Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Сухинов Иван Иванович.


Сухинов Иван Иванович.

Сообщений 11 страница 15 из 15

11


ПРИМЕЧАНИЯ

1. Дата рождения И.И. Сухинова в первопечатном тексте записки В.Н. Соловьева была искажена опечаткой (1797), перешедшей во все его биографии. Между тем его имя (Иван, одного года) отмечено уже в посемейном списке Сухиновых, представленном 4 августа 1795 года в Херсонское дворянское депутатское собрание (Декабристы/под ред. Б.Л. Модзалевского, Ю.Г. Оксмана, М.,1925, С.60), а в выписке их его формуляра, представленного в Могилевскую военно-судную комиссию в 1826 г. значится, что подсудимому «31» год. (Восстание декабристов, Т. VI, С 182). Таким образом И.И. Сухинов родился не позже 1795 г.

2. Вопрос о правах родных Сухинова на дворянство спорен и, несмотря на представленные ими в 1795 г. в Херсонское депутатское собрание материалы об из якобы шляхетском происхождении, Департаментом герольдии был разрешен в 1808 г. отрицательно. (Декабристы. М., 1925, С.59-60. Ср. в «Украiне». 1925. Кн. VI. С. 35, не лишенные вероятности предположения О. Гермайзе о связи семьи Сухиновых с гайдамацким атаманом Климом Сухиной, переселившимся из Польши в 1768 году в Елизаветградскую провинцию). Отец будущего декабриста Иван Трофимович Емельянов-Сухинов, мелкий землевладелец Александрийского уезда Херсонской губернии, служил некоторое время в Нижнем земском суде, затем был волостным головой селения Красно-Каменка, а в 1826 г., судя по официальным данным, занимался «хлебопашеством и солепромышленностью», причем «образ жизни и обращение его и семейства» аттестовались как «обыкновенное, простое и свойственное мало или, лучше сказать, вовсе необразованному человеку». Всего земли за ним числилось 112 десятин и «две души мужеска пола крестьян», к которым прибавилось еще «две души», завещанных ему теткой подпоручицей Зерваницкой в 1818 году. Когда И.И. Сухинову понадобилось при переходе в Александрийский гусарский полк представить справку об имущественном положении, будущий декабрист, путем подлога цифру отцовских крепостных 4 превратил в 42 (Восстание декабристов, Т. VI, С.146). Сделать это было, конечно, легче, чем добиться фальшивой справки о дворянстве, которую он представил в полк еще в 1817 г. Из шести братьев Сухинова один служил капитаном в новгородских военных поселениях, три были мелкими канцелярскими служащими, а двое находились еще при отце и мачехе(Декабристы. М., 1925, С.60-63).

3. Как свидетельствуют официальные данные о службе И.И. Сухинова, он 22 ноября 1809 г., «завербовался» в Лубенский гусарский полк из свободного состояния рядовым». С осени 1812 г. участвовал в военных действиях против австрийских и саксонских войск при селениях Тришиле и Теребуни; с 3 ноября 1812 г. – в герцогстве Варшавском в сражениях при Шелятине, Горностаевске и под Волковыском; с23 апреля – против французов пол Волчанском, Гольздорфом и Ножаном, при переправе через Эльбу под Дрезденом, при м. Бешиверде и под Бауценом; 10 мая при атаке под м. Рехенбахом ранен в правую руку саблей; с 14 августа участвовал в боях под Кенигштейном и под Кульмом; при преследовании неприятеля до Лейпцига был в начале сентября вторично ранен в левую руку ниже локтя, в плечо и в голову, но остался в строю и принял участие в генеральном сражении под Лейпцигом и в дальнейшем наступлении до реки Рейна; с 8 января 1814 г. находился при блокаде крепости Киль, а с 15-го при взятии г. Страсбурга. 3 декабря 1815 года произведен в унтер-офицеры и в начале следующего года «за ранами назначен в Херсонской инвалид» (Восстание декабристов, Т. VI, С. С341)

4. Граф Михаил Адамович Тимон, командир Изюмского гусарского полка, как свидетельствуют записки Н.И. Греча, был двоюродным боратом Фаддея Булгарина и, несмотря на свое польское происхождение, в пору Наполеоновских войн «служил России честно и усердно в гусарах до генеральского чина» (Записки о моей жизни, 1930, С. 675). Этим беглым упоминанием мемуариста да справкой о пребывании графа Тимона с 1807 по 1813 гг в рядах л.-гв. Гусарского полка (Манзей К. История л.-гв. Гусарского полка. Т III. СПб, 1859, С 48) исчерпываются дошедшие до нас сведения об этом знакомце И.И. Сухинова. Так или иначе, но при его деятельной поддержке будущий декабрист «по получении совершенного от ран выздоровления» 9 декабря 1816 года определился в Изюмский полк; на основании добытого каким-то образом удостоверения о своем дворянском происхождении (начальник штаба 1-й армии К.Ф. Толь высказал в 1826 г. предположение, что эта фальшивая справка доставлена была И.И. Сухинову «посредством тайных связей») переименован был 17 апреля 1817 года из унтер-офицеров в юнкера; 20 марта 1818 г. переведен в Черниговский полк подпрапорщиком, 29 апреля 1819 г. произведен в прапорщики, а 4 мая 1823г. в подпоручики (Восстание декабристов, Т. VI, С 341, Ср.: (Декабристы. М., 1925, С. 55-56).

5. «Приметы Сухинова» следующим образом определялись в особой инструкции об его розыске, составленной херсонским гражданским кубернатоом 28 января 1826 г. на основании материалов Главного штаба 1-й армии: «Росту 2 аршин около 8 вершков, лица смуглого худощавого, чистого, волосы на голове и усах черные, бакенбардов нет, глаза черные, говорит сипливым голосом, лет около 35; на левой руке между кистью и локтем знак от раны пулей навылет» (Декабристы. М., 1925, С. 58-59). В рапорте командира 3-го пехотного корпуса от 24 февраля 1826 г начальнику штаба 1-й армии сведения о Сухинове на основании справки и.об. командира Черниговского полка С.С. Трухина редактированы были иначе: «От роду имеет 37 лет, ростом 2 арш. 6 1\2 или 7 вершков, лицом смугловат, глаза карие, волосы на голове черные, нос средний, на левой руке выше кисти имеет от сабельного удара шрам. Говорит на русском и малороссийском языках твердо» (Архив штаба 1-й армии, 1826, №10, Л.788). Ср. краткие и неточные данные о приметах И.И. Сухинова, вошедшие в окружной циркуляр о его розыске, разосланный Министерством внутренних дел 11 февраля 1826 г. (Рус. Старина, 1899. Кн. VI. С. 586; Каторга и ссылка. 1926, №6, С. 115).

6. Характеризуя обстоятельства своего вступления в Южное тайное общество, И.И. Сухинов 7 марта 1826 года в Могилевской военно-судной комиссии объявил, что он «еще до вступления в оное, с самого определения его в Черниговский полк, пользуясь особенным его, Муравьева, расположением и разными благодеяниями чрез сие впоследствии сделался ему приверженным, почасту имел с ним разговор о правительстве, на которое он, Муравьев, роптал, что он худо держит правосудие, угнетает невинных; приводя к тому многие примеру, именно: о пристрастном реформировании прежнего Семеновского полка, что много и совсем напрасно разжалывают офицеров, ссылают в Сибирь, затем о тягости службы, непомерных взысканиях, грубых обращениях начальников с подчиненными офицерами, что нет у них должного закона, который заменяет одно слово начальника, и пр. , в чем он, Сухинов, с ним соглашался, а Муравьев, видя в нем человека, соответствующего его намерениям, оказывал ему некоторое пожертвование, и, наконец, по его старанию переведен был в настоящий гусарский полк и дал ему на обмундировку 1200р. Однако ж о дальнейших его намерениях ничего еще не знал, но в прошедшем 1825 г. во время бытности корпуса в лагерях под м. Лещином, по поводу приверженности его, Сухинова, к Муравьеву и одного с ним насчет правительства мнения приглашен был в помянутое тайное общество состоявшим в оном поручиком Кузьминым, который при сем приглашении объявлял ему, что в сем обществе состоят сочленами генералы: 2-1 армии начальник штаба Киселев, Орлов, князь Волконский (а который именно, не объявлял), Потемкин и Сипягин; из штаб-офицеров 3-го корпуса полковники: Швейковский, Тизенгаузен, Враницкий и Муравьев 1-й. Так же и во многих других случаях указывал прочих офицеров, в особенности гусарских полков: Ахтырского – Семичева, принца Оранского – подполковника Левенштерна, штабс-ротмистра Жукова, Паскевича; конной артиллерии – Бутовича и комиссариатского чиновника 3 корпуса Иванова, говоря, что они также принадлежат к обществу. Потом, не упомнит, которого числа, по приглашению его, Кузьмина, обще с капитаном Фурманом, бароном Соловьевым и Щепилой и еще Полтавского полка поручиком Усовским, подпрапорщиком Драгомановым и бригадным адъютантом Шахиревым прибыли ввечеру в неподалеку стоящую от Лещина деревню, где расположена 8-ая артиллерийская бригада, на предположенное быть там собрание. И где, сверх того, нашли многое число пехотных и артиллерийских офицеров и юнкеров, из коих известны ему только: Пензенского полка майор Спиридов, капитан Тютчев, поручик Громницкий и Лисовский; Саратовского подпоручик Мозгалевский и артиллерийские: поручик Горбачевский, подпоручик Андреевич, Бесчасной и Борисов; хотя в тот же вечер ожидали туда Муравьева и Бестужева, но оные отозвались другими занятиями и не приезжали. Почему из собравшихся майор Спиридов начал всем им декламировать, что сие общество благомыслящих, так им называемых, имеет цель восстановить конституцию и доставить одинаковые для всех преимущества, что оно должно быть разделено по округам на дивизии, с тем, чтобы не знать один другого в сношениях, - читая при том правила об обязанности каждого, состоявшей в том, чтобы стараться более поселить в людях дух, стремящийся к общей их цели, приглашать к тому других и до времени переносить все несправедливости и даже самое дерзкое обращение своих начальников, умалчивая вовсе об оных. Причем от него, Сухинова, отобрана была клятва, во-первых, в том, чтоб хранить сию тайну под смертной казнью; а во-вторых, чтоб быть твердым в духе и непоколебимым в начинавшихся предприятиях. Но к какому округу кто принадлежал, скоько их всех быть долженствовало, в чем особенности каждого именно округа, как и чем располагали начать действие, по неприбытию тогда ни Муравьева, ни Бестужева, которые должны были о сем в подробностях разъяснить, им не объявлено, а отложено до другого времени; однако ж он, Сухинов, в другой раз не был. И хотя по совершении клятвы, вместе с Кузьминым, Фурманом, Соловьевым и Щепилой, настоятельно требовали показать им верхнюю думу, о которой носились тогда в собрании слухи, и истолковать им об оной, но Спиридов также им о том не объяснил, ссылаясь, что о сем должны знать высшие, которые составляют особый круг, чем и собрание их кончилось. А по сей причине и за несовершенным открытием тогда сего общества ничем не действовал и никого к оному не приглашал, как только сохранял тайну. С какого ж времени общество сие начало свою воприяло, настоящее не знает, а слышал только в оном общий разговор, что существует уже с 1815 г., и после еще от самого Муравьева, что скоро начнется действие и все переделается, а каким способами, не объявлял, но сам он, Сухинов, судя по столь великой массе, составлявшейся для заговора, предполагал, что должно будет употреблять к тому оружие» (Восстание декабристов, Т. VI, С.325-326). Таим образом, И.И. Сухинов не был членом Общества соединенных славян и впервые появился на собрании последних в момент их вхождения в Южное общество. Правильность показаний Сухинова об этом подтверждается не только свидетельством записки Соловьева, но и показаниями всех его товарищей по революционной работе. Однако, ошибочно отмеченный в «Алфавите декабристов» как член Общества соединенных славян, Сухинов и до сих пор обычно причисляется к последним. См., например, «Общество соединенных славян», М.В. Нечкиной, М. 1927, С. 66-67, 217.

7. Эти туманные формулировки Соловьева расшифровываются в записках Горбачевского как подготовка вооруженного восстания и террористического акта. Ср., например, замечания о том, что Сухинов вместе с Кузьминым и Соловьевым включен был 15 сентября 1825 г в список тех, кто «готов пожертвовать всем и одним ударом освободить Россию от тирана». (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 86-87; см. также с. 64 и 76-77). Тотчас же после своего вступления в тайную организацию Сухинов вместе с Кузьминым ввел в Лещине в Южное общество (а не в Общество соединенных славян, как это обычно отмечается) капитана Черниговского полка Фурмана (см. показания последнего в «Русском архиве», 1902, Т II, С 287). Для учета всех особенностей восприятия действий Сухинова перед восстанием характерен отзыв о нем того же Фурмана: «Сухинов вообще старался слыть отчаянным и рубакой» (Восстание декабристов, Т. VI, С. 241).

8. В своих показаниях Сухинов отметил, что переведенный благодаря связям и материальной поддержке С.И. Муравьева-Апостола в Александрийский гусарский полк, он с разрешения командира последнего остался в Василькове, ожидая заказанного им в Киеве обмундирования (Восстание декабристов, Т. VI, С. 141-142). Найденное при обыске в Александрии у брата декабриста письмо Сухинова от 16 декабря 1825 г. заключало в себе (по официальному конспекту) уведомление, что «того же дня он был у присяги Константину Павловичу и просит писать к нему в г. Житомир, куда он вскорости отправляется в полк. К подозрениям нет никакого повода; видно сильное огорчение противу отца и мачехи за неоказание пособия и благодарность брату за одолжения» (Декабристы. М., 1925, С. 64). Рассказ Горбачевского о том, что «несмотря на все угрозы начальства, которое побуждало его ехать в гусарский полк, Сухинов не выезжал из Черниговского полка, единственно дожидая восстания оного» (изд 2-е, с. 106), маловероятен.

9. Рассказ Соловьева о том, что готовой подорожной Сухинова на следование из Василькова в Житомир воспользовался М.П. Бестужев, вошел и в «Белую Церковь» Ф.Ф. Вадковского (Воспоминания и рассказы деятелей тайных общество 1820-ых гг, 2008, Т1, с 218). Однако в записках Горбачевского устанавливается факт вручения подорожной Сухинова не Бестужеву-Рюмину, а Я, М. Андреевичу (изд 2-е, с. 105), что подтверждается и показаниями последнего об обстоятельствах выезда его 26 декабря 1825 из Василькова с врученной ему чужой подорожной для предупреждения С.И. Муравьева-Апостола об обыске в его квартире и для информации других членов тайного общества о необходимости вооруженного выступления (Восстание декабристов, Т. VI, С. 390). В показаниях своих в Могилевской военно-судной комиссии Сухинов обошел этот эпизод молчанием, а Я.М. Андреевич в Петербурге не был спрошен об имени лица, на которое выписана была подорожная.

10. Рассказ Соловьева о вызове Сухинова в Трилесы не подтверждается документальными данными. Там, С.И. Муравьев-Апостола 21 января 1826 г. показал, что, приехав в Трилесы, он «вечером послал записку поручику Кузьмину в Васильков, вызывая его вместе с Соловьевым и Щепилой в Трилесы. В ожидании их среди ночи полковник Гебель сыскал меня против чаянья моего и объявил мне и брату об аресте. Он тут остался до утра. На рассвете приехали ко мне вышеозначенные лица и еще Сухинов, которого я не приглашал. Кузьмин успел спросить у брата, что ему делать на что брат отвечал: «Ничего», а я на тот же вопрос сказал: «Избавить нас». (Крас. Арх, 1925, Т VI (13), с. 4). Ср. в показании его же от 31 января: «Вечером я написал записку в Васильков к поручику Кузьмиину, прося его приехать ко мне, если они в Василькове (с.8). В полном соответствии со свидетельствами С.И. Муравьева-Апогстола находятся и показания об этом эпизоде и самого Сухинова, отметившего в Могилевской военной комиссии, что «вечером 28 декабря 1825 г.» он приглашен был к поручику Кузьмину; «В свое время рядовой 5-о1 мушкетерской роты Савицкий доставил Кузьмиину от подполковника Муравьева записку, коей требовал он к себе Сухинова, барона Соловьева и Щепилу, почему он, Сухинов, и поехал вместе с Кузьминым в Трилесы, где был ротный его двор» (Восстание декабристов, Т. VI, С.142). Несмотря на то, что документы совершенно точно устанавливали вызов Муравьевым на совещание в Трилесы не просто всех членов тайного общества, а только тех их них, которые стояли во главе определенных воинских частей (Кузьмин, Соловьев и Щепила были ротными командирами), М.В. Нечкина сам факт неприглашения Сухинова, которые еще проще было объяснить неосведомленностью Муравьева о месте его пребывания (не толкьо по долгу службы, но и в интересах заговора он должен был бы давно уже находиться в Александрийском гусарском полку), фантастически интерпретирует, как доказательство «соперничества» Сухинова и Муравьева, являвшихся якобы выразителями «двух противоречивых сил восстания, двух боровшихся в нем течений» - аристократических верхов («южан») и демократических низов («славян». (Нечкина М.В. Общество соединенных славян, С. 147, 178 и 226). Этот домысел, доводящий до абсурда известную концепцию Горбачевского о причинах разгрома восстания Черниговского полка (см. (Восстание декабристов, Т. VI,, С. XXXII-XXXVI) заставил почетную исследовательницу умолчать о показаниях самого Сухинова об особой его близости к С.И. Муравьеву (см. выше примеч. 6) и о данных об этом же в печатаемой нами записки Соловьева (см. также материалы о невхождении Сухинова в Общество соединенных славян в прим. 6). Для характеристики чисто беллетристических методов Горбачевского при реставрации им некоторых эпизодов, связанных с историей восстания Черниговского полка, приведем следующие строки его записок: « Около 11 часов ночи с 28-го на 29 декабря 1825 г. Кузьмин получил через рядового вверенной ему роты записку следующего содержания: «Анастасий Дмитриевич! Я приехал в Трилесы и остановился на вашей квартире. Приезжайте и скажите барону Соловьеву, Щепиле и Сухинову, чтобы они тотчас приехали как можно скорее в Трилесы. Ваш Сергей Муравьев». (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С., 134).

11. Жандармский поручик Ланг подтвердил во время следствия в Могилеве показания Сухинова о том, что когда последний увидал «поручика Щепилду, схватившего в азарте ружье со штыком и намеревавшегося убить Ланга», то он, Сухинов, «не допустил его к тому», а когда Щепила «оставив Ланга побежал к полковнику Гебелю», Сухинов поспешно отвел Ланка «в дом священника», где «упросил» скрыть его (Восстание декабристов, Т. VI,, С.142, ср. с. 125-126). Иначе (и, конечно, менее точно) интерпретируется этот эпизод в записках Горбачевского: «Сухинов поймал жандармского поручика недалеко от дома, но из человеколюбия не решившись вести ненавистного жандарма к своим товарищам, он оставил его в доме священника и посадил в погреб, намереваясь его взять оттуда, когда умы успокоются и когда можно будет содержать его под арестом, не подвергая опасности его жизнь. Возвратившись, он объявил своим товарищам, что жандарма не нашел; в пылу негодования Щепилло и Кузьмин настоятельно требовали от Сухинова, чтобы он привел беглеца. Сухинов послушался и поспешил в дом священника, но, к удивлению своему, не нашел там своего узника, который во время его отсутствия в самом деле бежал и почти первый донес в дивизионную квартиру о начале возмущения.» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.,138).

12. Данные записки Соловьева о неучастии Сухинова в избиении Гебеля и попытки оказать помощь последнему сходятся с показаниями Сухинова об этом на суде (Восстание декабристов, Т. VI,, С. 143), но резко противоречат письменному «объяснению» самого командира Черниговского полка о происшествии в Трилесах: «Я вышел в кухню велеть фельдфебелю усилить караул, но, придя туда, наперед приказал лично бывшим там караульным, чтобы они в случае сопротивления Муравьевых кололи их, когда прикажу, как важнейших преступников, и еще не успел окончить приказания, как вслед за мной вошли туда же штабс-капитан барон Соловьев, поручики: Кузьмин, Щепила и Сухинов и начали спрашивать меня, за что Муравьевы арестуются. Когда же я им объявил, что это знать, г-да, не ваше дело, и я сам даже того не знаю, то из них Щепила, закричав на меня с бешенством: «Ты, варвар, хочешь погубить Муравьева!», схватил у одного из караульных ружье и пробил мне грудь штыком, а остальные трое взялись также за ружья, что видя, я закричал на караульных солдат, чтоб они их кололи, но солдаты или от испуга, или быв прежде еще подкуплены, приказания моего не исполнили, а остались как бы посторонними тут зрителями, не нападая, однако ж и на меня; как между тем все те четверо офицеры бросились колоть меня штыками, я же, обороняясь сколько было сил и возможности, выскочил из кухни на двор, но был настигнут ими и Муравьевым (кои, уповательно услыша шум и опрокинув часовых, выбежали). Тут старший Муравьев нанес мне штыком сильную рану в живот, также и прочие кололи, но я, как-то и здесь от них вырвавшись, бежал и был преследуем одним Щепилою, против коего долго оборонялся. Наконец, когда он переломил мне стволом правую руку между кистью и локтем и нанес несколько ударов и сильную в голову рану штыком, то я в жару бросился на него и вышиб у него ружье, а сам побежал к корчме, в то время и они все погнались за мною, добежавши же до корчмы немного прежде их, вскочил в стоявшие там чьи-то порожние сани, запряженные парой мужицких лошадей, и, не чувствуя в переломленной руке боли, погнал их по дороге. Поручик же Сухинов догнал меня верхов и, не слезая с лошади, поворотил моих лошадей за узду назад и повез обратно, но вскоре по дороге встретился нам рядовой 5-ой мушкетерской роты Максим Иванов, вскочил ко мне в сани и, не узнав меня (ибо я был весь в крови, обезображен, без эполет и так уже обессилел, что едва говорить мог), взял вожжи править, но когда я сказал ему о себе, то он просил от меня приказания, куда везти, и, как я велел ехать к корчме, то он, несмотря на все запрещения и угрозы поручика Сухинова, приказывавшего ему везти меня непременно на ротный двор, исполнил мое приказание и привез к корчме, у коей уже довольно было собравшихся мужиков, и потому, видно, меня Сухинов преследовать оставил» (Восстание декабристов, Т. VI,, С.108). Ср. этот же эпизод в изложении Горбачевского, воспроизводящего версию Соловьева о проявленном Сухиновым гуманизме, но тенденциозно еще противопоставляющего последний «ярости и бешенству» С.И. Муравьева-Апостола, требовавшего якобы «непременного лишения жизни» Гебеля.( Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.,140-141). Противоречия мемуарной и документальной версии о роли Сухинова в Трилесах дали материал для резких выпадов официозно-консервативного исследователя восстания Черниговского полка М.Ф. Шугурова против «неверных даннх» записки Соловьева, «несправедливо возвеличивающих личность» Сухинова (Рус. Арх, 1902, Т II, с. 272 и 283).

13. Действия Сухинова при занятии 30 декабря 1825 г. Василькова, освещенные в Могилевской военно-судной комиссии, см.выше, с. 13-14. О поисках скрывшегося полкового адъютанта Е.Ф. Павлова см. показания последнего (Восстание декабристов, Т. VI,, С. 133-134 и Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.,147).

14. 4-ая мушкетерская рота, вызванная 30 декабря в Васильков для занятия в городе караулов вместо 6 роты, присоединилась к восставшим частям Черниговского полка вместе с обоими своими офицерами, командиром роты штабс-капитаном К.К. Маевским и подпоручиком В.Я Кондыревым.

15. Капитан А.Ф, Фурман сдал командуемую им 6-ую роту по случаю подачи им прошения об отставке еще 24 декабря. Гостя на праздниках у окрестных помещиков, он в Василькове не был, а в с. Гребенки, где расквартирована была его прежняя рота, приехал только 1-го января, когда, судя по его показаниям, впервые и узнал о восстании от Ф.М.Башмакова. Через последнего он мог получить и предложение о поездке в части 8-й пехотной дивизии, но поручения этого не исполнил (см. материалы о А.Ф. Фурмане и Ф.М. Башмакове, собранные нам в издании «Восстание декабристов», Т. VI,, С.347,364,341-342).

16. Мероприятия Сухинова при вступлении революционных рот Черниговского полка 31 декабря 1825 г. из Василькова более подробно охарактеризованы в записках Горбачевского: «Авангардом командовал Войнилович; арьергардом - Сухинов. Деятельность и бдительность сего последнего оправдали вполне доверенность Муравьева и его товарищей. Несмотря на благородное чувство, одушевлявшее большую часть солдат, в столь значительном числе оных неминуемо находились такие, которые думали, что при подобных случаях можно позволить себе без упрека совести разного рода шалости и бесчинства и безнаказанно нарушать дисциплину. Сухинов благоразумною осторожностью и строгим соблюдением военных правил укрощал их буйство и поддерживал порядок. Некоторые из них притворялись пьяными с намерением отстать от полка и предаться беспорядкам. Подобные хитрости не ушли от бдительности Сухинова: он уничтожал все их замыслы.» (и Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С., 154)

17. Расчет С.И. Муравьева-Апостола на присоединение к восставшим 17-го егерского полка, поднять который в Белой Церкви должен был подпоручик Ф.Ф, Вадковский, не оправдались, во-первых, из-за неожиданного ареста последнего, а во-вторых, ввиду переброски егерей из Белой Цеврки в Сквиру после первых же известий о событиях в Василькове.

Не обнаруживая до конца своих неосуществившихся планов, Муравьев-Апостол в Следственной комиссии показал 31 января 1826 г, что он «решился двинуться на Белую Церковь, где предполагал, что меня не ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии; в том предположении доршел я до с. Пологи, в 15 верстах от Белой Церкви, где ночевал, ибо на сем переходе узнал от мужиков, что вся пехота, бывшая в местечке, высткпила в г. Сквиру и что там осталась одна рота для караула. Для большего удостоверения ночью я посылал поручика Сухинова с тремя солдатами, но они возвратились без всяких сведений, а поутру поручик Щепила подтвердил мне сие известие, указанное им посланным нарочным» (Крас. Арх, 1925, Кн. VIС.10) Более подробно разведка Сухинова освещена в записках Горбачевского: «Не получая никакого известия о 17-м егерском полку, на который он имел большую надежду, С. Муравьев препоручил Сухинову разведать, где находится сей полк и чего можно ожидать от находящихся в сем полку членов. При наступлении вечера Сухинов взял несколько надежных солдат и, составив из них конный отряд, отправился к Белой Церкви. За полторы версты от сего местечка он встретил казаков графини Браницкой, посланных для развертывания и охранения ее имения от так называемых бунтовщиков. Сухинов воспользовался встречею. Подъехав на довольно близкое расстояние к казачьему отряду, он обнажил саблю и бросился на них, с громким криком: - Вперед! Испуганные нечаянным и смелым нападением казаки рассеялись. Один из них, пойманный самим Сухиновым, хотел было сопротивляться, но Сухинов ударом сабли сшиб его с лошади и начал расспрашивать. Хотя, по-видимому, казак чистосердечно говорил, что 17-й егерский полк уже другой день как вышел из Белой Церкви неизвестно куда, но Сухинов, желая удостовериться в истине его показания, сам подъехал к местечку и старался узнать от некоторых жителей все, касающееся до выхода сего полка. Ответы жителей, с которыми говорил Сухинов, подтвердили высказанное казаком» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.,170-171). О расчетах на 17-ый егерский полк см: Восстание декабристов, Т. VI,, С. 320-322). Как свидетельствует А.И. Михайловский-Данилевский, хорошо знакомый с настроениями в Белоцерковском районе в дни восстания, «если бы Муравьев действовал решительнее, то он мог бы прийти в Белую Церковь, где находились несметные сокровища графини Браницкой и где его ожидали, чтобы с ним соединиться, четыре тысячи человек, недовольные своим положением. Это были большей частью старинные малороссийские казаки, которых Браницкая укрепила за собой несправедливым образом» (Рус. Старина, 1890, Кн. XI, С. 495). О положении крепостных крестьян графини Браницкой и о том брожении, которое вызвано было приближением к Белой Церкви революционных рот Черниговского полка см. исследование В.С. Иконникова: «Крестьянское движение в Киевской губернии в 1826-1827 гг. в связи с событиями того времен» (сборник статей, посвященных В.И. Ламанскому, Ч. II, СПб, 1908, С. 682-686).

18. Картина разгрома восставшего Черниговского полка, исключенная Соловьевым из жизнеописания Сухинова, представлена в «Белой Церкви» Вадковского со слов очевидцев:

«На 6-й версте от Ковалевки послышался первый выстрел. Муравьев остановил людей и построил во взводную колонну справа. Стрелки вызваны за взводы; приказано осмотреть ружья. Между тем выстрелы с противной стороны продолжались: полагают, что стреляли холостыми зарядами, ибо никому не сделано вреда. Устроив своих, Муравьев двинулся вперед; он, Ипполит и Бестужев были впереди колонны, офицеры на своих местах во взводах. Приближаясь на известное расстояние к небольшому возвышению, из-за которого действовали два орудия, Муравьев предполагал рассыпать стрелков и под огнем атаковать орудия. Но прежде, чем он это исполнил, открыли картечный огонь. С первых выстрелов Сергей Муравьев ранен картечью в левую часть черепа над глазом, и батальон его рассеялся. Кавалерия понеслась в атаку, но ей осталась только догонять бегущих. На месте взяты: Сергей Муравьев, Бестужев, Соловьев, Кузьмин и Быстрицкий и два трупа; убитого Щепилы и Ипполита Муравьева, который, когда все бросились бежать, выстрелил себе в рот из пистолета. Ранены Кузьмин в правое плечо, Ипполит в ногу, Быстрицкий контужен в правую щиколотку»

Данные официозно-консервативного информатора об этих же событиях не противоречат записям «Белой Церкви»: «Когда Черниговский полк увидел себя в необходимости пробиваться сквозь гусаров, против них стоявших, то, построившись в каре, он пошел с примерным мужеством на них; офицеры находились впереди. Я это слышал от того самого гусарского подполковника, который командовал эскадронами, посланными против Муравьева; он присовокупил, что он удивился храбрости черниговских солдат и опасался даже одно время, чтобы они не отбили орудий, из которых по ним действовали, ибо они подошли к ним на близкое расстояние. Картечные выстрелы их не расстроили, но коль скоро только скомандовали гусарам в атаку, то мятежники бросили оружие. Из сего заключают, что они , не быв устрашены действием артиллерии, не могли испугаться сабельных ударов кавалеристов, но что, будучи уверены или обольщены в содействии гусар, они тотчас покорились, коль скоро увидели, что в них не имеют сообщников» («Записки А.И. Михайловского-Данилевского\\Рус. Старина, 1890, XI, с 496-497)

19. История бегства Сухинова из Ковалевки и Поляничениц до Каменки в изложении Соловьева полностью совпадает с данными об этих эпизодах Горбачевского. Существенно отличаются показания этих источников, как это отмечено нами выше на с 8-9, в местах, освещающих пребывание беглеца в м. Каменке в усадьбе члена Южного тайного общества В.Л. Давыдова. Отсылая читателей к сопоставлению рассказов Соловьева и Горбачевского в нашей вводной статье, приведем показания об этом В.Л. Давыдова в Петербургской следственной комиссии 25 февраля 1826 г:

«Вот каким образом сие происходило. Идучи с женой мимо дома, доктором Зинкевичем занимаемого, я взошел один к нему, чтобы поговорить о здоровье одного из детей моих. Он же, услышав, что я иду, вышел ко мне навстречу, и в полуотворенную дверь я увидел незнакомого человека, пьющего у него чай. Так как к доктору много ездит для пользования особ, мне незнакомых, то я и принял сего офицера, который был в партикулярном платье, за больного. Доктор сказал мне после, что это – офицер, бежавший после рассеяния мятежников от Сергея Муравьева и который пробирается домой к Херсону, надеясь там скрыться у родни. Я просил доктора не держать его у себя и советовать ему оставить местечко, но он мне ответил на сие, что офицер уже удалился. Я говорил доктору, что удивляюсь, что он надеется скрыться в семействе, еще говорил, что разве за границею можно спастись, если удастся ему переправиться через оную. Но его уже не было. Я его никогда не знавал, не слыхал о нем, и тут видел издали одну секунду и случайно. Сей офицер, по словам доктора, мало что знал о точном намерении Сергей Муравьева, говорил только, что они надеялись на многие полки, пехотные и гусарские (что уже высочайше утвержденному комитету известно), что С. Муравьев имел сношения с Петербургом и что меньшой его брат, прибывши перед возмущением, привез ему какое-то известие. Все сие рассказывал доктор с удивлением, , как человек, слышавший первый раз. Из одного человеколюбия дал он рубашки и 25 р сему офицеру на дорогу, ибо он был истощен от голода и не имел на что хлеба купить. Священным долгом поставляю утвердительно сказать здесь, что не только господин доктор Зинкевич нимало не причастен никогда был к обществу, но совершенно подобными предметами никогда не занимался и не занимается, а единственно предан одному ремеслу своему. Имя сего бежавшего офицера Сухин или Сухов; местопребывание его мне и доктору неизвестно; сказывал он только ему, что неподалеку о Херсона» (Крас. Арх. ТXII, 1925, С41-42)

Сам Сухинов в своих показаниях в Могилеве ни одним словом не коснулся своего пребывания в каменке, опустив, впрочем, и все другие данные, могущие скомпрометировать кого бы то ни было из лиц, укрывавших его во время бегства. «Бросившись с некоторыми нижними чинами бежать и скрывшись первоначально в деревне Мазеницах, - показывал Сухинов, - просидел там в пустом погребе до ночи, колеблясь в предположениях своих, куда деваться; потом решился пуститься на произвол судьбы, совершенно без планов и пошел в южную сторону, переходя из деревни в деревню, нигде не останавливаясь; наконец, догнал его на дороге ехавший на паре лошадей неизвестный ему, Сухинову, шляхтич и подвез его по найму до местечка Корсуна, где оставил того шляхтича на торгу, и, купив там на имевшиеся деньги партикулярное платье, отправился он в дальнейший путь. А дойдя до города Черкасска и купив там в казначействе гербовую бумагу, составил сам себе фальшивый паспорт, потом на бывшей там ярмарке купив лошадей с санями, поехал прямо к Кремечугу и на дороге в неизвестной деревушке, остановившись в одной корчме, достал мела, вырезал печать по форме Александрийского уездного суда и приложил к тому паспорту, подписав оным вместо известных ему членов суда, по служению его, Сухинова, там до вступления еще из статской в военную службу.» (Восстание декабристов, Т. VI,, С. 145).

20. Как установлено было 21 апреля 1826 г. дознанием, производившимся гражданскими властями в Александрии, Сухинов фальшивый паспорт «на имя коллежского регистратора Ивана Емельянова-Сухинова на следование Российской империи в разные города» заготовил в Александрии при помощи брата своего Степана Сухинова, который «№тайно вынес» для этого из канцелярии уездного суда «гербового клейма бумагу» и казенную печать (Декабристы/под ред. Б.Л. Модзалевского, Ю.Г. Оксмана, М.,1925, С. 72-73).

Во время пребывания своего в Александрии Сухинов, кроме паспорта, еще написал прошение «на высочайшее имя», которое просил брата отправить казенным пакетом в Петербург на адрес начальника Главного штаба. Однако Степан Сухинов этого поручения не исполнил, а когда начались усиленные розыски беглеца и обыски у его родственников, спрятал оставленный ему пакет «под землею, в хлевце». Местонахождение пакета указано было Степаном Сухиновым только 21 апреля 1826 г. после чего в нераспечатанном виде он доставлен был новороссийскому генерал-губернатору, а последним – в Петербург (Декабристы/под ред. Б.Л. Модзалевского, Ю.Г. Оксмана, М.,1925, С. 70-74). Прошение Сухинова о помиловании, несмотря на переполнявшие его выражения верноподданнических чувств и глубокого раскаяния, сознательно извращало весь ход событий, связанных с восстанием Черниговского полка, не давало никаких материалов о тайном обществе, ложно информировало о саммо Сухинове и об обстоятельствах его бегства и т.д. и т.п. Уклоняясь от явки начальству до получения от Николая гарантий своего помилования, Сухинов всячески затушевывал вопрос о своем местопребывании, чем еще более подчеркивал чисто тактическую значимость оставленного в Александрии документа. Неудивительно, что последний не произвел никакого впечатления на Николая, который и ограничился устным распоряжением 21 мая переслать прошение Сухитнова в главный аудиториат «для приобщения к делу».

Ввиду того, что прошение Сухинова опубликовано было по случайной копии, соверешнно извращающей основные места оригинала (Декабристы на Украiнi, ТI, К. 1926? C/ 169-170), мы воспроизводитм текст подлинника, сохранившегося в архиве Аудиториатского Департамента в деле «Об офицерах, участвовавших в мятеже Черниговского полка», 1826, №35, ТII, Л.13-18).

«Ваше Императорское Величество! Я преступник, я несчастный, завлеченный легкомыслием, заслуживающий быть нетерпимым в обществе, по несчастному случаю спасшийся и укрывающийся по полям и лесам, , скитающийся без дневного пропитания и приюта, отвергнутый из общества благородных сограждан и защитников трона. Сие столь ужасное для меня положение, - гонимый судьбой и мучимый совестью, лишившись всех прав, - ужаснее, чем сама смерть. Преступление мое я не знаю каким несчастным случаем завлекло меня в сей пассаж, ибо я, не принадлежавший никогда ни к какому обществу и будучи уже переведенным по высочайшему приказу в Александрийский гусарский полк, оставался единственно только с дозволения нового моего командира в г. Василькове для собственного моего обмундирования. В происшествии же, случившемся с полковником Гебелем, я почти не соучаствовал, ибо доказательство моей против его невинности, что я даже еще спас ему жизнь, когда было строго мне подполковником Муравьевым-Апостолом приказано, чтобы уничтожить его и предать смерти; за неисполнение такового приказания подвергался было сам таковой же участи; и жандармского офицера, чина мне неизвестного, а по фамилии Ланга, бывшего в то время с господином Гебелем, которого я также спас и дал ему жизнь. Прости великодушно, государь, мне мое преступление: не варвар и не убийца, совесть меня в этом не упрекает, если же и виновен, то только по действию с полком под распоряжением Муравьева-Апостола, что это было единственно минутное мое заблуждение и необдуманность;

Теперь чистосердечно раскаиваюсь, надеюсь на великодушие Вашего Императорского Величества, а потому и осмеливаюсь пасть пред стопы Ваши испросить помилования. При первом счастливом случае постараюсь загладить свой ужасный поступок, до сего будучи всегда верным хранителем престола и подданным, чего свидетельствует моя семнадцатилетняя беспорочная служба и семь ран, полученных в 1812 и 1813 гг за веру, отечества и любезнейшую. Нам Вашу императорскую фамилию, будучи всегда преданным Вашему августейшему дому. Теперь за преступление мое, которого никогда не смею оправдывать, заслуживаю ужиного наказания. Но теперешнее мое положение хуже самой смерти и каторжной работы, но нимало на то не ропщу, ибо оные я заслуживаю еще и более, совесть ежеминутно меня преследует и повсеместно напоминает мне о моем преступлении, об измене подданного своему государю. Если я так счастлив, что заслуживая В.И.В. внимания и удостоюсь великодушного и примерного надо мною Вашего помилования, то должно бы меня наказать примером для других, то заклинаю себя всем, что есть святого для меня, всегда быть верным слугой своего государя и положить живот свой, как и прежде, до сего преступления.

Поведение мое и скромность известны даже самим моим начальникам, которые относились всегда с отличным кондуитом, даже и лично я всегда имел к себе по службе одобрение.

Прости, государь, мне мое преступление. Я уверен на милосердие Вашего Императорского Величества. Ваши милости, повсечастно гремящие, и я, недостойный Вашего внимания, надеюсь воспользоваться таковым милосердием, Ваши благодеяния оказанные уже многим верноподданным, даже самым ужасным преступникам, - даже самое и Провидение ведь для благодеяния народу послано. Колико счастливый народ, когда под правлением благодетельного царя, и колико счастливы те цари, когда его народ ощущает с полной уверенностью его милосердие; после всех таковых несчастных в государстве происшествий и оказавший на самих варваров милость, да благословит Бог Вас, государь, и на долголетнее спокойное царствование; самые даже варвары и те благословляют царя милостивого и благодетельного. Оказавши уже многим свое милосердие, Вы, государь, милосердием своим побеждаете всех своих врагов, да и кой бы изверг мог бы не почувствовать благодеяний государя. Место же моего пребывания повсюду и повсеместно, скрываюсь от правосудия, которое должно было бы наказать меня, под собственным чином и фамилией, об укрывательстве же моем никто не соучаствует, ибо где день, где ночь, а как кажется угодно всевышнему еще меня сохранить, может быть, для пользы государя и престола, как верного патриота и совершенно завлекшего в сей поступок без всякого энтузиазма, по одной только глупой необдуманности.

С дозволения Вашего Императорского Величества осмеливающийся назвать себя верноподданным

Александрийского гусарского полка

Поручик Иван Сухинов

Генваря, 15 дня, 1826».

0

12

21. Как установлено было позднейшим дознанием, Сухинов из Александрии 3 февраля 1826 г. прибыл в г. Дубоссары «на одной лошади, в саночках» и остановился « в доме тамошнего мещанина еврея Абрама Шамикиса. На вопрос его, откудова, он отозвался, что прибыл из одной деревни, состоящей около Балты, для приискания места или должности учительской. На другой день, 4 февраля, сей самый Сухинов заявил свой пашпорт в дубоссарскую градскую полицию. По бытности же в полиции Сухинов, признаваясь к бывшему однослуживцу своему, нынешнему той полиции письмоводителю, объясняя, что он по увольнении из Александрийского земского суда поступил было в вербунки, но после, увольняясь, ищет теперь службы. В продолжении сего дни, как хозяин его Шамикис объяснил, Сухинов писал письма, сам носил на почту, продал свою лошадь за 20 р., и покупал себе из базару хлеб. Засим 5-го числа, нанявши на базаре извозчика за 40 коп. , поехал из города в Дубоссарскую таможню, где, предъявив свой паспорт, по записи его в книгу, пропущен через реку Днестр пеший в Бессарабию. Приметы и одеяние на нем, Сухинове, как хозяин, покупщик лошади, так и полицейский десятский объявили, суть следующие: роста высокого, лет около 33-х, лицом смугло рябоват, волосы на голове темно-русые, глаза черные, говорит пространно, одет в старом черного сукна сюртуке, шинеле байковой поношенной верблюжьего цвету, рейтузах черных, обшитых кожею, шапка черной из барашкой наподобие крымки или жидовской ермолки. Имел при себе нагольный короткий белых овчин тулуп, войлок небольшой серый, мешок холщовый наподобие торбы.» (Декабристы/под ред. Б.Л. Модзалевского, Ю.Г. Оксмана, М.,1925, С. 65-67).

22. Ошибка Соловьева, назвавшего кишиневскую реку Бык пограничной, вызвала резкую квалификацию всего этого места жизнеописания Сухинова «как чистейшего вымысла, не имеющего в своем основании и тени правды»», в статье М.Ф. Шугурова «О бунте Черниговского полка» (Рус. Архив, 1902, II C. 27) Между тем этот географический промах был исправлен еще в записках Горбачевского, данные которого о Сухинове в Бессарабии очень близки к показаниям о том же в очерке Соловьева, а потому позволяют не дать распространенного толкования приговору официозного критика: «После долгого и трудного странствования, - отмечает Горбачевский, - он приехал в Кишинев в феврале 1826 года и остановился у одного мещанина. Расспросив в городе у разных людей дорогу и место переправы через Прут и узнавши, что очень легко сие исполнить, он решился, наконец, оставить Кишинев и вместе с ним - отечество. - Горестно было расставание с родиною, - говорил он после с сильным чувством своим товарищам, - я прощался с Россиею, как с родною матерью, плакал и беспрестанно бросал взоры свои назад, чтобы взглянуть еще раз на русскую землю. Когда я подошел к границе, мне было очень легко переправиться через Прут и быть вне опасности, но увидя перед собою реку, я остановился... Товарищи, обремененные цепями и брошенные в темницы, представились моему воображению... Какой-то внутренний голос говорил мне: ты будешь свободен, когда их жизнь пройдет среди бедствий и позора. Я чувствовал, что румянец покрыл мои щеки; лицо мое горело, я стыдился намерения спасти себя, я упрекал себя за то, что хочу быть свободным... И возвратился назад в Кишинев!..» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.195).

23. Данные Соловьева о том, что письмо Сухинова отправлено было из Кишинева, а адресовано на имя отца, неверны, хотя повторяются и в записках Горбачевсого. «Без всякой предосторожности написал к своему отцу, где подробно изобразил свое положение, место своего пребывания и отослал сие письмо на почту.» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 195). В действительности же письмо было отправлено автором из Дубоссар 4 февраля 1826 года и адресовано было на имя брата его Стефана: «Спешу тебя уведомить, что еще слава Богу жив и здоров и докудова щаслив, но без приюта и места, и притом крайне меня влечет любопытство насчет моей бумаги, известной тебе. Не знаю, пошла ли она в дело или нет; пожалуйста, друг поспеши уведомить с первой почтой, нимало не откладывая. Да, пожалуйста, опиши обстоятельнее обо всем и пиши ко мне Кишеневской области в город Кишенев, ибо в случае твоего замедления, что уже может быть и не застанет меня в том месте, если только не буду иметь места. Затем прощая и прочее.

P.S. Пожалуйста любезный друг, не можно ли будет выпросить у батюшки денег хоть рублей 50 или сколько можно будет, ибо ты сам знаешь мое теперешнее положении, что крайне нахожусь во всем, что даже остаюсь без пропитания. Пожалейте обо мне. Адрес же ко мне Кишеневской области г. Кишинев. Его благородию мил. гос. И.И. Емельянову».

Текст этого письма, впервые опубликованный в сборнике «Декабристы» (М, 1925, с 64), не дает никаких оснований предполагать, что Сухинов, как отмечает в своем очерке Соловьев, совершил «умышленную неосторожность», желая якобы таким образом «обнаружить правительству свое убежище». Правда такое толкование этому эпизоду пытался дать и сам Сухиново в Могилевской военно-судной комиссии, но мы полагаем что эта мотивировка сложилась уже задним числом в расчете на возможное смягчение ответственности за побег и связанные с последним подлоги. Ср. сводку показаний Сухинова в докладе Аудиториатского департамента:» Он, Сухинов, проезжая Дубоссары, решился написать письмо брату Степану, служащем в Александрийском уездном суде, единственно для того, чтобы дать правительству случай взять себя, зная, что такие письма перехватываются, ибо он, Сухинов, и сам уже намеревался явиться к начальству, но ужас содеянного им преступления колебал его в сем предприятии. По разнесшимся же слухам, что ищут его, он, Сухинов, пробрался в Кишинев и нанял там себе квартиру за 15 р в месяц, но прожил он в оной до взятия его под арест 11 дней. Будучи в столь ужасном положении, не имел он, Сухинов, нигде постоянного пристанища и шатался по разным местам, равно и родственников своих, кроме вышеозначенного письма во время своего побега не извещал о себе; к укрывательству своему ни советов, ни просьбы никаких от них и ни от кого другого не имел, и даже родственники его вовсе не были о нем известны. (Восстание декабристов, Т. VI, С, 145).

24. Письмо Сухинова из Дуболссар к брату от 4 февраля 1826 г. перехваченное 11 февраля в Александрийской почтовой конторе, позволило точно установить его местопребывания, после чего целой своре кишиневских и херсонских полицейских чиновников нетрудно было осуществить 15 февраля захват беглеца, проживавшего «в 3-ей части города в доме Семена Николаева Чернова». Закованный в ножные и ручные кандалы, «за крепчайшим караулом» Сухинов доставлен был 17 февраля в Одессу, а на следующий день при полицейском чиновнике Кристиче и двух жандармах препровожден в штаб главнокомандующего 1-ой армией (сводку материалов о розыске и аресте Сухинова см. в сб. «Декабристы», М. 1925, с. 64-70).

В печатаемой нами записке Соловьева отсутствует эпизод, сохранившейся в передаче Горбачевского, о столкновении Сухинова на пути из Одессы в Могилев с его стражем:

«Обхождение полицейского чиновника было грубо и даже жестоко. Сухинов переносил оное с терпением. Приехав в Житомир, частный пристав остановился в трактире обедать. Сухинов, пользуясь сим, просил позволения отдохнуть несколько времени, представляя ему, что открывшиеся раны и расстройство здоровья лишают его возможности продолжать по-прежнему дорогу. Грубости были ответом на его просьбу. Сухинов, выведенный из терпения и раздраженный жестокостями частного пристава, схватил нож, лежавший на столе и, бросившись на него, вскричал в бешенстве:

- Я тебя, каналью, положу с одного удара, мне один раз отвечать, но твоя смерть послужит примером другим мошенникам, подобным тебе.

Испуганный полицейский чиновник упал на колени и, дрожа весь от страха, просил прощения во всех оскорблениях, нанесенных им Сухинову; обещал впредь быть вежливым и делать все, что от него будет зависеть. Частный пристав сдержал свое слово.» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 196-197).

25. Дата Соловьева неверна. Судя по «квитанции» коменданта главной квартиры 1-ой армии, «беглый мятежник Сухинов» был «исправно принят» в Могилева 25 февраля, а на следующий день уже предстал перед военным судом (Декабристы, М. 1925, с 70).

26. Показания Сухинова в Могилеве, хотя и отличались большой сдержанностью во всем том, что относилось к истории восстания Черниговского полка и к обстоятельствам его пребывания в Каменке и в Александрии (см. Выше выдержки из этих показаний в прим. 6 и 19), дали в руки следствия довольно большой материал о собраниях членов тайного общества в м. Лещине осенью 1825 г. и об агитационно-пропагандистской работе С.И. Муравьева-Апостола среди старых солдат Семеновского полка.

Как свидетельствует официально отношение главнокомандующего 10-й армией от 12 марта 1826 на имя И.И. Дибича, в показаниях Сухинова для Военно-судной комиссии и штаба 1-й армии особенно важны были, во-первых, свидетельства об участии в тайном обществе офицеров Полтавского полка Бутовича, Усовского и Драгоманова, «которые до сего времени в виду не имелись» и которые были на основании этого оговора арестованы; во-вторых данные о связи с С.И. Муравьевым –Апостолом двух семеновских солдат, послужившие основанием для постановки вопроса о пропаганде среди последних в войсках 8-ой дивизии (Восстание декабристов, Т.IV, с 1410146).

27. Даты исполнения «высочайшей конфирмации» от 12 июля 1826 г. по делу об участниках восстания Черниговского полка, осужденных Могилевской военно-судной комиссией, отмечены в очерке Соловьева (а с его, очевидно, слов и в записках Горбачевского) неверно. Так, судя по рапортам командира 3-го пехотного корпуса гн.-лейт. Л.О. Рота на имя главнокомандующего 1-о1 армией публичное «преломление шпаг» над Соловьевым, Сухиновым и Мозалевским и Быстрицким «учинено» было в г. Остроге не 23 июля, а 1 августа. Точно также в г. Василькове они поставлены были «через палача» под виселицу перед сводным батальоном из команд всех полков 9-й пехотной дивизии не 22-го, а 28 августа 1826 г. См. Восстание декабристов, Т VI, с 349).

28. В очерке Соловьева не получил отражения эпизод, дошедший до нас в передаче Горбачевского: «Однажды полковник Дуров, киевский полицеймейстер, приехал в тюрьму, в которой содержались бывшие черниговские офицеры, и объявил им, что некоторые жители Киева, зная их бедность и нужду, прислали через него некоторую сумму денег и просят их принять оные не как подаяние, но как пособие из человеколюбия и участия соотечественников. Соловьев и его товарищи благодарили добрых киевлян, но не приняли предложенных им денег, хотя нуждались как в деньгах, так и в платье. При переводе в гусарский полк Сухинов заказал киевскому портному полную офицерскую обмундировку, но не успел взять сшитого платья до несчастного восстания Черниговского полка. По прибытии своем в Киев он вознамерился продать оное и употребить вырученные деньги на содержание свое и своих товарищей во время дороги в Сибирь, почему и просил полицеймейстера взять сие платье у портного и продать оное хоть за 1000 рублей. Охотно на сие согласился Дуров, но на другой день начал отговариваться от взятого на себя обязательства. Предлоги сего отказа были самые ничтожные: между прочим он говорил, что невозможно продать платье до их отправления, и советовал Сухинову, для избежания бесполезных хлопот, отдать свои вещи на церковь. Услышав таковой совет, Сухинов не мог удержаться от смеха.

- Ваше предложение кажется мне странным, - сказал он полицеймейстеру, - ужели вы не знаете, что я и трое моих товарищей должны идти 7000 верст без платья и денег?

Дуров не противоречил, но с сего времени до самого отправления Сухинов не видал в глаза ни полицеймейстера, ни платья, ни денег.

Легко представить себе положение черниговских офицеров без всякого пособия, без родных, без знакомых, - оставленных и забытых всеми. Они отправились в Москву полуодетые, имея при себе 2 рубля серебром.» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 211-212.) Об этапных мытарствах см. выше с. 13-14.

29. Сенатор князь Б.А. Куракин, отмечая в донесении на имя А.Х. Бенкендорфа от 4 июня 1827 г. свою встречу и беседу в Тобольске с участниками восстания Черниговского полка, писал:

«Сухинов, бывший поручик (участник последней войны против французов до вступления в Париж, получивший 7 ран), сознавая, что заслужил свою участь, старался ослабить свой проступок, выставляя на вид тиранство полковых командиров, бригадных и дивизионных генералов, - тиранство, которое, приведя его в отчаяние, было причиной его несчастья и вовлекло его в заговор с тем большей легкостью; о существовании же заговора он не знал еще за несколько месяцев до события. На мой вопрос о цели, которую он себе ставил, присоединяясь к заговорщикам, он брал Бога в свидетели того, что у него не было никакого злого умысла против особы покойного императора, но что их целью было просто приобретение свободы. «Свободы? – возразил я ему, - но это было бы понятно со стороны крепостных, которые ее не имеют, но со стороны русского дворянина? Какой еще большей свободы может желать он, чем той, которой мы все пользуемся благодаря нашим монархам со времен Екатерины Великой до наших дней!» На этом он замолчал, перестал жаловаться на свое несчастье. Впрочем, он был растроган и говорил, что он раскаивается жестоко, но по своей слепоте слишком поздно» (Декабристы, М. 1925, с 113-114)

30. О встрече участников восстания Черниговского полка с женами декабристов в Чите см. вышел с.15, а также «Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 113-114).

31. В записках горбачевского первоначальные мероприятия по организации зерентуйского заговора охарактеризованы следующим образом:

«Сухинов, человек пылкого и решительного характера, раздраженный неудачей восстания и своими несчастиями, поклялся всеми средствами вредить правительству.

- Наше правительство, - говорил он часто, - не наказывает нас, но мстит нам; цель всех его гонений не есть наше исправление, не пример другим, но личное мщение робкой души.

Сия мысль укрепляла и увеличивала его озлобление: вредить правительству чем бы то ни было сделалось для него потребностью; освободить себя и всех было его любимою мыслью. Он жил только для того, чтобы до последней минуты своей жизни быть вредным правительству. Любовь к отечеству, составлявшая всегда отличительную черту его характера, не погасла, но, по словам самого Сухинова, она как бы превратилась в ненависть к торжествующему <правительству>, Сухинов и его товарищи жили в Горной конторе в доме, принадлежавшем одному солдату Семеновского полка, сосланному по известному делу полковника Шварца. Зная, что Соловьев и Мозалевский не согласятся участвовать в каком-нибудь предприятии, Сухинов таил от них свои намерения, но не скрывал своей злобы против правительства.

Решившись на что-либо однажды для исполнения предпринятого им дела, он не видел уже никаких препятствий, его деятельности не было границ; он шел прямо к цели, не думая ни о чем более, кроме того, чтобы скорее достигнуть оной. Его характер, твердый и настойчивый, не терпел отлагательства; предаться на произвол судьбы и ожидать спокойно от нее одной - было для него величайшим несчастием. В бедствии и в неволе он считал не только правом, но долгом искать собственными силами свободы и счастия; к тому же его душа искала всегда сильных потрясений; посреди опасности только он находился в своей сфере. Намерение Сухинова было освободить всех членов тайного общества, содержавшихся в Читинском остроге, и бежать с ними за границу. Он замыслил составить заговор и посредством доверенных людей взбунтовать всех ссыльных, находившихся в семи нерчинских заводах и в 20 рудниках, вооружить их по возможности, идти с ними на Читу и привести в исполнение свое намерение. Освободив же государственных преступников, - или тотчас бежать за границу, - или действовать по их согласию для достижения какой-либо цели.

Чтобы исполнить сие предприятие, Сухинов вверился двум ссыльным, которые ему казались способными ко всему, и сделал их главными своими агентами. Голиков, разжалованный и наказанный кнутом фельдфебель какого-то карабинерского полка, и Бочаров, сын одного богатого астраханского (кажется) купца, подвергнувшийся тому же наказанию, - были люди им избранные. Они действовали на других по наставлениям Сухинова и открыли свои замыслы Михаилу Васильеву, также бывшему фельдфебелем в одном гвардейском полку, и еще двум другим ссыльным, которых имена нам неизвестны.

Голиков, Бочаров и трое их товарищей были, каждый в своем роде, весьма замечательные люди и отличались от презренной толпы обыкновенных воров и разбойников. Ни страх наказания, ни видимая опасность не могли удержать их ни в каких замыслах; будучи доведены до крайней нищеты и унижения, не имея никакой надежды к избавлению, испытывая беспрерывно несправедливости, они были ожесточены против всяких начальств. Ненависть, злоба и мщение наполняли их сердца; разврат погасил в их сердцах чувствование своего достоинства; однако ж, при всем своем унижении, они отличались от всех других ссыльных каким-то особенным над ними влиянием - и видимо брали везде над своими товарищами поверхность. Голиков поражал всех диким и независимым своим нравом: какая-то душевная сила возвышала его над всеми другими и приводила в трепет самых закоснелых, отчаянных воров и разбойников. Тонкий и хитрый ум Бочарова и некоторая степень образованности покоряла ему развращенную и необузданную толпу его товарищей. Михайло Васильев и двое других сообщников более или менее походили на Голикова и Бочарова. Составив между собою род некоторого совета, во главе коего был Сухинов, Голиков и его сообщники приступили к действию. Они сообщили свои замыслы еще некоторым из ссыльных и начали распространять оные с удивительною скоростью между менее значительными по своим качествам негодяями. Удрученные бедствиями, без цели в жизни, без надежды лучшего жребия, развращенные и ожесточенные долговременными страданиями, ссыльные принимали с радостью предложения Бочарова и Голикова. Они не думали ни о каких важных предприятиях; не думали об улучшении своей участи; для них довольно было и того, чтобы освободиться на некоторое время от работ и от тягостной подчиненности, грабить и провести несколько веселых дней в пьянстве и различного рода буйствах: вот их цель.

Сначала Соловьев и Мозалевский ни в чем не подозревали Сухинова и не обращали никакого внимания на его сношения с ссыльными. Они часто разговаривали с ним о своем положении, и когда Сухинов начинал говорить о возможности освобождения, они старались доказать ему нелепость такого предприятия. Несогласие их мнения происходило особенно оттого, что Соловьев и Мозалевский смотрели на ссыльных без всякого пристрастия; напротив чего Сухинов видел в них качества, каких они никогда не имели. В его глазах сии люди были способны ко всяким предприятиям, были храбры, отчаянны, тверды и настойчивы в своих намерениях и потому не чужды благородных чувствований; - разврат же их происходил только от унижения и бедности. Это заблуждение погубило Сухинова и внушило ему недоверчивость к советам его товарищей, которые употребляли все средства, могущие отвратить его от обманчивых надежд и разрушить ложное мнение о качестве ссыльных. (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С. 219-222). См. сводку документальных данных о заговоре Сухинова в очерке Нечкиной «Заговор в Зерентуйском руднике» (Крас. Арх, Т XIII, М., 1925, С258-279) и более ранние публикации официальных материалов о последнем в «Рус. Старине», 1892, Кн. VII, C 160-161, и в «Былом», 1906, кН VIII, с. 130-135, а также очерк С.Я, Гессена «Заговор декабриста Сухинова», М. 1930.

32. По официальным данным Сухинов был арестован не 23-го, а 24 мая 1828 г. Первые этапы следствия по делу о заговоре в материалах С.Р. Лепарского были представлены следующим образом: «Рапортом Нерчинская горная контора от 28-го числа мая сего 1825 года донесла, что 24-го числа того мая, пополудни в 3-м часу, по приезде г. управляющего тою конторою из Кадаинского на Зерентуйский рудник явился к нему ссыльный Алексей Казаков в пьяном виде и объявил, что из числа проживающих в зерентуйской казарке ссыльоно-0рабочих Павел Голиков, Василий Бочаров, Федор Моршаков, Семен Семенцов, Василий Михайлов и Тимофей (коего прозвания не припомнит) и другие, коих он поименно не помнит, числом около 20 человек согласились в ту ночь, под предводительством ссыльного Ивана Сухинова, сосланного за участие в государственном возмущении, собраться в назначенном ими месте и, учиняя побег, забрать наипервее из цейхгауза при том Зерентуйском руднике солдатские ружья с патронами, потом идти вооруженными в казармы того же рудника и принудить рабочих к побегу в ними, разбить тюрьму и освободить всех арестантов, затем зажечь все селение при Зерентуйском руднике и идти на Нерчинский завод и далее, истребляя все, что только будет упорствовать против исполнениях их желания, и что он, Казаков, лично об этом слышал от ссыльного Голикова и Бочарова, коими он к сему был соглашаем, и что он, Казаков, и обещание в том дал, но, обдумав сие злостное предприятие, решился о сем объявить с тем, что означенные ссыльные вообще все пьянствуют на счет помянутого Сухинова, который поит их для того, чтоб более возбудить в них буйства. Вследствие такого объявления от же час были приняты меры к захвату означенных ссыльных, которые все, кроме Василия Бочарова, узнавшего о доказательстве и тот же час скрывавшегося неизвестно куда, были взяты под стражу и закованы, как равно взят и Иван Сухинов под крепкий караул. Между тем для исследования сего столь важного дела и скорейшего отыскания всех злоумышленников и участвующих в оном людей сделано было наипервее словесное разбирательство , по коему один только ссыльный Голиков сознался во всех замыслах к произведению вышеозначенных злодеяний, дополняя при том, что, сверх тех предприятий, хотели еще они разбить пороховой подвал, кладовую и вынуть из них порох, денежную казну, принудить вооруженной рукой всех к бунту и побегу и, набрав таким образом сильную разбойничью шайку, идти с ней по всем заводам и рудникам, приглашая и принуждая с собой всех, и достигнуть Читинского острога, из коего освободить всех государственных преступников, наконец, что к предприятию всех сих злодеяний был и ссыльный Бочаров подготовлен помянутым Сухиновым, коим, однако ж, два другие его товарищи, а именно Вениамин Соловьев и Александр Мозалевский, не были соглашаемы и ничего о сем деле не знали, о чем и начато было той конторой производиться строжайшее исследование; показателю же ссыльному Казакову велено было управляющим идти в контору, но он неизвестно куда скрылся (Крас. Арх, Т XIII, с 23-264. О продолжении дознания см. также с 264-269).

33. В состав Следственной комиссии по делу о Зерентуйском заговоре входили: берг-гауптман Киргизов (а не Кириллов, как ошибочно указано в записке Соловьева), коллежский секретарь Нестеров и прапорщик Анисимов.

34. Донос Казакова сделан был не 22-го, а 24 мая 1828 г. См. прим. 32

35. В постановлении Военно-Судной комиссии, представленном на конфирмацию С.Р. Лепарскому, обвинительные пункты, относящиеся к Сухинову, были сформулированы так: «Ссыльного Ивана Сухинова за соглашение ссыльных Голикова и Бочарова к общему с ним побегу, принявшего злоумышление набрать партию ссыльных до 20 человек и более, с ними взять насильственно в Зерентуйском руднике и Нерчинском заводе солдатские ружья, порох, пушки и денежную казну, идти по прочим рудникам и заводам, разбивать всюду тюрьмы для присоединения к себе колодников, приглашать и принуждать проживающих отдельно в казармах рабочих ссыльных и из жителей к общему бунту, истребляя все, что только ему противиться будет, а чиновников, находящихся в Зерентуйском руднике, забрать в тюрьму и зажечь оную; усиля же свою разбойничью шайку, пробраться в Читинский острог, где освободить государственных преступников, принять тогда с ними решительный меры к дальнейшим злодеяниям; и хотя он, Сухинов, ни в чем прописанном собственного сознания не учинил, а, напротив, опровергал то разными для сего околичностями и изменениями собственных своих сознаний, но достаточно на очных ставках изобличен ссыльными Голиковым и Бочаровым, а к тому же, как он сослан в нерчинские заводу в работу за участие в возмущении против высочайшей власти, довольно доказывается виновным; почему на основании указа 1775 г, апреля 28-го дня, не домогаясь от него, как шельмованного и лишенного всех прав и доверия, собственного сознания за вышепрописанные его на сии злодейства покушения, по силе узаконений: воинских артикулов на 99-й толкования, 127-го, 135-го и 137-го с толкованием; и указа 1754 г мая 13-го, пункта 8-го учинить ему, Сухинову, смертную казнь, но сообразуясь с силою указов 1754 г сентября 30-гог и 1817г. декабря 25-го, до воспоследования разрешения наказать его кнутом тремя ударами, поставить на лице клейма и, дабы он впредь подобных к преступлениям покушений сделать не мог, заключить его, Сухинова, в тюрьму». С.Р. Лепарский конфирмовал: «Вместо того, согласно полевого уголовного уложения, главы II $ 7-го, главы 4 $40-го определяю: Ивана Сухинова расстрелять» (Крас. Арх, N XIII, С 272). Это изменение приговора последовало 29 гоября 1829 г, но Сухинов, судя по запискам Горбачевского был кем-то ложно информирован об угрожающем ему позорном наказании кнутом, что и послужило ближайшей причиной его самоубийства. М.К. Азадовский в заметке «Загадочный документ» высказал предположение, что к зерентуйскому заговору относится найденная в Акатуе несколько десятков лет тому назад записка некоего «Ивана Бушуева» к «Тимофею Васильевичу» с предупреждением первого о грозящем ему наказагнии кнутом за какое-то воззвание к народу и замыслы цареубийства (Былое, 1925, кн V, C 109-114). Однако само содержание этой интереснейшей записки и место ее обнаружения едва ли позволяют ее отнести к делу Сухинова.

36. Со слов Соловьева и Мозалевского, обстоятельства смерти Сухинова и его товарищей изложены были в записках М.Н. Волконской: «Сухинов узнал о приговоре над ним накануне того дня, когда он должен был быть приведен в исполнение. Когда вошли в его темницу, то нашли его мертвым: он повесился на балке, поддерживающей потолок, ремень от кандалов заменил ему веревку Все остальные осужденные , в числе 20 человек были выведены за околицу и здесь преданы смерти, но каким образом! Солдатам был дан приказ стрелять, но их ружья были старые и заржавленые, а сами они, не умели целить, они давали промахи, попадая то в руку, то в ногу,— это была настоящая пытка. На следующий день комендант велел похоронить мертвых, и, когда все разошлись, поклонился всем могилам, прося их прощения. Мы узнали все эти подробности от Соловьева и Мозалевского, которые были приведены к нам» (Записки М.Н. Волконской\пер. под редакцией П.Е. Щеголева, Л. 1924, с 55). В записках Горбачевского история трагической гибели Сухинова приведена с наибольшими подробностями: «Сухинов, будучи уверен, что комендант утвердит приговор военно-судной комиссии, решился во что бы то ни стало избавиться от позора: самоубийство было единственным средством. За несколько дней до приезда Лопарского Сухинова перевели из особенной тюрьмы, где он один содержался. Намерение лишить себя жизни гнездилось в его душе; он тщательно осматривал все углы и стены тюремные и, увидя большой гвоздь, вбитый в стену недалеко от печки, над нарами, решил привести свою мысль в исполнение. В роковую ночь, по пробитии зари, когда в тюрьме погасили огни и когда беззаботные преступники, не думая, что ожидает их завтра, предались сну, - Сухинов отвязал ремень, на котором поддерживал свои железа, прикрепил оный к помянутому гвоздю, набросил на свою шею петлю и, спустив ноги с нар, - повесился. Чрез несколько минут один из арестантов, проснувшись, пошел зачем-то к дверям и задел за ноги Сухинова; ему показалось это странным; он хотел узнать, что это такое, стал искать около себя ощупью и дотронулся до тела Сухинова. Испуганный арестант начал кричать:

- Спасайте, кто-то из наших повесился!

Сей неожиданный крик поднял всех на ноги, принесли тотчас огонь, и первый предмет, который представился - это было бездушное тело Сухинова. Ремень был снят е его шеи; привели лекаря, который тотчас заметил в теле признаки жизни. Можно думать, что для возвращения оной не нужно было употребить больших усилий искусства, ибо гвоздь был вбит довольно низко, и Сухинов, желая затянуть как можно крепче петлю, спустивши ноги с нар, еще коленами касался оных. Нет сомнения, что лекарь сообразил все сии обстоятельства, но, вероятно, не зная приговора правительства и не решаясь из сострадания предать бедного Сухинова позорному наказанию кнутом, он не старался возвратить к жизни несчастного страдальца, но приказал тело его положить на телегу и отвезти в лазарет шагом, как можно тише, как будто бы для того, чтобы не произвести в нем ни малейшего сотрясения, могущего возбудить кругообращение остановившейся крови. Тотчас по привозе в лазарет тело было спущено в погреб и положено на лед» (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С.230-232). Ср. краткие сведения о самоубийстве Сухинова в письме Горбачевского от 12\VI 1861 к М. А. Бестужеву (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С374) и в Записках декабриста А. Е. Розена, СПб, 1907, с 159)

37. В перечне расстрелянных сообщников Сухинова данном в очерке Соловьева, имя Бондарева ошибочно поставлено вместо Федора Моршакова (см. рапорт С.Р. Лепарского от 3-го декабря об исполнении приговора и документы военно-судного дела в «Крас. Арх», Т XIII, с 273-274). Подробности казни, бегло отмеченные в очерке Соловьева и в воспоминаниях Волконской, переданы с наибольшей точностью в записках Горбачевского:

На другой день после смерти Сухинова начались приготовления к наказанию Голикова, Бочарова и его сообщников. Рыли глубокую яму, ставили столбы, шили саваны, делали новые и поправляли старые кнуты и плети. Соловьев и Мозалевский были привезены из Горной конторы, закованные в железа, и содержались в полиции. 2 или 3 декабря, на третий день после приезда Лепарского и смерти Сухинова, приступили к исполнению приговора. Генерал присутствовал сам и распоряжался экзекуциею. Он приказал производить вдруг все роды наказаний, вероятно для сокращения времени.

Все преступники были приведены на лобное место и охладевшее тело Сухинова между ними видимо было, которое тотчас бросили в приготовленную яму. На приговоренных к смерти надели белые саваны и первый Голиков был привязан к столбу у самого края вырытой ямы. Он был весьма спокоен и просил убедительно оставить его глаза незавязанными, но его просьбы не были уважены. Незадолго до выстрелов он начал что-то говорить:

- Я не виноват, - были последние слова, как ружейный залп вырвал у него жизнь с быстротою молнии. Бездушное тело спустилось вниз по столбу, сейчас было отвязано и брошено в яму.

Потом расстреливали Бочарова. Должно думать, что сия необыкновенная сцена подействовала на самых исполнителей приговора, ибо солдаты потеряли меткость.

Бочаров был только ранен; унтер-офицер подошел к нему, вонзил штык в грудь и сим кончил мучения бедного страдальца. Михайло Васильев выдержал залп и остался невредим. Солдаты укоротили дистанцию и начали поодиночке стрелять. Генерал Лепарский сердился, кричал, бранил офицера и батальонного командира, за то, что подчинённые их не умеют стрелять, и приказал скорее, как-нибудь, сию трагическую сцену кончить. Солдаты ранили Васильева несколькими пулями, но не убили; наконец, подскочили к нему и прикололи его штыками. С двумя последними сообщниками Голикова и Бочарова почти то же самое случилось, что и с Михаилом Васильевым.

В одно и то же время, когда одних расстреливали, три палача наказывали кнутом и плетьми других приговоренных к сим наказаниям. Невозможно представить себе всех ужасов сей кровавой сцены. Вопли трех жертв, терзаемых палачами, командные слова, неправильная пальба, стон умирающих и раненых - все это делало какое-то адское представление, которое никто не в силах передать и которое приводило в содрогание самого бесчувственного человека. (Записки Горбачевского, издание 2-е, М., 1925, С 232-233). См. рапорт С.Р. Лепарского от 4 декабря 1825 г на имя начальника Главного штаба о негодности ружей, обнаружившейся «при расстреливании осужденных преступников» (Кр. Арх. Т XIII, С 275).

38. Строки о Лепарском в очерке Соловьева вызвали специальный «Ответ на отзыв о генерале Ленпарском, сделанный в биографии ссыльного Сухинова», напечатанный М. Юзефовичем в «Рус. Архиве», 1870, № 10, ч 1927-1936. В этом «ответе» М. Юзефович как сослуживец Лепарского по Северскому конно-егерскому полку «положительно утверждал, что ни полк, ни командир его Лепарский, не принимали ни малейшего участия в усмирении чугуевских беспорядков» (с1929), а далее, со слов декабриста Н.И. Лорера, «находившегося во время подвига Сухинова в Читинском остроге», передавал, что «Лепарский находился на экзекуции вследствие полученного им на то формального предписания. Уезжая из Нерчинская после экзекуции, он заехал на кладбище, где был погребены казненные, поклонился их праху и проговорил: «Не виноват я в вашей смерти, вас казнил закон» (1931). Воспоминания Лорера совпадают с рассказом об этом И.Д. Якушкина: «Лепарский не имел возможности не быть исполнителем повеления, полученного из Петербурга, но по возвращении ему, видимо, было неловко, особенно когда он виделся с нашими дамами, которые долго смотрели на него, как на палача». (Зап. Якушкина, из-е 3-е, СПб, 1905, с 157). Однако документальные данные полностью подтверждают версию Соловьева и Горбачевского об инициативной и решающей роли Лепарского как во время конфирмации приговора Военно-Судной комиссии по делу Сухинова и его сообщников, так и при самом исполнении приговора. Так, именно Лепарский заменил расстрелом приговор всех подсудимых к разным степеням телесных наказаний (см. Крас. Арх, Т XIII, с 272-273). Им же были разработаны все детали «обряда» предстоящей казни в особой секретной записке от 28 ноября 1828 года (см. текст ее в «Былом», 1906, кН V, с 37-38).

0

13

Ю. Оксман.

ПОИМКА ПОРУЧИКА И. И. СУХИНОВА
(По неизданым материалам)

Трагические перипетии бегства и ареста командира арьергарда восставшего Черниговского пехотного полка поручика И. И. Сухинова известны нам по собственным его признаниям, зафиксированным в официальных протоколах дознания по его делу 1 и в воспоминаниях его товарищей по Тайному Обществу и Читинской каторжной тюрьме 2.

Показания Сухинова во время следствия, как вынужденные, принадлежат к числу тех тенденциозных свидетельств, фактичеческие детали которых — по понятным соображениям — способствуют лишь затемнению истины; что же касается мемуарных данных; то, весьма быть может авторитетные в части, связанной со скитаниями Сухинова после бегству, они поимку его освещают лишь мимоходом, в субъективном аспекте самого арестованного и, помимо совершенно неизбежных неясностей и недомолвок, в существеннейших пунктах не свободны от вопиющих противоречий.

Новые материалы, обнаруженные нами в секретной части архива Новороссийского и Бессарабского генерал-губернаторства3, позволяют ныне документально восстановить опреде ляющие моменты не только самой поимки, но и всего ей предшествовавшего розыска единственного из бежавших организаторов декабрьского вооруженного восстания в первой армии4.

* * *

28-го января 1826 г. Херсонский гражданский губернатор А. Ф. Комстадиус представил на благоусмотрение Новороссийского генерал-губернатора гр. Воронцова копию предписания, данного им советнику Губернского Правления Савонни «по случаю требования» начальника штаба 1-ой армии ген.-лейт. Толя «об учинении розысканий на счет подпоручика Сухинова, бывшего в числе главных мятежников Черниговского пехотного полка»: «В числе главных мятежников, произведших известное из Ведомостей возмущение в Черниговском пехотном полку, состоит подпоручик Сухинов, который, служа прежде в сем полку, незадолго до мятежа переведен в Александрийский гусарский полк, но не успел еще к оному отправиться, а оставался в Черниговском полку.

Сей Сухинов, как из формулярного списка и собранных сведений оказалось, в 1809 г. завербовался в Лубенский гусарский полк из свободного состояния рядовым; в 1815 г. произведен в унтер-офицеры, потом за неспособностью переведен в инвалид, из оного в Изюмский гусарский полк, а оттоль в Черниговский пехотный. Здесь он нашел средство доказать дворянство и на праве оного произведен в офицеры 5. В прошлом же годе представил свидетельство Херсонского предводителя дворянства майора Касинова, якобы имеет достаточное состояние содержать себя в кавалерии, и на сем удостоверении переведен в Александрийский гусарский полк.

Начальник Главного Штаба г-н генерал-лейтенант барон Толь в отношении ко мне замечает, что поступление Сухинова на службу по вербунку, перевод его в инвалид и потом из Изюмского гусарского полка в пехоту, — все сии обстоятельства заставляют сумневаться, чтобы Сухинов имел достаток; а вероятнее, что как дворянские его достоинства, так и вышеупомянутое свидетельство Херсонского предводителя доставлены ему посредством тайных связей. Поелику же Сухинов, по забратии мятежников, бежал и по сие время неотыскан, между тем, для дальнейшего открытия злоумышленников необходимо нужно обнаружить, с кем он имел связи и кто ему покровительствовал: то г. начальник Главного Штаба 1-ой армии, по поручению г. главнокомандующего армиею, требует сделать наперед тайный розыск: по чьим проискам и ходатайству предводитель дворянства выдал Сухинову помянутое свидетельство, а потом сделать о том формальное строгое исследование, потребовав объяснения от предводителя, какой достаток Сухинова имел он в виду, выдавая ему свидетельство, точно ли достаток сей существует и кто о том ходатайствовал. Независимо от сего, сделать тайные разведывания, какие и с кем Сухинов имел связи в губернии и поиски, не скрывается ли он где у родственников или знакомых.

Важность требования сего поручаю к исполнению вашему высокоблагородию по уважению к испытанной вашей осторожности, расторопности, деятельности и к давнему служению в Херсонской губернии, по которому легко можете узнавать сторонние лица. Посему предписываю: 1. Врученное вам предписание о собрании сведений, относящихся к составлению сметы земских повинностей, иметь и по оному заниматься для отклонения общего внимания к поручению о Сухинове и о подобных делах.

2.Прибывши прямо в Александрию, старайтесь прежде узнать секретнейшим образом о родственниках и знакомых Сухинова, а затем приступите к дальнейшим разведываниям.

Ежели бы случилось найти его самого или открыть место пребывания: то и тогда не упускайте из виду связей его, не давая заметить надобности в оных, дабы люди, ему покровительствующие, или находящиеся с ним в связях, не имели побуждение скрыться.

3. Проведайте осторожнейше в Александрийском уезде, не имел ли Сухинов связей с Владимиром Романовым, который, вследствие предписания ко мне г. военного министра, в половине сего месяца взят и отправлен к его императорскому величеству, и не по ходатайству ли Романова и его приближенных Сухинову выдано свидетельство6. При оборотливом разговоре сам предводитель может это открыть, ежели ему что-либо известно, и ежели привесть его к напоминаниям ближайших обстоятельств.

4. Поставьте себе в равных обязанностях: найти Сухинова и открыть его местопребывание и людей, находившихся и находящихся с ним в связях. Засим — приступите к формальному и строгому исследованию и к истребованию сведения от предводителя Касинова: какой достаток имел он в виду, выдавая ему свидетельство, точно ли достаток сей существует и кто о том ходатайствовал.

5. В случае найдете следы Сухинова то поспешите для отыскания его. Прочее все может открыться чрез его самого.

6. Ежели будете предвидеть, что без содействия нельзя успеть в исполнении сего поручения: тогда отдайте Александрийскому исправнику прилагаемое при сем предписание. Я предписываю ему исполнять слепо все ваши требования, угрожая ответственностью за малейшую несоответственность.

7. Но ежели бы и при содействии земского исправника вы не нашли Сухинова и не открыли его местопребывания и людей, находившихся и находящихся с ним в связях: тогда требуйте сведения от г. предводителя Касинова, какой достаток Сухинова имел он в виду, выдавая ему свидетельство, точно ли достаток сей существует и кто о том ходатайствовал. Из сведения сего старайтесь открыть связи и покровительствующих Сухинову. В отвращение того, чтобы предводитель Касинов не отказывался от дачи объяснения, вручите ему, в случае отказа, прилагаемый при сем на имя его пакет. На проезд вам вручаю две подорожные: одну по Херсонской губернии, а другую в Полтавскую, Киевскую, Екатеринославскую и Подольскую — для оказывания законных пособий и взимания обывательских лошадей открытое предписание; а для прогонов пятьсот рублей. Приметы Сухинова следующие 7: росту 2 аршин около 8 вер., лица смуглого, худощавого, чистого, волосы на голове и усах черные, бакенбардов нет, глаза черные, говорит сипливым голосом, лет около 35, на левой руке — между кистью и локтем знак от раны пулею навылет: имя его Иван Иванов сын» (л. 2 — 3).

Весьма характерно, что сомнения «в достатке» И. И. Сухинова, равно как и в правах его на дворянство 8 направили следствие прежде всего на выяснение социального положения сразу взятых под подозрение родных и знакомых «мятежника». Декабрист-разночинец, деятель Тайного Общества, заслуживший офицерские погоны лишь после нескольких лет тяжкой солдатской лямки и походной службы «по вербунку»,— представлял и в глазах военного начальства и губернской администрации явление настолько еще необычное, что даже в официальных бумагах только действием каких-то «тайных связей» стал мотивироваться поистине авантюрный формуляр командира Муравьевского арьергарда.

Между тем, чиновник Херсонского Губернского Правления Савоини, командированный в места постоянного жительства родных Сухинова, 30-го января 1826 г. был уже в Александрии и, как свидетельствует его секретное представление начальству, «тотчас приступил к секретному разведыванию о родственниках и знакомых скрывшегося из Черниговского пехотного полка подпоручика Сухинова, и по оному первоначально сам, а потом по некоторым неудобствам, разъезжая по уезду с земским исправником г. майором Центеловичем, под видом для понуждения неисправных плательщиков ко взносу в казначейство земской повинности, с ним промежду самых в настоящем случае осторожнейших разговоров, открыл:

1. Жительствующий на собственной земле, смежной почти с последнею избой, Стародубовского кирасирского полка военного селения Красно-Камянки, не у дел коллежский регистратор Иван Трофимов сын Емельяно-Сухинов, служивший за существование Александрийского уезда в городе Крылове в Нижнем Земском Суде столоначальником и потом, за уничтожением сего и учреждением такого ж в Елисаветграде — увольнявшийся, и по восстановлении паки Александрийского уезда в селе Устовке, что ныне город Александрия, вступивший в тот Суд на службу, по получении чина коллежского регистратора и увольнении вовсе от оной, бывший затем Камянским волостным головою — сельским заседателем, есть действительно родной отец скрывшегося после мятежа с Черниговского пехотного полка подпорутчика Ивана Ивановича Сухинова.

2. У сего коллежского регистратора Емельяно-Сухинова есть дети сверх подпорутчика Ивана — сыновья: 1-й Симон, служащий во 2 морском полку капитаном, который с баталионом находится в Новгородском поселении; Григорий, губернский секретарь, служивший в Александрийском Нижнем Земском Суде, и по желанию перешедший на службу в Грузию, где и теперь находится Степан, губернский регистратор, и Василий подканцелярист, служащие в Александрийском Уездном Суде; Семен и Николай, малолетние, находятся при отце в доме.

3. Имение коллежского регистратора Ивана Емельяно-Сухинова заключается в следующем: 112-ти десятинах земли и двух душах мужска пола крестьян, по духовному завещанию от тетки его, подпорутчицы Анны Зерваницкой в 1818 году доставшихся, и по указу Херсонской Казенной Палаты 24 марта 1821 года № 1659-Й за ним в 1822 годе перечисленных; двух душах крестьян, собственно ему принадлежащих и по ревизии 1816 года за ним записанных, скотоводстве, овцеводстве и посредственной постройке.

4. Занятие его Сухинова, как из разговоров его и других заметить можно было, состоит в хлебопашестве и солепромышленности.

5. Образ жизни и обращение его и семейства — обыкновенное, простое и свойственное мало или, лучше сказать, вовсе необразованному человеку.

6. Родственники Емельяно-Сухинова, происходящие от брата его, уже умершего Александрийского уезда помещика прапорщика Михаила Сухинова, суть следующие: 1. Отставной под¬полковник Григорий Михайлов Сухинов, женатый на дочери Екатеринославской губернии Верхнеднепровокого уезда помещика действительного статского советника Ширая, который, получа с имения отца своего 9-ть душ мужска пола крестьян, переселился с оными на жительство Верхнеднепровского уезда в село Шаровку. 2. Исключенный из Козловского пехотного полка за болезнею подпрапорщик Константин Михайлович Сухинов, который, получа 10-ть душ мужска пола крестьян, переселился с оными и живет на собственной земле Верхнеднепровского уезда при урочище Базавлуке. 3-й Иван, 4-й Петр Михайловы Сухиновы служат подпрапорщиками Саратовского пехотного полка, в баталионе, находящемся ныне в Новгородском поселении, каждому из них отделено по 10 душ мужска пола крестьян, из которых первого, по переводе Верхнеднепровского уезда на Базавлук, тамо находятся на общей земле с братом Константином, а последнего в сельце Михайловке Александрийского уезда общего владения с матерью. 5-й Михаил Михайлов, и 6-я девица Татьяна Михайловна Сухиновы находятся при матери своей, бывшей прапорщика Михаила Сухинова второбрачного женою и вышедшей в последствии времени в замужество за ротмистра Хлусовича, Александры Тимофеевой, и имеют в своем общем владении 700 десятин земли и 14 душ крестьян при сельце Михайловке Александрийского уезда.

7. Подпоручик Иван Сухинов прошедшего 1825 года, по полученному отпуску с Черниговского пехотного полка, в июне м-це, из Василькова приезжал к родителю в дом и здесь находился некоторое время, потом, отъехавши в полк, к отцу своему ничего не писал и, как из разговоров отца заметить было нетрудно, где теперь находится — неизвестно.

8. Чтобы он имел знакомство или связь с помещиком Романовым, который по повелению вашего превосходительства отправлен в С.-Петербург, ни по чему дойтить не было возможности, да и сколько я узнать мог, едваль он с ним имел знакомство.

9. Сей Иван Сухинов, по прибытии с полку в отпуск, как случайно отставной капитан Иван Сухомлинов, во время моего ночлега в доме его, между общим о соседах разговоре, сказывал, бывал у него, и хвалился, что хотит с пехоты испросить перевода в гусары, в коих он некогда, по вербунку, уже служил. Впрочем но малозначительности в Александрийском уезде фамилии Сухиновых и жительству их на границе Верхнеднепровского уезда, о дальнейшем знакомстве его с кем-либо, связи и о местопребывании никакого сведения до сих пор я обресть не мог.

10. По сделанной сего числа в Александрийской Почтовой Экспедиции, чрез испрошение от экспедитора, под видом для собственной надобности почтовых карт, секретной выправки на карте из Василькова, где Черниговский полк квартирует, 9 декабря 1825 года открыл: «показано в отправленном отътоль в Александрию — Степану Сухине письмо весом 1 лот, платы 24 коп.» Получитель сего письма есть подпорутчика Ивана Сухинова родной брат и находится ныне на действительной службе при Александрийском Уездном Суде.

Имея честь донесть обо всем вышеизъясненном вашему превосходительству с эстафетою и по случаю открытия, что пз Василькова братом Сухинова Степаном, от 9 декабря 1825 года получено письмо, приемлю смелость испросить насчет дозволения мне, под каким-нибудь предлогом, сделать, как в квартире Степана, так и в доме отца его — Ивана Емельяно-Сухинова обыск-— повеления; посредством сего и открытия письма, Степаном полученного, дойтить будет возможно к открытию места пребывания и поимки скрывшегося подпорутчика Ивана Сухинова, без тогож все преследования могут быть напрасны и бесполезны. Сам же собою решиться к произведению обыска, по непредставлению мне права, и дабы тем не обнаружить преждевременно тайны порученности, не осмеливаюсь.

Пока удостоюсь получить на сие разрешение, отправляюсь в имение г-на Херсонского губернского предводителя дворянства, для отобрания от него повеленного объяснения и дальнейшего о частореченном Сухинове розыска по уезду» (л. 15 —18).

Производство обыска было немедленно разрешено, но, как отмечалось в губернаторской инструкции, лишь «под каким-нибудь предлогом», по «какой-либо полицейской надобности» и притом до посещения губернского предводителя, дабы «предупредить известие о настоящей цели командирования в Александрииский уезд, и тем не отклонить направления в сии места или пребывания в оных Ивана Сухинова, ежели он там скрывается или имеет намерение скрыться» (л. 19). Все эти предосторожности оказались, однако, излишними, ибо в ночь на 12-ое февраля губернатор уведомлен был «по эстафете» о перехваченном Савоини в Александрийской почтовой экспедиции собственноручном письме подпорутчика Сухинова из Дубоссар к брату Степану9.

Письмо это, отправленное 4-го февраля, было следующего содержания: «Спешу тебя уведомить, что еще слава Богу жив и здоров и докудова щаслив, но без приюта и места, и притом крайне меня влечет любопытство нащет моей бумаги, известной тебе. Незнаю, пошла ли она в дело или нет; пожалуста, друг, поспеши уведомить с первой почтой, ни мало не откладывая. Да пожалуста опиши обстоятельнее обо всем и пиши ко мне Кишиневской области в город Кишинев; ибо в случае твоего замедления, что уже может быть и не застанет меня в том месте, если только не буду иметь места. За тем прощай и прочее.

P. S. Пожалуста, Любезный Друг, не можно-ли будет выпросить у батюшки денег хотя рублей 50, или сколько можно будет; ибо ты сам знаешь мое теперешние положение, что крайне нахожусь во всем, что даже остаюсь без дневного пропитания. Пожалейте обо мне. Адрес же ко мне Кишинев¬ской области в Г. Кишинев. Его Благородию Мил. Гос. И. И. Емельянову».

Заключив, что «Иван Сухинов имеет направление в Кишинев и по видимому будет ожидать пособия от брата»10, и для преграждения возможного побега мятежника «за Прут»11, Комстадиус срочно уведомил о всех обстоятельствах дела Бессарабского гражданского губернатора и, предупреди его о необходимости «стеречь Сухинова в почтовой конторе, куда он должен явиться для получения письма от брата», предлагал «для сего составить подложную карту из Александрии с написанием письма па имя Ивана Емельянова, поелику настоящая его фамилия есть Сухинов-Емельянов, и теперь подписывается Емельяновым; и кроме сего написать на имя его объявление с посылкою 50-ти рублей» (л. 6-7). Одновременно с этим отношением в Кишинев, для преследования Сухинова отряжен был из Херсона в Бессарабию чиновник особых поручений Рубанович.

Как свидетельствует секретный рапорт Рубановича от 18-го февраля на имя Новороссийского генерал-губернатора, возложенное на него задание осуществлено было следующим образом:

«По откомандировании для преследования государственного преступника, бежавшего из Черниговского пехотного полка подпорутчика Ивана Сухинова, за прибытием в город Дубосары 13-го числа сего февраля в 1-м часу дня, я по строжайшему и секретному разведыванию открыл следующее: что сказанный Сухинов 3-го числа сего же месяца, прибыв в Дубосары на одной лошади в саночках, остановился в доме тамошнего мещанина еврея Абрама Шамикиса. На вопрос сего откудова, он отозвался, что прибыл из одной деревни, состоящей около Баллы для приискания места или должности учительской12. На другой день, 4-го февраля сей самой Суханов заявил свой пашпорт в Дубоссарскую градскую полицию, которой записан в книге ее под № тако: «пашепорт данной Херсонской губернии из Александрийского Уездного Суда жительствующему в Александрийском уезде коллежскому регистратору Ивану Емельян-Сухинову от 10-го ноября 1825 года за № 36-м, на следование Российской империи в разные города имеется по надобности».

(«Апшит сей, как частный пристав ее Моисеев мне объявил, приметной по тому, что в двух местах мышами проеден. По бытности же в полиции Сухинов, признаваясь к бывшему однослуживцу своему, нынешнему той полиции письмоводителю, объ-яснял, что он, по увольнении из Александрийского Земского Суда, поступил было в вербунки, но после увольняясь ищет теперь службы. В продолжении сего дни, как хозяин его Шамикис на вопрос мне объяснил: Сухинов писал письма, сам на почту носил, продал свою лошадь Дубосарскому мещанину Смуле Тамбульскому за 20 рублей и покупал себе из базару хлеб. Засим 5-го числа нанявши на базаре извощика за 40 к. поехал из города в Дубосарскую таможню, где предъяви вышесказанный свой пашорт, по записке в книгу ее, пропущен через реку Днестр пешой в Бессарабию».

«Приметы и одеяние на нем, Сухинове, как хозяин покупщик лошади, так и полицейский десятский мне объявили, суть следующие: росту высокого, лет около 33-х, лицом смугло рябоват, волосы на голове темно-русые, глаза черные, говорит пространно, одет в старом черного сукна сертуке, шинеле байковой поношеной верблюжего цвету, райтузах черных же, обшитых кожею, тапке черной из барашков на подобие крымке или жидовской ярлулке. Имел при себе нагольной короткой белых авчин тулуп, войлок небольшой серой, мешок холщевой на подобие торбы. Почему я, не теряя ни минуты времени, как в деле весьма важном, взял с собою пристава Моисеева, видевшего Сухинова в Дубосарах и очень его приметившего, того же 13-го числа на всю ночь поскакал в Кишинев, с рассветом прибывши туда прямо к полицмейстеру, г. полковнику Радичу,— с ним тот час явился к управляющему Бессарабской областию г-ну Арсеньеву и о всем вышеписанном донеся рапортом, вручил ему повеление вашего сиятельства и отношение Херсонского гражданского губернатора» (л. 41—43).

Как свидетельствует рапорт Арсеньева, он, немедленно отдав «строжайшее и секретное распоряжение об отыскании и поимке сего Сухинова», отправился с Радичем и Рубеновичем в областную почтовую контору, где, учинив «но почтовым актам вернейшую выправку», установил, что «ни Сухинов, ни брат его переписки еще не имели 13. Посему, составив в почтовой же конторе подложную карту из Александрии с написанием письма на имя Ивана Емельяно-Сухинова... и кроме сего, написан на имя его объявление с посылкой 50-ти рублей, разослали по городу почтальонов для поисков оного Сухинова и оповещения его, чтобы он прибыл в контору для получения денег. Окончивши это, приняты сейчас строжайшие надежные меры, чтобы Сухинов никак не мог ускользнуть из полицейских рук. Между тем. хотя и нельзя было сомневаться, что Сухинов не успеет избежать в Кишиневе полицейского преследования, однако же, на всякий случай 14-го же февраля поедал по эстафетам циркулярные бумаги именно: г.г. генерал-лейтенантам Желтухину и Иванову, окружным начальникам карантинному и таможенному, градским и земским полициям, чтобы оные лица и места приняли строжайшее наблюдение о поимке Сухинова, на случай бы он успел из Кишинева бежать и появился в местах им ведомых (л. 23 — 24). В тот же день полицмейстером было обнаружено по явочной паспортной книге, что 6-го с. м. зарегистрирован был в Кишиневе паспорт «коллежского регистратора Ивана Емельянова Cуxинова». Для скорейшего «открытия убежища:» последнего, как отмечал в своем рапорте на имя губернатора полковник Радич, он «кроме разных средств употребил в особенности под личным своим руководством и собственными разысканиями известного в усердии на пользу службы и отличной расторопности квартирмейстера сдешней квартирной комиссии Сербского, чиновника Ефтимия Кристича и Дубосарского частного пристава Моисеева, яко видевшего Сухинова при заявлении им паспорта своего в той полиции). Чиновники эти. «быв наставлены в средствах отыскать упомянутого Сухинова, оправдали возложенное на них поручение и открыли убежище его в 3-ей части города в доме сдешнего жителя Семена. Николаева Чернова» (л. 26) 14. Донесение полицмейстера заканчивалось указанием, что «при первом взгляде на паспорт, при Сухинове отысканный, нельзя не заметить фальшивости оного, и есть ли бы пристав следственных дел здешней полиции, засвидетельствовавший явочную на оном надпись, был более осмотрителен и расторопен, то поимка столь важного преступника была бы несколькими днями ранее, которого ныне, заковав в кандалы, честь имею представить при сем за крепчайшим караулом, с отысканным при нем вышеупомянутым паспортом и носильными, ничего незначущими вещами» (л. 27).

17-го февраля Сухинов доставлен был под строгим караулом в Одессу15; а на следующий день, закованный в «ножные и ручные кандалы», при полицейском чиновнике Кристиче и двух жандармах препровожден в штаб главнокомандующего 1 армией в г. Могилев 16. 25-го февраля, как видно из «квитанции» коменданта главной квартиры, «беглый мятежник Сухинов» был «исправно принят» (л. 55), а 26-го уже предан военному суду. В Александрии, между тем, продолжалось строжайшее розыскание о пребывании Сухинова в Херсонской губернии и о «людях, знающих о его преступлении». Особенное внимание следственных властей привлекла загадочная фраза в перехваченном Дубоссарском письме — «при том крайне влечет меня любопытство насчет моей бумаги известной тебе, пожалуйста, друг, поспеши уведомить с первой почтою, нн мало не откладывая». Степан Сухинов, к снятом с него 24-го февраля показании, об этом написал: «не знаю ни о какой бумаге, которая будто бы от меня должна была пойти в действие и за которую влечет любопытсво брата моего от меня узнать, — я не известен, в чем оная заключается не знаю и у меня таковой нет и таковых нигде я не скрывал и не скрыл» (л. 91). Между тем, по просьбе Херсонского губернатора препровожден был из штаба 1-ой армии акт допроса Ивана Сухинова, в коем арестованный отмечал: «О бумаге, означенной в письме моем к брату Степану, действительно писал я, желая удостовериться, отправил ли он ее на почту. Бумага сия заключала в себе прошение, написанное мною к государю императору еще в дороге о помиловании моей участи, которое я, запечатавши с надписью на конверте рапорта от меня на имя генерал-адъютанта барона Дибича, но прибытии к братьям отдал Степану с тем, чтобы он отправил только ее на почту, не сказав ему ничего о содержании ее, хотя он из любопытства у меня и спрашивал, но отправил ли он ее или нет, мне неизвестно» (л. 91). Перехваченное письмо Сухинова еще раньше привлекло, однако, внимание самого императора Николая, который 25-го марта через начальника Главного Штаба предложил гр. Воронцову «допросить служившего в Александрийском Уездном Суде Сухинова-Емельянова, о какой бумаге говорил брат его и буде она у него, то чтобы ее представил» (л. 64).

Следствие в виду этого пошло усиленным темпом, и уже 21-го апреля было по существу закончено. Как свидетельствует рапорт Савоини Херсонскому губернатору, «В первом показании апреля 21-го дня Степан Сухинов написал:

1) Он советовал брату Ивану изобресть средство и вымыслить сделать прибавку к написанным цифрам крестьян в свидетельстве, исходатайственном на переход из пехоты в кавалерию.

2) На получение свидетельства сего от предводителя дворянства прошение от имени отца, без ведома и дозволения его, по совету брата Ивана, им Степаном написано и подложно им же подписано.

3) Во время пребывания Ивана Сухинова в средних числах генваря в квартире Степана, он Иван, оставя запечатанный конверт с надписью на имя начальника Главного Штаба его императорского величества, просил отправить по адресу. По недосугам и но не имению денег на заплату за пересылку, пакет сей не был отправлен; он Степан не знал о содержании рапорта.

Замечаю, что сему не должно порыть, ибо пакет, который в последствии отыскан, был написан рапортом № 6-ой; следовательно не нужно никакой заплаты за пересылку.

Далее Степан Сухинов продолжает: при учинении в квартире его обысков, полагая, что пакет заключает в себе важность, спрятал на дворе в скрытном месте, которое ныне указать может. Более ни о каких бумагах он не известен и не писал брату о не отправлении пакета. 4) Паспорт на имя коллежского регистратора Ивана Емельянова-Сухинова, как он Степан замечает, написан рукою брата Ивана, но кто па оном подписал судью, секретаря и протоколиста, где написан и какая приложена почать, о том он Степан неизвестен. Впрочем, признавая, что показанные ему письма им писаны к брату Ивану и отзываясь неведением о престулениях сего последнего, извиняется в объявленных им поступках глупым рассудком, молодостью и любовью к брату.

Пакет на имя начальника Главного Штаба его императорского величества найден советником Савоини на дворе бывшей квартиры Степана Сухинова под землею в хлевце заложенный под окладиною.

Судья, секретарь и протоколист отреклись от подписов на пашпорте, с коим Иван Сухинов взят в Кишиневе; секретари Земского Суда и Городовой Ратуши за присягою показали, что подпис судьи имеет сходство, кем оный учинен неизвестны, и что подписе секретаря Уездного Суда и протоколиста совсем несходен; кто вместо их подписал н писал пашпорт, также неизвестны; печать оказалась действительною.

На вторичном перепросе того же апреля 21-го дня губернский регистратор Степан Сухинов показал:

Пашпорт братом его Иваном Сухиновым, в бытность в квартире его Степана, па данной им Степаном гербового клейма бумаге написан Иваном на имя коллежского регистратора Ивана Емельяно-Сухинова и подписан подложно по соображению почерком судьи, секретаря и протоколиста с бывшей в квартире Степана инструкции, данной копиисту Василию Сухинову для вручения дворянину Льву Цыбульскому грамоты о явке сего в суд на 28-го октября прошедшего года. Обстоятельство сие подтвердилось справкою Печать для приложения к паспорту была тайно вынесена из Уездного Суда домой Степаном Сухиновым, отдана Ивану н сим к фальшивому паспорту приложена; затем обратно в Суд отнесена. О сем поступке никто, ниже брат Василий не был известен.

Причинами сего и первого отрицательства Степан Сухинов поставляет молодость, страх, глупость, а более то, что брат Иван, приехавши к нему, расплакался пред ним, говоря: «теперь моя жизнь зависит от тебя, ибо я несчастнейший человек». Но от каких причин и что он сделал, о том ничего не открывал, сим якобы тронуто было сердце Степана, ослепленное братскою любовью и он не рассудя обстоятельств решился то учинить. Утверждая, впрочем, во всей силе взятые с него первые два показания, дополняет, что не знает ни о какой бумаге, которая брата его Ивана влекла в любопытство узнать, кроме врученной по открытии.

Степан Сухинов объяснил сие якобы по сущей справедливости и даже по христианскому раскаянию, вторично изличает всенижайшую пред правительством просьбу воззреть на заблудшее его положение, в которое он вовлечен не с каким иным умыслом, а единственно по молодости лет и слепой расположенности к брату, который как бы существовал единственно для пагубы его Степана и для очернения чести всего их рода, до него ни малейшим пятном не замаранной.

Три канцелярские служителя Александрийского Уездного Суда титулярные советники Комарницкий, Макаревский и Педюков за присягою показали: что паспорт, с которым Иван Сухинов пойман в Кишиневе, и надпись на рапорте от поручика Сухинова на имя начальника Равного Штаба его императорского величества действительно суть одного почерка слов руки, писаной служащим в здешнем Уездном Суде губернским регистратором Степаном Сухиновым, но точно ли сие от него произошло, настояще знать не мог.

Посему должно подозревать, что Степан Сухинов знал о преступлении своего брата. Наконец, подозрение сие может оправдаться, ежели и самый рапорт начальнику Главного Штаба его императорского величества им писан и ежели почерк его будет признан чиновниками, знающими оный. Тогда гораздо удобнее извлечь от него признание, а засим решение его судьбы должно быть основано на большей строгости закона» (л. 93—- 95) 17.

Показания Степана Сухинова, вместе с обнаруженным «в хлевце» запечатанным рапортом Ив. Сухинова на имя начальника Главного Штаба, были 1-го мая доставлены Новороссийскому генерал-губернатору, а последним препровождены в Петербург с ходатайством о присылке таинственного пакета «по распечатании» в Одессу «для исследования, кем именно он переписан, буде сего не откроет сам преступник» (л. 97). Начальником Штаба признано было, однако, излишним не только возвращение пакета, но и уведомление местной администрации о его содержании. Результаты произведенного в Александрии «изы¬скания» доведены были до сведения императора Николая, который, как видно из официального отношения ген. Дибича на имя гр. Воронцова от 5-го июня 1826 г., «высочайше повелеть соизволил: прекратя дальнейшее изыскание и суд над служащим [в Александрийском Уездном Суде губернским регистратором Степаном и копиистом Василием Сухиновым, из них Степана Сухинова, подлежавшего за обнаруженные противузаконные его действия строжайшему суждению, во уважение того, что преступление сделано им для защиты родного своего брата, посадить на шесть месяцев в крепость и после допустить к должности попрежнему» (л. 103).

По всеподданнейшему представлению гр. Воронцова, всем представителям местной администрации, оказавшим «особенное усердие» при поимке Сухинова, выражено было «высочайшее благоволение», титулярному советнику Рубеновичу пожалован орден Анны 3 степени, а полицейским чинам выдано «не в зачет» годовое жалованье.

Ю. О к с м а н.

0

14

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Выписки из них включены в рапорты Военно-судной Комиссии главнокомандующему 1-ой армией, опубликованные в «Русск. Арх.» 1902, II, 301.

2 Записки декабриста И. И. Горбачевского (под ред. . Б. Е. Сыроечковского, М. 1916, стр. 165 — 173. Ср. «И. И. Сухинов», биографический очерк, опубликованный в «Русск. Арх.» 1870, стр. 908 — 926, с глухой ссылкой на принадлежность его «одному из товарищей Сухинова». Б. Е. Сыроечковский, отметив, что «слог, тон рассказа, его близость, по существу, к Запискам Горбачевского дают все основания считать автором этой заметки Горбачевского», перепечатал ее в приложениях к своему изданию Записок последнего (op. cit, 217 — 235). Между тем, показания Горбачевского не только не во всем совпадают со сведениями автора анонимного очерка, по подчас и явно ему противоречат (ср., напр., данные о пребывании Сухинова Бессарабии и о попытках перехода им там границы, хронологию событий, некоторые обстоятельства проезда через Каменку, характерные детали организации восстания каторжан и пр.). С гораздо большим основанием можно приписать биографию Сухинова его товарищу по Черниговскому полку, по Тайному Обществу и Читинской тюрьме бар. В. Н. Соловьеву. По крайней мере, автор известной работы «Сибирь и Каторга» С. В. Максимов в своем «Ответе» на некоторые замечания по поводу его труда, между прочим, отметил, что им «дело Сухинова рассказано по записке его товарища и друга Соловьева» («Русск. Арх.» 1871, I, 326). Так как все данные о Сухинове, приводимые С. В. Максимовым («Сибирь и Каторга», ч.III. С.-П6. 1871, стр. 178- 181). буквально совпадают с занимающей нас анонимной биографией, то вывод о принадлежности ее бар. В. Н. Соловьеву представляется совершенно естественным. Ср. официальные данные об участии Сухинова в возмущении каторжан, опубликованные в «Русск. Стар.», 1892, VII, 160—161 и «К истории заговора Сухинова» («Былое» 1906, VIII, 130—135).

3 Архив Новороссийского и Бессарабского генерал-губернаторства. Часть секретная. 1826 г., № 5. Дело по донесению Херсонского губернатора об отыскании поручика Сухинова (он же Емельянов), бывшего в числе главных мятежников Черниговского пехотного полка, на 140 листах.

4 Действия Сухинова во время мятежа освещают, помимо свидетелем, означенных нами выше, Ф. Ф. Вадковский в записке «Белая Церковь» (со слов Соловьева, Быстрицкого и Мозалевского)— «Зап. Декабристов, вып. II—Ш, Лондон, Вольная Русская Типогр., 1863, стр. 171 — 172; материалы М. Ф. Шугурова «Бунт Черниговского полка» («Русск. Арх.» 1871, 257 — 288), его же работа «О бунте Черниговского полка» («Русск. Арх.» 1902, 11, 268—302) и «Переписка по поводу бунта Муравьева-Апостола» («Русск. Стар.» 1905, V, 374 — 391).

5 «На 15-ом году своего возраста— повествует анонимный биограф Сухинова, — он завербовался и Лубенский гусарский полк. От сего времени началась его жизнь не совсем обыкновенная. Кроме трудов, и в мирное время неразлучных с званием, он на заре жизни совершил тягостную кампанию 1812, 13 п 14 годов. Семь ран — свидетельство, но не награда храбрости,— вот все, что приобрел он в славной войне. Труды не по летам и раны расстроили его здоровье и заставили рядовым выйти в отставку. В 1816 г. он отправился на родину. На пути в Херсон вошел он в сношения с графом Тимоном, командиром Изюмского гусарского полка, который убедил его выхлопотать свидетельство о дворянстве и определиться к нему в полк. Предложение было принято; получив от Тимона денег на дорогу, Сухинов поспешил в Херсон, достал нужные бумаги и вскоре определен юнкером в Изюмские гусары» («Русск, Арх.» 1870 г. стр. 909).

6 В архиве Новороссийского и Бессарабского генерал-губернаторства (часть секретная, 1826 г., № 3, л. 1 — 2) сохранилось секретное донесение А. Ф. Комстадиус от 24 янв. 1826 г. об исполнении им высочайшего повеления об аресте лейтенанта В. П. Романова: «Тотчас командировал в г. Александрию служащего в Херсонском Губернском Правлении титулярного советника Дойбана с одним полицейским жандармом, для взятия Владимира Романова и всех его бумаг и для доставления к его императорскому величеству. Александрийскому городничему я велел в первую минуту с получения предписания взять Романова под караул, опечатать при бытности стряпчего и Дойбана все его бумаги, какие в доме или в квартире найдутся, и, не рассматривая содержания оных, сдать на руки одного и другие Дойбану. На случай же Романов находился бы в Александрийском уезде, то такового-ж содержания и для равномерного исполнения было препровождено к Александрийскому земскому исправнику предписание. По разыскании местопребывание Романова открыто Александрийского уезда в селении Нерезовке, помещицы полковницы Коншиной. Земский исправник вместе с г. Дойбаном и исправляющим должность стряпчего не могли тотчас приступить к исполнению предписания, по причине отлучки Романова в Полтавскую губернию; по прибытии же его в имение помещицы Коншиной 17-го числа, исправник арестовал его, Романова, и все бумаги какие только найдены, при бытности стряпчего опечатал и сдал оные с Романовым титулярному советнику Дойбану, для доставления в С.-Петербург к его императорскому величеству». Ср. упоминания о Романове у В. И. Семевского: «Полит, и обществ. идеи декабристов», С.-Пб. 1909, 250 и у П. Е. Щеголева: «Николай I и декабристы», Петр. 1919, стр. 13. В «Списке лиц, прикосновенных по разным случаям к делу о Тайных Обществах», значится, что с Балтийского флота лейтенант Романов продержан еще 3 месяца в крепости и отправлен на службу в Черноморский флот; из-под надзора освобожден в июле 1828 г. (Н. К. Ш и л ь д е р, «Император Николай 1», С.-Пб. 1903, I, 778). Наиболее полные сведения о судьбе В. П. Романова дает «неизданный указатель к «Алфавиту декабристов» под. ред. Б. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса.

7 Краткие и неточные сведения о «приметах» Сухинова, данные к секретном отношении министра внутренних дел от 11-го февраля 1826 г.. к Архангельскому губернатору, опубликованы в «Русск. Стар.» 1899, VI, 86. В неизданном рапорте ген. Рота от 24-го февраля 1826 г. о приметах Сухинова отмечено, что последний «говорит на Русском и Малроссийском языках твердо». В официальных бумагах о розыске Сухинова он неправильно именуется иногда подпоручиком. Данные о возрасте его — «лет около 35» — ныне могут быть уточнены, благодаря приводимой ниже «выписке».

8«Выписка из дела состоящего в Херсонском Дворянском депутатском Coбрании под № 222-м о доказательствах на Дворянство Александрийского уезда Помещика Прапорщика Mихайлы Сухинова».

1795 года июня 10 дня Помещик Адександрийского уезда Прапорщик Михайло Сухинов при прошении, поданном в Екатеринославскую Комиссию о разборе Дворянства, представив в доказательство Дворянского его рода и достоинства в засвидетельствованных копиях: Выпис из Градских книг ведомства Познанского. Указ об отставке из Государственной Boенной Коллегии и Свидетельство от двадцати человек Штаб и Обер Офицеров, просил рассмотреть оные и внесть его с родом и семейством в подлежащую часть родословной книги Дворянства Екатеринославского Наместничества и выдать в род грамоту.

Свидетельством, данным ему, Михаиле Сухинову, Штаб и Обер Офицеры удостоверяют: что казенного села Красно-Каменки военный Поселянин Анисим и Губернский Регистратор Иван Емельянов Сухиновы действительно имеют происхождение свое от одного рода с Прапорщиком Михаилом Сухиновым и есть они Анисим и Иван ему Михаилу по мужской линии троюродные братьи и что они точно произошли от одного с прапорщиком Сухиновым предка по мужской линии.

Из выписки воеводства Познанского значит: что Mихайло, в Российской Империи служащий кадетом, Cyxиновский есть сын бывших урожденных Осифа и Hacтасьи из Полоцких Сухиновских, и что предки его от Королей Польских награждены за служение, храбрость и верность на Шляхетское достоинство Гербом. В указе об отставке, данном из Государственной Военной Коллегии Михаилу Сухинову 1785 года Февраля 27 дня под № 2235-м написано: что он Сухинов в Елисаветградском легко-конном полку состоял кадетом из Польскаго Шляхетства, в службе 768 Ноября с 1-го. По определеннию Военной Коллегии, учиненному Февраля 11, он Михайло Сухинов от военной службы отставлен с награждением Прапорщиком. В посемейном списке, писанном в 1795 году Августа 4-го показано: Михаил Осипов сын Сухинов, 36-ти. лет, женат, детей имеет сыновей: Анисима 4-х, Григория 1-го, дочерей Ульяну 3-х, и Марьяну 2-х годов, подданных, вывербованных его коштом из Польши Мужеска 14, Женска 10 душ в одной слободе; жительство имеет Александрийского уезда в своем поместье, Прапорщик в отставке. Троюродные братья его Анисим Трофимов сын Емельяно-Сухинов 28 лет, женат, детей нет, Иван Трофимов сын Емельяно-Сухинов 25лет, женат, имеет сына Ивана одного года, подданных и крестьян не имеют, а имеют Александрийского уезда в селении Красно-Каменном домы и недвижимое имение, жительствуют и по ревизии записанными состоят в том селении Красно-Каменном; первый чина не имеет, а последний Губернский Регистратор, служит в Александрийском Земском Суде Столоначальником. Екатеринославская Koмиссия о разборе дворянства определением, состоявшимся в 3 день Февраля 1796 года, но рассмотрении вышепрописанных документов, определила: висеть его Михаила Сухинова и братьев с семейством в четвертую часть родословной книги Дворянства Екатеринославского Наместничества и на основании 85 статьи Высочайшей и грамоты выдать в род их грамоту.

Дело о сем было в рассмотрении Герольдии и указом из оной в Херсонское дворянское депутатское Собрание 25-го июня 1808 года последовавшим дано знать, что Герольдия доказательства оного Сухинова на дворянское его достоинство нашла недостаточными и определение Екатеринославского депутатского Собрания признала недействительным. Скрепил Гражданский Губернатор Комстадиус.

9 Как свидетельствует рапорт Херсонского губернатора графу Во¬ронцову от 11-го февраля, Савоини доставил ему перед тем «некоторые бумаги, относящиеся к фамилии Сухиновых, и письма подпорутчика Ивана Сухинова к брату Степану Сухинову. В последнем, из Василькова от 10-го декабря прошедшего года, уведомляет, что того же самого дня он был у присяги Константину Павловичу и просит писать к нему в г. Житомир, куда он в скорости отправляется в полк. К подозрениям нет никакого повода; видно сальное огорчение противу отца и мачехи за неоказание пособия и благодарность брату за одолжения» (л. 13). Все бумаги Сухинова препровождены были из Херсона начальнику штаба 1-ой армии.

10 Перехваченное в Александрии письмо И. И. Сухинова от 4-го февраля препровождено было Комстадиусом 12-го графу Воронцову (л. 6), а 18-го возвращено по просьбе первого в Херсон, откуда отослано и штаб 1-й армии (л. 21 и 26). Копии письма в архиве Новороссийского генерал-губернаторства, к сожалению, не сохранилось, но мы восстановили его текст по «делу» Штаба 1-ой Армии о восстании Черниговского полка (лист 744-й).

11 Командир 9-ой пехотной дивизии 31-го январи 1826 г. довел до сведения Херсонского губернатора, что «означенный Сухинов назад тому несколько дней был примечен во фраке проезжавшим чрез Богуславский уезд с каким-то товарищем, как видно, с намерением пробраться в Херсонскую или Екатеринославскую губернию, или, наконец, пройти заграницу» (л. 13). Сведения эти, однако, оказались ошибочными.

12 Скрывшись после разгрома мятежников, Сухинов, несмотря на производившиеся везде розыски его, благополучно добрался через Гребенку и Каменку до Александрии, где, как передает с его слов Горбачевский, отыскал своего родного брата, служившего там в гражданской службе и был принят им с братским участием; но, как человек недостаточный, он ничем не мог ему помочь и, живя в наемном долге, не решался долго скрывать его у себя. Посему Сухинов, пробыв в Александрии несколько дней, написал себе паспорт отстав ноги офицера и поохал в Кишинев с целью пробраться в Турецкие владения. Путь его к Кишиневу был весьма труден и опасен; очень часто он думал, что его узнают, часто он читал объявления правительства о бежавшем мятежнике Сухинове. Иногда ему случалось ночевать вместе с отыскивавшими его чиновниками; несколько раз спрашивали его: «не случалось ли ему встретить где-нибудь человека с такими-то приметами, прозываемого Сухинов?» Наконец, после долгого и трудного странствования он приехал в Кишинев 6-го февраля 1826 г. и остановился у одного мещанина. Расспросив в городе у разных, люден дорогу и место переправы через Прут и узнавши, что очень легко сне исполнить, он решился, наконец, оставить Кишинев и вместе с ним отечество. «Горестно было расставаться с родиною, — говорил он после г. сильным чувством своим товарищам:—я прощался с Россиею, как с родною матерью, плакал и беспрестанно бросал взоры свои назад, чтобы взглянуть еще раз на Русскую землю. Когда л подошел к границе, мне было очень легко переправиться через Прут и быть вне опасности; по, увидя пред собою реку, я остановился... Товарищи, обремененные цепями н брошенные в темницы, представились моему воображению... Какой-то внутренний голос говорил мне: ты будешь свободен, когда их жизнь пройдет среди бедствий и позора. Я почувствовал, что румянец покрыл мои щеки; лицо мое горело, я стыдился намерения спасти себя, я упрекал себя за то, что хочу быть свободным... и возвратился назад в Кишинев. Пробыв несколько дней в городе у прежнего своего хозяина, я снова вознамерился бежать, опять на берегу Прута.—Та же тяжесть расстаться с родиною и опять тот же упрек совести — п я опять возвратился снова в Кишинев». Когда он возвратился во второй раз в Кишинев, он был уже без денег... Без всякой предосторожности написал он к своему отцу, где подробно изобразил свое положение, место своего пребывания и отослал сие письмо на ПОЧТУ» (op. cit., 170—171). Некоторые основания этого неожиданного решения вскрывает бар, Соловьев: «Затрудненный крайностью, удрученный бездействием и ежеминутным опасением, Сухинов решился писать к своему отцу с двоякою целью: получить от него денежное пособие, а с ним и способ к такому или другому предприятию, или же через умышленную неосторожность обнаружить правительству свое убежище. Как ни тягостно было последнее намерение, но оно казалось ему лучше неопределенного его положении, которое совершенно утомило его« («Русск. Арх.» 1870 г., стр. 917)

13 Биографы Сухинова ошибочно полагают, что перехваченное в Александрии письмо отправлено было из Кишинева (Записки Горбачевского, 171; «Русск. Арх.» 1870, стр. 917). «В сем письме - как свидетельствует отметка в рапорте от 7-го марта 1826 г. главнокомандующему 1-он армией Комиссии военного суда, — Сухинов просил брата выпросить ему у отца денег 50 р. и переслать в Кишинев, ибо он сам знает теперешнее его положение, что крайнее находится во всем» («Русск. Арх.» 1902, II, 301).

14 В своих Могилевских показаниях Сухинов утверждал, что «решился написать к своему брату, чтоб правительству дать случай его взять, знал, что письма такового рода перехватываются, ибо он неоднократно и сам намеревался явиться начальству, но ужас содеянного им преступлении колебал его в сем предприятии и потому, но разнесшимся слухам, что его ищут, он, Сухинов, пробрался в Кишинев, там нанял себе квартиру с платою за месяц по 15 рублей и проживал только одиннадцать дней, до самого взятия его Сухинова под арест» («Русск. Apх.» 1902, II, 301). Об обстоятельствах последнего картинно повествует И. И. Горбачевский: «15 февраля Сухинов сидел один в дальней комнате, преданный самым мрачным мыслям, как вдруг увидел пред собою полицеймейстера, который, посмотрев на него пристально, вышел ион, не сказав ни слова. Нельзя было не догадаться, что его узнали; но Сухинов спокойно ожидал своей участи. Вскоре после сего приехал генерал Желтухин с помянутым полицмейстером. На вопрос генерала, кто он таков Сухинов отвечал смело: офицер Черниговского полка; после разбития С. Муравьева, я бежал, скрывался до сих пор в Кишиневе и других местах; я с радостию отдаюсь в руки правительства, мне тягостно мое положение (op. cit., 171 —172). Ср. неточные и глухие сведения об аресте Сухинова (без имени последнего) в «Воспоминаниях» проживавшего в 1826 г. в Кишиневе Ф. Ф. В и ге л я (ч. VII, М. 1893, стр. 83).

15 Как свидетельствует И. И.Горбачевский, дорога из Кишинева в Одессу была весьма тягостна для Сухинова: цепи, обременявшие его руки и ноги, были столь тесны, что железо впилось в тело. Холодная и сырая погода, трудный путь, боль, производимая цепями, расстроили его здоровье; раны, полученные им в Отечественную войну, открылись, и он чувствовал лихорадку. В Одессе он был представлен немедленно гр. Воронцову, который принял его очень ласково и оказал величайшее соболезнование. Цепи с Сухинова были сняты, по приказанию графа. Ему была отведена особенная комната в доме генерал-губернатора, дано новое белье, предложен обед и ужин. Более сдержанно передает о приеме Сухинова Воронцовым бар. Соловьев (op., cit., 918). данные которою совпадают с рапортом Одесского полицмейстера от 18-го февраля о содержании с государственного арестанта подпоручика Сухинова в Одесской полиции» (л. 47).

16 В начале пути — свидетельствует Горбачевским — «обхождение полицейского чиновника было грубо и даже жестоко. Сухинов переносил оное с терпением. Приехав в Житомир, частный пристав остановился в трактире обедать, Сухинов, пользуясь сим, просил позволения отдохнуть несколько времени, представлял ему, что открывшиеся раны и расстройство здоровья лишают его возможности продолжать по-прежнему дорогу. Грубости были ответом на его просьбу. Сухинов, выведенный из терпения и раздраженный жестокостями частного пристава, схватил нож, лежавший на столе и, бросившись на него, вскричал в бешенстве: я тебя, каналья, положу с одного удара; мне один раз отвечать; по твоя смерть послужит примером другим мошенникам, подобным тебе». Испуганный полицейский чиновник упал на колени и, дрожа весь от страха, просил прощения во всех оскорблениях, нанесенных им Сухинову, обещал вперед быть вежливым и делать все, что от него будет зависеть. Частный пристав сдержал свое слово: от Житомира до Могилева заботился о Сухинове, как о своем родном, позволяя ему отдыхать, сам перевязывал ему раны, был учтив и вежлив» (op. cit.. 172 — 173). Как видно из «дела», на уплату прогонов при командировании для отвода из Одессы до Могилева-Белорусского одного государственного, преступника и на продовольствие, в пути — Кристичу отпущено было 868 руб. 80 коп. ас сиг. (л. 65).

17  «Действия советника Савоини — отмечал Херсонский губернатор, препровождая рапорт этот гр. Воронцову, - по началу и продолжению его розысканий показывают отличное его усердие, точность, расторопность и благоразумие и, имеете с тем. удостоверяет, что вен служба его сопровождается сими превосходными и редко соединяющимися в одном лице качествами. Посему поставляю себе в непременный долг усугубить пред вашим сиятельством нижайшую и убедительнейшую просьбу об исходатамствовании, ему чина коллежского асессора. Награда сии откроет г-ну Савоини путь к высший должностям и будет сколько для него лестна, столько для службы полезна".

Ю. Оксман. Поимка поручика Сухинова//Декабристы. Неизданные материалы и статьи / под ред. Б. Л. Модзалевского и Ю. Г. Оксмана ; Всесоюз. о-во полит. каторжан и ссыльно-поселенцев. - М. : [Тип. изд-ва Брокгауз-Ефрон], 1925. - XVI, 336 с. : ил., 6 л. ил. портр., пл. - В подзаг. : Труды Пушкинского дома при Рос. акад. наук.
Источник

0

15

М.В. Нечкина. Заговор в Зерентуйском руднике.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Сухинов Иван Иванович.