Солдаты попытались воспротивиться. Тогда Сухинов обнажил саблю и двинулся на непокорных. Один против многих, он утвердил волю командира и укротил солдат.

Но к восставшим никто не присоединился, кроме подпоручика Быстрицкого со своей 2-й ротой. Оставалась последняя надежда, что 17-й егерский полк во главе с Вадковским присоединится к восстанию.

Сергей Муравьев-Апостол направляется с восставшими к Белой Церкви. Он надеется, что там нет правительственных войск или артиллерии, а лишь 17-й егерский полк, который и присоединится к ним.

В 15 верстах от Белой Церкви он узнает, что и эта надежда рухнула! Полк покинул город.

И тогда появляются верные императору войска. Это конно-артиллерийская часть. Восставшие первоначально даже обрадовались, когда увидели солдат. Командиром этой военной части был член Тайного общества полковник Пыхачев. Восставшие рассчитывали, что он присоединится к ним. Но вскоре они убедились, что ошиблись. Позже они узнали, что накануне Пыхачев был уже арестован.

Первыми залпами артиллерии убит Щепилло, ранен Кузьмин, тяжело ранен в голову руководитель восставших Сергей Муравьев-Апостол. Кровь залила его лицо. Он встал и громко закричал:

– Где мой брат? Где брат мой? – и упал без сознания.

Ипполит Муравьев-Апостол, увидев брата лежащим неподвижно на земле, тут же покончил с собой. Арестовывают Матвея Муравьева-Апостола, тяжелораненого Кузьмина, Михаила Бестужева-Рюмина… Смелый и решительный Иван Сухинов с группой солдат успел вырваться из кольца правительственных войск.

Восстание Черниговского полка подавлено. С оружием в руках был захвачен на поле сражения тяжелораненый его руководитель. Теперь ему предстоят тяжелые испытания. Долгие месяцы следствия еще больше закалят его чистый, романтический характер. Сергей Муравьев-Апостол проявит исключительное мужество и отправится на эшафот твердым шагом и с гордо поднятой головой. До самой последней минуты он останется спокойным и непоколебимо величественным. Он будет поддерживать силы и уверенность своих товарищей, успокаивать и подбадривать молодого Михаила Бестужева-Рюмина.

Виселица станет вершиной его подвига. Он погибнет, все осмыслив, достигнув величайшего апофеоза борьбы – смертью своей подтвердив право на великое дело освобождения народа.

Горькие минуты поражения имеют свою особую историю. Схваченные руководители восстания не унывают. На санях, под усиленным конвоем, их отправляют в Трилесы. Кузьмин, которого бросили в одни сани с Соловьевым, спокоен, даже бодр. Никто и не подозревает, что он ранен. Соловьев случайно прислонился к его плечу и по отразившимся на его лице страданиям понял, что он ранен, но пытается скрыть это. Их заперли в холодное помещение. Тяжелораненый Сергей Муравьев-Апостол, собравшись с силами, стоит прямо. Он подходит к печке и дотрагивается до нее закоченевшими руками. И тут же Сергей Муравьев-Апостол рухнул на пол. Все бросаются ему на помощь. Кузьмин извлекает из рукава припрятанный пистолет и выстрелом кончает свою жизнь.

Перепуганный караул выбежал во двор с криками: «Стреляют! Стреляют!» Михаил Бестужев-Рюмин, Быстрицкий и Матвей Муравьев склоняются над телом своего друга Кузьмина. Снимают с него шинель и китель. И только теперь видят, что плечо его раздроблено картечью. Одежда и белье пропитаны кровью.

Похоронят его вместе с Ипполитом Муравьевым-Апостолом и Щепиллой в одной могиле. Остальным предстоят испытания следствия и заточения.

...

Словно какая-то пропасть разделяет подход к оценке обстановки и действий Сергея Муравьева-Апостола и его соратников из «Славян», несмотря на то что они первые его помощники в бою. Вместе с Бестужевым-Рюминым они исполняют каждый его приказ, но спорят и доказывают своему командиру, что необходимо быть более решительным, более твердым и последовательным в начавшейся революции.

...

После того как Ивану Сухинову удалось вырваться из окружения правительственных войск, он отправился в село Поленичинцы. Преследуемый гусарами, все же успел добраться до первого дома на его пути.

Хозяин без колебания укрыл нежданного гостя. Он проводил его в погреб, в самый темный и глухой угол. Несколько часов Сухинов провел там, окруженный мраком и тишиной. Приглушенные голоса гусар, обшаривавших весь дом, снова возвратили его к товарищам, к несбывшимся мечтам, к поруганной свободе.

Голос его спасителя вскоре напомнил ему, где он.

– Можете выходить, пан! Москали ушли дальше! – сказал он добродушно. И предложил Сухинову простую крестьянскую одежду.

Сухинов переоделся и отправился в село Каменка, где находилось имение члена Тайного общества полковника Василия Давыдова.

Началась тяжелая жизнь скитальца. Повсюду засады, повсюду распространяют описания его внешности: приметы, рост, цвет глаз и прочее. У Сухинова нет никаких документов. В любой момент его могут арестовать…

Он прибегает к помощи своего брата Степана, чиновника уездного суда в Александрийске. Степан принес домой печать суда и изготовил фальшивый паспорт.

Иван Сухинов отправился в город Дубоссары. Явился там в городскую полицию, где получил паспорт. В нем записано: «Паспорт выдан в Херсонской губернии Александрийским уездным судом проживающему в Александрийском уезде коллежскому регистратору Ивану Емельянову Сухинову, который по своей необходимости ездит по разным городам Российской империи». Сухинов сумел добраться до Кишинева и даже до самой границы. Перед ним уже пограничная река. Всего несколько шагов по сковавшему ее льду – и он будет свободен!

– Было мне тяжко расставаться с родиной, – рассказывал Сухинов позже своим товарищам в Сибири. – Прощался с Россией, с родной своей матерью, плакал и непрерывно оглядывался назад, чтобы последний раз кинуть взор на русскую землю. Когда добрался до границы, было совсем нетрудно ее перейти… Но товарищи, закованные в цепи и брошенные в темницы, явились передо мной. Какой-то внутренний голос мне говорил: ты будешь свободен, а их жизнь пройдет в страданиях и нечеловеческих унижениях. Я почувствовал, что краска стыда залила мое лицо. Стыдно стало от намерения спастись, начал себя укорять, что ищу свободы, рвусь куда-то на волю… и вернулся назад, в Кишинев.

Иван Сухинов пишет письмо брату Степану и просит найти хотя бы пятьдесят рублей и послать ему до востребования на почтовую станцию Кишинев. Письмо попало в полицию, и жандармы арестовали его на этой станции.

В кандалах, под усиленным конвоем, его отправили в Одессу. Оттуда переправили в Могилев, в главную квартиру 1-й армии. От холода, мучений и оков старые раны начали кровоточить.

Военный суд приговорил Ивана Сухинова к смертной казни четвертованием. «Помилование» пришло от императора. Резолюция на приговоре гласила: «Барона Соловьева, Сухинова и Мозалевского по лишении чинов и дворянства, после ломания шпаг над их головами перед полком поставить под виселицы в городе Василькове, в присутствии частей из полков 9-й пехотной дивизии, и потом отправить в каторжные работы навечно».

Иван Сухинов воскликнул перед изумленными судьями:

– И в Сибири есть солнце!

Князь Горчаков вскочил со своего места в неописуемом гневе. Была нарушена торжественная и страшная атмосфера суда. Он кричал, что за эти слова его второй раз предадут суду и тогда Сибири он не увидит. Как начальник штаба, Горчаков требовал, чтобы немедленно было исполнено то, что он сказал, но генерал Рот не согласился.

23 августа 1826 года в Васильков доставили закованных декабристов. На площади были выстроены Тамбовский пехотный полк и батальон солдат из всех полков 9-й дивизии. Воздвигнута и виселица.

Из Киевской, Полтавской и Черниговской губерний приехали жаждущие зрелищ помещики, движимые неким странным любопытством. Приехали, будто в театр, вместе со своими домочадцами.

Палач подвел декабристов к виселице. Три раза они обходят высокий эшафот, а после этого останавливаются под веревочными петлями. Затем, символично, приколачивают доски с именами трех убитых – Щепиллы, Кузьмина и Ипполита Муравьева-Апостола…

В тот же день декабристов отправили в киевскую тюрьму. Их ожидал полный неизвестности долгий путь в Сибирь.

Без одежды, без денег, без помощи от кого бы то ни было положение четырех «Славян» было безнадежным. В тюрьме заболел Быстрицкий, но ни на минуту, даже когда он был в беспамятстве, с него не снимали цепей.

5 сентября 1826 года отправились в путь. Одежды узников уже превратились в лохмотья. Соловьев не имел белья, не было и кителя. Тело его прикрыто случайно подброшенным халатом.

В кармане фельдъегеря предназначенные государством 12 копеек на день для питания каждого заключенного. И даже из этих жалких крох конвоиры не стесняются красть копейки.

Останавливались на ночлег в арестантских домах или в тюрьмах, встречавшихся по пути. Обычно приходили поздно ночью, втискивались в мрачные, страшные камеры, где в смраде и тяжелой духоте содержались воры, убийцы, бродяги.

Даже много лет спустя они не могли забыть ночи, проведенной в тюрьме города Кромы Орловской губернии. Две тесные камеры набиты битком. Была такая нестерпимая вонь, что всю ночь декабристы по очереди стояли у окна, чтобы глотнуть чистого воздуха. К утру Соловьев и Мозалевский заболели. У них началась лихорадка, они потеряли сознание. Оба так ослабели, что их от Калуги до Москвы везли на разбитой телеге, а чтобы они ненароком не вывалились от сильной тряски, конвоиры привязали их к ней веревками. В Москве Сухинова и Быстрицкого поместили в тюремную больницу.

1 января 1827 года Сухинов, Соловьев и Мозалевский снова тронулись в путь. Тяжело больной Быстрицкий остался в больнице.

Стояли сильные морозы. Неописуемые муки и холод, казалось, лишат их жизни. Осужденные сомневались, что доберутся до Сибири. В Тобольске встретили князя Куракина, который совершал инспекционную поездку по Западной Сибири. Он любезно осведомился, есть ли у них какие-либо жалобы. Декабристы рассказали ему о своем положении. Показывали, как изуродованы оковами их руки и ноги, просили разрешить снять железо… Куракин был потрясен всем увиденным и услышанным, но не имел права облегчить их участь.

Через два этапа после Тобольска арестанты встретили жену декабриста Елизавету Петровну Нарышкину. Она следовала в Сибирь, чтобы разделить участь своего мужа. Узнав, что вскоре через станцию, где она остановилась, проследуют осужденные офицеры Черниговского полка, Нарышкина решила повременить и дождаться их прибытия.

Елизавета Нарышкина проявила искреннее участие и теплоту к осужденным. Она их утешала, как могла, рассказывала об их товарищах, которые уже давно находятся в Чите и Нерчинске. Скрытно от всех сумела передать им 300 рублей, чтобы они могли купить себе одежду и пищу.

Перед ними простирались еще 4 тысячи верст пути…

14 февраля 1828 года они достигли города Читы, а 16 марта прибыли на Нерчинскую каторгу вблизи китайской границы. И на следующий же день спустились в рудники.

Так завершилось это долгое и тяжелое путешествие. Трое декабристов преодолели расстояние от европейской части России до Сибири за один год, шесть месяцев и одиннадцать дней.

Сухинов не сломлен, он остается непоколебимым борцом.

– Правительство не наказывает нас. Оно нам мстит.

В душе его поднимается вулкан гнева и страданий, и он клянется продолжать борьбу.

Иван Сухинов решает совершить побег, но не затем, чтобы спасти себя, а для того, чтобы освободить из заточения всех членов Тайного общества. Однако он быстро убеждается, что его товарищи не согласны ни с какими планами побега.

Но Сухинов непримирим. Он решает скрывать свои намерения и упорно готовить освобождение товарищей. Ищет единомышленников среди уголовных каторжников.

Его план грандиозен по масштабам: поднять на бунт каторжников всех двадцати рудников, обезоружить охрану, освободить декабристов и, кто пожелает, бежать через китайскую границу.

Его ближайшими помощниками стали разжалованные фельдфебели, наказанные плетьми Голиков и Бочаров.

«Голиков, Бочаров и еще трое их товарищей, – писал в своих воспоминаниях Иван Горбачевский, – все они были замечательными людьми, выделявшимися из толпы обыкновенных воров и разбойников. Ни страх перед возмездием, ни смертельная угроза не могли помешать их планам».

Декабристы Соловьев и Мозалевский, ближайшие друзья Сухинова, начинают беспокоиться. Они уже заметили, что он очень часто общается с уголовными каторжниками. Замечают, что их общие деньги быстро тают, что их товарищ ведет непрерывно какие-то тайные разговоры и скрывает от них свои новые связи.

– Не беспокойтесь. Будьте спокойны, – отвечает Сухинов на все их вопросы.

Однако заговор был раскрыт предателем. Начинаются нечеловеческие истязания и побои плетьми. Пытаются узнать имя организатора. Уголовные заключенные убивают предателя. Но уже поздно. Имена заговорщиков вписаны в протоколы. Среди них и имя Ивана Сухинова.

22 человека преданы военному суду. Подозрение падает и на товарищей Сухинова – Мозалевского и Соловьева. Они также взяты под особую стражу. Для них было невозможно доказать свою непричастность, и они молчат. Решили разделить судьбу Сухинова, до конца остаться верными своему товарищу.

Но их спасают Голиков и Бочаров. Они заявляют в суде, что Сухинов скрывал от товарищей свои планы.

Перед судом Сухинов держался смело и твердо. Он решительно защищал своих товарищей, отрицал существование заговора. При всем при том он решил, несмотря на круглосуточную стражу, приставленную к нему, не даваться в руки палачам. Каким-то образом он сумел достать яд. Выпитая им смертельная доза сожгла желудок. С ужасом и нескрываемым состраданием часовые смотрели на его мучения. Но врач сумел спасти его.

Суд вынес приговор – 400 ударов плетью! Сухинов не мог стерпеть предстоявшего унижения. Он решается на самоубийство.

Но пока Сухинов рассматривал свою камеру и искал способ исполнить свое намерение, комендант генерал Лепарский уже получил уведомление, что из Петербурга секретно поступил смертный приговор для шести человек.

Солдаты копают глубокий ров. Ставят позорные столбы, к которым будут привязаны перед расстрелом заговорщики. Тайно шьют шесть белых балахонов для смертников, шесть лент для повязки глаз. Приготовлено шесть веревок для привязывания осужденных к столбам.

Когда занялась заря, в камеру Ивана Сухинова вошла стража… и увидела его повесившимся на своем ремне. Ноги его касались пола. Лекарь заметил, что он еще жив, но скрыл это.

Полумертвое тело Сухинова бросают в ров. Начинают расстреливать остальных.

Это было страшное и неслыханное по своей жестокости зрелище. От сильного потрясения солдаты карательного взвода не могут исполнить приказ. Их руки дрожат. Пули летят мимо цели, осужденные умирают в муках. Когда проверили, все ли убиты, увидели, что они только ранены. Добивали заговорщиков штыками.

Генерал Лепарский кричит на батальонного командира, что его солдаты не умеют стрелять, и требует поскорее покончить с осужденными.

А неподалеку от этого страшного места разыгралась другая драма. Три палача наносили солдатам назначенные в Петербурге удары плетьми. Били, считали…

А Иван Сухинов, гордый и непримиримый «славянин», облаченный в белый балахон смертника, был уже мертв. До него не доносились ни крики наказываемых, ни команды карателей, ни звуки беспорядочной стрельбы потрясенных солдат. Он лежал во рву, своей волей и мужеством спасшийся от варварской расправы.

0

6

Обряд казни. Секретная записка С.Р. Лепарского

Записка

По которой нужно приуготовить некоторые вещи для известного дела; и о прочем того касающемся. Деревянный столб длиною поверх земли 2 арш. 12 вершков, в земле один аршин. Позади оного от ямы должно вколотить два кольца; от земли два аршина, и одно сверх их выше 6 вершков.

Позади оного в двух аршинах должна быть вырыта яма в земле глубиною как роют для могилы, а шериною чтобы тела шести человек могли поместиться Нужно завтра поутру в 9 часов ко мне явиться одному чиновнику, который мне покажет назначаемое Господином начальником место Экзекуции, а я там назначу, где ставить столб и рыть яму.

Нужно построить смертных шесть рубах белого холста, длиною чтоб не доходили земли четверть аршина, и столько широки, чтобы можо их надевать сверх всей одежды. - А также шесть белых холщевых платков для завязывания глаз.

И шесть веревок крепких двухсаженных.

Во время экзекуции должно быть 6 человек ссыльных, которые будут тела отвязывать, бросать их в яму и зарывать.

Военной команде должно приготовить 100 боевых патронов: дабы весу пороху в патроне не было больше двух золотников - как на карабин, так и на ружье.Должно поручить господину поручику Рику осмотреть ружьи с коих пятнадцать человек будут стрелять; поверить патроны по калиберам, дабы при зарежании не было конфузии если патрон не войдет в дуло. Военная команда для Экзекуции может быть одета в шинелях, а поверх оных амуниция. Арестанты которые есть в оковах должны быть в оных приведены на место - а там для наказания будут по одному расковываться, для чего нужно чтобы там были мастеровые с инструментом.

В день назначенный для Экзекуции нужно нарядить трех чиновников, и четвертого старшим - ибо в трех местах разным орудием будут наказываться арестанты, хотя недалече одни от других.

Для экзекуции нужно хотя 20 человек служителей конных, вооруженных ружьями заряженными, или луками и пиками, кои заступят в цепи вместо жандармов.

Все время до дня Экзекуции особлико в последнюю ночь должно усугубить надзор за арестантами и если можно, прибавить и караула - ибо они, узнавши о приготовлениях, готовы решиться опять на что-либо отчаянное.

(рукою Лепарского) О всем поясненном покорнейше прошу Господина Начальника Нерчинских заводов и кавалера не оставить кому следует приказать.

29 ноября 1828 года.

Генерал-майор Лепарский.


К эпилогу заговора Сухинова//Былое, 1906 г, №5 с. 37-38
Источник

0

7

Иван Иванович Сухинов (1795[1], село Краснокаменка[2] Александрийского уезда Херсонской губернии, — 1 декабря 1828, Зерентуйский рудник) — декабрист.

Дворянин Херсонской губернии. Родился в семье коллежского регистратора Ивана Трофимовича Емельянова-Сухинова, служившего столоначальником Нижнего земского суда в городе Крылове. Позднее был волостным головой и сельским заседателем у военного поселения Краснокаменки Александрийского уезда, числилось за ним 4 души крепостных.

22 ноября 1809 года — вступил на службу в Лубенский гусарский полк «по вербунке». Участвовал в Отечественной войне 1812 года в составе 3-й западной армии и заграничных походах 1813—1814 года (участвовал в сражениях Бауценом, у местечка Рехенбах ранен саблей в правую руку, под Кульмом, под Лейпцигом ранен в левую руку, плечо и голову). 3 декабря 1815 года произведён в унтер-офицеры; назначен в Херсонскую инвалидную команду, откуда, по выздоровлении, 9 октября 1816 года назначен в Изюмский гусарский полк; 17 апреля 1817 года переименован в юнкеры по предоставлении свидетельства о дворянстве. 20 марта 1818 года переведён в Черниговский пехотный полк подпрапорщиком. С 29 апреля 1819 — прапорщик; с 4 мая 1823 — подпоручик. В 1825 году переведён в Александрийский гусарский полк поручиком.

Член Общества соединённых славян. Был знаком с членом Южного общества декабристом С. И. Муравьёвым-Апостолом. В сентябре 1825 года был принят в Южное общество декабристов. Вместе с А. Д. Кузьминым и М. А. Щепилло освободил из-под ареста братьев Сергея и Матвея Ивановичей Муравьёвых-Апостолов: по формуле Следственной комиссии «был одним из офицеров, сделавших с целью освобождения арестованных двух братьев Муравьевых нападение на командира Черниговского полка Гебеля, причем последнему было нанесено 13 ран». Принял участие в восстании Черниговского полка. Ему удалось бежать, однако 15 февраля 1826 года он был арестован в Кишинёве[3].

По его показаниям были арестованы Иван Михайлович Бутович и Иван Иванович Левенштерн, признанные непричастными к тайным обществам. Военным судом был приговорён к смертной казни четвертованием, однако этот приговор по последовавшей 12 июля 1826 года Высочайшей конфирмации был заменен лишением чинов и дворянства и ссылкой в Сибирь на вечные каторжные работы. Отправлен 5 сентября 1826 года из Киева по этапу пешком в Сибирь; в марте 1828 года прибыл в Зерентуйский рудник Нерчинского завода. Участвовал в заговоре с целью освобождения всех заключённых декабристов. Приговорён к 300 ударам кнутом, клеймлению и смертной казни. Накануне казни повесился.

Примечания:

1. По собственному показанию — 1797 год.
2. Большая советская энциклопедия
3. «Русский биографический словарь» Половцова указал, что он «несмотря на все розыски и обещанные за его поимку награды, пробрался в Александрию к своему брату, у которого в течение одной ночи собственноручно сделал для себя фальшивый паспорт, затем переехал в Кишинев с намерением перебраться в Молдавию, но отказался от этого плана и, желая вместе пострадать с товарищами по делу, почти добровольно отдал себя в руки властей».
По материалам фонда 109 ЦГАОР Сухинов с фальшивым паспортом не доехал до брата, узнав, что его там ищут, «пробрался в Кишинёв, нанял там квартиру за 15 рублей в месяц и, прожив там 11 дней, был по распоряжению правительства арестован».

Литература:

Сухинов, Иван Иванович // Русский биографический словарь: В 25 т. / под наблюдением А. А. Половцова. 1896—1918.
Мироненко С. В. Декабристы. Биографический справочник. — Под ред. М. В. Нечкиной — М.: Наука. — 1988. — С. 171—172.
Соловьев В. Н., Записка о И. И. Сухинове. // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. — Т. 2. — М., 1933.
Нечкина М. В., Заговор в Зерентуйском руднике. // «Красный архив». — 1925. —Т. 6(13).
Гессен С. Я. Заговор декабриста Сухинова. — М., 1930.

0

8

Горбачевский И.И.

Военный суд в Могилёве.
   
И дум высокое стремленье... / Сост. Н. А. Арзуманова; примечания И. А. Мироновой.-- М., "Советская Россия", 1980 (Библиотека русской художественной публицистики).
   
   
Все офицеры Черниговского полка были привезены в Могилев и там преданы военному суду при Главной квартире, исключая капитана Фурмана и С. Муравьева, которые судились в Петербурге. Мы не будем говорить, каким образом производилось дело, о чем подсудимых спрашивали, и что они показывали. Мы только скажем, что в Могилеве было две комиссии1 военного суда, из коих одна разбирала дело о 40 человек[ах], служивших в разных пехотных и кавалерийских полках и артиллерийских ротах, и взятых по подозрениям и показаниям; а во второй судились 13 человек офицеров Черниговского полка и еще 17-го егерского полка подпоручик Дмитрий Молчанов2. Каждый из офицеров Черниговского полка содержался в особой комнате. Соловьев, Сухинов3, Быстрицкий4 и Мозалевский5 были закованы во время суда в железа. Монастырь, принадлежавший прежде иезуитам, служил темницею сим офицерам. Суд был кончен в конце мая месяца -- и 13 июля в Могилеве были прочтены сентенции офицерам, бежавшим из полка во время восстания, а именно -- Рыбаковскому, Кондыреву, князю Мещерскому, Апостол-Кегичу и Белелюбскому, кои были приговорены к шестимесячному заключению в крепости и, по истечении сего срока, к зачислению в полки теми же чинами. Петин, Войнилович, Сизиневский и Маевский были лишены чинов и дворянского достоинства и сосланы рядовыми в дальние сибирские гарнизоны. Соловьеву, Сухинову, Мозалевскому и Быстрицкому в Могилеве не читали конфирмированных сентенций: они 18 июля были отправлены в город Острог, где квартировал новосформированный Черниговский полк. 22 или 23 июля, на другой день их приезда в помянутый город, новый Черниговский полк был собран на городской площади под командою излечившегося от ран полковника Гебеля {Гебель в сие время назначен уже был комендантом в город Киев, но за неприбытием нового полкового командира продолжал командовать Черниговским полком.-- Примеч. Горбачевского.}. Для исполнения сентенции назначен был начальник штаба 3-го корпуса князь Горчаков.
Первые были выведены перед полком -- Соловьев и Быстрицкий, которым {Соловьев был в одной рубашке и халате. Генерал прислал ему сюртук и рейтузы, чтобы одеться для церемонии. Соловьев не принял сего и пошел к слушанию сентенции в том, в чем был прежде, и в этом же самом платье дошел с партией до Москвы.-- Примеч. Горбачевского.} на квартире сняли железа. Соловьеву прочли сентенцию, в коей, между прочим, сказано было: переломить шпагу перед полком; с имения взыскать деньги за растраченные казенные вещи во время бунта; подвесть на место преступления, в городе Василькове, под виселицу и прочее; Быстрицкого же, разжаловав и переломив шпагу перед полком, послать навечно на каторжную работу. По исполнении сего их тут же на площади заковали в железа; Быстрицкого прямо отвезли в городскую тюрьму для отсылки в Сибирь, а Соловьева посадили в приготовленную кибитку и отправили в Житомир. Потом привели пред полком Сухинова и Мозалевского. Им была прочтена сентенция та же самая, что и Соловьеву. Когда Сухинов услышал слова: "сослать в вечно-каторжную работу в Сибирь", то громко сказал:
-- И в Сибири есть солнце...
Но князь Горчаков не дал ему докончить, закричав с бешенством, чтобы он молчал и грозя, что будет за это непременно во второй раз отдан под суд. Говорят даже, что начальник штаба хотел привести в исполнение сию угрозу, но генерал Рот не согласился.
Соловьев, Сухинов и Мозалевский, привезенные из города Острога, содержались в Житомире целый месяц и потом отправлены были в город Васильков. 23 августа, на другой день их приезда в сей город, они были выведены на городскую площадь, на которой собран был Тамбовский пехотный полк, занимавший в сие время прежние квартиры старого Черниговского полка, и батальон, составленный из солдат, выбранных из всех рот каждого полка 9-й дивизии. На площади стояла огромная виселица; народ теснился кругом площади, как бы в ожидании какого-нибудь необыкновенного зрелища. Помещики, не только киевские, но из Полтавской и Черниговской губерний, приехали в Васильков со своими семействами единственно для того, чтобы увидеть, каким образом повесят бунтовщиков. Кровли домов и заборы -- все было унизано зрителями.
По вторичном прочтении читанной уже сентенции палач каждого из них обводил кругом виселицы и оставил всех трех некоторое время под оною. Тут же к виселице прибили доску с именами Щепиллы6, Кузьмина и Ипполита Муравьева. По окончании сей церемонии Соловьев и его товарищи были сданы офицеру инвалидной команды, который их отвел в городскую тюрьму.
Из всех нижних членов, участвовавших в восстании Черниговского полка и бывших в походе с С. Муравьевым, военным судом приговорено было к наказанию 120 человек, из коих несколько были осуждены к прогнанию сквозь строй через 12 тысяч и к сосланию в Сибирь в каторжную работу; прочие через 8, 6, 5, 2 и 1000 человек; некоторые только к 500 и 200 ударов палками пред полком и с сосланием в Грузию на службу. Те из солдат, которые не были наказаны, отправились в Грузию все вместе; наказанные же отправлены туда по 12 человек в партии, под конвоем. Сии приговоры приведены были в исполнение в Белой Церкви генерал-майором Вреде. Тамбовский и Саратовский полки назначены были к экзекуции. Человеколюбие генерал-майора Вреде заслуживает особенной похвалы. Он просил солдат щадить своих товарищей, говоря, что их поступок есть следствие заблуждения, а не злого умысла. Его просьбы не остались тщетными: все нижние чины были наказываемы весьма легко...
   

ПРИМЕЧАНИЯ
   
Отрывок из "Записок" И. И. Горбачевского. Публикуется по изд.: И. И. Горбачевский. Записки. Письма. М., Изд-во АН СССР, 1963.
   
1. Сообщение И. И. Горбачевского о существовании двух комиссий военного суда, вероятно, ошибочно. В примечаниях к изданию "Записок" отмечается, что 18 февраля 1826 года была создана по приказу командующего 1-й армией Военно-судная комиссия под председательством генерал-майора Антропова. Из привлеченных 126 участников восстания Черниговского полка 121 приговорен к тяжелым телесным наказаниям, каторжным работам и переводу на Кавказ. Без наказаний на Кавказ было переведено 805 человек. Кроме того, было наказано 37 человек из бывшего Семеновского полка, 15 солдат Саратовского полка и 22-й артиллерийской бригады.
2. Молчанов Дмитрий -- прапорщик коннопионерного эскадрона.
3. Сухинов Иван Иванович (1794?--1828) -- поручик Александрийского гусарского полка, член Общества соединенных славян, один из активнейших участников восстания Черниговского полка, осужден на вечную каторгу. Пытался поднять восстание каторжан Зерентуйского рудника в 1828 году. После приговора к смертной казни покончил жизнь самоубийством.
4. Быстрицкий Андрей Андреевич (1799--1872) -- подпоручик, участник восстания Черниговского полка. Приговорен к двадцати годам каторги. С 1826 года -- в Нерчинских рудниках, с 1839 года -- на поселении в Иркутской губернии.
5. Мозалевский Александр Евтихиевич (1803--1851) -- прапорщик Черниговского полка, активный участник восстания. Был осужден к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. На поселении -- в Енисейской губернии, где и умер.
6. Щепилло Михаил Александрович (? -- 1826) -- офицер Черниговского полка, геройски погиб во время восстания. Похоронен вместе с Ипполитом Муравьевым-Апостолом близ деревни Трилесы.

0

9

В.И. Агошков. Кромское Поочье (Орёл, 1997).

В КРОМСКОЙ ТЮРЬМЕ

Несколько лет назад в Софии опубликована книга Бригитты Иосифовой «Декабристы». Автор рассказывает о том, как 4 декабриста, приговорённые к смертной: казни, после замены её каторжными работами и ссылкой в Сибирь, прошли через Кромы и провели здесь ночь в тюрьме.

Это Сухинов Иван Иванович, поручик Александрийского полка; Мозалевский Александр Евтихиевич, прапорщик того же полка; Соловьев Вениамин Николаевич, штабс-капитан; Быстрицкий Андрей Андреевич, подпоручик.

Все они были членами «Общества соединённых славян» и участниками восстания Черниговского полка.

Иосифова пишет, что без одежды, без денег, без помощи от кого бы то ни было, положение четырёх «славян» было безнадёжным. В тюрьме заболел Быстрицкий, но ни на минуту цепей с него не снимали. 5 сентября 1826г отправились в путь. Одежда узников превратилась в лохмотья. Соловьёв не имел белья, не былои кителя. Тело его прикрыто случайно подброшенным халатом.
В кармане фельдъегеря предназначенные государством 12 копеек на день для питания каждого заключённого, но и те не все попадали по назначению.

Но особые лишения приходилось испытывать во время ночлегов в арестантских домах и тюрьмах, встречавшихся на пути. Так, в Кромах две тесные камеры были набиты битком. Была такая нестерпимая вонь, что всю ночь декабристы по очереди стояли у окна, чтобы глотнуть чистого воздуха.
К утру Соловьев и Мозалевский заболели, у них началась лихорадка, и они потеряли сознание. Оба так ослабли, что их от Калуги до Москвы везли на разбитой телеге, а чтобы они ненароком не вывалились от сильной тряски, конвоиры привязали их к ней верёвками. В Москве Сухинова и Быстрицкого поместили в тюремную больницу.
Более полутора лет длилось это тяжёлое «путешествие» осуждённых «славян» из Европы в Сибирь...

*

Следует подчеркнуть, что Бригитта Иосифова была не права, когда писала, что декабристы не получали ни от кого помощи. Как заметил орловский краевед Вл. Воробьёв в своей статье «Через Кромы по канату в Сибирь», многие сочувствующие тайно собрали средства в пользу черниговцев и послали ходатаев к полицмейстеру Дурову. Полковник, прочитав приложенную к деньгам записку: «Примите эти деньги не как подаяние, а как пособие из человеколюбия и участия соотечественников», — поручил своему подчинённому передать средства декабристам.

И.И. Сухинов выразил общее мнение товарищей: «Извините, милостивый  государь, в подаянии мы не нуждаемся...»

К сведениям Б.Иосифовой можно добавить и следующее сообщение Вл. Воробьёва. Для ночёвки в Кромах этапу отвели две комнаты, уже набитые почти до отказа измученными людьми. Здесь же были женщины — последователи скопчества с вырезанными грудями, члены фанатической религиозной секты, оставленные без помощи и лечения.

А в своих «Записках» Иван Иванович Горбачевский так описал положение в Кромской тюрьме: «...Тела их были почти полусгнившие; смрад был такой, что к ним близко никто не подходил. Жар, дурной запах и теснота делали пребывание в этой тюрьме невыносимым.

Соловьев провёл всю ночь у маленького тюремного окошка. Его товарищи спали под нарами, на сыром и нечистом полу, и в сем успокоении они должны были чередоваться по причине чрезмерной тесноты: когда один лежал, другие двое стояли. На другой день после ночлега Соловьёв и Мозалевский заболели; смрадные и тесные тюрьмы совершенно расстроили их здоровье: с железами на руках и на ногах они не могли даже переменить рубашки (у них были на руках так называемые наручники, т.е. железная палка, не имеющая посредине ни одного кольца)».

...1 декабря 1828 г Сухинов покончит с собой после того, как был раскрыт заговор в Зерентуйском руднике.

0

10

В.Н. Соловьёв

ЗАПИСКА О СУХИНОВЕ

Иван Иванович Сухинов родился в 1794 г. В Херсонской губ. В Александрийском уезде. 1

Воспитанный в доме отца своего, небогатого дворянина, обремененного большим семейством, Сухинов с ранних лет был записан в гражданскую службу, которую продолжал недолго.2

Ни чин, в короткое время полученный, ни воля родителей не могли удержать его от пылкой наклонности к ремеслу военному, и на 15 году своего возраста он завербовался в Лубенский гусарский полк. От сего времени началась его жизнь не совсем обыкновенная. Кроме трудов, и в мирное время неразлучных со званием, он на заре жизни совершил тягостную компанию 1812 года, 1813 и 1814 гг. Семь ран – свидетельство, но не награда храбрости – вот все, что приобрел он в славной войне.3 Труды не по летам и раны расстроили его здоровье и заставили выйти рядовым в отставку. В 1816 г. он отправился на родину.

На пути в Херсон вошел он в сношения с графом Тимоном, командиром Изюмского гусарского полка, который убедил его, выхлопотав свидетельство о дворянстве, определиться к нему в полк. Предложение было принято. Получив от Тимона денег на дорогу, Сухинов поспешил в Херсон, достал нужные бумаги и вскоре определен юнкером в изюмские гусары.4

Здесь служба его была счастливее. В 1816 г. ему следовало уже получить офицерский чин. Не имея достатка служить в гусарах, он просил о переводе, в том же году переведен в Черниговский пехотный полк и скоро произведен в офицеры. Как теперь смотрю на него: высокий, стройный рост, смуглое, выразительное лицо, глаза быстрые, пронзительные; эта задумчивость, даже некоторая суровость в выражении лица приковывали внимание при первом на него взгляде5. Но кто знаком был с Сухиновым, кто знал душу его, тот неохотно с ним расставался. Он отличался: особенной простотой в обращении, строгой во всем умеренностью, неуклонным постоянством в делах, кротостью, приветливостью, редкой исполнительностью и сметливостью по службе. Справедливо отличенный большой доверенностью, Сухинов вместе с тем пользовался любовью и уважением товарищей, даже привязанностью солдат, несмотря на то, что бы строг с последними.

Обладавший такими качествами Сухинов обратил тотчас на себя внимание тайного общества. В сентябре 1825 г. в лагере при местечке Лещине он был избран в члены Южного общества и присутствовал при всех совещаниях оного6. Возвратясь на квартиры, Сухинов с ревностью начал трудиться для предположенной обществом цели. Он пользовался всем: ни малейшее обстоятельство не ускользало от его внимания; времени, средств, умения – всего доставало ему. Раз предавшись важному делу, он предался ему вполне, всем существом своим.7

Вскоре, по намерениям Сергея Муравьева-Апостола, бывшего важным членом общества и душой Черниговского полка, Сухинов должен был перейти в Александрийский гусарский полк. Он не колебался: прошение подано, приказ о переводе получен, подорожная в руках Сухинова; он готов был уже выехать, но обстоятельство, вовсе неожиданное, удержало его.8

Известие, полученное из Петербурга, о происшествиях 14 декабря ясно убеждало, что Сухинову скорее нужно было остаться в Черниговском, нежели ехать в Александрийский полк.

Последствия не замедлил подтвердить это предположение: 25 декабря подполковник Гебель, командир Черниговского полка, пригласил к себе на вечер всех офицеров по случаю полкового праздника. Около полуночи хозяин и гости были встревожены приездом двух жандармских офицеров, из Петербурга и из Могилева, главной квартиры Первой армии. Тотчас открылась цель их приезда. После короткого и тайного разговора Гебель отправился с ними на квартиру Муравьева-Апостола, где не застал его. Сухинов не упустил сделать все, что от него зависело: он бросился на квартиру Муравьева и, застав там Бестужева-Рюмина, спрятал с ним несколько бумаг, передал ему свою подорожную и через то дал способ известить Муравьева о предстоящей опасности 9.

28 декабря Сухинов получил записку от Муравьева, который только что прибыл в Трилесы и тотчас отправил нарочного к Сухинову, требуя его к себе как можно скорее. Сухинов понял дело; он отправился, пригласив с собой ротных командиров; Кузьмина, Соловьева и Щепилу.10

Рано поутру 29 числа приехал он в Трилесы, но Сергей Муравьев и с ним брат его Матвей были уже арестованы Гебелем и начальником жандармов при 3-м корпусе поручиком Лангом.

Гебель строго встретил своих офицеров, требуя, чтобы сухинов немедленно отправился в Александрийский полк, а остальные к своим ротам. Первый решительно объявил, что не станет ему повиноваться, последние отвечали нападением. Гебель с ловкостью сбит с ног; ему нанесли 13 ран, множество ударов и оставили изнеможенного только тогда, когда Сеошгей Муравьев, выскочив в окно, прибежал к ним и обратил их внимание на обстоятельство большой важности.

[К этим строкам относится заметка М.И. Муравьева-Апостола, сделанная на обороте печатемой нами рукописи: «Брату не было надобности выскакивать из окна. Услышав крики Гебеля, на которого напали офицеры Черниговского полка, он вышел к нам в сени, приказал оставить Гебеля, которого велел посадить в сани и отвезти в Васильков, брат приказал поставить караул к Гебелю, чтобы избавить его от дальнейших неприятностей. Гебеля полк не любил, и правду сказать, не было за что его любить или уважать» (ред.)]

Пока переговоры происходили, Сухинов бросился отыскивать жандармского офицера и, найдя его спрятавшимся на кухне, отвел его к священнику, от которого он отправился в дивизионную квартиру. Сухинов видел бесполезность поступка, сделанного с Гебелем, и потому, вероятно, так снисходительно поступил с жандармом, не сообразив, что Ланг мог скоро сообщить в дивизионную квартиру о случившимся происшествии11. Отправив жандарма к священнику, Сухинов возвратился к товарищам и не застал уже Гебеля, , который тотчас, как был оставлен, выполз на дорогу, при помощи ехавшего крестьянина втащился к нему в сени и отправился к дому ближайшего помещика. Сухинов догнал его, посадил с ним солдата и, приказав везти его, куда он сам захочет, возвратился к Муравьеву-Апостолу.12

После этого происшествия Сергей Муравьев, брат его Матвей и Сухинов, со взводом квартировавшей в Трилесах 5-ой роты отправились в село Ковалевку, чтобы соединиться со 2-ой гренадерской ротой. Кузьмин с остатком роты должен был явиться туда же; Соловьеву и Щепиле приказано ехать в свои роты и спешить с оными в Васильков. Когда двое последних, не заезжая еще в роты, приехали в город, [они] были арестованы майором Трухиным, старшим после Гебеля, привезенного уже в свою квартиру.

Трухин с 4-ой ротой, находившейся для караула в Василькове, делал между тем распоряжение к защите города. 30-го числа авангард Муравьева под командой Сухинова в 3 часа пополудни показался на стогнах близ города. По приказанию Трухина барабанный бой во всех концах города встревожил жителей, и шумом только окончились все распоряжения к защите. Сухинов беспрепятственно вступил в город, освободил из под страши Соловьева и Щепилу , арестовал Трухина, занял караульные посты по назначению Муравьева, взял знамена, полкового ящик и заключил происшествие этого дня бесполезным отыскиванием полкового адъютанта и деятельной заботливостью о продовольствии и размещении прибывших с Муравьевым солдат и тех, которые подходили после13. Всю ночь он провел в этих заботах.

31-го числа Муравьев поручил ему присоединить к восстанию 4-ую мушкетерскую роту, в которой ни капитан, ни солдаты ничего не знали до последней минуты.14 С помощью Кузьмина, Соловьева и Щепилы, вполне исполнив это поручение, Сухинов по приказанию Муравьева принял в команду 6-ую мушкетерскую роту от капитана Фурмана, которому приказано ехать в 8-ую пехотную дивизию и сообщить о восстании находившимся в оном членам общества15.

В тот же день полк выступил на ночлег в селение Мотовиловку. Сухинову приказано командовать арьергардом. Распорядительностью и строгими мерами против солдат, нарушивших военный порядок, Сухинов достигнул того, что полк выступил из Василькова, не оставив там никого, кто должен был следовать за Муравьевым.16

Прибыв в Мотовиловку, Сухинов в ту же ночь отправлен был по дороге в Белую Церковь узнавать о действиях дивизионной квартиры 17-го егерского полка и служивших в оном членах общества, которые ручались присоединить к восстанию по крайней мере две роты.

Неизвестно, были ли, кроме означенных, другие поручения Сухинову; знаем только, что сряду две ночи из села Мотовиловки он отправлялся к Белой Церкви и оба раза возвращался почти без известий; отправленный в третий раз ночью со 2-го на 3-е число из с. Пологов, он узнал, что 17-й егерский полк выступил, но не против них, а по направлению к Житомиру, что вокруг Белой Церкви учреждены разъезды казаков Браницкой и что началось общее движение во всех окрестных войсках.17

3-го числа полк вышел из с. Пологов через Ковалевку на Трилесы и между последними бы встречен и разбит отрядом генерала Гейсмара, состоявшим из двух эскадронов гусарского принца Оранского полка и двух орудий конно-артиллерийской роты.18 Открытое место, где сошлись отряды противников, устраняло всякую возможность скрыться; Сухинов спешил воспользоваться, чем мог: он бросился к озеру, находившемуся вблизи, но оставался в нерешимости на берегу его. Двое из солдат 6-й роты рассеяли его недоумение: схватив под руки, они почти насильно повели его по тонкому льду к деревне Поляниченцам.

[В списке Л.А. Поджио и в первопечатном тексте здесь и далее Пильнишинцам]

Только началась эта переправа, как несколько гусаров прискакало к берегу и, не видя возможности преследовать далее, просьбами и угрозами бесполезно старались склонить солдат выдать им Сухинова. Последний, сбросив с себя лишнюю тяжесть вооружения, с одними пистолетами достиг противоположного берега и пошел к Поляниченскому фольварку.

Первый крестьянский двор представлял уже убежище, и Сухинов отнесся к хозяину. Он тотчас отвел его в контору, запер и обещал по просьбе Сухинова разведывать, что будет происходить. Возвратясь часа через два, он сказывал, что их собирали на панский двор, расспрашивали о Сухинове и обещали награду тому, кто приведет его, что отряд гусаров обыскивает уже деревню и что поэтому он должен перевести Сухинова в другое место. Он перевел его в погреб, запер и скрылся.

Оставшись один, долго размышлял Сухинов о своем положении: будущее казалось ему ужасным, ни одной светлой мысли, ни4какого утешительного чувства не пробудилось в нем в это время. Все потемнялось какой-то мрачной безнадежностью, и страшная мысль самоубийства показалась ему отрадной. Он схватил пистолет – осечка; взвел курок еще раз – то же. Бросив с негодованием пистолет, он взял другой, тщательно осмотрел его, упер в грудь конец дула, спустил курок – вспышка…

«Мне суждено еще жить», - подумал Сухинов, и эта простая мысль рассеяла его мрачность. Он бросил пистолеты с твердым намерением не только не употреблять их против себя, но и не брать их с собой из погреба.

В сумерки пришел к нему хозяин, ввел в избу, покормил, дал свою свитку. Пять рублей серебряных, последние деньги Сухинова, были предложены хозяину, он отказывался. Сухинов настаивал, и борьба их кончилась тем, что, бросив деньги на стол, Сухинов поспешно вышел из дому.

Пройдя 15 верст, около полуночи пришел он в село Гребенки к дому бывшего эконома Браницкой, у которого прежде крестил детей. Свет сквозь щели затворенных ставней доказывал, что в доме еще не спали. Сухинов постучался; хозяйка, узнав голос своего кума, поспешно отворила дверь и запустила его, обливаясь слезами. С трудом успокоил ее Сухинов; наконец эконом сам запряг лошадь в сани, дал Сухинову свое платье, 10 р. Серебряной монетой и выпроводил в дорогу. Сухинов отправился на Богуславль и в первой полевой канаве бросил все, что оставалось у него от гусарского костюма.

В Каменке заехал Сухинов к Зинкевичу, который служил прежде штаб-лекарем в Черниговском полку и принадлежал прежде к тайному обществу, но в 1823 г. вышел в отставку и жил в Каменке домашним лекарем у Давыдова, также члена тайного общества. Зная уже о черниговском происшествии, Зинкевич радушно принял Сухинова, дал ему на дорогу денег, но не советовал долго у него оставаться.19

Без письменного вида и, несмотря на то, что было уже разослано предостерегательное объявление о Сухинове, он нигде не был остановлен и спокойно приехал в г. Александрию. В этом же уезде жил отец его, но он не хотел ехать к нему, хорошо зная характер старика и опасаясь мачехи, на которую совсем не мог полагаться, и потому решился ехать к брату, бывшему в Александрии чиновником гражданской службы. Брат Сухинова до того перепугался, что не знал, на что решиться, но, успокоенный братом, принял в нем живейшее участие.

Переночевав у брата, Сухинов недаром провел время: он вырезал из мела печать, написал паспорт на имя отставного Александрийского полка поручика Сухинова20 и рано поутру, взяв у брата небольшое количество денег, простился с ним и отправился к Кишеневу.21

Предъявитв свой паспорт, он жил в этом городе безопасно, квартируя у мещанина-раскольника. В продолжение своего пребывания в Кишиневе Сухинов несколько раз подходил к реке Быку с намерением перейти за оную в Молдавию22, но всегда удерживался одной мыслью: как оставить отечество и спасаться бегством в то время, когда бедствуют восставшие вместе с ним товарищи!

Пока жил он в такой нерешительности, денежные средства его страшно оскудели; доходило до того, что скоро нечем будет заплатить за квартиру. Затрудненный крайностью, удрученный бездействием и ежеминутным опасением, Сухинов решился писать к своему отцу с двоякой целью; получить от него денежное пособие, а с ним и способ к такому или другому предприятию, или же через умышленную неосторожность обнаружить правительству свое убежище23. Как ни тягостно было последнее намерение, но оно казалось ему лучше неопределенного его положения, которое совершенно утомило его.

В тот же день, как письмо отнесено на почту, явился полицмейстер. Пристально взглянув на Сухинова, он поговорил что-то с хозяином и вышел. Через несколько минут [он] явился снова с дивизионным командиром Желтухиным. Последний спросил его: «Вы Сухинов?» - «Я», - отвечал он.

Едва успел ответить Сухинов, как его уже схватили, тотчас заковали ему руки и ноги и отправили в Одессу к графу Воронцову, наместнику той области. Воронцов видел его, но ничего с ним не говорил, однако ж велел расковать его и переменить белье; прислал ему обед и снова закованного отправил в Могилев к Сакену, главнокомандующему 1-й армией24.

Сухинов был привезен в Могилев 15 февраля25. Ему расковали руки, но вообще содержали строже других. Генерал Набоков был презусом комиссии, продолжавшейся с лишком два месяца. С начала и до конца суда Сухинов отвергал все показания, которые могли повредить какому-нибудь лицу или выставить дела тайного общества с такой стороны, как хотелось правительству. Что же касается обвинений, падавших собственно на него, он принимал их, нисколько не заботясь о последствиях. 26.

В мае месяце по приговору комиссии Сухинову объявлено, что он должен быть четвертован. Дело отправлено в Петербург. В первых числах июля получен ответ: государь повелел вместо смертной казни, - лишить чинов, дворянства, переломить шпагу перед полком, подвести под виселицу и отправить в Сибирь в вечную каторжную работу.

Сухинова вывезли из Могилева 17 июля, а 22-го привезли в город Острог, где квартировал тогда новосформированный Черниговский пехотный полк. На другой день исполнена конфирмация под личным распоряжением начальника штаба 3-го корпуса князя Горчакова. В 9 часов вечера Сухинов вывезен был в Житомир, где содержался на гаупвахте. 21 августа отвезен в Васильков, а 22-го подведен под виселицу, построенную на площади за месяц перед тем.27 В высокоторжественный день коронации происходила следующая церемония: на площади были построены Тамбовский пехотный полк и прибывшие из разных полков 9-й дивизии по сто человек рядовых с несколькими штаб- и обер-офицерами; возле самой виселицы помещен был отряд внутренней стражи. Сухинов, Соловьев и Мозалевский приведены закованные и поставлены впереди войска на большом друг от друга расстоянии. Когда приговор прочли войску, палач, подойдя к Сухинову, взял его за руку, повел через площадь к виселицу и, обойдя вокруг оной три раза, передал в команду внутренней стражи. Так поступлено по очереди с другими. Как скоро это было кончено, палач тотчас прибил к виселице приготовленную прежде черную доску с крупной белой надписью. Вверху было написано: повешены, а в другой строке – Кузьмин, Щепила и Ипполит муравьев (Все трое застрелились до сентенции; Ипполит Муравьев, вступая в дело, дал слово не сдаваться живым). Зрители были не только в тесных толпах, но занимали крыши домов. После церемонии тотчас отправлены все трое по пересылке в Сибирь28. Это путешествие продолжалось год и семь месяцев. Всю дорогу Сухинов был чрезвычайно равнодушен и ни разу не хотел сесть на подводу. В Тобольске видел их Куракин, изъявляя, как водится, бесплодное сожаление.29

В мае 1827 г. догнали их Нарышкина и Ентальцева: в разговоре с ними Сухинов объявил, что будет стараться изыскивать все средства, чтобы бороться с ненавистным правительством. 10 февраля 1828 г. пришли они на дневку в Читу. У тюрьмы ожидали уже партию княгиня Трубецкая и княгиня Волконская; при встрече с ними дамы были взволнованы до высочайшей степени, они называли их не иначе, как братьями.30Зная высказанные им его намерения, они умоляли, убеждали его не приводить их в исполнение. 12 марта пришли они в Большой Нерчинский завод и назначены в рудники оного за 15 верст, где находится Горная контора; они наняли квартиру у одного из сосланных семеновцев.

С самого прихода Сухинов принялся работать; в короткое время узнал он многих и приобрел их доверие. То тот, то другой начали ходить к Сухинову, который, со своей стороны, ежедневно выходил на охоту и не сделал ни одного выстрела. Голиков, казарменный староста, бывший некогда фельдфебелем в учебном карабинерном полку; Бочаров, сын астраханского купца; Бондарев, бывший фельдфебель какого-то полка; Птицын, целовальник, бывший юнкер гусарского полка, и несколько других уже весьма с ним сблизились.

Все названные были из важнейших соучастников; между ними первенствовал Голиков. С помощью их Сухинов достал себе вооружение, доставал порох и свинец. Лили пули, делали патроны, которых более 1000 было уже сделано. Советы и убеждения Соловьева и Мозалевсого не помогали; нередко прения доходили даже до ссоры, и во всех случаях Сухинов твердил одно: «Оставьте меня действовать по моей воле, я вас не замешаю»31.

Пока дела шли таким порядком, часто хаживал к ним сосланный из виленских студентов Тир. Сухинов всегда не терпел его и за какую-то выходку раз объявил ему, чтобы он к ним более никогда нен заходил. Вскоре после Вознесения, в какой-то праздничный день, несколько пьяных, принадлежавших к заговору, написали на могильных памятниках разные угрозы насчет рудников и начальства. Тир объявил управляющему рудником Черниговцеву, что это должно быть, дело государственных преступников и изъяснил ему некоторые свои подозрения. Поэтому отправлен был к государственным преступникам помощник управляющего Мелехин, но его убедили, что дело не их.

21 мая 1828 г. Соловьев , Мозалевский и Сухинов купили свой дом (что было против желания последнего) и на другой день перешли в него.

За несколько дней до этого времени команда Сухинова начала пить непомерно. Десятками не выходили из кабака и произносили разные неуместные выражения; с 22-го на 23-е число пьяные толпы эти беспрерывно ходили мимо квартиры Мозалевского, Соловьева и Сухинова; первые должны были это заметить Сухинову, он переговорил что-то с ними, и ходьба прекратилась. Во время переноски вещей с квартиры в собственный дом 23 числа пьяный Голиков сильно хлопотал помогать Сухинову и его товарищам. Мозалевский желал удалить Голикова и просил Сухинова его отослать, но тот не обратил внимания на его просьбу; тогда Мозалевский сам выгнал Голикова. С утра этого дня Сухинов был необыкновенно мрачен, но ни слова не говорил своим товарищам. Около обеда они узнали, что Голиков, Бондарев, Непомнящий и несколько других взяты и закованы. Тотчас начались допросы, сопровождаемые жестокими побоями. Сухинов между тем припрятал некоторые вещи. В 5 часов вечера полицейский унтер-офицер пришел за ним и объявил, что управляющий Черниговцев требует его в контору. Долго товарищи ожидали возвращения Сухинова, наконец узнали, что он арестован и посажен отдельно в одном из казенных домов.32

Мозалевский тотчас же отправился к нему, но его не пустили; однако же на другой день свидание дозволено, и сношения товарищей с арестантов продолжались до конца дела. Сухинов сказывал, что на него показал Голиков и другие, будто он имел намерение напасть на солдат, завладеть их оружием и куда-то идти; Сухинов не сознался. Черниговцев , сняв показание, тотчас рапортовал Нерчинской горной экспедиции. Экспедиция с нарочным донесла Лепарскому (коменданту Читинского острога, где содержались государственные преступники, замешанные в 1825 г). Лепарский дал знать в Петербург. В то же время экспедиция нарядила Следственную комиссию, состоявшую из двух членов, берг-гауптмана Кириллова и какого-то подпрапорщика Горного батальона33. Они прибыли в Горную контору и начали следствие пьянствами и жестокостями. Сухинова тотчас заковали и, несмотря на угрозы, ничего от него не узнали.

Впоследствии оказалось: некто Козаков, проходя, пьяный 22 мая34 мимо квартиры Черниговцева, объявил ему, что многие готовы к бунту и что в этом участвуют секретные (так называли они государственных преступников). Черниговцев велел ему идти проспаться, объявляя ему, однако ж, что на другой день потребует его в контору. Живший в денщиках у Черниговцева непомнящий, Бондарев и кто-то третий дали знать Голикову и Бочарову о доносе Казакова. Непомнящий сам о том же рассказал вечером Черниговцеву. Между тем Голиков и Бочаров взяли водки, пригласили в дом Козакова, напоили его и убили. По двум доносам Черниговцев сделал следствие: присланная потом комиссия открыла не более. Сухинов ни в чем не сознался, другие, что показывали сегодня, то отвергали завтра.

Самое главное действие комиссии состояло во взятии под стражу 22 человек, менее или более прикосновенных к делу, по сделанных на низ показаниям. Случилось, между тем, что собака принесла человечью руку; в то же время пойман бежавший Бочаров; эти два обстоятельства способствовали открытию убийства Козакова.

Доходил уже второй месяц с тех пор как члены комиссии начали свои исследования, но дело не подвигалось. Горная экспедиция, недовольная медленностью, отозвала членов, перевела Сухинова и других арестантов в Большой Нерчинский Завод и поручила исследования членам своим, горным штаб-офицерам Рику и Чебаевскому; первый назначен презусом. Они открыли, что прежде всего хотели напасть на казармы, завладеть оружием, идти на Благодатский рудник(полторы версты) , на Большой завод и по другим соседним заводам как для обезоруживания военных команд, так и для присоединения ссыльных; прекратить почтовые сношения, послать отряд, обобрать оружие по всем казачьим караулам, потом идти в г. Нерчинск и завладеть артиллерией, оттуда следовать в Читу, освободить государственных преступников и условиться с ними о дальнейших действиях. В случае восстания целовальник Птицын обещал несколько бочек водки.

Мозалдевский и Соловьев были также требованы к допросам по сделанным на них показаниям, но ответы Голикова и Бочарова сильно говорили в их пользу.

Последние утверждали, что они несколько раз спрашивали у Сухинова, почему его товарищи не действовали с ним заодно, на что он всегда отвечал им, что Соловьев и Мозалевский ничего не должны знать до последней минуты, и просил их быть осторожными в их присутствии; что во время восстания он сам их уведомит обо всем, и если они будут согласны, то присоединит их к восстанию, если же нет, то они первые будут убиты.

Во время следствия Соловьеву и Мозалевскому не запрещалось видеться с Сухиновым, и если бы они имели деньги, то могли бы дать совсем другой оборот делу, по корыстолюбию некоторых членов комиссии. Хотя Волконский по приезде их в завод присылал к ним нарочного с предложением снабжать их всем нужным по их извещению, но когда во время следствия писали они в Читу и просили денег, то ответа никакого не получили; вероятно, письма их не достигли своего назначения.

По окончании Следственной комиссии арестованные преданы военному суду в последних числах октября по повелению Лепарского.

Презус Следственной комиссии Рик назначен и президентом суда. При нем члены: горные штаб-офицеры Чебаевский, Фитингоф и еще один. В суде только подтверждались прежние показания, без перемены в пользу или во вред подсудимым. Сухинов между тем отправился в госпиталь под предлогом болезни, там два раза принимал он яд, но не достиг желаемой цели, а только сильно расстроил свое здоровье.

В половине ноября суд приговорил: Сухинову – 400 ударов кнутом, 9 человекам также кнут, остальным плети35. После этого Сухинова тотчас перевели в общую тюрьму вместе с приговоренными к кнуту, тех же, которые были приговорены к плетям, отправили в контору. Дело было представлено Лепарскому, который отвечал, что он будет сам 2 декабря и исполнит приговор. Сухинову дали знать, он казался веселым и ночью со 2-го на 3-е число упросил одного из арестантов сказывать сказки. Когда все уснули, Сухинов отвязал ремень от цепей, привязал его к деревянному колу, низко вбитому над нарами, спустился с них и почти в лежачем положении удавился.

Кто-то из арестантов наткнулся на него впотьмах, зажгли огни и тотчас послали за ключами к батальонному командиру и за лекарем Владимирским.

Между тем Сухинов оставался в петле. Лекарь, заметив в нем, как после оказалось, признаки жизни, не подал на месте никакой помощи, а велел нести за полторы версты в лазарет, где его положили на ледник36.

3-го числа делались приготовления к исполнению экзекуции. В тот же день заковали Мозалевского, Соловьева и целовальника Птицына, привезли в Нерчинский завод и посадили в казарму вместе с осужденными к плетям, а ночью всех троих перевели в полицию.

4-го числа в 9 утра они увидели проходящий в фуражках с ружьями Горный батальон на место казни, назначенной вне завода, с правой стороны дороги к г. Нерчинску. Вытребованные с разных заводов палачи были уже на месте, куда с утра еще было принесено тело Сухинова и брошено в яму, в которую определено было сложить тела всех тех, которые должны были быть расстреляны.

Горный штаб офицер Чебаевский назначен был экзекутором, но действие происходило под личным наблюдением Лепарского. Расхаживая от одной кобылы к другой, он громко требовал от палачей, чтобы они били как можно сильнее. Устройство на месте казни: в середине места столбы для расстреливания, рядом справа били кнутом, далее плетьми. Расстреляны: Голиков, Бондарев, Непомнящий, Михайлов и Бочаров37. Последний, по словам самовидца почтмейстера Климантова, полуживой брошен в яму. После экзекуции прочли Мозалевскому, Соловьеву и Птицыну (они не присутствовали на церемонии) определение Лепарского: освободить их как непривычных к делу, но разослать по разным заводам.

Поручик Рик и полицмейстер завода говорили после, что на обеде у начальника Нерчинских рудников Фриша Лепарский спокойно рассказывал, что это уже не первая экзекуция, что в подобных делах он участвовал в чугуевском возмущении38. Выехав из Нерчинска, Лепарский остановился у места казни, пошел поклонился на могилы казненных и отправился в Читу.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Сухинов Иван Иванович.