Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту.


Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту.

Сообщений 11 страница 20 из 42

11

ПИСЬМО ИЗ СРЕДНЕ-КОЛЫМСКА 4 ОКТЯБРЯ 1820 ГОДА (No 12)

Бррр... холодно, холодно. -- Вообразите себе юрту, низкую, дымную, в углу чувал, где козак на сковороде поджаривает рыбу, в окнах вместо стекол льдины, вместо свечи теплится в черепке рыбий жир, вместо постели медвежина, постланная на скамье, и это -- мой дворец. Вот, Егор Антонович, мое житье-бытье, а скука, скука... И добрый человек не придет поговорить со мной -- сижу один, думаю, мечтаю, и часто несчастный, приходящий за подаянием, застает меня в слезах.
Несчастие делает человека лучшим, я никогда не мог похвалиться сострадательностью, но признаюсь, что теперь делюсь последним с бедным. Только теперь вышла от меня юкагирка, которая принуждена была есть мертвые тела своих детей, седьмое и последнее свое дитя она с голоду и с жалости сама умертвила. Ужасно!
Вы не поверите, Егор Антонович, в каком бедственном положении этот край. Седьмь голодных годов сряду, и в сие несчастное время мы прибыли.
Нынешний год рыба ловилась, и жители стали опять поправляться, но выйти в море на будущую весну мало, очень мало надежды. Врангель по причине болезни остался на время в Якутске, и на меня возложено снаряжение нашей экспедиции, но при всех моих стараниях я с трудом наберу 10 000 сельдей, а нам нужно по крайней мере 30 000. Сверх того о 468 собаках и думать трудно, но если счастие, если бог мне поможет набрать столько рыбы, что такое количество можно будет прокормить, то я непременно отправлюсь морем к устью реки Индигирки и уже оттуда вывезу собак. Я со своей стороны буду употреблять все возможные усилия, чтобы скорее возвратиться, чтобы оставить сию ужасную страну, где видишь одни рубища и слышишь стоны умирающих с голоду и от ужаснейших болезней: проказа (lêpre), венерические, особливо горячки совершенно истребляют народ -- многие семейства, целые племена якутов и юкагирей вымерли. Коровья оспа, неосторожно прививаемая, распространила проказу. Несведущий лекарский ученик берет материю от больного и заражает ею здорового. Я видел одного из сих несчастных -- и растение блекнет от его прикосновения. -- Прощайте, Егор Антонович, я оканчиваю письмо, не могу более писать, в другой раз, когда буду в лучшем расположении духа, я опишу Вам мой проезд из Якутска, а теперь, право, не могу.
Впрочем, так как нет надежды, чтобы было для меня лучшее время, чтобы было когда-нибудь весело, то и присылаю Вам мои замечания в том же беспорядке, как я их писал в дороге.
Прощайте, Егор Антонович, будьте здоровы, будьте счастливы и не забывайте своего несчастного Матюшкина, -- будьте подпорою, будьте благодетелем моему брату, как и мне были, заступите ему мое место, если судьба не судила мне возвратиться. Он не будет неблагодарен, он Вас также будет любить, как и я.
Прощайте еще раз, Егор Антонович, целую руки у Марьи Яковлевны, всем Вашим домашним свидетельствую мое почтение.
Скоро наступит 19 октября, чем помянуть мне добрых лицейских старичков, разве выпить за их здоровье несколько топленого льду и закусить юколой.

4 октября 820. Средне-Колымский острог.

0

12

ПИСЬМО ИЗ СРЕДНЕ-КОЛЫМСКА 14 ОКТЯБРЯ 1820-го ГОДА (No 13)

Написавши уже к Вам довольно большое письмо и окончивши все дела свои по службе, я принужден проживать здесь за недостатком лошадей, чтобы ехать в Нижне-Колымск. Дабы прогнать скуку, я взял ружье, пальму (якутское копье), положил в карман несколько сушеной говядины, сухарей, взял с собою промышленника (юкагира) и, перекрестясь, пошли мы в лес искать медведя. -- Двое суток мы бродили по лесам, озерам и болотам, я успел убить одну только белку (которую при сем Вам посылаю), товарищ же мой был еще несчастливее. Я уже проклинал охоту, ружье, собак, зверей, себя -- скудная пища и беспрестанные труды изнурили меня, холодные ночи проводил я на открытом воздухе, подле огонька, снег, ветер... Сердясь и досадуя на самого себя, я возвращался вчера назад. Товарищ мой пошел в сторону, я в другую... Через полчаса вдруг выстрел -- я бросился туда. Маленькое стадо оленей, преследуемое собаками, летит в лесок, прямо на меня. Я притаился, прицелился -- паф, и пара упала. -- Что со мной тогда сделалось, я право не знаю -- я целовал ружье, убитых зверей...
Юкагир, имевший с собою, исключая винтовки, лук со стрелами, убил трех и одного ранил (его нашли сегодни).
Плод первого моего промысла посылаю к Вам, Егор Антонович, белку и оленьи языки, они уже сварены и в чууале (камине) немного продымлены. Теперь стоит их только опустить в кипяток, чтобы они нагрелись (некоторые их переваривают), и тогда Вы посмотрите, какое это кушанье.
Когда я, радуясь своей добыче, говорил: "И царю русскому был бы это лакомый кусок", юкагир мой спросил меня: "Я д_у_м_а_ю и_м_п_е_р_а_т_о_р и е_с_т т_о_л_ь_к_о о_л_е_н_ь_и я_з_ы_к_и и с_а_х_а_р?"
Соболя принудил меня взять якут, которому я спас жизнь еще во время плавания моего по Индигирке.
Прощайте, Егор Антонович, в другой раз более, попробуйте мои оленьи языки и тогда уже скажите, что в другой раз прислать к Вам -- медвежьи лапы или оленьи языки.
Прощайте, всем, всем поклон.
Благословите мое новое хозяйство, Марья Яковлевна. Я завелся амбаром. Целый угол завален у меня стерлядями, осетрами, нельмами, налимами, чирами, щуками, мужунами, омулями, телятками, линками, сигами, вальками, карасями, каргузами, сельдями и пр., и пр., и пр., там и сям висит на гвоздочках медвежинка, дичина. И оленина теперь есть. А мой повар, здешний козак, стоит всякого француза. Велю ли ему к обеду мясо изготовить -- сырое и несет на стол. Рыбу ли -- очистит чешую, настругает ее, вот и готова. Место огня заступает у него мороз, и я признаюсь, что сырая, мерзлая рыба (особливо стерлядь) гораздо вкуснее, чем вареная или поджареная.
Попробуйте когда-нибудь за завтраком струганину (сырая рыба), она и просто вкусна, а с солью и перцем, уксусом и маслом она должна быть extra superfine {Наивысшего качества.}.
Ни Lareda, ни Rinaldi, ни Wolf, ни Ambiel, ни Des Noyers, ни Доминик, ни М-me Дона, ни Pedoti {Здесь Матюшкин перечисляет фамилии петербургских рестораторов и кондитеров. -- Ред.}, ни этот пресловутый римский кондитер, который меня не раз обирал, как липку, никто уже меня более к себе не заманит.
Струганина, струганина -- лучшее мороженое.
P. S. Вот письмо еще к Бакунину {Бакунин Александр Павлович -- товарищ Пушкина и Матюшкина по лицею. -- Ред.}, которое в случае, если он не в Петербурге, прошу Вас отослать к Катерине Александровне, в нем я пишу о ценах пушным товарам в Якутске.

* * *

В ответном письме от 9 февраля 1821 г. Энгельгардт писал Матюшкину:
"В общем собрании читали мы твое письмо, -- ездили с тобою на охоту, сердились и бесились с тобою на чиновников, не исполняющих своих обязанностей, как будто здешние, зябли с тобою, коптились с тобою и, наконец, общим приговором положили, что чтобы ни случилось, но путешествие твое должно кончиться успешно и ты через какой-нибудь год должен быть опять между нами. То-то будет потеха. Между тем советую тебе вести записки такого рода, чтобы можно было потом здесь из них составить маленькое особое путешествиеце, которое мы обработаем разом на русском, немецком, французском в английском языке, приложим литографические рисунки видов, костюмов, странностей и пр., и оно принесет тебе -- пользу, честь и славу. Записывай, замечай -- обряды, обычаи, странности людей и природы и характеристические черты, записывай много, все вкратце, только для того, чтобы после вспомнить, а уж мы составим очень любопытную книжечку, которая, без сомнения, найдет более читателей, нежели холодное официальное донесение начальства и начальству о ходе и успехах экспедиции.
Один из присланных от тебя видов, а именно -- Горячие серные ключи на берегу Лены, уже у меня разрисован, оклеен и довешан на ряду с прочими моими русскими видами, с подписью: снимал с натуры Матюшкин 1820. Вот тебе и начало бессмертия!
Струганиною потчевал меня назад тому лет около 20 один знакомый, который был сослан в Якутск Павлом и возвращен Александром. Он находил, как и ты, что это очень хорошо, но я признаюсь, что мне все кажется лучше варить рыбу на огне, нежели на льду. Языки твои очень вкусны, жаль только что пресловутый твой сырой повар не просолил их прежде копчения так, как делают в Архангельске, откуда множество сюда привозят на продажу оленьих копченых языков, которые и здесь считаются лакомством.
Пушные товары, тобою присланные, завтра, вероятно, едут в город, чтобы быть выделанными, и тогда мы в них поделимся. Каждой из фамилии на будущую зиму украсит себя горностаем или белкою или соболью. Даже я намерен опушить край своей фуражки.
Опись твоего запасного магазина нас очень порадовала; это доказательство, что старания твои в добывании провизии и запасов успешны.

0

13

ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА ОТ 20 НОЯБРЯ 1820 ГОДА (No 15)

С последним письмом моим из Средне-Колымска под No 14 {Письма под No 14 в фонде Энгельгардта не оказалось. -- Ред.} я прислал Вам, Егор Антонович, токмо часть своих записок, остающуюся же, кажется, обещался Вам доставить с первым удобным случаем. Случай есть, но не знаю, сдержу ли я свое слово. Нарочный, посылаемый к Михаилу Михайловичу, едет на сих днях, и я не успею обработать продолжение своих записок с тою подробностью, каковою я сделал в предыдущем письме. Извините, если я брошу токмо быстрый и поверхностный взгляд на места, мною проеханные. Извините, если мой рассказ не будет соответствовать Вашему желанию -- если я иногда умолчу о предметах, заслуживающих внимания, а распространюсь о безделицах -- у меня нет времени вычеркивать, марать, думать и передумывать, я спешу... и пишу для того токмо, чтобы у меня было исписано несколько листов, для меня гораздо приятнее, гораздо лестнее, если Вы скажете: Матюшкин нас помнит, нежели Матюшкин хорошо пишет.
Сделав около 250 верст от Якутска, мы кажется приехали в прошлом письме на реку Алдан, где в ожидании лошадей я прожил до 10 августа. Через реку Алдан я переправился в 120 верстах от ее устья. В сем месте она от 2 до 2 1/2 верст ширины, и течение ее увеличилось до 5 узлов (8 верст) от проливных дождей и бывших свежих низовых ветров.
Холмы, пригорки и маленькие в видимом беспорядке разбросанные горы продолжаются и на той стороне Алдана, но в первый раз здесь появляется камень. Лес, хотя столь же част, но заметно тонее, и хотя менее озер, но зато почти непрерывные болота и топкие места.-- Мы ехали очень тихо -- к чрезвычайно худой дороге присоединились жара и множество комаров и мушек, которые делали проезд наш еще неприятнее, еще мучительнее, можно сказать. ...12-го числа мы миновали последнюю урасу, в коей жило одно семейство якутов для сенокосу, а 13-го начали подниматься на те самые горы, которые видны с Алдану в синем отдалении к NO. -- Здесь каждая гора называется хребтом и имеет свое особенное название. Первая гора, на которую мы поднялись, называется Сордагнокским хребтом или Щучьим (на сей горе находится озеро, в коем случилось поймать щуку необычайной величины). О сем хотя малом хребте козак рассказывал ужасы -- он не токмо пустил медведей целыми стадами по лесам гулять, но и леших, лесных, водяных, etc., etc.. Кухша ли свистнет -- он перекрестится, хамтера ли сядет на дорогу -- вот и лесной. И, наконец, для безопасения своего и сего конвоя он вырезал пук волос из гривы своей лошади и повесил их на березу, якуты сделали то же. Несмотря на все старания козака и якутов миновать сию гору, мы за темнотою ночи принуждены были остановиться почти на самой вершине ее -- тотчас разбили палатку, развели огонек, я пошел с ружьем в чащу искать дичину {Ружье меня кормило в продолжение всей дороги до Средне-Колымска.}. Козак стал разогревать чайник, якуты развьючивать лошадей, и неприметным образом наступила ночь. Все улеглись около огонька, но близкий крик медвежонка, ищущего матери, разбудил нас. -- Мы вскочили, раздули потухающий огонек, осмотрели лошадей, которые паслись около палатки -- и снова уснули, но к утру мы не нашли ни одной лошади, корды, за кои они были привязаны, были порваны. Тотчас все отправились в разные стороны искать их -- к вечеру нашли 9, десятой и следов не видали. Нечего делать, надобно было еще одну ночь провести на Сордагнокском хребте. По очереди каждый караулил -- кто медведя, а кто и лесного в без всяких других приключений отправились 14-го числа прежде восхождения  далее. Весь день мы ехали по горам, спускаясь и поднимаясь беспрестанно, и к вечеру приехали на реку Антымердях (железные ворота), впадающую в Туколан (в переносном смысле: очень трудно проехать, что и мы испытали). От дождей река поднялась и с большим стремлением ниспадала с каменьев, срывала и уносила их с собой. Но так как погода стояла не очень хорошая, то, опасаясь, чтобы она еще более не разлилась, я решился переправиться через нее. Быстрота течения необычайна, невозможно было ехать через нее прямо поперек, никакая лошадь, никакая сила не в состоянии удержать быстрого напору воды (камень, брошенный в воду, не так быстро теряется из глаз погружением, как отдалением своим). Мы следовали диагональю вверх против течения, выискивая места неглубокие и не столь быстрые, и с трудом, с большим трудом переправились на левый берег его.
От Антымердяха до Тора-Туколана (поперечного) более 100 верст и самая ужасная дорога: или топкие места, болота, в коих лошадь тонет, проваливается так, что одни токмо уши бывают видны, или почти непроходимые леса, в коих рискуешь сломать себе ногу или потерять глаза от сучьев и чащи, или каменные утесы, каменные речки в бесчисленном множестве, мало уступающие быстротой своей Антымердяху. -- Тора-Туколан, который, думали мы, доставит нам не менее препятствий, как и Антымердях, мы проехали к великому нашему удивлению и удовольствию без всякой трудности, и токмо на другой день узнали, что он за нами.
15-го и 16-го дорога шла более по самому Туколану (имя якутское, одно звукоподражание) -- он более водопад, нежели река. Часто мы были принуждены удалиться от него в стороны, подниматься по каменьям на хребты, чтобы избегнуть глубоких ушелин и крутых падей, изрытых ручьями и речками, с шумом по ним пробегающими.
16-го (августа) я остановился ранее обыкновенного отчасти для того, чтобы дать лошадям отдых перед переходом через хребет, но более по причине грозы, угрожавшей сильным проливным дождем. Мы остановились на островке, делаемым самым Туколаном и небольшим отделившимся от него рукавом. На невысоком яру, в густой траве, между несколькими осинами мы разбили палатку. Под ногами Туколан. С шумом низвергается он тремя рукавами в бассейн, крутит, кипит, и последние лучи заходящего преломляются в брызгах его 1000 радуг. Весь островок наш был похож на сад, и высокий зеленеющий лес, густые кустарники, пестреющие цветами полянки, множество разнообразных птиц, привлеченных меланхолическим шумом вод, и наконец наша палатка, наш огонек делали разительную противоположность с цепями гор, со всех сторон место сие окружающих. Отвесно, почти стеною, поднимаются огромные исполины, между вершинами, в темных и глубоких пещерах и рытвинах, непроницаемых для лучей солнечных, лежит вечный снег и лед. Крутой, острый и угловатый гребень резко очерчивается в голубом эфире, ни жизни, ни зелени на них не видно, и вечное мертвое молчание, там царствующее, прерывается токмо свистом вихря и глухим шумом ручьев, низвергающихся бисерной полосой по ущельям {Но для человека нет невозможного, нет неприступной скалы, для него нет холодов, нет вихрей -- он все преодолевает -- ему все возможно. Тунгусы напоминают и там человека, с луком и стрелами носятся они по горам, по утесам, по камням за быстрыми козами и дикими оленями.}. Между тем последние лучи солнца скрывались за хребтами, черные тучи -- предвестники грозы -- тихо носились над нами, порывистый ветерок нес их в одну сторону. Огромный голец, покрытый вечным снегом, остановил течение их -- в грозном молчании они остановились, сгустились... и вдруг загорелись ярким огнем цепи гор, теряющиеся в туманном отдалении, ударил гром, и мне казалось, что земля колеблется, горы рушатся, молния за молнией, гром за громом, и эхо грохотало со всех сторон... "Ах, как человек мал!" -- подумал я, -- "как он слаб, ничтожен! Он былинка в природе -- но нет, он и царь, ему все подвластно!"
На другой день мы поднялись очень рано, от бывшего ночью дождя Туколан разлился, и сие было для нас тем неприятнее, что, потеряв настоящую дорогу (только бывший со мною козак проезжал по сему месту лет 5 тому назад), мы опасались удалиться от него в стороны; несколько раз мы его переезжали, стараясь сколько возможно итти на О и, наконец, около 4 часов вечера увидали тропинку ведущую на N прямо через хребет. Доехавши до подошвы Верхоянской горы, мы слезли с лошадей, и я стал взбираться на нее пешком, между тем как конвой пошел по проложенной тропинке. Через два часа я был уже на самой вершине. Несколько крестов поставлено здесь проезжающими. Якуты, ламуты и тунгусы обвешали их (род жертвоприношения) конским волосом, бисером и разными лоскутьями.
Зрение на Верхоянской горе ограничивается со всех сторон высокими гольцами, в ущелинах коих вечный лед; на самой вершине, которая имеет вид полушара и состоит, как и весь хребет, из одного чистого шифера, растет местами низкая зеленая мурава и мох. -- Прошед с полверсты далее и перешед несколько побочных холмов, несколькими токмо саженями ниже самой вершины горы находится озеро, образовавшееся, вероятно, из ключей, на дне оного находящихся. Оно имеет сообщение с другим, гораздо большим, 5 или 6 саженями под ним находящимся, совершенно отвесным маленьким каскадом. Из сего уже озера выходит Яна, и с быстротой и с шумом водопада течет она по косогору несколько верст. Недалеко от вершины ее мы переезжали и переходили через нее несколько раз вброд, но вскоре она от впадающих речек и ручьев делается широкою, тогда следуют по левому берегу ее. -- Мы ехали всю ночь, солнце взошло, и мы все еще на лошадях, и все еще голый, местами покрытый мхом камень. Около 9-го часа мы увидели первые деревья и островок, покрытый травой. Лошадей перевели на остров, а для себя разбили палатку в роще.
Я бросился от усталости на землю. Зеленеющая трава показалась мне лучшею постелью -- я готов был заснуть, но попадись мне на глаза Pottentilla anferina, я ее сорвал, начал считать тычинки и пестики, вспомнил барона Сакена, Царское Село, -- и сон пропал. -- Чтобы подарить моего учителя, я было начал ботанизировать, но к моей досаде (другой бы тому радовался) я нашел токмо два знакомых цветка Pans и Geranium situestris. Зачем не растет Campanula rupestris Linae Boreatis.-- Но как бы то ни было, я бросил цветы {Мхов у меня собрано множество пород.} и стал разбирать деревья. В ежедневных моих записках приведены разные породы дерев, здесь растущих. -- Я все место выпишу так, как оно у меня там, потому что не знаю, как это иначе прилепить к рассказу. А оно может быть будет занимательно Александру Федоровичу, и тем более, что он себе (я это знаю) совершенно в другом виде представляет северный край Сибири. Здесь не найдете Вы тот огромный и величественный лес Северной Америки, не найдете Вы и того разнообразия в произрастениях. Я воспользуюсь мыслью Гумбольта, постараюсь так, как и он, представить произрастающую природу от Якутска до устья р. Колымы в виде картины, не знаю, успею ли, но переводить легче, нежели сочинять. Мой пик будет Верхоянская гора.
Представьте себе у подошвы ее с S стороны тучные нивы, всякий хвойный лес: листвень, ель, сосну и олонец, березу, тополь, рябину, черемуху, иву, тальник, ветку, ерник, черную и красную смородину, -- и это будет все пространство от Якутска до Алдана. Выше немного представьте себе те же породы лесу, но гораздо реже (сосну в особенности и ель), исключая листвени и тополя, особливо первую еще в большем количестве, и это будет от Алдану до Верхоянской горы. Здесь самый Верхоянский хребет делает вдруг разительный перелом в произрастительной силе природы, и я все пространство от Ледовитого океана до него представляю на N-й стороне моей горы, -- но для сего нужно токмо описать N-й стороны сей горы -- и в натуре она представляет уже разительное сходство -- положим самая вершина ее будет Север (N).
I. На вершине растет низкая трава и мох -- в тундрах, прилежащих Ледовитому океану, то же.
II. Потом появляется ерник и порода тальнику -- переход на север от тундры к лесам тот же.
III. После того появляется невысокая тонкая лиственница, из кустарников видна красная смородина -- первый лес по Колыме тот же и начинается в 75 верстах севернее Нижне-Колымска.
IV. Наконец, спустившись совсем с горы, уже встречается лиственница и весьма большом числе, осина, тополь, береза, олонец и местами рябина (которая, кажется, занесена сюда случаем, потому что после того она нигде не встречается).
Но так как нет правила без исключения, то и здесь должно сделать замечание, что: березу, например, чрезвычайно трудно найти около Зашиверска или Средне-Колымска, а на Анюях, которые гораздо севернее, она растет в довольно большом количестве.
Еще одно примечание: от Якутска до самого Нижне-Колымска и далее корень лиственницы стелится всегда по земле и почти совершенно снаружи, и это на всех почвах земли. Меж Якутском и Алданом, например, растет она на песке и на глине, по Туколану -- по камням и твердому чернозему, около Зашиверска на и_л_о_в_а_т_о_й з_е_м_л_е, здесь на Колыме почти на одном мхе, потому что и посреди лета в лесах под мохом чистый лед. -- Но довольно теперь для барона Сакена.
Переехавши на другую сторону хребта, мы имели все время до самого Бараласа почти худую погоду, дождь, ветер и 19 августа выпал первый снег, лошади по колено. 20-го числа мы остановились в поварне {По всему Туколану должно ночевать на пустоплесях, всего около 300 верст, и Улу-Тумульская поварня есть 1-я на сей дороге, она не что иное, как маленький сарай без крыши с одним потолком, в коем в средине находится отверстие, служащее вместо окна и трубы. Они построены на каждые 40 или 50 верст, но весьма нечисты, дымны и ветхи.}, лежащей у выдавшейся горы Улу-Тумула. Недалеко от нас жило одно семейство тунгусов для рыбного промыслу (на реке Терях-урья, впадающей в Яну). Они меня тотчас все посетили и принесли в подарок рыбы (хариус), я им отблагодарил табаком и думал, что этим отделаюсь от гостей своих, но они остались с нами ночевать (князь, княгиня и княжны). -- Народ сей, как мне показалось, гораздо веселее и обходительнее якутов, любят русских (особливо женщины), беспрестанно поют и смеются, образ их жизни виною беспечного и веселого их характера, до табаку они страстные охотники. Оставивши тунгусов, мы переехали Улу-Тумул и стали держать прямо на N. Яна осталась в правой руке и пошла прямо почти на О.

Но вот карта, на ней проложена вся дорога, и по коей я ехал. За верность ее не отвечаю -- путь свой я проложил на глазомер и по догадкам. Горы не везде на ней проведены так, как на других картах, делая их, я руководствовался слухами и собственными наблюдениями. Я везде старался узнавать и определять направление слоев -- и посему уже, если мои заключения сходны бывали с рассказами очевидцев, я проводил хребты. Верхоянский хребет и после того оба хребта, идущие прямо от О к W по левой стороне Индигирки у Зашиверска, состоят из чистого глинистого шифера (Thouschiffer), но в последних двух встречаются иногда отломки крупного гранита, местами видна желтая железная охра и медная окись (зеленого цвета), также встречаются в большом количестве конгломераты.
Но довольно покамест о хребтах -- все мои Naturhistorische Bemerkungen как ботанические, так и минералогические стану разбирать в Царском Селе или в Москве на досуге, а теперь не до того -- постройки, собаки, нарты, рыбы и звезды, наконец, не дадут мне даже времени к Вам, Егор Антонович, написать порядочным образом письма -- исписано, измарано несколько листов, а что в них толку?
Красная черта означает дорогу, по коей я ехал, крестик, который Вы видите между Алданом и Бурунулом (Верхоянском), означает Баралас, куда мы теперь приехали. Баралас есть единственное жительство на 700 или 800 верст; оно состоит из одной довольно большой юрты и нескольких загонов для скота, здесь живут якуты, которые содержат станок.
На другой день, переменивши лошадей и проводников, мы поехали далее и через двое суток приехали к перевозу через р. Яну. По причине сильного ненастья я остановился в одной якутской юрте. Стол вскоре покрылся всем, что только было у хозяев. Старец, коему было более 100 лет, рассказывал о том времени, когда русские завоевали сии страны. "Племена якутские и тунгусские, бывшие между собою почти в беспрестанной вражде и ссоре, помирились, но не могли вооружиться против русских. Огнестрельное оружие нас пугало -- мы думали, что они абасы (черти), посланные богом для наказания нашего".
Простившись со стариком, мы поехали далее и 28-го прибыли в Бурунул или Верхоянск.
Зашиверский комиссар (так называется начальник всего пространства, лежащего между Яною и Алазеею, Ледовитым океаном и Верхоянским хребтом) встретил меня за 40 верст, и флота мичман Матюшкин играл здесь роль если не государя, то по крайней мере генерал-губернатора. Вскоре мы приехали в Верхоянск -- 5 юрт, разбросанных на 5 верстах, недостроенная церковь, часовня и кабак называются здесь городом.
Я пробыл здесь до 30 августа и праздновал тезоименитство государя в малейшем городе его империи. На вечерку, которую давал комиссар, было приглашено все, что токмо двигалось. На столе стояло: сушеное мясо, юкола, пряники, орехи, чернослив, изюм, все, все... и штоф спирту. В углу кривой писарь (вся канцелярия всего комиссарства) наяривал на скрипице барыню, и две красавицы (в самом деле красавицы или мне так по крайней мере казалось) повертывались и переходили бочком из угла в угол. Этот танец (может Эб. будет об нем любопытствовать) называется бычок. После бала я отправился тотчас далее и 2 сентября без особенных приключений прибыл на Оюн-холм -- Шаманское поле (смотри крестик), где должен был переменить лошадей. -- К великому моему удовольствию от Верхоянска начинается трактовая дорога, т. е. наставлены кресты, которые по крайней мере показывают, куда надобно ехать, хотя и не улучшают дороги, -- все те же бадараны, речки и ручьи. Леса в некоторых местах прорублены, но очень худо (у меня случилось одной лошади из конвоя увязнуть в бадаранах, она села на пень и проколола себе брюхо -- нечего делать, с нее содрали шкуру, распластали и взяли мясо с собою для пищи). Оюн-холм лежит на левом берегу Адичи, впадающей в 200 верстах севернее Бурунука в Яну.
На другой день мы продолжали путь наш на свежих лошадях далее и в 30 верстах от станка мы переехали вброд речку Табалак, впадающую в Адичу, и потому ада третий день приехали к каменной реке Тостах (1/4 версты ширины). Якут, исправлявший должность перевозчика, был при смерти болен, жена его в отчаянии, лодки нет (сильный ветер в прошлую ночь оторвал ее). Я сержусь, бранюсь, кричу, велю ехать вброд. Якуты говорят, что река глубока и быстра и тоном голоса дали мне заметить, что приказывать легче, нежели исполнять. С досадою я повернул лошадь и бросился в реку. Скоро потерялось дно, течение повлекло меня вниз -- и с трудом, с опасностью, могу сказать, я выплыл на противулежащий яр. Козак, остававшийся на берегу палкой доказывать якутам, что река не глубока, увидя меня в быстрине, в волнах, бросился за мною, но с большим еще трудом, нежели я, спас свою собственную жизнь (лошадь его была хуже моей).
Мне после сего безрассудного поступка стыдно было смотреть на козака. Я ему велел итти вниз по реке искать лодки, но якуты нашли уже ветку, и через 2 часа вся кладь была перевезена, а лошади переправлены на левый берег Тостаха, и мы поехали далее.
К ночи желал я приехать к какой-нибудь юрте, чтобы там обсушить мокрое на мне бывшее платье. Якуты сказали, что в 10 верстах на Аллер-сюут {На сем месте отряд русских был перерезан тунгусами и здесь находится чрезвычайно высокий пирамидальный камень, на который тунгусы взбирались, чтобы смотреть дым огней русских.} (побоище) находится старая, но большая оставленная юрта. Козак прибавил, что в ней живут нечистые духи. Я молчал, и, нечего делать, он шагом ехал за мною.
"Поедем скорее", -- сказал я ему и ударил свою лошадь. Через час я увидел в лесу огонек. "Что это?" -- спросил я его -- "Кажется юрта,", -- отвечал он тихим голосом. "А, так там есть люди -- тем лучше, сюда и завернем". -- "Не быть добру, не быть добру", -- сказал он, вздохнув. Через 5 минут мы перед юртою. Я соскочил с лошади, привязал ее к столбу, хотел итти, но вдруг оленья шкура, коею дверь была завешана, отбрасывается, и толпа тунгусов выскакивает. Страх, ужас изображен у них на лицах -- я хочу войти, но один, ближе всех стоявший к дверям, удержал меня рукою, я его с силою толкнул и он упал через порог. Делаю шаг вперед, но пронзительный крик (их) остановил меня. "Это черти", -- сказал козак. "Хуже чертей", -- отвечал я ему, осматривая всю толпу. Вдруг один из них закричал что-то по-тунгусски и потом, подбежав ко мне, сказал изломанным русским языком: "Ты добрый тайон, я тебя видел на Улу-Тумуле, когда я ловил рыбу на Терях-Урья; не мешай нам шаманить. -- "Я не протопоп {Не духовного звания.}. -- сказал я, засмеясь, -- и я буду спрашивать вашего шамана о будущей моей участи". Мои слова тотчас же были переведены, и доверие, радость возвратились на все лица. Я вошел в юрту. Несколько женщин сидело вокруг огня, а шаман ходил взад и вперед по разложенным на полу шкурам диких баранов. Длинные, черные волосы почти совсем закрывали лицо его, кровью налившиеся, зверообразные глаза сверкали из-под густых, нависших бровей. Багровая кровь играла у него в лице. "Здорово, дагор (друг), -- сказал я ему. Он кивнул головою и продолжал ходить. Странная его одежда, обвешанная ремнями с железными, медными и серебряными оконечностями, бубны в правой руке и лук в левой -- все, все давало ему какой-то страшный вид (и он довольно был похож на чорта московского театра). Меж тем огонь стал потухать, красные уголья покрылись пеплом, шаман сел на землю. И через 5 минут он стал издавать жалобные звуки различными голосами, минут через 10 он встал (тогда опять в чувале развели большой огонь). Упершись головою на лук, начал кружиться в молчании около одной точки, опустивши лук, стал он водить руками над головою и делать движения, подобные тем, какие делают наши магнетизеры. После того вдруг ударил в бубны и начал скакать с чрезвычайным проворством, корпус его изгибался, как змея, голова его обращалась около шеи, как колесо, с таким невероятным проворством, что и теперь еще не могу довольно надивиться. Он выкурил в продолжение своего шаманства (во время отдыхов) несколько трубок черкасского табаку, выпил немного спирту, чтобы придти в опьянение, и наконец упал без чувств на землю. Два тунгуса подбежали к нему с ножами, лезвия ножей начали тереть над его головой -- и он опять стал издавать жалобные звуки. Его подняли, все лицо его было в крови, он обтирал оное, и кровь все вновь выступала из-под кожи (какое ужасное напряжение!). Наконец, он совсем встал и уперся на лук -- и каждый его спрашивал. Ко мне шаман был очень милостив. Если верить словам его, все, все будет успешно, и я все время буду здоров и через 3 года в Царском Селе! "Какую я люблю девушку?" -- спросил я его. "У твоей девушки глаза, как лазурь неба, а волос, как слабый свет луны (светлорусые)". -- "Сколько ей лет?" -- "Добра ли?" -- "Умна ли?" -- etc., etc.. "Любит ли и помнит ли меня?" -- "Если бы она о сем меня спрашивала, я бы ей отвечал!" "Чорт тебя возьми!" -- сказал я ему с сердцем. "Я уже так достояние ада", -- сказал он очень хладнокровно. -- "А я?" -- "На тебя они не смеют смотреть, твоя душа не принадлежит им". -- И за это благодарю. Потом его начали спрашивать другие, и когда все вопросы были кончены, он стал выпускать из себя чертей, делая разные кривляния, и дорогие гости его, которых он созывал около 4 часов, вышли из него в 15'.

Я не суеверен, но если чудеса, которые рассказывают о месмеровом магнетизме не ложь то... то... Но теперь ведь грех в Петербурге говорить о шаманах. Шаман, проснувшись от своей бесчувственности, не помнил уже ни слов, ни действий своих, он смотрел на всех дико. Я спрашивал у него истолкование некоторых ответов (желая тем обнаружить обман его), но он смотрел на меня с удивлением и молчал. Женщины (которые, как и везде, любопытны), спрашивали у меня, что такое голубые глаза? и удивлялись, что у нас в России бывают не человеческие (т. е. не черные) глаза (по всей Сибири голубые глаза редки), и шаман (как мне казалось) также не имел о них понятия.
Мелкие обстоятельства, которые со мной случились по приезде моем в Средне- и Нижне-Колымск, -- сколько и не были невероятны, но все с удивительною точностию были предсказаны шаманом.
Не на магнетизме ли основано шаманство? Оно есть вера, а никакая вера не может существовать без предрассудков (иначе она делается наукой), и для того выдуманы черти, бубны, платье и пр., пр. Все это более, нежели нагая истина, ослепляет и очаровывает чувства и ум дикого (и даже просвещенного) человека.
Тунгусы, узнавши от козака, кто я? куда я еду? и для чего? и полюбивши меня (вероятно за то, что я их потчевал табаком), непременно хотели проводить меня -- и я должен был несколько верст ехать шагом. Наконец они остановились у одного выдавшегося камня на берегу ручья, вырезали из гривы моей лошади пук волос и повесили их на березу. Шаман произнес заклятие: "Воротись на сие место, застань нас опять в юрте Аллерсюутской скалы, и если судьба твоя счастлива, то дай Бог, чтобы я предсказал тебе ее". Женщины меж тем запели андыльщину (песнь в похвалу), припевая хором: "Еваон, Еваон! Тайон!" Я был уже далеко от добрых тунгусов, но долго еще отзывалось в ушах: "Еваон! Еваон!"
В сей же день мы приехали к месту, называемому Русская рассоха. Два хребта, имевшие параллельное направление от О к W, вдруг соединяются одной высокою горою. Объехавши ее с N-ой стороны, мы следовали по направлению множества маленьких каменных речек -- Блудной, Баукальской, Бирюльской и пр. Почти никогда благотворные лучи  не проницают в глубокие ущелины, по которым пробегают сии речки, оттого они местами покрыты всегда льдом (наледом), что весьма облегчало путь наш, ибо без того мы бы принуждены были взбираться или на крутизны скал, или бродить по топким, мохом покрытым, бадаранам. 9 сентября мы выехали на реку Калядину. Следуя вниз по ней между двумя хребтами (на коих множество диких баранов и оленей), мы приехали к устью ее, которое впадает почти против самого Зашиверска в Индигирку. И в тот же день (10 сентября) я переправился в карбасе на правый берег ее, в город (упраздненный).
Позвольте мне выписать описание Зашиверска из Зябловского. Он сказал о нем все, что токмо возможно сказать: З_а_ш_и_в_е_р_с_к (ныне упраздненным город) лежит на правом берегу Индигирки. На рисунке моем вы видите церковь, часть (деревянной) стены от прежде бывшей крепостцы, несколько изб и юрт -- и Вы видите все, что токмо есть в Зашиверске. Там я встретил лекаря Томашевского, жившего три года в Средне-Колымске. (Он был послан, чтобы уменьшить и удержать сильно распространяющуюся венерическую болезнь {Высказывания Ф. Ф. Матюшкина о большом распространении среди народов Крайнего Севера венерических заболеваний сильно преувеличено и навеяно бытовавшими в его время ошибочными представлениями по этому вопросу. -- Ред.}, проказу и смертоносные поветрия, которые довольно часто случаются). Как приятно русскому встретиться с русским в таком отдалении. Он (без всякого успеха) возвращается назад в свою отчизну, в Малороссию. "Каково в Колымском?" -- спросил я его. -- "Люди ко всему могут привыкнуть, есть такие, кои и исландский мох любят", -- отвечал он мне. Исключая Томашевского, зашиверский священник, старец 80 лет, отец Михаил, заставил меня провести время с удовольствием (могу сказать) в Зашиверске... И в Петербурге трудно найти столько образования в духовном звании. Им большая часть якутов, тунгусов, ламутов и юкагирей окрещены, и они его любят, почитают и боятся, как отца. Не силою, не обманом он заставлял их принимать христианскую религию, но кротостию и ласкою. Несколько раз был в опасности потерять жизнь и свободу свою, но случай или бог спасал его. -- Рассказы его были весьма любопытны, он многие страны северной Сибири прошел пешком (по словам его, в хребтах, лежащих к W от Зашиверска, была прежде, 50 лет тому назад, огнедышащая гора, 1-я в сибирских горах, следов лавы нигде не видно).

Отец Михаил и Томашевский напугали меня всеми неудобствами и трудностями горной дороги, происходящими от позднего времени года, и я решил ехать водою (хотя они еще более против сего вооружались). Как сказано, так и сделано. В карбас положили кладь, отчалили от берегу, и течение стрелою повлекло нас вниз. Здесь на рисунке представлена (тихая) Индигирка; легкий ветерок наполняет паруса -- зеленые тропические облака ограничиваются горами, видимыми в синем отдалении. Все представлено так тихо, спокойно и прекрасно. Но оно совершенно не таково было (Зачем я не живописец, поэт). Пороги отпрядыши, косы, подводные каменья, водовороты, разбросанные по всей реке, казались (по причине быстрого течения) в одной точке. Наша лодка качалась, кружилась, заливалась, пена клубилась, огромные каменья с шумом ворочала быстрина. Шиллера Taucher пришел мне на ум (теперь, а не тогда, тогда было совсем не до стихов; право! лево! так держи, табань! греби! etc, etc). Кажется, поэт плавал по Индигирке.

Und es wallet und siedet und brauset und zischt,
Wie wenn Wasser mit Feuer sich mengt,
Bis zum Himmel spritzet der dampfende Gischt.
Und Flut auf Flut sich ohne Ende drängt.
Und will sich nimmer erschöpfen und leeren,
Als wolle ein Meer noch ein Meer gebären,
Doch endlich das legt sich die wilde Gewalt,
Und schwarz aus den weissen Schaum,
Klagt hinunter in gähnendes Spalt,
Grundlos, als ging's in den Hòleenraum
Und reissend sieht man die brandenden Wogen,
Hinab in den Strudelnden Trichter gezogen {*}.
{* И воет и свищет, и бьет, и шипит,
Как влага, мешаясь с огнем,
Волна за волною, и к небу летит
Дымящимся пена столбом.
Пучина бушует, пучина клокочет:
Не море ль из моря извергнуться хочет?
И вдруг, успокоясь, волненье легло --
И грозно из пены седой
Разинулось черною щелью жерло,
И воды обратно толпой
Помчались во глубь истощенного чрева,
И глубь застонала от грома и гнева.
Из стихотворения Шиллера "Кубок" (перевод В. Жуковского).-- Ред.

0

14

Крах! крах! "Дно проломлено!" -- закричал якут. -- "Сильнее греби, сильнее!" -- Я бросился на руль и поворотил к ближайшему островку. Близ берега, на не глубоком месте лодка пошла ко дну, мы выскочили, всю кладь перетаскали на берег, а потом и ее подтащили.
Карбас наш ударился о подводный камень (бык), одну доску оторвало (она еще висела на нескольких гвоздях) и всю конопать выбило. Вытащили лодку совсем на берег, приколотили нагелями (деревянными гвоздями) доску и законопатили все пазы снегом, к ночи облили как снаружи, так и снутри все судно водою, развели огонек, обсушили платье и на другой день спустили опять наш ковчег на воду; отправились далее. Все худые места мы миновали (худы по причине бывшей малой воды) и очень спокойно продолжали наше плавание.
Индигирка в 100 верстах ниже Зашиверска делается широкою и не столь быстрою. Горы исчезают уже в 30 верстах, и берега везде отлогие, песчаные, покрытые ерником и тальником.
16 сентября мы миновали крест, называемый майорским, он поставлен Павлуцким перед походом (и смертию) его в Чукотскую землю. Шуга и большие льдины, которые начало носить по реке, препятствовали нашему плаванию, и в 10 верстах ниже сего креста мы встретили совершенный рекостав. Ударил сильный противный северный ветер и принудил нас пристать к берегу. Тропинка довела нас до одной якутской юрты. Там нашел я трех лошадок, наконец, перевез всю свою кладь с берегу и тотчас поехал искать и набирать еще лошадей. Чрез 2 дня я отправился с Ому-Кол (так называлось озеро, на коем стояла юрта) и в целые сутки проехал токмо 40 верст до озера Чакчи, на коем было разбросано несколько якутских юрт и урасей. Выехав на Чакчи, я был уже на трактовой дороге, но таумаки, бадараны, калтусы меня так напугали, что я решился здесь прожить несколько дней и дожидаться зимнего пути.
Шамана всегда можно узнать -- багровое лицо, дикий взгляд и кровью налитые глаза отличают его, и я там тотчас одного отыскал. Долго просил я его, чтобы он (для препровождения времени) пошаманил. Он отговаривался неимением приличного платья, бубен, строгими запрещениями духовенства и гражданского начальства; но я его уверял, что ему нечего бояться, и он начал... Молодая якутка (княжна), бывшая в той же юрте, просила меня, чтобы я велел перестать. "А для чего?" -- Она не отвечала, но брат ее сказал мне, что в сестре черти и еслиб она не была женщина, то была бы шаманом. -- "Пустяки, пустяки", -- сказал я и велел продолжать. Бедная моя якутка, то бледнела, то краснела, я сел подле нее. Вдруг она упала без чувств, и кровь выступила у нее щеками и выше бровей. -- "Вон, вон шамана!" (он на морозе продолжал прыгать и кричать; но недолго и вскоре скрылся). Меж тем живот у якутки чрезвычайным образом раздулся, она стала себе ломать руки, валяться по земле, кричала, пела, плакала и потом, пришед в совершенное изнеможение, заснула и проснулась совершенно здоровою. Брат и отец ее говорили мне, что она с с_а_м_о_г_о м_л_а_д_е_н_ч_е_с_т_в_а беснуется {Здесь в Нижнем подобные припадки случаются с некоторыми женщинами довольно часто. И (слова других) даже те, кои ни слова не знают по-якутски, поют на якутском языке, и если у них спрашивать будущность, то они предсказывают ее. Жаль, что в Н. Колымске не родится какая-нибудь Шехаразада -- сказок волшебных здесь множество и им верят, как евангелию.} -- и подобные припадки находят на нее всегда, когда слышит шамана, призывающего чертей. Я за неприятность, которую ей сделал, одарил ее и поехал далее.
25 сентября прибыл я в Орынкино (где сворачивает красная черта от Индигирки), куда я намерен был плыть водою. Там лошади были изготовлены, и я тотчас отправился далее. 27-го я переехал Алазейский хребет, из коего вытекает речка Бор-Урях, впадающая в Алазею. 30-го прибыл в Сордах.
От Сордаху до Среднего около 250 верст. На всем пространстве более озер, речек, ручьев, болот, нежели земли.

4 октября я приехал в Средне-Колымский острог, где имеет пребывание свое местный комиссар. Жители состоят из козаков, мещан и крестьян. (Это одно название, лучше сказать, из одних рыбаков). Острог же -- 10 изб, новая недостроенная церковь и старая, уже разваливающаяся, достопримечательная по своей древности -- она построена в половине 17-го столетия козаками-завоевателями, употребившими на оную лес из своих кочей (род плоскодонных и довольно больших судов, скрепленных по недостатку железа деревянными гвоздями). От самого Верхоянского хребта сие есть единственное строение из соснового леса. Архива сей церкви (я любопытствовал) ничего не имеется, из старинных вещей остались: несколько образов, рисованных водяными красками на бумаге, деревянные кресты, жестяная дарохранительница и образ св. Кирилла на доске, сделанной ножом и проколотой в нескольких местах копьями.
Заготовив и закупив сколько возможно было собачьего корму, я отправился в Нижне-Колымск 14 октября для дальнейших приготовлений. Дорога идет далее по самой Колыме (всего 440), но во избежание больших изгибов переезжают через волоки в несколько верст ширины. По всей Колыме разбросаны, хотя и в большом меж собою расстоянии, юрты, и мы всегда имели теплые ночлеги. В последний день моей верховой езды, я хотел, несмотря на холод сделать 150 верст (лошадь переменил) до Омолону. Я ехал весь день и ночь.
"Ба, это что?" -- спросил я, взглянувши на небо. -- "Бай егал балыга ойнур (рыба в море играет)", -- отвечал проводник мой дрожащим от холода голосом. Верхний край облака отсвечивался слабым дымоватым светом. Это было начало северного сияния. Я протер себе глаза, стряхнул снег с ресниц, поправился на седле и приготовился с точностью дерптского профессора наблюдать северное сияние. Но, проехавши уже более 100 верст, Вы меня извините, что я задремал. Козак разбудил меня, подавая мне комок снегу -- я отморозил себе лицо.
Меж тем северное сияние превратило ночь в (пасмурный) день и я виноват, виноват перед Василием Михайловичем {Головниным. -- Ред.} пропустил случай видеть постепенное увеличение и распространение оного, не пеленговал даже оконечности или середину его по компасу (я провел меридиональную линию по Полярной звезде, свет северного сияния занимал пространство 60° почти к О и W поровну), хотя он и находился у меня в кармане, не наблюдал даже склонения и колебаний магнитной стрелки, опасаясь и то и другое приписать стальной сбруе и движению лошади. Словом, я не сделал никаких наблюдений ни компасом, ни инклинатором, ни барометром, ни термометром, ни аерометром, ни гигрометром, ни манометром, ни анемометром, ни амброметром, ни эндиометром, ни антропометром -- у меня ни одного из тех метров не было с собою.
Впрочем, чтобы не рассердить Василия Михайловича, вот рисунок. Чем богат, тем и рад.
Вижу, что в моем рисунке без истолкований, изъяснений и замечаний ничего понять нельзя. -- Желтые столбы, которые возвышаются в некоторых местах перпендикулярно, а в других косвенно, суть собрания лучей или огненные снопы (я не знаю настоящего технического термина), некоторые из них поднимаются из черного облака, другие из светлого пространства (которые подобны зодиакальному свету или в ясную ночь млечному пути).
Они появлялись, как огонь из холостого без пыжа заряженного ружья, но без всякого шума (и не имеется никакого сходства с зарницей). По появлении своем некоторые из них бывают видны несколько минут и потом уже постепенно уменьшаются. Вышина их от горизонта около 45°. Красноватый шар, который у меня сделан в левой стороне, в светлом пространстве, был совершенно подобен огненным шарам, которые я видел между тропиками и о коих я Вам рассказывал. Он был виден 2" или 3" и рассыпался. С зарею северное сияние исчезло.
Исключая овального облака, находившегося над самым северным сиянием, все небо было чисто, во всех сторонах, особливо на О, видно было множество падающих звезд -- ветра не было, к утру потянул маленький низовой ветерок.
На другой день утром прибыл на реку Омолов, 19 октября я провел здесь и 20-го отправился на нартах в Нижне-Колымск, куда я прибыл через два дня -- 22 октября.
О Нижне-Колымске, о приготовлениях для экспедиции, о поездке моей ко взморью (в 150 верстах отсюда), о нашем отправлении etc., etc.. в будущем письме. Нарочный (к Михаилу Михайловичу) отправляется завтра, и я еще никому, никому не написал ни строчки -- даже и к матушке.
Егор Антонович! Будьте здоровы, будьте счастливы... Я получаю московские газеты, о пожаре ни слова нет... Из Лицея был выпуск, Вас ото всей души поздравляю и желаю... также заслужить звезду.
Нет дня, нет часа, когда бы я не переносился в Царское Село.
Всем Вашим, Егор Антонович, Марья Яковлевна, всем, всем от меня поклон. -- Как я несчастлив, когда вспоминаю Царское Село! Зачем я зашел сюда? Зачем? Вторым быть или совсем не быть -- все равно. Только в послужном списке два лишних слова.

0

15


20 ноября 820 г.
Нижне-Колымский острог.

P. S. Сверх чаяния, нарочный прожил еще несколько дней, и я, написавши к Вам еще одно длинное письмо, распечатал и это, чтобы измарать остающуюся четвертушку. Я не требую, чтобы Вы читали мои письма, чтобы Вы отвечали мне на них, нет, я прошу у Вас только позволения писать к Вам, и это доставляет мне большое удовольствие, утешение.
Итак, чтобы дополнить лист, я переведу слова, довольно часто у меня в рассказе случающиеся и вероятно неудобопонятные.
Юрта -- зимнее жилище якутов и других промышленных народов. Четвероугольное здание, шесты стены поставлены стоймя, с плоской крышей и, как сверху, так и с боков обложено дерном, в середине очаг. Летом в окна вставляются налимьи пузыри, зимой льдины. Юрта представлена у меня во 2-м рисунке, но в весьма малом виде.
Ураса -- летнее жилище, имеет конусообразную фигуру. Где растет береза, там она обтянута берестою, в случавъе же недостатка оной -- обкладывается дерном и засыпается землею, в середине очаг.
Кухлянки, парки, камни, торбасы, чижи, каченги, алерчики, сотуры, малахаи, ошейники -- одежды, употребляемые в сем краю.
Бадараны -- болота и озера, заросшие травой.
Таумалы -- слабо замерзшие бадараны, в коих лошадь преступается, режет себе ноги, падает, etc., etc...
Тундра -- озерное, безлесное место, заросшее мхами и травой.
Кактус -- редкий, кривой, бедный лес -- растущий на болотах или на топких местах.
Виска -- речка или ручеек, соединяющий озеро с озером или с рекой.
Протока -- малые рукава реки.
Нарта -- сани, употребляемые в езде на собаках, полная нарта значит 13 собак. Когда-нибудь нарисую.
Ветка -- малые гребные суда, для одного токмо человека (на 2-м рисунке), когда-нибудь в большем виде представлю. Невод, сеть, мережа и морда (последняя делается из прутьев).
Пасть -- (лисья у меня нарисована в северном сиянии), кляпцы, чиркан, петля, ловушка, лук -- употребляют для промысла зверей, все, все нарисую -- дайте время.
Вздребеняется -- вид изменяет, говорится о предметах, находящихся на горизонте, -- есть следствие сильной земной рефракции.
Плящий мороз -- более 40?, когда дыхание превращается в ледяные кристаллы и [шумит].
Пурга, мятель, хиус -- резкий холодный ветер.
Сполох -- северное сияние.
Пороша -- маленький снег.
Прошку ширкать -- нюхать табак.
Гамзу тянуть -- курить.
Лемешину сосать -- за губы класть.
Андырщина -- похвальная песнь от юкагирского слова андырь (молодец).
Вечерка -- вечеринка.

26 ноября.

0

16

ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА. ДЕКАБРЬ 1820 ГОДА. (No 16)

Еще не окончены все приуготовления к нашему путешествию, но они приходят к концу -- в прошлом письме из Якутска я писал к Вам, что Врангель отправил меня вперед для заготовления всего нужного для нашего вояжа и для построения обсерватории, я был так счастлив, что (хотя и с некоторым трудом) успел все, все исполнить. Он прибыл в то самое время (сюда), когда я возвратился с поездки моей на взморье, он с Z, а я с N; собаки наши сцепились, и мы после трехмесячной разлуки обнялись.
На первой неделе марта месяца (разумеется, если к тому времени будет байдара готова и все прочее) мы тронемся от Б. Баранова Камня, который в 400 верстах отсюда (и граница Биллингсовой экспедиции, далее его они не были, несмотря на все гигантские приготовления и издержки -- гора мышь родила). 7 лучших нарт, т. е. 85 собак будут там откармливаться с половины февраля для дальнего пути, а мы из Нижнего отправимся на других нартах 25 февраля. На одной нарте будет складная кожаная байдара (лодка), на другой полог кожаный (палатка), а на других провизия, корм, несколько дров, инструменты, etc., etc., везде поровну. Сверху 7 нарт будет еще 12 или 15 подвозных, которые станут возвращаться, по мере, как запас их выходит, и для дальнего пути останутся только наши 7; с ними можно без всякой посторонней помощи пробыть в море около 30 дней, -- если все будет счастливо, то в половине мая мы должны быть опять в Нижне-Колымске.
Если не будет никаких чрезвычайных препятствий от ветров (пург) ужасных ледяных гор (торосов) и щелей (полыньи), то возможно будет сделать в оба конца, т. е. вперед и назад более 3000 верст.
И знаете ли, какую я Вам скажу радостную весть, мы найдем землю и непременно найдем потому, что... {Дальше пропуск в оригинале. -- Ред.}.
Итак, предположив, что Шиллер сказал правду, я утверждаю, что к Северо-Востоку от Чаунского залива д_о_л_ж_н_а б_ы_т_ь земля.
Я сделал карту северных полярных стран, и мне кажется, что положение Новой Земли, Северовосточного мыса Новой Сибири и Ляховских островов дают знать или н_а_м_е_к_а_ю_т, так сказать, что к N от Шелагского Носа должно быть что-нибудь подобное.
Заметьте симметричное направление а_з_и_а_т_с_к_о_г_о берега с W почти по меридиану к N, а с О отлого склоняется к Z.
Ляховы острова и Новая Сибирь составляли прежде такой же выдавшийся мыс, как и Северовосточный, но сильным течением океана прорван.
Вы увидите, что мое предсказание сбудется. От Большого Баранова Камня, думаю я, будем мы итти прямо на N (потому что в море, т. е. Ледовитом, на морозе и на нартах очень трудно, почти невозможно определять долготу по обсервациям). Одни признаки близости земли могут нас совратить с меридиана.
Прощайте, Егор Антонович. Дай бог, чтобы я был, если не пророком, так угадчиком.
NB Теперь мы только двое в Нижне-Колымске. Штурман будет через 3 месяца, доктор бог весть когда.
Пишите ко мне, Егор Антонович. Пишите мне, обрадуйте меня несколькими строками, заставьте товарищей писать ко мне.
Два шлюпа "Восток" и "Благонамеренный", отправленные в Ледовитый океан через Берингов пролив, открыли близ Филиппинских островов новую группу, которую назвали "Восточное благонамерение" (только песок и гнус).
В океане должны быть ужасные ветры. Колыма против Нижнего в 150 верстах от устья выступает из берегов, взламывает лед в 4 фута etc., etc., в воздухе совершенная тишина и после --36° мы имеем --19°, N всегда теплый.
P. S. Барон Врангель свидетельствует свое почтение г-ну Гнихтелю, прежнему своему наставнику.
Не показывайте, не читайте и не давайте никому моих писем, -- прошу Вас, Егор Антонович!

0

17

ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА. ДЕКАБРЬ 1820 г. (No 17)

Егор Антонович! Написавши уже к Вам два очень длинных письма, в одном о переезде моем из Якутска в Нижне-Колымск, а в другом о всех приготовлениях для дальнейшего вояжа, у меня еще осталось несколько минут свободных, чтобы развеселить себя, хочу побеседовать с Вами. Не читайте, не читайте моих писем, в них нет ничего толкового, но писать их для меня самое большое удовольствие. Мне вместо того, чтобы пересылать их Вам, надлежало бы их прятать и оставлять у себя, но боюсь, чтобы в таком случае Вы не попрекнули бы меня в том, что я Царское Село, Вас забыл, -- а это было бы для меня больнее всего, потому что было бы несправедливо. Царское Село для меня все, оно побудительною причиною всех моих хороших поступков и предприятий.
Вы не поверите, как часто я о Вас вспоминаю. Врангель знает теперь Вас, всех моих, Лицей, Царское Село так же хорошо, как я, и он мне платит равною доверенностью, и нет теперь человека в Ревеле и Дерпте, которого я бы не знал. Мои друзья сделались его знакомыми, его -- моими, и на первый случай как от него, так и от меня кланяйтесь брату его, который теперь на месте Александра Петровича в Лицее.
Прощайте, Егор Антонович, всем Вашим поклон, как счастливы те, которые не оставляют Царского Села, как счастливо живут в Царском Селе. А здесь? Мертвая тишина и вечная ночь. Природа здесь величественна, но она занимает воображение ужасною своею прелестью. Темная лазурь неба, яркий и живой свет северного сияния, отсвечивающаяся огнем (так сказать) белизна снега, кровавые вершины гор, наконец, отражаются еще последние лучи непоказывающегося солнца, лес, покрытый снежными бородками, и все, все пленяет, очаровывает чувство, воображение и природа роскошествует здесь зимой, летом же она кажется истощенной и бедной.
Но что значит мертвая природа! Ужели она в состоянии истребить из памяти моей все приятности общежития, истребить те места, в коих я жил и где теперь живут друзья. Советы, помощь их, как часто выводили меня из неприятного положения, в кои я впадал. А теперь остался на произвол самому себе. О, Царское, Царское!

Нижне-Колымск, 820, декабрь.

* * *

В ответном письме 21 июня 1821 г. Энгельгардт писал Матюшкину:

"Получил я, наконец, твое письмо, и за долгое прожданье целую тетрадь, над которою мы сидели в кружок два вечера. Спасибо брат, тебе, что ты находишь время и охоту с нами так пространно беседовать; лишнее было бы тебе сказать, с каким нетерпением ожидаем мы от тебя вестей и с каким сердечным участием мы их читаем. Как ни страшно, скучно, опасно твое путешествие, но два есть утешения: первое -- доброй товарищ Врангель, второе -- что, перемогши все то, что уже ты перемог, уже будущее едва ли страшнее быть может. -- Дружбе твоей с Врангелем я очень рад; судя по нашему лицейскому Врангелю {Врангель Егор Васильевич -- профессор права занимал кафедру нравственных наук в Лицее с 1820 по 1837 гг. -- Ред.}, он должен быть очень хорош; наш -- человек преблагородный и с редким сердцем. Имея при себе одного друга, легко переносить то, чего бы один не перенес.
Описание твоего путешествия очень любопытно, -- об одном только и жалею, а именно, что по сие время еще не имею ясного понятия о составе вашей Экспедиции, т. е. я не понимаю, отчего ты едешь один? отчего барон Врангель, оставшийся, по последнему письму твоему, в Якутске, теперь опять, кажется, с тобою? где же прочие лица, к Экспедиции принадлежащие? всего этого и вообще всего, что принадлежит к физиономии Экспедиции, я не понимаю. А как ответ на сии мои вопросы по всей вероятности не прежде сюда быть может, как через год, то и долго еще не пойму. -- Лучше всего будет, когда ты сам сядешь опять к круглому самоварному столу и все сам расскажешь. До того еще два года это очень много, если впереди, а очень мало когда прошло.
Я надеюсь, что моя посылка благополучно к тебе доехала; по крайней мере, мы здесь рассчитывали время ее к тебе прибытия и любовались мысли, что на берегах Ледовитого Океана будут варить и пить шоколад. Я бы послал тогда и больше, но уже и это с большими хлопотами приняли по причине тягости".

Из письма Энгельгардта к Матюшкину от 25 июня 1821 г.

"Я опять вчера вечером на досуге перечитал твое письмо и вижу, что у тебя было намерение объяснить мне что-нибудь насчет физиономии вашей Экспедиции и соединения твоего с бароном Врангелем. В первую минуту радости о получении этих строк, писанных теми цилиндрами, которые у тебя заменяют пальцы и которые так не по-калиничевски {Калинич Фотий Петрович -- учитель чистописания в Лицее и гувернер. -- Ред.} пишут, что с трудом только разбираю я гиероглифы, -- в первую минуту радости я только пробегал вскольз твои строки и любовался, между прочим, пленительному архитектурному виду Зашиверска; я хотел главным образом удостовериться, что ты жив, здоров и духа твердости не потерял. Я пробегал твое письмо и, перебирая и перекладывая листы оного, я проложил отдельное письмо No 17, которое объясняет несколько обстоятельств, для меня темных. Теперь я все порядком и с толком прочитал и понимаю, что ты с Врангелем составляешь весь персонал Экспедиции.
Хотя, с одной стороны, и скучно и хотя бы, конечно, лучше б было иметь при себе натуралиста, которого бы ботаника простиралась и далее Потентоллы анзерины, но, с другой стороны, для поездки на собачьей почте лучше почти быть в меньшем числе, ибо менее нужно нарт, провизии и всего, тому подобного. -- Впрочем, Врангель с своими знаниями заменит многое собою. Замечайте, господа, замечайте все, записывайте и не полагайте ни о чем: "это уже известно". Один и тот же предмет, виденный в разные времена, под различными сопровождающими обстоятельствами и разными наблюдателями, дает разные виды. Вы должны дать описание вашего путешествия, собирайте материалы: может быть, выйдут и два описания; одно чисто научное, -- оно будет для науки, для ученых, и будет полезно. Другое должно бы быть развлекательное, т. е. более забавно, оно будет читано большею публикою и оно заставит говорить о вас и об Экспедиции вашей, которая без того останется забытою в Архивах почтеннейшей Адмиралтейств-Коллегий. Сбирайте материалы для обоих сочинений, виды тамошней замороженной натуры, нравы и особенности, жителей, маленькие характеристические черты, происшествия и анекдоты, с_л_о_в_а и_л_и п_р_и_г_о_в_о_р_к_и н_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_е, словом сказать, все, что может служить к нравственному познанию обитателей того края; я говорю обитателей, а не жителей, ибо я полагаю, что люди там не живут, а только разве прозябают. -- Жаль, что с вами нет хорошего рисовальщика, ибо твои рисунки, как они ни приятны и прекрасны для меня в твоих письмах, но едва ли могут служить к изданию в публику, а публике надобны картинки. Крузенштернова Путешествия у него еще лежат величайшие кипы, тогда когда Лангсдорфа описание (довольно плохое) все раскуплено".

Из письма Энгельгардта к Вольховскому - ноябрь 1821 г.

"От Матюшкина я имею не письмо, а известие чрез M. M. Сперанского, которому барон Врангель доносит, что они благополучно достигли главной своей цели, они решили большую нерешенную еще русскую-географическую задачу: северо-восточной конец Сибири -- Чукотской или Шалаунской нос -- астрономически означен -- между Азией и Америкою нет связи, и Берингов пролив есть действительный пролив. Ай да Матюшкин!
Врангель несколько раз в донесении своем принимается расхвалять его и говорить, что успех в трудном сем предприятии большею частию приписать должно бывшему воспитаннику Лицея Матюшкину. Ай да Лицей! Сперанский, как генерал-губернатор Сибири, размеряя все тамошним масштабом, уверил меня, что Матюшкин теперь уже скоро возвратится. Что же называете вы скоро? -- Я думаю, что они к концу б_у_д_у_щ_е_й зимы могут у_ж_е з_д_е_с_ь быть! Спасибо за такую скорость! Да и краек хорош; меренной дороги 11720 верст, а сверх того еще месяца 1 1/2 езды! Ай да Матушка Русь!"

0

18

ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА ОТ 5 МАЯ 1821 г.

Нет ничего скучнее и досаднее этого Ледовитого моря и этой собачьей экспедиции. Мы воротились, ничего, или почти ничего не сделавши, шатались, шатались по морю, мерзли и голодовали -- и что толку? Что даст бог на будущий год, на нынешний все предприятия к северу кончились.
Я Вам не успею все описать, с таковой подробностью, с каковою Вы, может, желаете и с каковою я обыкновенно пишу. У нас нынешнего года весьма ранняя весна, и завтра должно будет отправить почту, а я токмо теперь сыскал несколько свободных минут, чтобы поговорить с Вами.
Вы получили, вероятно, письмо мое от февраля месяца сего года {Этого письма в рукописи нет. -- Ред.}. Оно писано английским флота капитаном Кокреном, которого также любопытство загнало в Колымск -- у меня тогда болела рука, и я с трудом мог подписать несколько строк в ответ на письмо Ваше, посланное через Шулгина.
Там писал я Вам, что через несколько дней, окончивши все приготовления, отправлюсь к N один. Но судьбе, которая, не знаю, покровительствует ли мне, или нет, было угодно иначе -- лейтенант Врангель воротился из путешествия своего к О (по берегу) с хорошим успехом, и через неделю опять пошел в море, -- я тогда...
Мы описали группу Медвежьих островов и дошли токмо до 72° северной широты. Признаюсь, Егор Антонович, я был рад, что не один пошел в море. Первая попытка и неудача -- это была ужаснейшая вещь! Мы рисковали и рисковали очень много, хорошо, что прошло счастливо. Скажу Вам, что если бы я один пошел в море -- я, может, быть, и не воротился бы. Врангель мог руководствоваться рассудком, Врангель мог быть осторожен. Нынешний год неудача, и он надеется на будущий, а мне невозможно -- или пан или пал.
Первое препоручение и его худо исполнить! Что было бы, если бы я возвратился ни с чем, а он бы сделал на будущий год все?
22 марта мы выехали из Нижне-Колымска, 25-го прибыли на взморье. 26-го отправились к Малому Баранову на 6 путевых и 14 завозных, всего 24 собаки, последних завозных отпустили из широты 71°30' 6 апреля, и мы остались с одними путевыми. Сделали 3° в долготу и O от меридиана Малого Баранова вдоль по щелям и полыньям (если бы я был один, я бы стал между ними пробираться) и, видя, что они все более и более склонялись к S, мы пошли на W к Медвежьим островам. Описав их, выехали 24 апреля на материк у Агафоновой р[еки] близ Чухочей. 29-го прибыли в Нижне-Колымск.
Прощайте, Егор Антонович, более не пишу к Вам сегодня до будущей почты. На досуге опять напишу Вам длинное письмо с картами и рисунками.
Летом будем производить опись на лодках и верхом враз.
Я начал трепать Блуменбаха -- учусь натуральной истории. Присылаю Вам медную руду в кварце, найденную мною на одном из Медвежьих островов.
Прощайте, Егор Антонович, прощайте, кланяюсь, низко кланяюсь Марье Яковлевне, всем Вашим, мое почтение -- лицейским.
NB Присылаю к Вам куницу -- она стоит 550 к., из 150 выходят два солопа: один весьма хороший, другой похуже -- стоит ли их купить? Если да, то пришлите из моих денег, сколько заблагорассудите, и если кому-нибудь из лицейских угодно, то я с удовольствием исполню его препоручение. Пусть только пришлет денег, у меня ни гроша нет.
Чрез Василия Михайловича Головнина можно в казенном пакете.

5 мая 1821 года Нижне-Колымск.

NB Куницу я к Вам не посылаю, ибо в таком случае письмо мое не дойдет к Вам.
У меня есть большая просьба до Вас, Егор Антонович! Закажите чайник серебряный в 1 ф. весу и перешлите мне его как можно скорее -- меня просили о нем здесь. Это не мотовство, право не мотовство, и припишите цену, сколько он будет стоить.
Семейный, большой (до 10 чашек), внутри позолоченный и не очень тонкий чайник. 84° ему не нужно быть. Накладите его полно конфетами, это уже для меня. (До 300 рублей менее, если можно).
Прощайте, Егор Антонович! Постарайтесь отправить его из Петербурга в декабре сего года, а без того я его, может, уже и не получу в Нижнем, и мне придется самому пить из него, а я не охотник до чаю. Цена ему может быть до 400 -- в случае нужды и более рублей.

* * *

В ответном письме от 2 января 1822 г. Энгельгардт писал Матюшкину

"Требуемый тобою серебряный чайник при сем я посылаю; но что с ним будет, не знаю. Ты мне в майе месяце 1821 года пишешь, чтобы я послал тебе в Новоколымск посылку, довольно ценную. Письмо твое о том доходит сюда в декабре, я отправляю посылку к тебе в генваре 1822 и если она весьма успешно пойдет, то прибудет в Новоколымск в июне м-це когда, вероятно, ни духу ни слуху твоего там не будет. Кто же приймет этот чайник? Зачем не писал ты, к которому из живущих или прозябающих там (если есть кроме белых медведей) адресовать посылку. Вообще, любопытен я по возвращении твоем иметь комментарии на всю историю сего чайника.
Упоминаемые в письме твоем пробы куниц и железная руда не приехали. Первых не жаль, потому что отсюда комиссии никто бы не сделал; всяк желает видеть, что он покупает, всяк желает покупку свою иметь тотчас и не ожидая целый год; при том же все привозимые из Сибири сюда меха, как говорят, должны быть здесь переделываемы, перешиваемы и пр., здешние мастера за это берут чрезмерно дорого, для того чтобы отбить у здешних покупщиков охоту прямо выписывать товар, на котором они хотят выиграть сами и непосредственно. -- Жаль, чго железо дорогою растаяло, -- оно было бы хороший pendant {Соответствие.} к подарку 24 отличительных северо-американских руд, которые Ломоносов {Ломоносов Сергей Григорьевич -- товарищ Пушкина и Матюшкина по Лицею. По окончании Лицея был назначен в Коллегию иностранных дел и в 1818 году направлен в Америку в качестве секретаря посольства.} привез в наш кабинет. Прошу непременно с сей поездки не возвратиться с пустыми руками, как с первой, а непременно привезти в наш кабинет какие-нибудь естественные редкости Ледовитого моря или края. Я люблю украшать наши коллекции именами наших воспитанников, -- это в честь им и нам.
A propos de подарки {Кстати о подарках.}, и я забыл тебе сказать, что твой серебряный чайник, который, бог знает, когда и кому в руки попадет, стоит 275 р. Я надеюсь, что он понравится, ибо он в новейшем вкусе. Когда бог нас опять сведет, тогда ты мне растолкуешь, как о сем чайнике, так и о многом, если не мистическом, то по крайней мере непонятном в письмах твоих, которые (особенно последние) очень бестолковы.
...люди знают, что мой Матюшкин в этой Экспедиции; люди, следовательно у меня наведываются об успехах оной и я должен признаваться, что ничего не знаю. Спасибо Крузенштерну, -- тот мне кое-что из письма, им от Врангеля полученного, сообщил, так что я не совсем как бестолковый при вопросах стою.
Впрочем, письма твоего от февраля, писанное пешеходцом Кокреном, я не видал, как ушей своих. Жаль! впрочем и хорошо, потому что я, узнав, что ты отправляешься один без Врангеля, очень беспокоился бы об успехе твоем. Все к лучшему! -- Письмо мое, о котором ты говоришь, что оно послано чрез Шулгина?! -- я не знаю, ибо Шулгин, сидит очень спокойно в классе, и если бывает на берегах Ледовитого океана, то конечно не иначе, как на карте. Между тем, я очень рад, что ты получил ящик с часовыми инструментами и с гостинцами. Он соединял dulci et utile! {Приятное с полезным.}
Я очень рад, что ты треплешь Блуменбаха; привези нам записки, замечания и пр., чтобы по крайней мере след был твоей поездке собачьей и чтобы не исчезла, как поездка вокруг света, с которой ты, кроме себя, ничего не привез. Мне бы очень хотелось видеть что-нибудь печатного твоим именем. Запасай лишь материалы, а уже сочинять станем. Прощай, друг мой, будь здоров, вот главное, чего тебе пожелать должно".

0

19

ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА ОТ 19 ИЮЛЯ 1821 ГОДА

Поверите ли, Егор Антонович, что я нарочно не писал Вам, что я нарочно пропустил удобный случай отправить к Вам мое послание, а когда отправился отсюда нарочный с письмами, радовался, что имел столько твердости -- ни строчки не написать к Вам. Получив от Вас в продолжение всего года одно токмо письмо чрез г. Шулгина, я думал, и не имел ли я на это право или почти право, что письма мои, -- я сам не знаю, что с письмами моими делалось, я думаю, что они Вас не беспокоят и не приносят ни малейшего удовольствия.
Но вчерашняя почта меня обрадовала, и как обрадовала, я прыгал, как ребенок, плакал и смеялся. Вы меня помните, вспоминаете и любите! Егор Антонович, когда, когда я возвращусь в Царское Село! Но ordo est anima rerum {Ordo est anima rerum (латинск.) -- порядок -- душа всех вещей. -- Ред.}. Я Вам все по порядку расскажу.
Ваш бедный Матюшкин сидит нонче без руки, и охает, и ахает уже около месяца.
20 июня мы отправились к устью моря, ветер был свежий. Ялик загружен, и к несчастью моему, были с нами две прекрасные большие собаки. Чтобы они были спокойны, их привязали к мачте. За крепшим ветром хотели зайти в маленькую виску (речка, тянущаяся из озера), впадающую в Колыму. Собаки, видя, что мы приближаемся к берегу, бросились в воду, но ремни их задержали, и проклятые верно бы потонули, а поклажу нашу и нас бы перемочили, но я обрезал ремни... и свой палец.
Пристали к берегу, разбили палатку, напились чаю -- часа через два я сел опять в ялик и к утру другого дня. приехал в Нижне-Колымск, где уже около месяца стону под бременем ескулапа. Не один ланцет уже иступился, чем уже ни лечили, и мазали, страшно смотреть на инквизиционный прибор человеколюбивого доктора.
Вчера утром, когда мне делали перевязку, вдруг входит казак с ящиком и письмом. Кому, откуда? Ко мне! Вырвал у него письмо из рук и узнал Ваш почерк -- забыл совсем, что у меня болит рука и опять себе разбередил рану.
Но письмо Ваше и другое, которое я получил из Москвы, сделали меня если не вдвое здоровее, то по крайней мере, вдвое веселее прежнего.
Что я говорю? Я сделался гораздо здоровее со вчерашнего дня, сделалась большая перемена -- палец мой стал лучше, гораздо лучше, гангрена, которая начинала было показываться, исчезла, и все, все я это приписываю веселому моему расположению, Вашему письму и Марьи Яковлевны, и затем сонливого Дельвига. Ах, Егор Антонович, как я несчастен, я ни с кем не могу разделить моей радости, меня здесь никто не понимает.
Но что я все жалуюсь? Я теперь счастлив, через меру счастлив. Посылку Вашу получил, и шоколад сегодня утром пили (я праздновал свое рождение, вот 22 года, а впереди ничего не видать). Мои языки пришли в день рождения Марьи Яковлевны, а Ваша посылка накануне моего рождения. Бульону и горчицы хотя у нас теперь и довольно, но в Колымск ничего нельзя прислать лишнего. За часовой прибор я Вам весьма благодарен, но герестра {Реестра. -- Ред.} всему этому струменту я не имел, исправив часы, я думал все это здесь оставить, мне не для чего брать с собою, но мне не хочется также ни себя, ни Орлова нашего обидеть, ни слишком дорого, ни дешево отдать, и я опять целый год буду в недоумении.
Сколько, сколько я вам обязан, благодарен, Егор Антонович, за труд, который вы приняли на себя, все это купить и послать. Я бы должен также попросить Вас, чтобы и Вы мне сделали препоручение, но у нас нет Булгакова, и даже ничего похожего на почту -- письмо отдам казаку с тем, чтобы он отдал его в Якутске такому-то NN, которого прошу отдать на почте, и прежде, нежели мое письмо придет к Вам, оно десять раз распечатано. Это право сибирского почтамта. Языки я мог так послать потому, что языки языками не станут обменивать -- а соболи?
Принужден я кончить, Егор Антонович, чрез месяц или два, когда рука выздоровеет, буду продолжать.

0

20

ИЗ ПИСЬМА ОТ 6 АВГУСТА 1821 г. {*}

{* Извлечение из письма Ф. Ф. Матюшкина. Опубликовано в журнале "Мнемозина" (Москва), ч. 1, 1824 г., стр. 172--176. Это единственное литературное произведение Матюшкина, напечатанное в современной ему периодической печати. -- Ред.}

...В Плотбище мы остановились в доме старого, зажиточного юкагира Коркина.
Ч_е_м б_о_г_а_т, т_е_м и р_а_д! Что было, он поставил на стол: немного сушеного мяса и оленняго жира. Всякий не русский удивился бы нерасчетливости нашего хозяина, который, имев случай от нас попользоваться, кормил нас даром и причем еще лучшим куском: но эта нерасчетливость называется от Камчатки до Петербурга и от Грузии до Новой Земли -- гостеприимством.
Старик Коркин происходил от омоков; только в семье его сохранился язык их; он много умел разсказывать о старине, о своих предках, о бывших войнах. Еще при якутском воеводе П_а_в_л_у_т_с_к_о_м, воевавшем с чукчами в 17... году, омоки были довольно многочисленны; а в старину, говорит предание, больше было огней омокских на берегах Колымы, чем в ясную ночь звезд на небе.
Старик Коркин между прочим пел нам о походах Павлутского на природном своем языке, и если бы не суеты оленняго промысла, я бы его заставил перевести все: вот оригинальная поэма!
Она начинается повелением дщери солнца (Тырекирим), т. е. императрицы Елисаветы, итти Павлутскому против чукчей. Далее: прощание его с женою и детьми. Проезд в Нижне-Колымск. Набор команды. Потом его поход, сражения, смерть.
Поэма сия была сочинена не одним человеком и не вдруг. Всякое известие давало повод к новым песням. Поэты у омоков, как поныне у многих кочующих народов, были женщины.
Вот вам обращик (заметьте: и омоки употребляли рифмы).
"Смотри, как черный медведь там по бору идет; смотри, как все лесины пред ним гнутся, валятся; земля дрожит; волки и росомахи падают мертвы от дыхания его: это Павлутский! это Русак! -- Смотри, как за ним его славная дружина, его ясные соколы летают и увиваются!
Но там что под камнем чернеет, там в ущелине той крутой скалы? -- То берлога медведя Чукотского, славного Шамана и Витязя, сильного Кочина юрта! Все Чукотское разбитое воинство в нем только видит спасение.
Ой! ты славный Русский герой! не в юрте ты меня здесь убьешь; не баба я: выду тотчас в бой! дай надену я свой куяк (панцырь), вооружусь тяжелым копьем, повяжусь большим ножем. Успех решит: кто сильней, мои ли духи, твой ли бог?
И нечистый спускается на свое достояние, на Кочина. Кровь и огнь брызжут из глаз его, и рука его уже поднимается, адом подкрепленная!
Павлутский видит дерзость адову против всесильного бога, противу воинства христианского. Вдруг наморщилося чело его, глаза засверкали так, что солнце потеряло свет; он бросается на Кочина, вырывает копье сильного, хочет поразить его тяжелым палашей; Кочин уклоняется, исторгает листвень с корнем, взмахивает, да поразит ею Русского, -- но тут пуля роковая просвистала славному прямо в грудь. "Кто из вас осмелился отнять славу мою и честь мою? Пусть орлы вас Чукотски всех убьют.
Зашумело стадо орлино; свистом бросилося на Русских. Долго дралися ясны соколы с орлами мощными; много пало ясных соколов -- и Русскому стало жаль своих! он взревел зычным голосом, и все стадо разлетелося в разны стороны".
Нынешние юкагиры, потеряв язык свой, не потеряли охоты к пению. -- Женщины их имеют дар импровизировать: и ныне, не занятые событиями военными, прославляют своих любовников. Таковые песни называются у них А_н_д_ы_л_ь_щ_и_н_а_м_и, от слова А_н_д_ы_л_ь, т. е. молодой человек. Они поются от избытка сердца и редко два раза.
Кажется, я одну помню. -- Напев се однообразен, дик, заунывен, но может нравиться:

Отправляю любимого на Большаньку, на реку!
Полети, мой златоперенькой, чрез горы, чрез долы, чрез серые камешки!
А где тебя будет, рассокольчик, темна ночка заставать,
Зараночка будет вечерняя наступать:
Свивай ты тепло гнездышко на сером камешку, на сером серовику!
Во гнездышке соловушка разжолтенькой воспевай:
И златоперенькой на зараночку возгляни:
Тяжело больно вздохни, размилушку слезою помяни!..

* * *

Вечерняя заря была забавушка моя:
Ранняя утренняя заря разлукушка моя!

0


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту.