Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту.


Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту.

Сообщений 1 страница 10 из 42

1

Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту

Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823, и 1824 г.г. экспедицией под начальством флота лейтенанта Ф. П. Врангеля. Под общей редакцией Контр-адмирала Е. Шведе.

   

Письма Ф. Ф. Матюшкина из его сибирской экспедиции 1820--1824 гг. до последнего времени не были известны. По мнению ряда исследователей (Грота, Гастфрейнда и др.), они считались утраченными.
В начале 1948 года литератор ст. лейтенант Ю. В. Давыдов сообщил издательству Главсевморпути, что часть переписки Ф. Ф. Матюшкина обнаружена им в рукописном фонде Государственной публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.
Рукопись поступила в государственную библиотеку после Великой Октябрьской социалистической революции (в 1919 г.) из личной библиотеки принца Сергея Ольденбургского. Автограф представляет собой переплетенную тетрадь с золотым обрезом; в нем заключены письма Ф. Ф. Матюшкина к директору Царскосельского лицея Е. А. Энгельгардту, охватывающие период от 21 августа 1817 по 26 июня 1824 гг. В рукописи недостает много страниц, о чем можно судить по оставшимся в тетради корешкам обрезанных листов. Всего сохранилось 159 исписанных страниц и 15 чистых. К письмам приложены 11 рисунков, сделанных рукой Ф. Ф. Матюшкин карандашом, акварелью и пером. Бумага разных размеров и цвета.
Письма по содержанию распадаются на три группы. К первой относятся письма Ф. Ф. Матюшкина времени его кругосветного плавания на "Камчатке"; ко второй -- основной -- письма из Сибири; в третьей части -- письма из Москвы, после возвращения из сибирской экспедиции. Два последних письма написаны в Петербурге. В письмах упоминаются товарищи по лицею: Комовский, Яковлев, Пущин, Горчаков, Кюхельбекер, Илличевский и др. Из других лиц интересны упоминания о Пестеле, Крузенштерне, Головнине, Врангеле и др.
Ниже публикуются извлечения из второй и третьей части рукописи, а также фоторепродукции с рисунков, относящихся к сибирской экспедиции.
Подготовка рукописи для публикации по просьбе издательства Главсевморпути осуществлена научным сотрудником Государственной публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина Б. И. Равкиной.
В примечаниях приведены выдержки из ответных писем Е. А. Энгельгардта, опубликованных в книге Н. Гастфрейнда "Товарищи Пушкина во императорскому Царскосельскому лицею", т. II, СПб., 1912.

0

2

ПИСЬМО ИЗ ТОМСКА ОТ 9 МАЯ 1820 ГОДА (No 5)

Я виделся с Илличевским! {Илличевский Алексей Дамианович -- товарищ Пушкина и Матюшкина по Царскосельскому лицею. По окончании лицея был причислен к почтовому ведомству и откомандирован на службу к отцу, который в то время был Томским губернатором.} Егор Антонович. Из Тобольска (пробывши там три дня) мы отправились 29 апреля после обеда. Илличевский, родной дядя нашего, и еще некто Бакулин провожали нас за город до первой станции. 35 верст мы ехали 8 часов и никогда время не проходило так скоро. Мы на дороге ели, пили, поклонялись явленному образу, чтобы выманить у архимандрита абаматского монастыря бутылку мадеры... шумели, кричали, пели, веселились, наконец, приехали на станцию в Бакшееву деревню, поужинали и заснули, чрез несколько часов проснулись, простились и поехали в разные стороны.
Так-то, Егор Антонович, видите ли, как Ваш Федернельке поживает, не унывает -- где он, там ему и весело.
Но вот я уже написал целую страницу, а только что сказал Вам, что я ел да пил, а что видел реку Сибирь, что видел поле решительной битвы, что видел место главного укрепления Кучума, что видел речку, в которой утонул Ермак, что видел Тобольск -- о том ни слова не сказал. Но извините меня, я теперь с лицейскими, сам себя не помню.
Река Сибирь -- это ручеек, тянущийся в ущелье высокой горы -- видно по ложу, что она была глубокая и широкая река.
Поле решительной битвы -- это не что иное как гладкое, высокое место, на коем было последнее побоище, где Ермак поборол Магмета Кула, где вместе с поэтом:

"Ты мой теперь, он возопил
И все отныне мне подвластно".

Вы видите, Егор Антонович, что сведения сибирской истории я почерпаю не из Фишера или Миллера, а из Дмитриева {Дмитриев Иван Иванович (1760-- 1837) -- известный баснописец, поэт и сатирик. Матюшкин цитирует его оду "Ермак". -- Ред.}, виноват, по-настоящему надо б было сказать, где он победил Кучума; но что напишешь пером, того не вырубишь топором, а переписывать письмо ей-богу недосуг. На сем поле находится четырехугольное место, огражденное деревянною стеною так, как обыкновенная татарская могила. Кто здесь погребен, не знают, но только место сие священно для татар: они из-за 300, 400, 500 верст собираются сюда в половине июня, здесь молятся и приносят в жертву козлят и лошадей -- кому, для кого и почему -- сами не знают, это у них сделалось обычаем. Отсюда видно место, где было главное укрепление Кучума, видно только одно место, следов же никаких нет. Иртыш переменил свое течение и год от году более и более подмывает не скалу, а песочную гору, на коей оно находилось.
Место, на коем погиб Ермак, также видно -- речка Вилуй. Смерть сего великого и счастливого завоевателя сохранит имя ее в летописях.
Наконец, мы добрались до Тобольска. Подъезжая к городу и будучи предубеждены в его пользу, Вы в самом деле подумаете, что он был большой и красивый город, но как наружность обманчива! Местоположение его украшает Иртыш, горы, церкви, присутственные места первые открываются, они дают Тобольску прекрасный вид; но Вы въедете и, исключая изб и деревянных домиков, ничего не увидите: вместо университета, который здесь было предположено завести и коему сделано такое чудесное, можно сказать, постановление, здесь находится училище без учеников и в коем самого учителя надобно учить грамоте.
О городе я Вам ничего более не пишу, он ничем не примечателен. Так как он находится в стороне от большой торговой китайской дороги, то он хотя и не в чем не нуждается, однако же ни чем не изобилует. Здесь делаются винтовки для всего промышленного края Сибири -- выражение из Зябловского землеописания.
В Тобольске я нашел одного своего родственника и однофамильца -- 22 лет был он надв[орный] советн[ик], несчастным случаем он был сослан и вот теперь уже 18 лет томится в изгнании. 150 верст от Санкт-Петербурга есть у него деревня и в самом Петербурге три дома, а он живет в крайней бедности -- пропитывается тем, что дает уроки на фортепьянах и во французском и немецком языках. Слезы навернулись на глазах у него, когда он меня увидел: "Так есть люди, которые меня помнят!" Ближайшие родственники завладели его именьем.
В Тобольске провел время очень хорошо. И в Сибири есть люди и очень добрые.
Пора мне кончить письмо, Егор Антонович. О Томске и Томской губернии -- ни слова. Илличевский возвращается в Петербург, он Вам привезет томы и с большим складом написанные, как мое письмо, и, я, думаю, вернее, полнее тех известий, какие я Вам могу доставить.
(Из Тары в Каинск 353 версты мы проехали сутки, здесь этому не удивляются).
Прощайте, Егор Антонович, третьего дня мы приехали в Томск -- город, который не может равняться с Тобольском -- этого довольно.
Здесь мы остановились в доме дяди Илличевского. Он нам дал письма к себе в Томск. Приехавши я тотчас послал свое кольцо чугунного братства {Е. А. Энгельгардт раздал первому выпуску лицея чугунные кольца в знак прочности лицейского товарищества.-- Ред.} к нашему лицейскому старичку. Он тотчас прикатил ко мне.
Ах, Егор Антонович, как любо видаться с лицейскими в таком отдаленном краю. Хоть он к Вам не пишет, однако же Вас помнит и любит -- чудесный минеральный кабинет везет к Вам и целую палату редкостей.
Прощайте, Егор Антонович, прощайте, Марья Яковлевна {Мария Яковлевна Энгельгардт -- жена; Е. А. Энгельгардта. -- Ред.}, вспоминайте иногда Матюшкина, лицейского пустынника, вспоминайте меня иногда.
Всем Вашим, всем лицейским старичкам от меня и от Илличевского поклоны. Мы праздновали с Алешей Пущина именины.

Томск, 9 мая 820 года.

0

3

ПИСЬМО ИЗ ИРКУТСКА ОТ 23--30 МАЯ 1820 ГОДА (No 6)

Виноват, виноват, виноват и еще раз виноват, Егор Антонович, что не писал я Вам так долго. Но Вам надобно сказать, что Матюшкин совсем избаловался. Он только и думает, где бы ему хорошенько пообедать и... и на почтовую бумагу, которая лежит у него на столе, не взглянет. Он говорит, что ему недосуг, что он занят. -- А спросите-ка его: чем? -- Ага, брат, покраснел! что?!... не хочешь, чтобы это узнали в Царском селе? -- Нет, Егор Антонович! я вам все расскажу: -- знаю, что Матюшкин ist ein Seehund {Тюлень. -- Ред.}, но у него есть глаза; он с некоторого времени стал рассуждать о женщинах -- он уже нонче стал разбирать их: эта хороша, та прекрасна, третья мила, а от четвертой он и без ума.
Вы не поверите, какой он стал плут, недаром его из Томска так скоро выжили, какую он, было, там заварил кашу!.. Илличевский живой свидетель -- он Вам все расскажет. Напроказил, было, он в Томске -- только-только что успел ускользнуть от шпаги, двухствольного пистолета, ружья и бог весть скольких дубинок. Препорядочно поколотили бы молодчика -- он пустился на романы. Окно, сад, лестница, красная девица, оплакивающая смерть отца, мать, Аргус, кинжал (или кортик), свидание, похищение. Вот были заданные слова романа, но автор сплошевал, все шло нельзя лучше, все шло к развязке -- как вдруг... довольно сказать вам, что он рад, очень рад, что ему надо ехать за тридевять морей в тридесятое море, на Шалагской Нос и далее, далее, далее.
А пока я еще не доехал ни до Якутска, ни до Зашиверска, ни до Нижне-Средне-Верхне-Колымска, ни до Баранова Камня и еще очень далек от Шалагского Носу. Пока еще я все в Иркутске и так все, что я Вам могу сказать о Сибири, будет кончаться Иркутском.
23 мая, воскресенье утром, я прибыл в Иркутск усталый, измоченный до последней нитки, скучный, сердитый. Итак Вы можете догадаться, что первое впечатление, которое сделал на меня Иркутск, было для него весьма невыгодное. Мне не нравился прекрасный вид, который представляется, когда подъезжаешь к городу -- я не видал ни быструю, величественную Ангару, ни множество (т. е. 12) церквей и монастырей, не видел ни многолюдства, ни деятельности торгового города, мне все казалось так дико, печально, пасмурно, как я сам был. У меня уж отняли подорожную... я уже в Иркутске... вот уже я проехал полгорода, а еще ничего не видал и не слыхал. Наконец, ямщик разбудил меня, не от мечтаний, потому что я ни о чем не думал: "Куда прикажете везти Вас?" -- "Куда хочешь". -- Через 5 минут я остановился перед большим каменным домом, я послал матроса узнать, можно ли достать квартиру? -- "Нельзя, все занято". -- Поехали далее, останавливаемся, спрашиваем. -- "Нельзя, все занято". Еще проехали улицу и еще ответ: "Нельзя все занято". "Чорт меня возьми. Иркутск хуже последней чухонской деревни, даже хуже Петропавловской гавани. Вези меня в полицию!" -- закричал я с сердцем. -- "Как Ваше благородие?! Что? в полицию Вас везти?" -- "Да, да". -- "Да для чего же, Ваше благородие?" -- "Я хочу отдохнуть, устал..." -- "В полиции?.." -- "Да, да! Там я уж постараюсь себе заслужить уголок -- за этим дело не станет". -- Через четверть часа я в полиции, вхожу, полное собрание архиплутнесимусейших удивилось -- "Милост. госуд., я устал, как собака, искал квартиры и не нашел, отведите мне где-нибудь уголок, комнатку..." -- "Извольте-с, тотчас. Сейчас. Слушаюсь. Вот-с здесь напротив-с можете-с пристроиться". -- "Хорошо-с", -- сказал я и пошел искать дом свой.
Скажите барону Сакену {Остен-Сакен Александр Федорович, гувернер лицея, затем библиотекарь. -- Ред.}, что квартира моя была бы для него редкая, неоцененная находка! Кровля зеленая. Какая богатая флора! В каком изобилии! Анемона patens, vernalis, sibiriia, pratensis narcisseflora? растут около трубы, взгляните, там далее вьется Роtentilla fragarioides и bifuria, a вот здесь и жолобу смотрится Adonis apennina.-- Какие ароматы! Какой прекрасный холмик! Вы не подумайте однако же, Егор Антонович, что я, сидя на кровле, ботанизирую -- нет, нет! Я с улицы, стоя подле дому, смотрю на крышу, не подумайте опять, что я сделался патагоном {Житель Патагонии. -- Ред.}, великаном, -- нет, во мне все еще 8 или 9 вершков. -- Наконец, я спустился в верхний этаж своего пресловутого дома. -- Опять вспомнил Сакена, взгляните, как прекрасно здесь прорезывается под образом Николы чудотворца Atragene alpina, да взгляните на самый образ -- если бы то не было произведение богомаза, если бы это было существо живое -- я бы его в банку со спиртом, да и в Петербург, в кунсткамеру -- ничего нет похожего на человека, верно святой!
Множество образов, портрет Павла, один стул о трех ножках, другой без четвертой, столик в углу, кусок зеркала, серый кот и сердитая, бранчливая старуха-хозяйка -- вот вся моя мебель! Не правда ли, завидное хозяйство!

Окончание впредь

Врангель посылает меня в Верхоленск купить для нашей экспедиции судно (павозку), чтобы ехать до Якутска. Я не имею времени кончить письмо мое к Вам и даже еще ни разу не писал из Сибири к матушке. Напишите несколько строк в Москву, браните, журите меня, я виноват.
План будущего моего письма.-- Обед у Михаила Михайловича {Сперанский Михаил Михайлович Известный государственный деятель начала XIX века, автор известного либерального проекта преобразования государственного строя России, в котором нашли отражение идеи конституционной монархии. Эти реформы не встретили поддержки царя и крупнокрепостнической дворянской знати. В 1812 году Сперанский был выслан в ссылку в Н. Новгород, а оттуда переведен в Пермь. В 1819 году был назначен сибирским генерал-губернатором. -- Ред.}. Знакомства, обеды, вечера, гулянья в Иркутске, достопримечательности, древности, женщины, смесь, примечания, анекдоты и пр. и пр.
Ах, Егор Антонович, я и забыл, что сегодня 30 мая, я Вас утруждаю писать в Москву. Вы и мои бредни не прочтете, экзамены, выпуски, Лицей, пансион, хлопоты, хлопоты.
Марье Яковлевне -- нижайший поклон, всем Вашим мое почтение, всем желаю теплейшего лета, нежели каковое меня ожидает.
A propos, китайские конфеты очень вкусны.
Помнят ли меня старички?
Федернельке

Иркутск, 30 мая 1820.

0

4

ПИСЬМО ИЗ ИРКУТСКА ОТ 3 ИЮНЯ 1820 ГОДА

Ахти, ахти беда с моим систематическим порядком! Вот почтовый день, а я, исписавши два листа кругом, еще ничего почти не написал, или по крайней мере не написал на два рубли, цену, сколько стоит пересылка моей эпистолы к Вам. Позвольте же мне выверстать 1 р. 75 коп. рисунком, снятым мною с натуры. Чем богат, тем и рад.
Это вид Иркутска со стороны Московской дороги, перед Вами Ангара, в левой руке (No 1) по песку течет Ушаковка. Нарисовавши, я увидел свою ошибку, в натуре оно гораздо лучше оттого что: I -- большая разница между прекрасным видом и прекрасным ландшафтом, II -- дело мастера боится.
NB Вас обнимает горизонт на 280°!!! Прощайте, Егор Антонович, прощайте, Марья Яковлевна. Поминаете ли когда-нибудь Вашего Windbeuteln {Ветрогона. -- Ред.}. Нет? Вы в кругу ваших детей, лицейских старичков -- а я один! Один -- никого не имею! Я чувствую все мученье разлуки. Прощайте, скоро 9 июня! О, Царское Село!
Ф. Maтюшкин.

3 июня 1820-го года.

0

5


ПИСЬМО ИЗ ИРКУТСКА ОТ 3 ИЮНЯ 1820 ГОДА (No 7)

ОБЕД У МИХАИЛА МИХАЙЛОВИЧА, ЗНАКОМСТВА, ИРКУТСКАЯ ЖИЗНЬ, ОБЕДЫ, ВЕЧЕРА, ГУЛЯНИЯ, ПОТОМ СМЕСЬ, ПРИМЕЧАНИЯ, АНЕКДОТЫ И ПР. И ПР.
(Окончание).

В тот же самый день, когда я приехал, я представлялся Михаилу Михайловичу, отдал ему Ваше письмо, которое он при мне распечатал, пробежал и позвал меня и Врангеля к себе отобедать. "За обедом мы короче познакомимся", -- сказал он. -- Во время стола никого не было посторонних, исключая Врангеля, некоего Тимковского, отправляющегося с духовною миссиею в Китай, и меня. Михайло Михайлович был чрезвычайно весел, шутил, смеялся и за второй рюмкой (или перед вторым блюдом) я забыл, что сижу с сибирским генерал-губернатором, с совершенно мне незнакомым человеком. Он, не могу понять, каким образом, кажется, узнал все мои томские шалости. "Вы не будете ли больны, как в Томске, когда Вам надобно будет оставлять Иркутск? (Врангель сказал ему, что я болел и оттого на время остался в Томске). "Нет, Ваше превосходительство, я думаю, я надеюсь, что..." -- Что Вы здесь того не найдете, что в Томске. Что, господа, не жениться ли перед этой холодной экспедицией?" -- "Жениться, ваше превосходительство! Избави мя от лукавого". -- "Нет, в самом деле, господа, женитесь-ка, выбирайте себе сибирских красавиц. Рудаков женился, Воронов, приехавши в Иркутск, воротился в Омск за несколько тысяч верст, чтобы жениться -- да сколько флотских офицеров приезжают сюда за невестами. Я Вам позволю, Фед[ор] Фед[орович], ехать в Томск". -- "Мне? В Томск?" -- "Да..."
Потом переменился разговор, говорили о нашей, об устьянской, о байкальской (для отыскания новой дороги около моря), о китайской экспедиции и, наконец, о здешних делах.
Зная, как в Петербурге все криво и косо толкуют, что здесь делается, я думаю, Егор Антонович, что Вам будет приятно услышать от меня несколько слов как от самовидца. Николай Иванович Трескин, бывший губернатор, отрешен от должности. Он не тиран, он не взяточник, как его описывают, напротив того, его народ любит как городской, так и в деревнях. Если он погиб, то главная причина Агнеса Федоровна (это я слышал и не понимаю, каким образом), его бывшая супруга (та самая, которую разорвали лошади) и исправники, особливо некто Лоскутов в Нижнеудинском уезде. Прекрасно для проезжающих видеть везде большие, по плану выстроенные деревни, мосты через мелейшие речки, ручьи, болота, на станциях все в величайшей исправности, скорость езды; но надобно знать, какие средства он для сего употребил. Такие средства может употреблять только царь, самые насильственные. Лоскутов был маленький тиран, был царь в своем уезде. Он назначал повинности, от сохи он гнал мужика для починки дороги, другого на перевоз, третьего туда, того сюда, словом, никто не имел свободной воли. Несмотря, однако, на то, что он имел такую власть и силу, он не осмеливался так, как у нас в Царскосельском уезде, подле государя, брать у крестьян деньги. Для сего он выдумал "честный" способ грабить людей -- монополию на продажу рогатого скота. Что погубило Лоскутова, так это то, что он высек одного протопопа (он для церкви собирал соболей) и потом углем написал на лбу "В" и нарисовал на носу надрезы. Трескин хотя набожен, но не очень жалует попов, смотрел на это сквозь пальцы. Что ж касается до насильных средств, которые Лоскутов потреблял для содержания порядка, их Николай Иванович не одобрял, часто делал выговоры, стращал сменить. Нет, мне кажется, земли, где бы было больше раздоров, ссор, интриг, партий, как в Сибири; что человек -- то особенная партия, всякий радуется несчастию другого. Когда Трескин был в силе, сколько было у него приверженцев, которые пользовались его благорасположением, милостию, -- а теперь, они первые доносчики, они более других стараются о его гибели, а спросить их для чего?.. Будут, будут поминать Трескина, но уже поздно -- теперь уже многие говорят: прежде было лучше, прежде было дешевле. Николая Ивановича дела кажется приходят к концу, он должен заплатить 85 т. (ведь он отвечает за то, что случается в Зашиверске, Верхнеколымске и далее). На сих днях он оставляет Иркутск, Михайло Михайлович же проживет весь июнь. Что касается до других чиновников, я об них не упоминаю. Лоскутов помрачил всех.
З_н_а_к_о_м_с_т_в_а. Извините меня, Егор Антонович, что я не соблюл порядка и после обеда Михаила Михайловича успел написать 6 страниц бог знает чего, но это в последний раз и теперь я буду точнее всякого немецкого профессора.
Здесь в обыкновении обеденные дни, это значит, что каждый семейный дом имеет прекрасное обыкновение кормить всех холостых и женатых мужчин. Здесь в Иркутске я менее беспокоюсь об обеде, нежели в Петербурге. -- Бьет час. Кто кормит сегодня честных людей? Савелий (имя моего матроса), дай список! И он мне подает на 1/4 листа разграфленную табличку (на обороте копия). Я одеваюсь, иду, и опять с теми же самыми лицами встречаюсь, которых видел накануне в другом доме.
[На обороте листа]

Обеды в продолжение недели

П. M. M. Геденштром
В. В. Ф. Нараевский
С. Н. И. Трескин
Ч. И. Б. Цейдлер
П. В. П. Кузнецов
С. М. И. Кутыгин
В. Н. И. Трескин
Сверх того можно каждый день быть у M. M. Геденштрома и М. И. Кутыгина.

-----

M. M. Геденштром тот самый, который открыл Новую Сибирь {Остров Новая Сибирь был открыт промышленниками купца Сыроватского в 1806 году. Геденштром же, посетивший этот остров в 1809--1810 гг., дал ему это название.-- Ред.}.
В. Ф. Нараевский -- полковой командир.
И. Б. Цейдлер -- комендант.
В. П. Кузнецов -- поверенный Американской компании и откупщик.
М. И. Кутыгин -- наш флотский, начальник Адмиралтейства и заведывает всеми судами на Байкале.

0

6

ПИСЬМО ИЗ ИРКУТСКА ОТ 9 ИЮНЯ 1820 ГОДА

9 июня 1817 в Лицее, в Царском Селе.
9 июня 1818 в Петропавловске на Камчатке.
9 июня 1819 на Азорских островах.
9 июня 1820 в Иркутске в Сибири!
В продолжение трех лет я сделал около 10 000 верст берегом, и до 175 000 морем. Ах, Егор Антонович, когда, когда я проведу опять 9 июня в Царском Селе с своими старыми лицейскими? Когда, когда?
Ваш странствующий старичок.

P. S. Пущина, Саврасова и Есакова {Пущин Иван Иванович, Саврасов Петр Федорович, Есаков Семен Семенович -- товарищи Пушкина и Матюшкина по лицею.-- Ред.} поздравляю.

0

7

ПИСЬМО С ДОРОГИ (ИЗ ИРКУТСКА В ЯКУТСК) ОТ 3 ИЮЛЯ 1820 ГОДА (No 8)

Егор Антонович! Правда ли это? -- Верить ли мне? Лицей сгорел! Илличевский мне пишет: "Он (курьер) видел уже на месте дворца одни стены, обгоревшие, опаленные, без крыши, окон и дверей. Загорелось от церкви 11-го числа (июня) в бытность во дворце самого государя, стало угасать 14-го, изо всего дворца спасено только несколько комнат, в коих пребывание имела Елизавета Алексеевна" --
Так Лицея больше нет?.. Нет, я этому не верю. Неужели по возвращении моем Царское будет для меня чуждо? Ужели одной награды за все предпринятые мною труды, которую я жажду -- минуты свидания с друзьями лицейскими в Царском Селе, ужели она тщетна? Нет, нет, я этому не верю. Егор Антонович, обрадуйте меня, напишите, что все неправда, ложь... напишите, что Лицей... напишите, что через 3 или 4 года я могу еще найти 12 номер {Номер комнаты в общежитии Лицея, в которой жил Матюшкин. -- Ред.}, где 6 лет моей жизни протекли, как безмятежными сон, и что через 6 лет самой беспокойной, самой бурной жизни я опять могу отдохнуть там несколько времени. -- Напишите мне, сделайте милость, обо всем. Егор Антонович! Напишите, успокойте меня {*}. Письма свои адресуйте на имя Матвея Ивановича Кутыгина, флота лейтенанта, начальника морской команды в Иркутске, а Вас прошу доставить Ф. Ф. Матюшкину.
{* В ответном письме от 10 сентября 1820 г. Энгельгардт писал Матюшкину:
"Сгорел, друг мой! Сгорел наш Лицей от крыши до погреба, и кроме стен, черненных дымом, ничего не осталось. Нет 12 нумера, нет залы, нет того окна, в котором 1 марта 1816 года я в первый раз с Вами говорил, где началась дружба между мною и многими из вас; нет той колонны, где ты мне изъявил свое желание путешествовать; нет арки, где я тебе объявил, что твое желание исполняется; нет... да, внего нет, все исчезло, все пепел, и Лицей живет только еще в сердцах... Храните это воспоминание, друзья, священный союз юношества да проводит вас до гроба. Аминь.
По возвращении твоем ты, впрочем, найдешь все опять по-прежнему, будущей весной воспитанники въезжают во возобновленный Лицей, который по воле государя должен быть отделан совершенно наподобие прежнему".}
Теперь я на Лене, недалеко от Киренска откуда я намерен отправить сие письмо.
Иркутск я оставил 25 июня тотчас после вечера, бала и ужина, который давал комендант по случаю именин своих. Я опять влюблен (або корчил) или, лучше сказать, в меня влюблены. При прощании: обморок, слезы, клятвы... но чуть что напишешь пером, того не вырубишь топором -- и если я не забуду сего, то по возвращении моем я Вам все расскажу. На возвратном пути я буду пожинать посеянные мирты.
Но Киренск уже виден, а я еще ничего не сказал Вам, и нет времени исправить свою ошибку. -- Прощайте, будьте здоровы. Из Якутска Вы получите от меня что-нибудь т_о_л_к_о_в_о_е.
Прощайте, Марья Яковлевна!
Всем Вашим, всем лицейским поклон от М_а_т_ю_ш_к_и_н_а.

3 июля 820-го года. Река Лена.

P. S. Нельзя ли мне будет получать "Сын Отечества", или какой-нибудь другой журнал? М. И. Кутыгин все будет пересылать. -- Не оставляйте Вы меня своими письмами, напомните меня старичкам.
Что касается до "Сына Отечества", то подпишитесь на имя М. И. Кутыгина в Иркутск, тогда пересылка не будет так дорога -- я его обо всем предуведомил.

0

8

ПИСЬМО ИЗ ЯКУТСКА ОТ 24 ИЮЛЯ 1820 ГОДА (No 9)

Прощайте, Егор Антонович, и прощайте теперь навсегда или по крайней мере на долго, долго. Я еду из Якутска и сверх того еще один. Барон Врангель останется некоторое время еще здесь, чтоб принять остальную кладь, следующую для нашей экспедиции, а я -- я еду закупать и заготовлять рыбу, собак, строить избу и, наконец, знакомиться с нижнеколымскими жителями, чтобы при выборе их в нашу экспедицию знать, которые расторопные и усердные. Через неделю Вы уже ни строчки не услышите и не получите от меня -- будущее письмо мое будет (No 10) от 1 мая 1821 года, а Вы его получите 1 декабря.
Из Иркутска мы выехали 25 июня, так как я Вам и писал в письме моем из Киренска. До Верхоленского острога, т. е. 280 верст, есть еще тележная дорога и такая прекрасная, как по ровности своей, по исправности на станках, так и по живописному положению своему, какой Вы не найдете ни в Англии, ни во Франции, ни даже в Сибири. В те же сутки мы приехали на Качужскую пристань (250 от Иркутска), где стоял купленный мной для обеих экспедиций павозок. Тотчас перебрались на него со всею кладью и на другой день, перекрестившись, пустились вниз по Лене. -- Сначала нас беспокоил дождь, но через 2 или 3 дня наступила ясная погода, и мы уже тогда не ходили сверху -- разнообразная и величественная дикость берегов, здесь нависла над нами скала, седые волны омывают подножие, она, кажется, грозит ежеминутно падением своим, между тем проходят века, и всесокрушающее время не смеет ее коснуться. -- Там далее багровое зарево от горящего лесу -- дикие племена тунгусов, кочующие со стадами своими, зажигают их. Медведи и олени ищут спасения своего, бросаются в реку и достигают другого берега. -- Здесь видны оставленные жителями селения, наводнением многие лишились жизни, а другие, сохранивши еще бедное существование свое, пропитываются милостию богатейших.
Ба! -- любо самому, как прочел начало письма! -- Вот отрывок красноречивейшей галиматьи. Вы видите, Егор Антонович, что я еще не забыл уроки Н. Ф., помню их через 3 года и за 8000 верст. Но я уверен, что Вы желаете знать, что значат все эти пожары и наводнения. Так, позвольте же, я все проще расскажу.
Прошлого года было от беспрестанных проливных дождей чрезвычайное наводнение, все низменные места залило, деревни и юрты, построенные даже на 5 сажен (во время маловодия) выше поверхности воды, затопило, много домов снесло -- жители и рогатый скот, которые не успели спастись в хребтах, погибли. И нынешнего года Киренск и около лежащие станки были затоплены вдруг выступившею большою волною. Сколько я ни расспрашивал, сколько ни старался узнать, отчего это? как случилось? -- мне боле ничего не говорили как только, что ночью выступила вода из берегов (довольно крутых) и вдруг почти в одно время покрыла более нежели на 100 верст все берега. Вероятно, скопившийся лед остановился в узких протоках между островами, потом его вдруг прорвало и ужасная масса воды горою хлынула на близлежащие места.
Хозяйка моя, богатая и молодая вдовушка, хотела со мной познакомиться и попросила меня почаевать с нею (чаю напиться). Это меня сбило с толку, и я в третий раз принужден начать рассказывать.
Плавание по Лене спокойно и довольно поспешно, особливо весною (но мы делали в сутки не более 150 в.). Здесь большею частью бывает летом маловетрие, чаще других бывает N, но, однако, мы и здесь имели штормы, которые не токмо совершенно останавливали, но еще и несли вверх по (течению разумеется) наш павозок. Против сего здешние плаватели (ямщики) нашли средство. Они делают водяной парус, который опускают перед павозком в воду -- течение реки, будучи на глубине быстрее, принуждает павозок держаться против ветра и итти вперед, сверх того верхний реек (древка) удерживает и рассеивает волнение. Но мы на место такого водяного паруса вырубили несколько лесин, связали их, привязали к одному концу каменья и, опустив перед судном в воду, взяли к себе отчалку. Действие их было почти то же, как и водяного паруса, и мы хотя медленно, но все подвигались вперед. 2 июля мы вошли в Кривые луки. Название сие произошло вероятно от того, что в сем месте Лена чрезвычайно извилиста (по здешнему идет вавилоном), иногда направление ее бывает даже на S. Течение весьма слабо, мы делали не более 3 верст в час. 3 июля мы прибыли в Киренск, откуда Вы получите от меня письмо, в котором Вы не узнаете лицейского пустынника. О Киренске я Вам ни слова не могу сказать, он -- уездный город и такой, каких у нас в России много, следственно, очень посредственный. 5 июля утром прежде восхождения солнца (между частыми островами и Дубровскою станциею) мы прошли два каменных утеса, называемых щеками, совершенно вертикальных и до 80 сажен вышины. Чрезвычайно быстрое течение (и даже опасное, при малейшей неосторожности оно бросает на один выдавшийся каменный утес, называемый пьяный бык, -- здесь разбились несколько барок с вином) и темнота препятствовали мне срисовать их, а впрочем мне кажется, что вид в натуре гораздо лучше, нежели в рисунке. Довольно тихо сказанное слово повторяется вдруг со всех сторон. Эхо здесь чрезвычайное, к сожалению у нас не было ни заряженного пистолета, ни ружья.
После обеда (между Паришной и Рысинской) мы прошли опять две достопримечательности: на правом берегу бил из ущелины ключ соленой воды (не морской), а на левой били серные ручьи, которых рисунок прошу не осудить.
Здесь я также представил наш павозок, чтобы Вы не подумали, что мы едем по-суху (или по воде) на лошадях, потому, что я так часто упоминаю об ямщиках и павозке. Павозком называют плоскодонное судно, которое хотя выше, но гораздо меньше наших барок, а ямщиками называются гребцы, которые берутся со станков. Зимою они исправляют почтовую гоньбу на лошадях, а летом тянут бичевою почтовые лодки вверх по реке.
Летняя тележная дорога, кончающаяся у Верхоленска, опять начинается за 3 станка до Якутска, на всем же прочем расстоянии сделана тропинка, по которой можно проехать только верхом и то во многих местах с большим трудом. Это и заставляет не токмо купцов с товарами, но и легкую почту (которая здесь ходит два раза в месяц -- 3-го и 25-го числа) плыть по воде как вниз, так и вверх по реке; почти в две недели она приходит в Якутск, а до Иркутска идет более трех. Вот и рисунок готов -- не осудите! Не осудите! Чем богат, тем и рад. Рад, рад, что кончил и что досыта теперь могу наговориться. Мы плыли очень счастливо, погода была ясная, но густой дым закрывал от нас солнце н близлежащие берега, -- он простирался местами более нежели на 100 верст. Русские поселенцы, которых мы брали к себе в гребцы, жаловались на тунгусов и на их зажигательства. Они не только выгоняют весь пушной зверь -- лисиц и белок и тем лишают их важной отрасли промышленности, но и сенокосы много от них теряют.
Наконец, 10-го мы прибыли в Олекминск, прежде бывший уездный город, а теперь комиссарство. Сорок домов, деревянная церковь и 164 чел. жителей {Так написано на столбе.}. Олекма известна по своим соболиным промыслам, есть соболя олекминские, которые ценятся один от 150 до 200 рублей!!! -- Простоявши здесь не более 3 или 4 часов для запасу свежей провизии, мы отправилисо далее и так же спокойно и скучно приплыли до Синего станка, около коего живет богатейший якутский князек Щедрин. Так как я думал, что мне надобно надеть по крайней мере мундир, чтобы итти к нему в улус, то и почел за лучшее остаться на павозке.
Матрос, которого послали с посылкою к нему из Петербурга, сказал нам по возвращении своем, что самого Щедрина не было дома, но что его встретили его жена и наложницы, которые тотчас оделись (потому что они были почти нагие) стали его потчевать чаем и кумысом (кобыльим молоком) и, наконец, и нам в подарок прислали кумысу и гусей. Нас это угощение, матроса довольно долго задержало у берега, так что нам не удалось увидеть столбов, которые отсюда в 30 или 40 верстах находятся. Туман и ночь скрыли их от нас, по описанию наших ямщиков судить, они должны быть чрезвычайно высоки, до 40 сажен, находятся на правом берегу и разбросаны на три версты. Некоторые из них представляют стоящего медведя, человека, лошадей и пр., другие же совершенно ровны и вертикальны. Столбы сии служили кажется, границею нашего спокойного плавания, потому что с сих пор мы имели почти беспрестанные свежие ветры -- беспрестанно почти притыкались к мелям и часто по незнанию наших проводников (и по причине малой воды) заходили в такие лабиринты отмелей, что единственным средством выбраться из них оставалось перетаскивать павозку через мели, на версту и более простирающиеся. Довольно сказать, что мы 180 верст сделали в 5 дней и наконец ночью 17 июля прибыли в Якутск.
Мих[аил] Иван[ович] Миницкий (бывший флотский), областной начальник, принял нас, как своих -- его дом сделался нам теперь, как дом ближайшего родственника. Он старается о нашем снабжении, как будто бы самому ему надобно ехать с нами -- доставляет нам не токмо вещи необходимые, но даже излишнее. Он редкий, редкий человек. Как жаль, что он оставляет Якутск, в нем теряют много обе экспедиции {Здесь речь идет об экспедициях Врангеля -- Матюшкина и Анжу. -- Ред.} потому что якутскому областному начальнику велено относиться с донесениями не токмо о надобностях наших, но и об успехах. А кто флотского лучше поймет, как не флотский? -- По совету его одному надобно ехать вперед в Нижне-Колымск несмотря на чрезвычайно худую и трудную дорогу, чтобы закупить там заранее рыбу, нарт с собаками и сделать все возможные распоряжения для удобнейшей зимовки и скорейшего отправления на будущую весну. На меня пал выбор, и я теперь уже почти готов ехать. Барон Врангель, штурманский помощник и оба матроса (с кладью) поедут через два месяца, тогда, когда уже установится свободный проезд. Что ж касается Усть-Янской экспедиции, то она также на сих днях отправляется на старом павозке вниз по Лене до реки Булун, здесь они дождутся зимнего пути на собаках, а меж тем лейтенант Анжу, командир оной, отправится верхом на оленях в Усть-Янск, где сделает все распоряжения к зимовке и закупит рыбу и нарт с собаками для дальнейшего пути.
Прощайте, Егор Антонович, не забывайте Вашего Матюшкина, извините ему, что он сделался очень болтлив -- четыре листа кругом исписать, будучи почти уверен, что это Вам не доставит никакого удовольствия, но ему весело писать, он и не требует, чтоб Вы прочли его тетради.
Прощайте еще раз. Маменьке Марье Яковлевне целую ручки, не буду больше ветрогоном, совершенно переменюсь, дедушкой сделаюсь. Всем Вашим домашним пренизкий поклон. Федору Антоновичу мое почтение.
Воображение мое представляет мне Чари в лентах и звездах. Макс с рупором и компасом и Воля {Чари (Александр Егорович), Макс (Максимилиан Егорович), Воля (Владимир Егорович) -- сыновья Энгельгардта. -- Ред.} -- с пером и нахмуренным лбом.
Прощайте, Егор Антонович, будьте здоровы, будьте веселы -- я не могу себе представить, чтобы в Царском Селе был бы пожар и еще менее, что Лицея более нет.
В письме моем от 2 июля (No 8) из Киренска я написал адрес, как ко мне писать, но так как не знаю, получили ли Вы его, то для большей верности в другой раз присылаю его к Вам. Пишите ко мне, Егор Антонович, обрадуйте хоть одною строчкою.
Поздравляю Марью Яковлевну с прошедшими имянинами, 22 мне минул 21 год.

Якутск, 24 июля 820-го.

Его Высокоблагородию М. Г. Матвею Ивановичу Кутыгину, а Вас прошу доставить Ф. Ф. Матюшкину начальнику Морской команды в Иркутске {Флота лейтенанту и Кавалеру.}.
Вот еще маленький Appenndix к моему письму -- вид Якутска -- за верность его не очень ручаюсь, не я его снимал: мне нет времени, я так занят своим отправлением. Все, что я мог сделать, это было: срисовал его со старого вида и то на скорую руку, кое-как; теперь, кажется, город гораздо более застроен.
Мы здесь в самое лучшее время. Теперь ярмонка, со всех 32 румбов компаса сходятся народы, чтобы продать, купить или украсть что-нибудь. Такой дороговизны, как в нынешний год, еще никто не помнит.
Сорочек соболей 3000 рублей и более. Сахар фунт 275 к. etc., etc.
Вместо 200 рублей (порционные в месяц), как поговаривали в Петербурге, дают токмо 30, меньше, нежели получают в Кронштадте (там 35), лежа на печи. Дай бог концы с концами связать, а кажется в остатке будет с минусом (--). Ай да маркиз! {Маркиз де Траверсе -- морской министр.-- Ред.}.
Всем лицейским поклон.

0

9


ПИСЬМО С ДОРОГИ ОТ 7 АВГУСТА 1820 ГОДА

Якутск--Алдан
2 августа было мне назначено отправиться в дорогу -- к вечеру я совсем изготовился, все свое добро перенес в лодку, чтобы переправиться на правый берег Лены. Желания счастливого успеха, ура и несколько ружейных выстрелов проводили меня. Отъехавши верст 5 от Якутска, я нагнал лейтенанта Анжу, который шел на павозке вниз по Лене (намерение его -- итти водой до мыса Булуна, а оттуда уже на оленях отправиться к устью Яны). Я пристал к павозку, чтобы еще проститься со своими сослуживцами. Ночь, отдаленность места, а более всего, зная, что лошади не изготовлены, заставили меня провести ночь на павозке. Там в последний раз поговорили мы о прошедшем, старались себе настоящее представить в хорошем виде, а о будущем оба молчали.
3 августа. На другой день мы встали прежде восхождения солнца и простились -- он по причине свежей противной погоды должен был остановиться, а я, перекрестившись, пустился в путь; в сем месте Лена шириной в 7 верст. Мы перегребли уже более половины, но люди, не привыкшие даже и в тихой воде действовать веслом, вскоре выбились из сил, и я по неимению паруса поднял шинель на веслах. Крепкая погода, а более худое вооружение принудили нас искать пристанища.
Мы пристали к острову Содаху. Наскучивши сидеть у моря и пережидать погоду, я взял ружье и пошел по острову, через час возвратился, кряхтя под тяжестью убитой дичины. Между тем ветер стал стихать, люди отдохнули, и я переправился на правый берег Лены, называемый в сем месте Ярмонкою.
С сего места купечество отправляется с товаром в Охотск, Русское Устье, Удское и Колымск.
Станок находится в трех верстах от берегу, я отправился туда за лошадьми, хлопотал, просил, бранился и стращал, но меня не понимали или не хотели понимать, и, наконец, не ранее 8 часов отправился в путь. Весь конвой состоял из 8 лошадей и 4 человек; в 1-й день мы сделали токмо 10 верст и прибыли на станок Туерала. Не желая ехать ночью, я остался здесь ночевать. Разбили палатку, развели огонек.
4 августа. Я встал прежде зари, тотчас приказал оседлать лошадей, но они были совершенно дики, более 3 часов мы простояли на месте, потому что они беспрестанно сбрасывали с себя кладь. Наконец, уже с восхождением солнца, мы тронулись со станка. Выехав на одно маленькое озеро, я увидел лебедя. Соскочив с лошади, схватил ружье, прицелился и убил. Лошадь взбесилась, я, однако, удержал ее, но когда на нее уже садился, она бросилась в сторону, сбросила меня и понесла по пням, кочкам и каменьям; к счастью, я успел вынуть нож (который ношу вместо сабли) и отрезать уздечку, которая обвилась у меня около руки. В одно мгновение ока она скрылась в лесу, за ней погнались, но вскоре и следы ее потеряли, седло и переметные сумы (они висят по обе стороны седла, в них хранят самые необходимые вещи -- сухое мясо, сухари, огниво), но ее привели через 3 часа. Оседлавши, я опять сел на нее, и она понесла меня во всю конскую прыть до самого станка Мекери. Здесь дороги нет, узенькая тропинка идет через горы, леса и степи. Я уже лошадью не управлял, нагнулся вперед и рукой закрыл лицо, чтобы не потерять глаз от сучьев и чащи. Приехавши на станок, переменили лошадей и в ту же ночь прибыли в Хазимы, проехав около 70 верст. Дорога от ст. Туерала своротила прямо в хребты на О. Взобравшись на первую гору, увидите с обеих сторон деревья, обвешанные конскими волосами, ошейниками, бисером etc, etc. Это жертвоприношения, которые проезжающие якуты приносят хребту.
5 августа. Сегодня прибыли в Миорио, сделавши 50 верст от Хазимы. Оно лежит на большом озере и есть первое селение на сем тракте от Якутска, здесь есть церковь. Здесь должно брать проводных лошадей с Алдана до Бараласа. Якутский голова Барагунского улуса жил в 7 верстах оттуда. Я тотчас отправился к нему за лошадьми, которые не ранее, как через 5 дней будут на Алдане. Проживши у него двое суток, я отправился 7 августа в дальнейший путь. Описывать Вам, Егор Антонович, все речки, горы etc., etc., через которые мы переезжали, и называть по имени все станки, все урочища, будет весьма единообразно, во избежание всего этого я сделаю на досуге карту и перешлю ее к Вам. Теперь же скажу только, что я прибыл на Алдан 8 августа ночью, проехав от Якутска до 250 верст. Лошадей еще не было, и я еще прожил здесь двое суток. В сие время я снял вид с одного якутского урочища. Не заслуживающее внимания ни по красивому местоположению, ни по чему-либо другому, но единственно для того, чтобы Вы могли разуметь некоторые слова, у меня довольно часто в рассказе встречающиеся, как, например, юрта, ураса, стан и другие.
Рисунок и продолжение моего пути позвольте оставить на другой раз, я здесь только проездом и в таких хлопотах и заботах, что мне и наяву и во сне только и грезится недостаток в собаках и рыбе. Через 2 или 3 дня я поеду в Нижне-Колымск, и если там зимние (ноябрь и декабрь) рыбные промыслы хороши... то... тогда и мне будет лучше -- и тогда я уже Вам наскучу своими письмами, рисунками, картами, планами и пр. и пр., присылайте только бумаги, чернил и перьев.
А теперь забота, забота! Я самого себя не помню. Поверите ли, когда я приехал сюда, так несмотря на все предписания, сделанные здешнему начальству уже почти год тому назад, все магазины были пусты, не сделано даже никаких распоряжений. Думая приехать почти на все готовое, я рассердился, раскричался, браню, выговариваю, стращаю здешнее начальство. Все мне только что не в ноги кланяются, кто придет с поклоном (с подарком), того уже казак и не впускает в двери. И этим я сделал то, что мое слово здесь -- закон. В 3 дня, которые я здесь, собрано около 500 сельдей, я послал нарочного в Верхне-Колымск, другого к якутским князцам, чтобы и они собрали столько, сколько им их достаток позволяет.
Все здесь твердят: "Какой сердитый начальник приехал, какой строгий тайон!" Женщины прячутся, бегают меня, как чуть, чиновники здешние избегают со мной встретиться, говорят со мной дрожащим голосом, и Анна 3-й степени немало к тому содействует.
Роль бешеного и сердитого человека несообразна с моим характером, но нечего делать.
Не знаю, что мне еще писать, а жаль оставить последнюю четверть листа белой. Нет, ничего на ум нейдет -- придется с Вами проститься. Прощайте, Егор Антонович, прощайте.
Извините, если я Вас попрошу выписать для меня "Сын Отечества", или, если он не издается, так какой-нибудь другой журнал, какой Вы рассудите за благо. Из письма моего, писанного в г. Киренске, Вам известно, каким образом его ко мне переслать.

7 августа 820

Хоть я в дороге и встречал медведей, но ни одного не удалось мне убить, а то непременно бы прислал к Вам его зубы и когти (как Вы мне заказали).
Что же касается до пушных товаров, о коих меня многие в Петерб[урге] просили, то они чрезвычайно дороги: п_о_р_я_д_о_ч_н_ы_й с_о_б_о_л_ь 50--75 р., х_о_р_о_ш_и_й {Соболей в Петербурге нет. (Прим.. автора).} 75--150 р., б_е_л_к_а 1 р. 25 к., к_у_н_и_ц_а до 7 р., г_о_р_н_о_с_т_а_й 30 р., к_р_а_с_н_а_я л_и_с_и_ц_а 15 р., с_и_в_о_д_у_ш_к_а 50 р., чернобурая и черные редки и чрезвычайно дороги, б_е_л_ы_й п_е_с_е_ц 4 р., г_о_л_у_б_о_й 12 р., даже р_ы_ж_и_й м_е_д_в_е_д_ь стоит 25 р.

0

10

ПИСЬМО ИЗ ЗАШИВЕРСКА 1 СЕНТЯБРЯ 1820 ГОДА

Я жив, я здоров, что будет далее? Что будет далее?. Еще 1300 верст до Нижне-Колымска.
Прощайте, Егор Антонович, кланяюсь всем Вашим, а маменьке Марье Яковлевне целую руки.
Извините, что так пишу мало, худо, нескладно и проч., и проч., и проч., к проч. -- нет времени -- рад, рад, что нашел здесь лоскуток бумаги, чтобы известить Вас, где я. Из Колымска, если бог пронесет, напишу более.

Зашиверск 1 сентября 820-го

0


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту.