Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту.


Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту.

Сообщений 21 страница 30 из 42

21

ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА ОТ 24 МАЯ 1822 ГОДА

Вы меня извините, Егор Антонович, за непорядочное и нескладное письмо, извините, что я Вам посылаю такое множество начатых и неконченных и конченных -- без начала -- писем, что я посылаю к Вам такую кипу худого и нехорошего.
Но чем богат, тем и рад. -- Здесь следуют сбоку припеку два моих журнала, или журнальчика, которые надобно будет представить в Морской Департамент. Обжившись здесь и сделавшись совершенно сибиряком и колымчанином, немудрено, что я пропустил вещи довольно занимательные, ибо они сделались для меня обыкновенными, или, так сказать, я к ним пригляделся, я упомянул о таких, которые вовсе не любопытны -- на первые сделайте вопросы, а вторые вымарайте.
Не имев около трех лет в руках ни одной классической для слога книги и почти никакой книги, не мешает и марать и вымарывать слог. Мои картины, которых хуже трудно найти и в лубошных лавках под Спасскими воротами (в Москве), нельзя ли будет переделать -- только один абрис, чтобы они были на что-нибудь похожи -- здесь я их перерисую -- все сие, особливо первое (т. е. слог), могут сделать кто-нибудь из лицейских.
Ах, Егор Антонович, я сделался совсем без совести, в каждом письме утруждаю Вас новыми и новыми просьбами.
Если Вы уже возьмете на себя труд исполнить мою просьбу, то прошу Вас сделать это как можно скорее. Положим, что Вы письмо мое получите в половине или исходе сентября; а к исходу января или и к началу февраля желал бы я уже получить ответ (хотя мне шаман сказал, что я более трех писем от Вас в продолжение всего пребывания моего здесь не получу -- а я уже имею три), ибо в феврале мы пойдем в море, март, апрель, май там пробудем, а в июне будем уже собираться в обратный путь в Россию. Все журналы и карты должны быть готовы до отьезда нашего из Нижне-Колымска.
И вот, во-первых, поездка в Островновскую крепость (на Малом, или Сухом Анюе) на Чукотскую ярмонгу (при сем один вид или картина).
В 250 верстах от Нижнего по Малому Анюю лежит Островное. На низменном дресвяном островке несколько домов, колокольня часовни и башни крепостцы чернеют между кустарниками. Сюда приходят чукчи из отдаленнейших мест земли своей, многие и почти большая часть с самого восточного мыса Азии.
В санках, запряженных оленями, в полном вооружении, с женами и детьми, с подвижными жилищами своими и с большими богатствами в пушных товарах отправляются они в начале августа в путь, но по причине отдаленности и трудности дороги не прежде как через полгода, в исходе февраля, приходят в Островное. Иногда ог 100 до 150 воинов, а всего от 2 до 3 сот человек в некотором расстоянии от крепостцы они разбивают свои станы -- каждый родоначальник особенно.
Из мягко выделанной оленьей шкуры они делают род навеса, внутри на нескольких тоненьких шестиках и жердочках укрепляют полог из шкур молодых оленей -- там в чаше, сделанной из красной глины, горит на китовом жиру мох и оттого в сих юртах и в величайших холодах бывает такая теплота, что чукчи и чукчанки сидят в них нагие.
У близстоящего дерева привязано несколько домовых оленей -- большие табуны ходят далеко в горах на лучших пастбищах. Везде лежат разбросанные луки, стрелы и копья, по сучьям дерев краснеют лисицы и чернеют бобры.
К Леуту, одному из богатейших, влез я в полог, одна из жен его, сидевшая почти нагая за шитьем, встретила меня громким смехом, дочь ее нисколько не старалась скрывать свои прелести.
Вскоре пришел сам Леут, жена принесла в большом деревянном корыте вареного оленьего мяса. При прощании подарил я дочери и женам его некоторые безделицы -- он меня хотел отдарить.
Чукчи и чукчанки носят почти одинаковое платье, сшитое из оленьих шкур, -- тарки, тарбаны и шаровары, у женщин только делаются последние гораздо шире и покрывают все тело, до самых плеч. В боку сделаны прорехи, служащие им вместо карманов, там они держат дневную пищу свою: вареную оленину, жир и пр. Впрочем, на рисунке все сие легче и удобнее понять, чем на словах рассказать можно, и для сей причины я не упоминаю также ни слова об их жилищах, образе езды на оленях и пр., сходное во всем с обыкновениями всех кочующих на оленях народов Азии и Европы.
До начатия торговли прошло еще несколько дней, в сие время несколько чукчей приняли христианский закон, или, лучше сказать, были крещены.
Хотя российская миссия, 3 дня находящаяся, успела обратить немалую часть народа к христианской вере, но все сие до сих пор не имело на нравы и характер сего народа никакого влияния. Желание иметь табак, нож, кошель или бисер заставляет их креститься один раз, два, три и более, не понимая святость обряда сего, какое могут произвести действие несколько невнятно выговоренных и для него непонятных слов?
Один из новокрещенных долго не мог решиться окунуться в чаше с холодною водою -- наконец, бросился, но тотчас выскочил и стал бегать по часовне, дрожа от холода. "Давай табак, давай табак, -- кричал он... Ему говорят, что еще не кончилось. -- Нет, более не хочу, давай табак, давай табак...".
Они верят духам и привидениям, и вера шаманская истребится разве с ними вместе. Не ограниченная никакими суеверными обрядами, не основанная ни на каких преданиях, она основана на незыблемом основании уверенности расстроенного или, лучше сказать, напряженного воображения. Якуты, живущие уже более столетия между русскими, при всех насильственных мерах духовенства и местного начальства имеют еще своих шаманов. Даже русские, рожденные в лесах Сибири, заражены сим суеверием.
Когда все купцы собрались и все было готово, знатнейшие и богатейшие чукчи -- Леут и Макамок, живущие в заливе Св. Лаврентия, Валетка, пасущий бесчисленные табуны оленей к востоку от Шелагинского (Ерри) мыса, и Еврашка, кочующий около Чаунского залива, собрались в крепостцу для платежа ясака (который они вносят добровольно) {Пропуск оригинала.-- Ред.} ... условий о торговле, установлении таксы и проч. и проч.
Здесь объявили им об экспедиции, отправленной к Северу, говорили им, чтобы они, в случае, если каким-нибудь образом она будет заведена к берегам их, приняли бы их хорошо и способствовали, в случае нужды, скорейшему возвращению. "Мы также подданные сына Солнца (Тырыл-Ерим), -- сказал Валетка, -- мы привезем их на оленях наших, если ты требуешь".
На другой день началась торговля -- на реке под угором, против самой крепостцы. Чукчи пришли вооруженные по обыкновению своему копьями и расставили сани свои в полукружие, русские стали против них с нартами. Не столько по богатству своему, по стечению народа, ибо на ней бывает токмо до 600 человек, сколько по оригинальности своей ярмонга сия примечательна и может быть единственна во всем свете.
Здесь собирается множество различных народов, разнообразных в чертах лица, одежде и языке. Не понимая друг друга, они принуждены изъясняться пантомимами; несмотря на сие, немая сия ярмонга бывает всегда с шумом. Исключая чукчей и русских, приходят на сию ярмонгу оленьи и сидячие тунгусы, юкагиры, чуванцы, ламуты, коряки и якуты -- стар и млад, женщины и дети, все по данному сигналу бросаются на чукчей, всякий ищет что-нибудь продать, купить или украсть, кто носит нож, несколько иголок, корольков, кто лук, стрелы, копья, там ламут носит медвежину, здесь юкагир росомаху, далее якут несколько зайцев, тунгус песцов, все суетится, все бегает.
Купцы, с открытою головою, с голыми руками, в 30° и более морозу спешат из угла в угол, бегают с железными котлами, топорами в одной руке, в другой тащат тяжелую суму с табаком, перебегают от одного чукчи к другому, выхваляют свой товар, божатся, клянутся, ругаются, и, наговорив столько по-русски и по-якутски, что тот, наскучив криком и болтанием, отталкивает его, он бросается к другому, к третьему и, часто, забывая сделанные установления, забывая свою собственную выгоду, отдает свои вещи за половинную цену.
Таковая бешеная, можно сказать, торговля продолжается редко более трех дней, доколе одна сторона не распродаст все свои товары.
Впрочем, торговля сия и не столь маловажна, сколько может быть многие думают, здесь обращается товаров более, нежели на 100 000 как с той, так с другой стороны, и русские получают до 100 и более процентов на свои произведения.
Лисицы, куницы и моржовый зуб суть главный товар чукчей. Табак и железо привозят якутские купцы ежегодно на 100 и 200 вьючных лошадях.
Но вот список нескольких лет сряду о балансе островновской торговли -- сколь бы он несправедлив бы ни был по причине бывающей всегда тайной торговли, но все покажет, хотя около, количество обращающихся здесь товаров (NB. Список в скорости не мог найти, оттого его и не приложил).
Чтобы все, что у меня описано, было видно на одном рисунке, то представьте самое Островное и ярмонгу вдали, а впереди представьте чукотский лагерь -- на деревьях развешаны лисицы, etc., etc. Здесь полога их (No 1), далее стоит один чукча, другой сидит (No 2), чтоб видеть их одеяние, чукчанка что-то стряпает (No 3) и проч. Вообще хорошо бы было, если бы все уместилось на одном листе, как этот {Рисунок в оригинале отсутствует. -- Ред.} чукча едет в санках (No 4) и пр.

0

22

ЖУРНАЛ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО МАРШРУТУ БОЛЬШОЙ АНЮЙ - НИЖНЕ-КОЛЫМСК.

13 СЕНТЯБРЯ -- ОКТЯБРЬ 1821 ГОДА

Большой Анюй, Колумбал камень.
13 сентября 821 г.

Снег, свежий SW и густая шуга засадили нас в маленький дымный балаган -- здесь мы будем принуждены ждать заморозу и потом уже ехать на собаках в Нижне-Колымск. В письме моем, которое я начал и кончил в Нижнем, но которого (письмо это затерялось) я не послал, не по забывчивости своей, но потому, что не было случая, я Вам сказал, что я еду на Анюй с доктором Кибером. Теперь здесь на досуге я Вам опишу все наше путешествие, которое могло бы быть гораздо занимательнее и приятнее, если бы не это проклятое morgen, morgen, nur nicht heute {Завтра, завтра, но не сегодня. -- Ред.}. Оно было очень и очень скучно (мне должно было описать северный берег от Колымы к западу до устья Индигирки, но больная рука моя воспрепятствовала мне туда ехать и принудила всюду следовать за доктором Кибером). Намерение Д. К. {Доктора Кибера. -- Ред.} было итти вверх по Сухому Анюю до Островного, оттуда берегом на лошадях спуститься по Ангарке на Большой Анюй и по нему опять возвратиться в Нижнее -- занимательное, приятное и довольно большое путешествие, но мы его проспали, во-первых, мы все отлагали нашу дорогу и не ранее 20 июля отправились из Нижне-Колымска, а, во-вторых, отправившись, мы искали хороших балаганов.
Моя рука еще до сих пор совсем не зажила. Под предлогом лечить больного мы останавливаемся, спим, спим, спим с неделю и с две на одном месте, каково было мне терпеть, каково было бедным юкагирам, которые возили его на свой счет, надеясь от него видеть чудеса лечения. Но полно сердиться, пора рассказывать.
20 июля при свежем NNW ветре мы пошли на ялике к устью Большого Анюя, лежащего почти против самого острогу. Карбас, на коем мы должны были продолжать наше путешествие, пришел вскоре за нами. Перегрузив на него кладь, мы пошли греблей вверх по Анюю, который в сем месте шириной с версту и по причине низового крепкого ветра не имел почти течения. В ту же ночь мы пришли к устьям двух висок (вискою называется речка, вытекающая из озера), где находится довольно большое летовье колымских жителей. Они здесь добывают рыбу, зашедшую с большой весенней водой в озера и ныне опять при убыли выносимую быстротою течения. Ее ловят, делая так, т. е. захватывают реку поперек, оставляя узкие проходы, в кои ставятся мережи и морды, сделанные из ивовых прутьев.
23-го мы пошли из двух висок. Прошед около 10 верст, миновали реку Балохову с правой стороны и вошли в протоку Прорву, соединяющую Большой Анюй с Малым, вскоре мы вышли на Сухой Анюй, по коему прошед еще несколько верст вверх, остановились для ночлега на маленьком песчаном островке, опасаясь нечаянного посещения медведей, которых мы везде по берегам довольно видали. Следующие два дня мы шли с крепким, но попутным ветром, будучи в открытой лодке. Проливной дождь, шедший трое суток без перемежки, нас перемочил до последней нитки, и мы были очень рады, когда (25 июля) увидели на высоком яру балаган, выстроенный для проезду купцов на Островное во время торга с чукчами.
Здесь мы остановились дневать, просушили кладь нашу и изготовили карбас для бичевника, ибо здесь уже кончаются яры и пески и начинаются камни, дресвы {Дресва -- гравий. -- Ред.} и чрезвычайно быстрое течение.
Берега Анюя до сего места представляют тот же самый бедный и единообразный вид, каковой находится на Колыме в окрестностях Нижне-Колымска. Здесь видны сенокосные луга, пересекаемые болотами, там низменный топкий берег, покрытый тальником или ольховником, все еще тот же бедный и низкий листвяк. На правом берегу Анюя (по течению), который вообще выше левого, встречаются иногда яры чрезвычайной величины, которые токмо держатся холодным здешним летом -- лучи солнца не могут нагреть сии огромные массы земли и льду, лежащего местами целыми слоями, вода их токмо подмывает, и они ежегодно более и более обрушиваются. В них находят мамонтовые рога, мы здесь также видели несколько суставов и костей и голову зверя, имеющую склад сохатиной, токмо несколько более и без отверстий для ноздрей.
О том, каким образом и когда зашли сии ... {Неразборчиво. -- Ред.}, находится множество мнений и догадок, ни на чем не основанных. Не зная, которому из них дать преимущество, мне кажется, что ни одно из них не может нам показать истинных причин сего явления. Отчего рога, кости, суставы, головы и проч. разных зверей (особливо на Новой Сибири) находятся вместе во множестве и местами? И отчего, чем далее к северу, тем более их находят? Известно, что с Ляховских островов и Новой Сибири вывозят ежегодно несколько сот пудов рогу, между тем, как на берегу материка находят весьма мало и далее во внутренности Сибири очень редко.
Исправивши карбас для бичевника мы...
(Вот первый листок письма, теперь будет следовать продолжение уже в виде журнала).
Исправивши карбас для бичевника, мы пошли далее, но по причине быстрого течения и беспрестанных перегревов подвигались очень медленно вперед и не прежде как 30-го пришли к Плотбищу, урочищу, лежащему на левом берегу Анюя. Дорогой с нами ничего особенного не случилось, исключая разве того, что быстротой течения нанесло нас на каменья и проломило дно карбаса. Его починили и, исключая задержки, мы не имели никакой другой неприятности от нашей неосторожности. От Кильдену, где мы имели ночевище 25-го числа, до Плотбища течение реки увеличивается, на каждой версте оно делалось быстрее и быстрее и у Плотбища увеличилось до 3-х узлов (в самую низкую воду). Низкие, топкие берега мало-помалу стали обращаться в яры из чернозему, потом глины, песку, и все показывало постепенный переход к камню (а у Молоткова появился черный шифер, пересекаемый шпатовыми жилами). Пески переменились в дресвы -- плеса сделались короче, река извилистее и пересекаемая многими островками.
К Плотбищу мы пришли в самое то время, как ожидали оленя. Здесь нашли мы, исключая большого числа юкагирей, и русских, пришедших в ветках из Нижне-Колымска за промыслом дикого оленя.
На другой день показался на правом берегу Анюя олень и довольно большими табунами, тотчас стар и млад, всякий, кто только был в состоянии держать весло в руках, пошел кто вверх, кто на низ, там они разделяются и выбирают на левом берегу себе места, кои они считают удобнейшими и где олень будет переплывать.
Жители Анюев, юкагиры, ламуты и чуванцы, тунгусы, якуты и русские получают главное свое пропитание от оленя, и от промысла его, который продолжается токмо несколько дней, зависит все счастье здешнего народа. Мясо оленье составляет единственную пищу их {Малое же количество рыбы, которую они здесь промышляют удами, нельзя принять в счет и потому более еще, что белая рыба (нельма и чир) заходят к ним только до Плотбища, и то в весьма малом количестве, впрочем хариусы, коньки и линьки -- рыба каменных рек -- бывает у них годом изобильна. Из царства прозябаемого употребляют они в пищу сладкий корень, несколько родов ягод, здесь в изобилии растущих, и отыскивают зимние запасы мышей.}, из кож и шкур оленей они делают себе как летнюю, так и зимнюю одежду, обувь и передвижные летние дома свои или полога и юрты, из спинной жилы приуготовляют нитки и из ножных костей делывали прежде всего, до занятия сих стран русскими, иглы. Кажется трудно сыскать животное, которое бы столь многоразличными образами удовлетворяло нуждам человека.
Здесь в диком севере, меж льдами, тундрами и гольцами, где уже земля в состоянии токмо произрастать мох, здесь, где, кажется, уже нет возможности жить человеку, природа сотворила оленя, и люди не токмо, что живут, но и в бедности своей почитают себя богатыми и довольными судьбою своей.
Оба Анюя, Анадырь, Омолон и еще некоторые другие реки имеют весьма удобное положение для промысла дикого оленя. Около исхода мая олень большими табунами оставляет леса, где проводил зиму, и возвращается к безлесному северу, как для сыскания нового корму, так и по причине множества мошек и комаров. Первый переход его редко бывает удачен для промышленников, потому что он часто успевает проходить реки по льду, и тогда жители ожидают его на тропах в ущельях гор, где стреляют его из винтовок и луков или ставят на него петли.
В сие время олень бывает весьма сух и весь покрыт угрями и чирьями, один голод может заставить употреблять его в пищу, его обыкновенно промышляют для собак. Но летний и осенний (лето и осень здесь почти одно и то же), возвращающийся с моря в августе и сентябре, убегая холодов и непогод морских, доставляет не токмо вкусную и питательную пищу, но и шкура его крепче и более ценится -- от 5 до 6 рублей.
Ход оленя так правилен, что он всегда почти идет по одному месту, если направление его не переменится на 200 или 300 верст (ибо иногда он проходит в вершине Сухого Анюя, а иногда у Плотбища). Он спускается на реку обыкновенно сухой протокою и старается, чтобы противолежащий берег был бы дресвяной и пологий -- здесь его ждут, сидя притаившись в ветках (у самого берега, стараясь у него быть под ветром). Когда он спустится в воду и выплывет уже на середину реки, несколько веток с скоростью стрелы бросаются на него, окружают и держат против воды -- два или три человека, смотря по величине табуна, который бывает в 300 и 400 (я видел в 70), окружают его и колют маленьким копьем на длинном и тонком ратовье, меж тем другие, как женщины и дети, хватают уснувших и вяжут на ремни, и кто что поймал, тот тем и владеет. Здесь бы казалось, что промышленнику ничего не достанется, что до него все расхватают, но установление, сделанное между ними, что всякий выплывающий на берег раненый олень принадлежит заколовшему, избавляет их от убытку. Искусство их так велико, что они мелких колют до смерти (всегда в спинную кость), а у крупных оставляют токмо столько сил, чтобы ему доплыть до берегу. Впрочем таковой промышленник слывет у  н_и_х    х_у_д_ы_м    ч_е_л_о_в_е_к_о_м.
Сколь беззащитен ни кажется олень, но промысел его на воде сопряжен с некоторой опасностью. Плавая с чрезвычайной легкостью, быки лягаются и раздолбливаются утлые ветки, а важенки и телята скачут в них и тем топят, в большом табуне, путаясь ветвистыми рогами, промысел их делается гораздо легче, и менее, нежели полчаса, колют их до 100 и более (один хороший промышленник).
Проживши все время промыслу, которое продолжалось две недели, в Плотбище, мы отправились 13 августа далее, в ту же ночь прибыли к урочищу Аргуново (25 в.), где жило также несколько юкагирских семейств. Верстах в 20 выше Аргунова (лежащего против камня, называемого 9-сопошный) впадает в Анюй с правой стороны река Погиндены. Она шириной с Сухой Анюй и сама по себе довольно значительна -- недалеко от устья ее бывает... но далее она делается отмелистее и пересекается частыми шиверами, т. е. мелкими водопадами. Это самое может быть и есть причина, что, несмотря на выгодное свое положение вдоль Сухого Анюя, она остается необитаема и ныне, доставляет токмо юкагирам ровную и хорошую дорогу к вершинам рек Бараньих и Большой, в хребтах коих водятся во множестве дикие бараны {В вершине последней находятся и сохатые, но промысел их тем опасен, что чукчи не в весьма далеком расстоянии оттуда кочуют, и следы санок видают всякий раз, как там бывают.}.
16 августа ночевали мы между двумя высокими и почти отвесными скалами (огород) в 10 верстах от Островного (где бывает ежегодный торг с чукчами), а 17-го мы прошли Островное и в тот же вечер пришли к Обромскому камню и к границе путешествия нашего по Сухому Анюю, сделав всего около 250 верст.
У подошвы Обромы находится летовье юкагирей, но оно было почти пусто и, исключая нескольких женщин и детей, умирающих почти с голоду, никого не было, все ушли вверх проведывать оленя, который у них хотя и показался большими табунами, но все еще не оставлял правого берега.
Во время пребывания нашего здесь я ходил два раза на Обром (я думал взять оттуда несколько пеленгов, но оба раза горизонт к W и к SW был покрыт густым дымом от горящего лесу) -- одну из высочайших гор на Сухом Анюе. Как Обром, так и вся цепь хребтов, начинающаяся в нескольких верстах выше Плотбища, состоит из заветренного, серого гранита. Редко встречаются высокие, острые и отвесные скалы, большей частью горы состоят из неровного, ломаного камешку, местами занесенного землей и заросшего лесом.
Обромская гора до половинной высоты своей покрыта (если считать и низкостелющийся кедровник) лесом, далее находятся только низкие и душистые травы и мхи. Если принять в рассуждение широту места, и то, что вершина его не бывает покрыта вечным снегом, то вышина его выйдет не более 6 саженей, но мне кажется, что он должен быть гораздо выше, ибо гладкая и ровная вершина его, одинокое (ибо он стоит совершенно один, омываем с южной стороны Анюем, и с западной р. Островной) S-положение и близость моря препятствуют там быть вечному снегу, ибо, во-первых, летние лучи солнца действуют со всей своей силой, а во-вторых, сильные ветры, господствующие осенью и зимой, делают то, что иногда в круглый год вершина его бывает обнажена.
Холодный восточный ветер свистел в ущельях, когда я был на нем, горы волновались подо мною и терялись в туманах Ледовитого моря, заходящее солнце и багровая заря, предвестница бури, косвенно бросая лучи свои на поверхность волнующихся гор, образуют тысячи радуг, в солнечных блестках местами резко очерчиваются крутые, острые и угловатые гребни высоких гор, они чернеют подобно островкам в необозримом океане. Дикий и странный вид, обнаженная, лишенная всякой жизни поверхность их и вечное молчание, которое на них господствует, -- сию дикую красоту природы, и в бедности своей богатую, можно токмо видеть в хладном Севере в Сибири.
Ненастье, дожди и снега стояли уже несколько дней сряду, более уже было похоже на зиму, чем на лето, деревья обнажены [от] зелени, берега и горы покрыты снегом и реки во многих местах давали уже забереги. 21 августа мы пошли из Обромского летовья, крепкий попутный ветер, парус и течение, увеличившееся до 4 узлов, Вскоре принесли нас в Аргуново. На другой день мы прибыли обратно в Плотбище.
От Плотбища до Оброма река делается уже (100 и 200 сажен), усеяна небольшими дресвяными островками, очередными ямами, откосками, отчего плавание в карбасе весьма затрудняется и далее Оброма делается уже невозможным. При описи Сухого Анюя я не мог соблюсти никакой точности во всех изгибах и извилинах и токмо старался верно определить некоторые главнейшие пункты. Что же касается дальнейших подробностей, они и не нужны, ибо Анюй от самого малого дождя разливается, он (каменный) поток (река), и оттого с ним и случаются эти ужасные разливы, которые особливо весной поглощают и смывают целые острова, образуют новые, переносят груды камней с одного места на другое и ежегодно почти во многих местах переменяют направление его (даже на несколько верст), на глубоких местах образуются водопады -- на шиверах вадиги.
25 августа мы поехали верхом на лошадях из Плотбища. Худое время, снег, мятель и бадараны делали дорогу нашу несносною. Мы шли по тропинке, ведущей к высокому кряжу гор, лежащему между обоими Анюями. Проехав не более 30 верст, мы были уже на обнаженной вершине его. Здесь мы имели неприятную встречу -- черный медведь выскочил на нас из густого сланца, который рос местами по сторонам дороги, но, увидев множество наше, поворотил назад и только что испугал лошадей наших {Здесь таковые встречи не принадлежат к числу редких вещей и довольно часто случаются несчастья -- еще и сего году медведь пожрал целую юрту с ламутками, напав на них ночью во время сна.}.
Спустившись с хребта и проехав не более 3 верст, мы остановились для ночлега на берегу реки Камешковой, впадающей в Большой Анюй, между урочищами Пятистенной и Басково. Как берега реки Камешковой, так и все пространство между Малым и Большим Анюями, усеяно, можно сказать, кулемами, пастями, ловушками, кляпцами, петлями и пр. Здесь (годом) бывает чрезвычайно богатый промысел пушных зверей. Исключая соболя, которого добывают до 5 и 6 сороков в год, находятся здесь медведи, росомахи, волки, лисицы, белки и горностаи. У богатого юкагира находится до 500 различных пастников, кои он по первому выпавшему снегу сторожит и три или четыре раза осматривает в хороший год.
Строение сих пастников основано часто не токмо на очень сложном и замысловатом механизме (в них не употребляется нисколько железа и делается одним топором), но каждый особый род пасти применен так хорошо к свойству, к силе и к догадливости каждого зверя, что улучшить их еще было бы трудно (особливо при таких малых средствах), и те, которые думают, что народы звероловцы принадлежат к самому необразованному классу людей, кажется мне, очень ошибаются, -- их занятия не так просты, как занятия земледельца или рыболова. Оружие и другие средства, коими они промышляют зверей, показывают, что они думали, и изобретения их бывают иногда весьма глубокомысленны. Без знания времени, характера зверей и проч. и проч. они бы погибли -- разнообразное строение и замысловатая выдумка пастников, ловушек, луков и прочего, простирающегося до бесконечности, приучение собак, оленей и других животных к промыслу, -- все сие есть уже довольно высокая степень образованности. Впрочем нет ничего неопределительнее слова образование, и ничего нет обманчивее, как применение оного к целым племенам или народам. Ужели утонченные слабости, которые мы обыкли называть образованием, нам и почитать за оное? И ужели они могут споспешествовать блаженству народов или, лучше сказать, каждого человека в особенности?
26 августа около вечера мы выехали на Большой Анюй к урочищу, называемому Тигишка. Здесь мы, исключая двух голодовавших женщин, никого не нашли, и так как д-р К {Доктор Кибер.-- Ред.} не мог далее продолжать дороги на лошадях, то и нашлись принужденными отправить одного из проводников наших на ветке вверх, к урочищу Сладкому (где находились юкагиры и другие жители Большого Анюя для промысла оленя) за карбасом, а сами остались дневать.
На другой день привели карбас, но он был слишком мал, чтобы поместить нас и кладь нашу, и потому я нашелся принужденным продолжать путь верхом берегом. Местом соединения назначили мы юкагирское урочище Лабазное. Там намерены мы были переменить карбас и продолжать путешествие.
28 августа отправился я в путь -- дороги более уже не было, мы пробирались между лесом, болотами, озерками и ручьями, спускались и поднимались на хребты и напоследок почти ночью выехали на р. Ветреновскую, где и остановились ночевать, разбили палатку и развели огонек. Снег, пасмурность и крепкий ветер, продолжавшийся весь день, не токмо лишили нас приятной дороги, но и сделали ее почти несносною. Лес, который мы проезжали, был гораздо более и величественнее растущего по Колыме и Сухому Анюю. Исключая листвени, рос здесь в довольно большом изобилии березник, топольник, ветла, осина и некоторые другие порода дерев, довольно часто попадались нам гробницы {Род сайб, в кои они клали умерших в платье и в полном вооружении, с луком и стрелами, а шаманов -- с бубнами.} народов, прежде здесь обитавших. На одной горе видели мы старинное четвероугольное строение, род укрепления, рубленое каменными топорами. Может быть, мы могли бы найти что-нибудь редкое в местах сих, еще ни разу не посещенных любопытными путешественниками, но глубоко выпавший снег и худое время лишили нас сего удовольствия.
На другой день мы отправились далее, хотя я и заметил, что проводник мой совершенно не знал дороги, и хотя я ему несколько раз говорил, что он кружает, но он все не верил мне, а уверял, напротив того, что он несколько раз бывал здесь и в уверение сказывал мне название всех гор и ручейков, через которые мы ехали. Стало уже темнеть, стала уже ночь, а мы все еще блуждали по крутым отстоям гор. Лошади наши устали, и я перестал верить проводнику своему, который, наконец, признался, что не знает, где мы и даже в которой стороне течет Анюй.
Я поехал передом прямо на W, думаю, что этот румб скорее других выведет нас к реке. Вскоре мы пересекли маленький ручеек, и так как через горы и камни дорога была весьма трудна и даже опасна по причине темноты ночи, то я стал следовать течению сего ручья, котрый вскоре сделался речкой и склонялся немного к NW. Проехав около 20 верст, мы услышали Большой Анюй, который, разлившись от снегов и дождей, шумел по каменьям.
Здесь пустил я опять якута передом, и через четверть часа мы выехали на Анюй. Тут узнали мы, что, проехав вдвое большее расстояние как от ночлегу до Лабазного, мы только выехали на Анюй ниже еще несколько урочища Сладкого.
Здесь мы нашли старый, оставленный балаган, в котором и скрылись от шедшего снега и крепкого ветра. На наш огонь приехали к нам юкагиры, которые привезли нам свежего мяса и вести от д-ра К., который того же дня прибыл к ним. Так как лошади не могли уже итти далее по причине усталости, то я и нашел принужденным оставить кладь мою у одного юкагира, а сам с трудом еще поместился в карбасе. Из Сладкого мы опять вместе отправились и через 7 часов (ехав все протоками) прибыли в Лабазное, где нас юкагирские князья Рупачев и Чаин встретили несколькими ружейными выстрелами.
Здесь прожили мы 14 дней, но, несмотря на все желание мое обойти и посетить около лежащие камни и горы, мне ничего не удалось, ибо во все время нашего здесь пребывания стояло ненастье и шел снег (с трудом я мог взять меридиональную высоту  и  для определения широты места).
Судя по рассказам здешних жителей, находятся на них много кристаллов халцедона и сердолики попадаются по дресвам в устьях впадающих речек, кремни в больших блоках встречаются довольно часто и, как сказывали мне, находят в них иногда отпечатки растений, раковин и пр. {По р. Сладковской, по которой мы выехали на Б. Анюй, находят близ устья в высоком камне из черного шифера землю, белесоватого цвета, имеющую сладкий вкус и вяжущую силу, -- она не токмо, что питательна, но юкагиры знают в ней какую-то врачебную силу (впрочем употреблять ее много вредно).}.
5-е сентября. Никогда мне не случалось видеть такого множества оленя вдруг -- горы были им покрыты, он издали подобился колыхающемуся лесу. Через час или два после его появления собралось множество народа на левом берегу -- сверху приплыли чуванцы, якуты пришли снизу, ламуты и тунгусы оставили устья речек, все собрались и ожидали богатого промыслу, и тем более для них необходимого, что они терпели уже совершенный голод {Голод, каковой можно токмо видеть между народами, коих пропитание зависит от случаев и счастья. Многие уже в середине лета (а что будет зимой, когда все промыслы прекратятся) начали употреблять в пищу кожи, на коих они спали, и платье свое. Убитый олень делился на всех, и ничего -- ни рога, ни наняло (кал) его не терялось, все шло в пищу.}. Но олень отшатнулся от берегу и ушел в горы {После узнали, что это произошло от неосторожности одной женщины, которая поехала на другую (правую) сторону реки отыскивать мышьи коренья. Олень, увидав ее, испугался.} и, таким образом, все их надежды рушились.
Большая часть народов, ныне Анюй населяющих, были кочующие и оленные и постоянный (не совсем) образ жизни, так как и езду на собаках, переняли у русских (которые уже ее вероятно заимствовали у камчадал), своих завоевателей, ибо, будучи покорены, они были обложены ясаком и не могли уже по произволу переменять своего местопребывания, были, так сказать, прикреплены к известному и не так большому пространству земли. Сие самое и было главною причиной, что мало-помалу у них олени стали истребляться, ибо появившаяся зараза в одном табуне распространялась на другие, которые не смели далеко удалиться, ибо, сделавшись данниками русских, они сделались непримиримыми врагами корякам и чукчам, своим соседям, которые уже и не позволяли им приближаться к границам своим {Большая часть чуванцев истреблена коряками, а впоследствии, по покорении коряков русскими, пало их много от чукоч. Чуванцев 75 всего мужского пола.}, река же Колыма и неизвестность препятствовали им итти к Западу.
Ныне только часть чуванцов и один небольшой юкагирский наслег князца Чайна остались оленными. Ламуты же и тунгусы, поселившиеся на берегах Анюя, опешились также от разных случайностей, и ныне скудное пропитание свое получают от неверного промысла дикого оленя и бедного -- рыбы. Якуты поселены были здесь правительством (для доставки провианту в бывший Анадырский острог). Ныне они совершенно забыли свой язык и совершенно сделались русскими, они также оставили скотоводство, держат собак и питаются рыбой. Число юкагиров ныне также весьма уменьшилось, они суть первобытное племя, обитавшее на Анюях, и в прежние времена были довольно многочисленны. На Большом Анюе (на Малом говорят по-русски), Омолоне и в вершине Колымы говорят и ныне еще одним языком, называемым старый юкагирский {У Робека в словаре языков Северо-Восточной Сибири находится их наречие под названием юкагирского.}.
Исключая юкагирей, первобытными обитателями сих стран были омоки (ныне совсем истребившиеся). Они прежде покорения их русскими были многочисленный народ, разделенные на разные племена (и юкагиры считались омокским племенем), кочевавшие меж Колымой, Омолоном и Анадырем и распространявшиеся даже до Индигирки.
Все племена сии были между собой связаны одной верой (шаманской), образом жизни, обычаями и нравами. Они говорили одним языком, но различными наречиями, более или менее между собою сходными (подобно нынешним ламутам и тунгусам). Омоки были, кажется, многочисленнейшее и миролюбивейшее племя, они еще до прихода русских знали употребление железа. Омоки жили по берегам Колымы от устья Омолона, в Тимкиной, обоих Анюев, Черноусовой, Походской до самого моря (гробы и ныне еще часто попадаются). Ныне омоки (и почти все юкагиры) совсем истребились, не столько от оружия русских их пало, сколько от болезней и поветрий. Оспа два раза делала здесь ужаснейшие опустошения, корь, горячки и ныне распространившаяся любострастная болезнь совершенно опустошит здешний край.
Сверх сего сохранилось еще здесь предание, что омоки и юкагиры, хотя народы многочисленные (и как предание говорит, что в ясную ночь на небе не было столько звезд, сколько по берегам Колымы огней омокских), что они, опасаясь беспрестанно увеличивавшейся силы русских, решились удалиться. История не сохранила время, когда сие случилось, помнят только, что двумя большими отделениями, с женами и детьми вышли они на оленях из каменной, т. е. восточной Колымы, но куда ушли -- не знают.
Ныне видно на Индигирке, недалеко от устья место, на коем стояло множество кожаных юрт, никто не помнит, когда здесь жили, но урочище сие сохранило название Омокского юртовища.
На северной Печоре между самодинами (т. е. самоедами) появился народ, называющий сам себя омоками. Любопытно знать, не они ли суть потомки народа многочисленного, обитавшего в северо-восточнейшей части Сибири. Еще при якутском воеводе Павлутском, воевавшем с чукчами в 17 году, было на Анюях несколько омокских наслегов, но ныне осталось одно токмо семейство, говорящее языком своих предков -- я успел во время пребывания нашего в Плотбище собрать небольшой словарь сего народа.
Ныне опять с некоторого времени народонаселение на Анюях начало увеличиваться, но не благосостояние народа, не избыток в пище и продовольствии сему причиной, а голод и скудость. Оленные народы Сибири от голодов и многих других случайностей теряют своих оленей и принужденными находятся селиться по берегам больших рек, чтобы питаться промыслом рыбы или дикого оленя. Ныне всех иноземцев считается на Сухом Анюе ... на Большом ... {Пропуск оригинала. -- Ред.} душ мужского пола. Все они окрещены и причислены к Нижне-Колымской парохии, и священник ежегодно осенью бывает на обоих Анюях (собственных же церквей они не имеют). Но прежние свои суеверия они не совсем еще покинули (особливо ламуты и тунгусы, недавно оставившие леса свои) -- они все еще верят духам и привидениям.
Не будучи произведением одного человека, не будучи основана ни на каких преданиях и происшествиях, вера шаманская не ведет счет своим божествам и их чудесам -- она рождается и умирает с каждым человеком. Это самое и есть, может, причина, что суеверие шаманства долго еще сохранится между ними. Когда они совершенно оставят и забудут кочующий образ жизни своей, когда не будут более перед глазами их мрачные картины дикой природы, тогда разве они оставят духов-карателей и добрых духов своих. Живя в уединении, кочуя, разбросанные на обширном пространстве земли, где воображение их воспаляется дикими и пустынными картинами природы -- здесь высокие утесы, покрытые черным бором, там гладкие, необозримые тундры, покрытые озерами, берега моря бурного, -- все это действует сильно на дикого и непросвещенного человека и дает воображению его различное направление.
Якут, живущий в долинах, окруженных лесами, пасущий стада свои на тучных пажитях, думает в каждом порыве ветра, шумящего по лесу, видеть и слышать духа -- покровителя стад его.
Тунгусы, кочующие по тундрам, усеянным озерами, находят богов своих на дне оных.
Так и у всех оленных кочующих народов горы и скалы, быстрые потоки, бурное небо -- все их окружающее наполнило воображение их чудовищами и привидениями, всякий из них думает их видеть и всякий видит по-своему. Вера шаманская есть может обширнейшая во всем свете -- она распространилась от Гренландии по полунощным берегам Америки и Азии, до самого северного мыса Норвегии, от Северного полюса до внутренности Африки. Везде служат природе, везде верят духам и привидениям -- и суеверие негров не есть ли также шаманство, примененное к их образу жизни и понятию.
Они приводят самого холодного наблюдателя в недоумение -- потому что видит действия воображения, которые считает за невероятные.
Воображение есть может быть неиспытуемейшая часть из всех душевных способностей человека.
В доказательство, какой доверенностью пользуются шаманы, расскажу я случай, бывший в 1814-м году, в Островном, во время торгу с чукчами.
Приезжающие из Якутска купцы привезли с собой прилипчивую горячку, которая над русскими имела весьма слабое действие, но между чукчами производила ужаснейшие опустошения. Почти половина их погибла в первые два дня. Не зная, что делать, они прибегли к шаманам.
-- "Надобно принести в жертву злым духам человека -- именно такого-то...", назначив из среды своей всеми любимого и уважаемого родоначальника. Он добровольно покорился жребию своему, но все другие не соглашались, упрашивали, стращали -- шаман не переменял прежнего приговора и сам воткнул смертоносное железо в сердце друга своего.
До чего могут довести ослепление и фанатизм -- вспомним действия их в Европе, и поступок чукчи много потеряет в своей жестокости.
Меж кочующими народами, подвластными России, таковые ужасные жертвоприношения более не случаются, но сие не столько истребилось от насильственных мер правительства и духовенства, сколько от перемены образа мыслей и тесного обхождения с русскими. Ныне у всех сибирских народов шаманство ограничивается большей частью только гаданиями и предсказаниями и составляет у них род увеселения, а не таинственного обряда.
Тесное обхождение с русскими, перемена образа жизни также действовали не только на внутреннее их состояние, но имели и влияние на наружное их образование. Впрочем, сколь бы народы сибирские ни смешаны были с русскими, и даже (многие) коренные русские, здесь родившиеся, все носят на себе отпечаток северного образования и кажутся все звеньями цепи Северного полюса.
Низкий рост их (о ламутах, тунгусах и чуванцах) вознаграждается дородством. Голова их в рассуждении всего тела велика, лицо широко и плоско, щеки, занимая большое пространство лица, сделало рот малым и круглым, волос черный и жесткий, глаза неодушевленны и малы. Плечи и кости широки, только руки и ноги у них малы и нежны.
Но есть ли сие физическое образование их следствие климата, и если он уже имел на грубейшие части человека такое влияние, сколько большее должен иметь на душевные его свойства. Кровь его течет тише в жилах, и сердце его бьется слабее, будучи нечувствительным к тем наслаждениям, которые с собою приносит умереннейший климат, следственно и другой образ жизни. Они живут и умирают тихо и спокойно, веселятся с равнодушием и токмо по нужде деятельны.
Сие самое составляет черты характера всех северных народов -- и причина оного находится в их земле, их небе, климате, образе жизни и образовании.
13 сентября мы поплыли из Лабазного и в тот же вечер, не взирая на крепкий и противный ветер, прибыли в Сладкое. От Лабазного к Сладкому и далее к Долгому, куда мы приплыли на другой день, лежит вдоль правого берега кряж высоких гор, который в некоторых местах крутыми и отвесными скалами выходит на реку и образует мысы. Он состоит из серого гранита и черного шиферу, местами была видна слоями железная окись (вохра желтая). Везде по берегу мы встречали голодовавших жителей. Отчаявшись совершенно в оленном промысле, они прибегли к рыбному -- Большой Анюй хотя и не так широк, как Малый, но зато глубже, в нем менее шиверов и более вадиг, течение его не так быстро, оттого и заходит здесь белая рыба гораздо далее (далее Лабазного), чем в Малом Анюе, и жители, исключая оленного промысла, имеют годом и весьма богатый рыбный (но сего года, к большому несчастью, они и того не имели). Летом промышляют ее неводами, сетьми и мережами, загораживая речки и виски, а к осени перегораживают самый Анюй, т. е. делают [я]ры через весь Анюй. Один голод может принудить к сей трудной работе, и сего года мы встретили в 9 различных местах поперечные [я]ры, но они нисколько не вознаграждали труд жителей.
Между тем холода увеличивались, забереги уже были довольно широки, и местами на тихих вадигах река перемерзла, так что мы принуждены были продалбливаться через лед. Все сие заставило нас спешить к какому-нибудь жилью, и мы, с трудом прошед Тигишку (где выехали с Сухого Анюя), приплыли к камню Большая Брусянка, где находилось летовье якутского князца.
Здесь мы будем жить до совершенного заморозу и тогда уже отправимся по льду на собаках в Нижне-Колымск.
Между тем холода в полдень редко превышали -- 10° по Реомюру, и температура воды также очень медленно уменьшалась, в 7 дней она переменилась (на глубине 3 или 4 футов от +1,5° до --3/4°; от 16 до 22 сентября).
Лед на Большом Анюе, как я мог заметить, образуется двумя образами: во-первых, делается он от заберег, от курий (курья) и тихих вадиг, которые подобно озерам почти мгновенно покрываются льдом, а, во-вторых, образуется он под водой, на кореньях, травах в приглубинах между камнями; сначала он кажется подобно тине, но когда масса его становится довольно обширной, он отрывается и всплывает наверх, где мгновенно превращается в крепкий лед. Нередко случается, что он выносит с собою дресву и небольшие камни.
24-го мы отправились на нартах из Большой Брусянки. Так как река еще не совершенно стала, то мы все почти были принуждены ехать протоками и волоками. Собаки по причине недостатка в корму были очень слабы, и мы не ранее 28-го приехали к якутскому урочищу, называемому Пятистенным. Здесь мы переменили собак и того же дни прибыли в Басково, где находились несколько русских семейств, не скочевавших еще в Нижне-Колымск.
Берега от Брусянки до Басковой совершенно пологи и низки, изредка встречаются яры, и те ежегодно обсыпаются и ныне уже много потеряли от прежней высоты своей (на правом берегу Анюя против Пятистенного находится совершенно отдельный и небольшой камень), далее от берегов усеяно все пространство озерами и болотами, изредка встречается крупный лес, но большей частью кустарники и невысокая листвень.
Зима еще более сделала картину сию бедной.
29-го мы прибыли обратно в Нижне-Колымск по двухмесячном отсутствии.
Если я в рассказе моего путешествия ничего не упомянул о жилищах, одежде, занятиях, искусствах и проч. народов, нами посещенных, то это единственно от того, что они ничем не отличаются от здешних русских. Малочисленность их есть, может быть, главная причина, что они потеряли главный свой первобытный характер, и, забыв язык и веру свою, они ныне совершенно почти сделались русскими, и большая часть из них отличается токмо одним названием.

0

23

ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА ОТ 29 МАЯ 1822 ГОДА

Признаться, Егор Антонович, я думал послать к Вам хотя порядочные журналы и рисунки, но и того не удалось -- нет времени -- нарочный, посылаемый к генерал-губернатору с рапортом о действиях и успехах экспедиции, меня только и ждет. Весь журнал поспел у меня в два дня, может ли выйти что-нибудь толковое -- я набросал некоторые мысли в беспорядке, их надобно привести в порядок, обработать. Это надлежало бы мне сделать, но мне недосуг, или, лучше сказать, у меня досуга довольно, да ныне к спеху я нашелся принужденным отправить все неоконченным, кое-как.
Теперь несколько слов о нашей сего года поездке. Полыньи и открытое море препятствовали нам пройти далее 72° с минутами, мы терпели много от холоду и голоду, торосы, т. е. ледяные горы (целые хребты, можно сказать), весьма задерживали наше плавание. Удивительно, как никто из нас не переломал себе рук и ног и как головушки свои вывезли на землю.
В иных местах был такой ужасный торос, что мы прорубались 3--4 и более версты сряду, мы были всего 55 дней в море.
Ныне исследовано уже нами около 15° в долготу (до меридиана Шелагского носа), и везде найдена непрерывающаяся полынья к северу в широте 72°. Теперь остается нам только посетить море к Востоку от Шелагского мыса и описать берег до Северного мыса Кука {Речь идет о мысе Ир-Карпий, ныне мыс Шмидта. -- Ред.} -- это на будущий год.
Карту нашим описям и путешествиям я привезу к вам сам, теперь у меня нет готовой, чтобы послать.
Прощайте, Егор Антонович, будьте здоровы, будьте счастливы, вынеси меня бог назад.
Все мои письма к Вам я посылаю через Москву -- Вы меня в последнем письме оставили в недоумении, я не знаю, куда Вам адресовать.
Прощайте, Егор Антонович, всему Вашему семейству, всем Вашим свидетельствую мое почтение. Лицейским также кланяюсь, Малиновскому, Пущину, Вольховскому, Саврасову, если воротился Жмуркин {Вольховский Владимир Дмитриевич, Малиновский Иван Васильевич -- товарищи Пушкина и Матюшкина по Лицею. -- Ред.}. Много благодарен за письмо. Барону Сакену тоже.
Колыма разлилась ужаснейшим образом, Нижне-Колымск сделался Венецией, мы разъезжаем между домами в гондолах, или, по-здешнему, в карбасах.
P. S. Никогда, кажется, не будет конца моим просьбам. Вот еще новая. У Роспини продаются зрительные трубы небольшого размера, цена им, помнится мне, по 25 рублей каждая, пришлите мне 4 или, если они дороже, то 2, я буду Вам много, много обязан. Купец, у которого я все беру и которому я много задолжался, просил меня о них. Сверх того, что это поправит мои финансы, оно будет и большое одолжение ему.

0

24

ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА ОТ 18 ИЮНЯ 1822 ГОДА

Хотя гусей, следовательно и гусиных перьев, здесь множество, но перочинного ножа, я думаю, на 2000 квадратных верст нельзя найти, и потому извините меня, что я к Вам пишу таким худым пером.
Впрочем, это и не письмо, а токмо род извещения или, как бы получше, сказать... Это... это я пишу для того, токмо, чтобы настоящее мое письмо дошло до Вас -- оно адресовано не прямо на Ваше имя, но в Москву. Вы последним письмом Вашим привели меня в недоумение -- я не знаю, где Вы теперь находитесь.
Сверх того, писал я к Малиновскому и Пущину, так для того токмо, чтобы письмо мое к Вам не затерялось.
Если Вы желаете его получить -- оно по обыкновению моему довольно велико -- то известите каким-нибудь образом Егора Ивановича Миндерера, служащего при Московском почтамте, о Вашем местопребывании.
Егор Антонович, извините мое маранье, извините моряка, сибиряка, белого медведя и проч. и проч. Комплименты я разучился строить, а любить... я Вас люблю все попрежнему и Ваше снисхождение, Ваши благодеяния никогда, никогда не забуду.
Ах, Егор Антонович, не желаю Вам несчастья, но желал бы случая доказать всю беспредельность моей любви.
Прощайте, будьте здоровы, веселы и не поминайте лихом Вашего бедного Федернелке. Марье Яковлевне, всему Вашему семейству от меня также низкий поклон. Скажите, поминают ли меня хоть когда-нибудь? Я часто, часто бываю в Царском Селе.
Ваш  М_а_т_ю_ш_к_и_н.

8 июня 1822 года. Нижне-Колымский острог

0

25

ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА ОТ 4 ОКТЯБРЯ 1822 ГОДА

4 октября 822-го.
Егор Антонович, Ваше письмо от 2 генваря и серебряный чайник я получил в исходе прошлого месяца. Сколько я Вам обязан, что исполняете малейшие мои просьбы.
Мы еще здесь пробудем до будущего июня месяца -- Вы, может быть, это уже узнали из прежних моих писем. Прошлого года оказалось между собаками поветрие, большая половина оных пала, что самое и воспрепятствовало в один год кончить возложенное на нас препоручение. Сего года -- что бог даст, если собаки не будут более пропадать, то есть надежда к благополучному и скорому окончанию всех наших поездок.
Сего года рыбные промыслы были довольно удачны, и мы успели уже собрать около 100 000 сельдей, всего же нужно будет 137 000 на собачий корм.
Барон Врангель, который в прежних двух путешествиях к N брал меня с собой, согласно инструкции (в которой сказано, что нашедши землю и жителей, оставить по себе старшего офицера на лето), сего года отправляется один, а я (если не встретятся опять какие-нибудь поперечные обстоятельства) должен буду описать берег к О до North Caps {Мыс Северный (теперь мыс Шмидта),-- Ред.}, виденного Куком в 17...
Вы меня извините, Егор Антонович, если я Вам прежде сего не написал никаких подробностей о нашем путешествии, я это делал из осторожности, но теперь я буду Вам все писать. Врангель такой человек, что сам находит свои ошибки и их исправляет. Ныне я с ним живу к_а_к   б_ы_т_ь (колымское выражение) и Нижнее сделалось сносным.
Теперь несколько слов о разделении Азии и Америки, Чукотском Носе etc, etc. Borney (английский адмирал и один из офицеров Кука) в поданной ноте королевскому Адмиралтейству старался доказать, что Азия соединяется с Америкой перешейком, что Берингов пролив не соединяет Великий Восточный океан с Северным, но только есть узкое устье обширного залива. Мнение свое он подкреплял сильными доказательствами, которые предположение его делали вероятным.
Многие с жаром схватились за его мнение, стали писать, размазывать и проч. и проч., и это было причиной нашей экспедиции. Из всех его предположений самое вероятнейшее было несуществование Шелагского носа (а на его месте перешейка). Описание Шелагского мыса, определение его географического положения рушило все его предположения, и самые жаркие защитники его мнений спасовали (сам он умер в 820 г.) и, таким образов, главная цель экспедиции кончилась, но вмешавшиеся некоторые подробности в инструкции от нашего Адмиралтейства продержали нас еще 2 года.

0

26


ПИСЬМО ИЗ НИЖНЕ-КОЛЫМСКА ОТ 6 ОКТЯБРЯ 1822 ГОДА

Еще нет недели, как я воротился из довольно трудного и продолжительного путешествия, около 1500 верст объехал я верхом. Вы сами легко можете предположить, что не без досады, скуки и опасности была дорога. Мы (из нас, т. е. петербургских был я один) взбирались по утесам, гольцам, переплывали верхом реки, в снег, дождь, ветер, без приюта, без огня (ибо с трудом находили мы по безлесной тундре и обнаженным гольцам несколько низкостелящегося тальника для сварения пищи), самая пища наша зависела от случая, убитый гусь, лебедь, олень, пойманная рыба заставляли нас радоваться, забывать прошедшее, и день промысла был для нас днем торжества, но все эти подробности я когда-нибудь после Вам расскажу или даже опишу, а теперь об одном случае, который чуть было мне не стоил жизни.
Я от своих товарищей уехал несколько вперед, задумался и не заметил, как приблизился к черному медведю, который, спрятавшись за камнем, ожидал меня, как верную добычу. Не было более 100 или 150 шагов до него, когда я его приметил. Я закричал товарищам своим, чтобы они поспешили на помощь, а сам соскочил с лошади. Медведь пошел ко мне навстречу -- место, по коему мы шли, было и само по себе опасно: мы пробирались по скату утеса (в Чаун-бухте), по узенькой залавочке, так что с трудом и лошадь можно было поворотить -- под ногами шумящее море, а с правой руки отвесный утес (около 10 в. длины). Боясь, чтобы медведь не перепугал лошадей и не перетопил бы как их, так и нас, осталось мне итти ему навстречу. С ножом (у меня только и прилучилось это оружие) в руках я побежал к нему. Слыхал я прежде от промышленников, что медведь боится глазу человеческого, что если он не заметит в лице испуга или трусость, то он не бросается. Признаться, я не столько надеялся на свою храбрость, сколько на своих товарищей (чуванца и якута), которые прежде сего происшествия много хвастали, у них были ружья, копья, etc, etc.
Медведь бросился на меня. Не дошед 2 шагов, поднялся на задние ноги, начал рявкать, плевать, бросать в меня каменья, жар его дыхания я чувствовал на лице своем. Я все стоял, не спуская с него глаз. Меж тем время от времени кричал своим товарищам, которых предполагал за собой: "Дай копья, стреляй!" и проч.
Не знаю, долго ли это продолжалось, только, думаю, конец бы был не самый хороший, ибо медведь становился час от часу нахальнее. Но собака, которую мы уже другой день считали потерянной, вдруг из-за меня выскочила, бросилась на медведя и обратила его в бегство. Тут я вздохнул свободно и оглянулся -- товарищи меня покинули.
Зная, что им далеко нельзя быть, я пошел вперед на то место, где лежал медведь -- тут нашел я нерпу, совершенно свежую, положил ее на плечо и отнес к товарищам, сказав только: "Вчера бог, а сегодня медведь нам свежинку дал". Они молчали, не спрашивали меня, как я избавился от медведя, я думаю, что им стыдно, совестно было на меня смотреть.
Исключая подобных происшествий, которые токмо для меня и для тех, которые меня любят, могут иметь некоторую занимательность, во всю дорогу, которая продолжалась 3 месяца по каменистой, безлесной и необитаемой тундре, я ничего не встретил особенно достойного внимания, и путевые мои записки довольно сухи. Карты всех описей, в сей экспедиции сделанных, как моих, так и чужих, я привезу сам к Вам.
Почта уходит завтра и завтрашний день уже начался -- заря уже выходит.
Прощайте, Егор Антонович, будьте здоровы, счастливы, скоро 19 октября, я его здесь праздную -- запираюсь, остаюсь один и переношусь мысленно в Царское Село -- сегодня меня там вспоминают.
Марье Яковлевне, всему Вашему семейству от меня поклон.
Теперь я стал настоящий д_е_д_у_ш_к_а, рано состарился -- я болен, ревматизм меня ужасным образом мучает.
Большую часть года на открытом воздухе, в ветер, туман, снег и дождь, иногда в --30° и 40°, медвежина на льду, снегу или студеной и сырой земле составляет всю постель -- немудрено, что я потерял свое железное здоровье.
Прощайте, Егор Антонович, остаюсь на век ваш M_a_т_ю_ш_к_и_н.

Нижне-Колымск, 6 октября 822 года.

P. S. Егор Антонович, потрудитесь вложенное письмо отправить в Москву, отсюда большая часть писем теряется.
В третий раз распечатываю письмо. С последней почтой в мае месяце писал я к Пущину о паре эполет и светлосеро-голубом сукне -- 2 аршина. Он ушел в поход, пишете Вы, следовательно, и не мог получить моего письма. Могу ли Вас, Егор Антонович, утрудить этой просьбой, она будет последней и есть предвозвестница скорого моего возвращения.
Адресуйте посылку на имя якутского купца Василия Афанасьевича Соловьева (в Якутск) с тем, чтобы он ее продержал до моего возвращения.
Чайник, ей богу, попался в хорошие руки, и сколько благодарностей и радостей!

0

27

ПИСЬМО ИЗ КАЗАНИ ОТ 26 ДЕКАБРЯ 1823 ГОДА

Наконец, наконец я выехал из этой Сибири. -- Наконец я в России, на Волге, в Казани. -- Давно, давно уже, Егор Антонович, нет от Вас ни одной весточки, но зато, бог велит, скоро свидимся, месяца через 2, 3 я в Петербурге (ибо должен дождаться барона Врангеля в Москве).
Кланяйтесь от меня Марье Яковлевне, всем Вашим домашним и всем лицейским старикам.
Я остановился в Казани пообедать, поотдохнуть час или два и, воспользовавшись почтою пишу к Вам хоть несколько строк, чтобы Вы знали, что я жив и следственно все тот же Federnelke, правда маленько постарел -- 4 года и 4 года в Сибири.
Из Москвы более и гораздо более -- я тот же Plaudertasche {Болтун. -- Ред.}, что и был, но только Ваш адрес -- я теперь в большом затруднении, не знаю, куда и как надписать.
Прощайте, Егор Антонович, любите меня по-прежнему.
Ваш M_a_т_ю_ш_к_и_н.

26 декабря. 823 Казань.

Из письма Энгельгардта в Москву к Maтюшкину от 14 января 1824 г.

"Здесь говорят о больших наградах за вашу Экспедицию; полагают, что будет каждому чин, крест и пансион. Последнее главное! Впрочем есть за что дать, Вы более гораздо претерпели, нежели Парри, который имел славный, теплый корабль, провизии и пр. и пр., и жил барином. Третьего дни случилось мне быть у Моллера; мы о том много разговаривали, и он признавался, что действительно адская ваша Экспедиция много претерпела и во многом успела. Жалко очень, что последний шторм, взломивший лед, не дозволил доехать до земли, о коей толкует казак Андреев и о существовании коей уверяли чукчи. Хотя и нет вины вашей, но все как будто бы что-то в Экспедиции не окончено.
Из одного письма твоей маменьки ко мне мог я догадаться, что у вас с бароном Врангелем что-то не ладилось; не говори о том чужим людям, ты знаешь, как в свете всегда делается: из одного твоего слова сделают целую речь; это дойдет искаженным до Врангеля и до высшего начальства и может сделаться тебе вредным. Будь осторожен и оглядывайся, с кем говоришь!"

0

28


ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ ОТ 20 ФЕВРАЛЯ 1824 ГОДА

Без Вашего совета, Егор Антонович, я не хочу ничего делать. Здесь в Москве п_р_е_д_л_а_г_а_е_т м_н_е   о_д_и_н    А_н_г_л_и_ч_а_н_и_н    з_а    р_у_к_о_п_и_с_ь    м_о_е_г_о    ж_у_р_н_а_л_а  10 т.,  д_а_с_т    м_о_ж_е_т    б_ы_т_ь и 15 т. Продать ли мне ему оную или нет. Скажите, можно ли мне это сделать, как честному человеку? и есть ли это моя собственность?

* * *

Из письма Энгельгардта в Москву к Матюшкину от 12 марта 1824 г.

"Б_е_з   в_а_ш_е_г_о   С_о_в_е_т_а, Е_г_о_р   А_н_т_о_н_о_в_и_ч    я   н_е х_о_ч_у н_и_ч_е_г_о д_е_л_а_т_ь. -- Спасибо, брат Матюшко, держись всегда этого правила; всегда ли мой совет будет лучший, я не знаю, но всегда будет от лучшего сердца, и каков ни был, в основании своем будет иметь более опытности, нежели твое мнение. -- Казус о твоей рукописи я разлагал в два и три приема пред судилищем моих собственных чувств и пред судилищем законных или обычайных определений, и все находил одно и то же решение: Ж_у_р_н_а_л   M_а_т_ю_ш_к_и_н_а   е_с_т_ь с_о_б_с_т_в_е_н_н_о_с_т_ь    п_р_а_в_и_т_е_л_ь_с_т_в_а,   у_с_т_р_о_и_в_ш_е_г_о Э_к_с_п_е_д_и_ц_и_ю.    И_з   с_е_г_о    с_л_е_д_у_е_т:  M_a_т_ю_ш_к_и_н   н_е   м_о_ж_е_т   и_м р_а_с_п_о_л_а_г_а_т_ь,   к_а_к   с_о_б_с_т_в_е_н_н_о_с_т_и_ю   с_в_о_е_ю,    ч_а_с_т_н_о_ю,  а должен представить оный Правительству или тому начальству, которое послало его и которому он обязан о_т_д_а_т_ь    о_т_ч_е_т   в   и_с_п_о_л_н_е_н_и_и  возложенного на него дела, и которое имеет полное право требовать представления ему всех собранных разными членами Экспедиции сведений для составления по общем их соображении общего результата Экспедиции. П_о_с_л_е  сего Матюшкин, с  в_е_д_о_м_а    н_а_ч_а_л_ь_с_т_в_а, может из частных своих записок составить отдельное описание своего путешествия и продать оное, как собственность свою, но не прежде. -- Вот мое мнение по чувству моему. Это мнение, спрочем, подтверждается принятым у благородных compagnons de voyage {Спутников по путешествию. -- Ред.} правилом. Взгляни на путешествия капитана Кука: Форстер, Соландер, Шпарман, Банкс и пр., ни один отдельно не продал своих замечаний; Форстер и Банкс по смерти уже Кука издали каждый по своей части особое сочинение. -- Взгляни на Путешествие Крузенштерна; не прежде как по совершенном издании его сочинения на разных языках, уже Лангсдорф издал свое описание и тут еще в нескольких журналах было замечено, что Лангсдорф не совсем благородно поступил, оставя для себя множество любопытных сведений, принадлежать долженствовавших к общим результатам Экспедиции. -- Анг. Журнал: "Ouarterly Review" именно говорит: Mr. L. did not act in this opportuniti like a gentleman {Г-н Л. в данном случае поступил не как джентльмен.} и пр. И так, хотя бы от всего сердца желал тебе 10/т и 15/т. рублей, но Матюшкин, Лицейский, Чугунник -- должен ими жертвовать, чтобы in this opportunity act like a gentleman {В таком случае поступал как джентльмен.}.
К сему общему решению прибавлю еще одно частное, по вашей экспедиции: Кибер прислал сюда два журнала своих, один о путешествии его в тундре к тунгусам, а другой к чукчам. Департамент Адмиралтейства имел намерение напечатать статьи из оных в своих записках, но -- решено н_е п_е_ч_а_т_а_т_ь   д_о   с_о_б_р_а_н_и_я  в_с_е_х   с_в_е_д_е_н_и_й  по сей Экспедиции. Вот тебе все, что имею сказать относительно твоего вопроса. Я надеюсь, что доводы мои тебя убедили. Впрочем, никому не говорил и говорить не стану. Дай бог только нам с тобою скорей сойтись и пожить вместе и переговорить обо всем изустно.

0

29

ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ ОТ 19 МАРТА 1824 ГОДА

Я сижу у Бакунина и печатаю его печатью, его нет, а то бы он Вам писал.
Я еще не видался с англичанином (Бекстером), который уже. перевел три chapitres {Глава. -- Ред.} из моего журнала -- но я с ним переговорю и его уговорю оставить все.
Нас теперь 7 человек здесь в Москве, часто видимся, часто проводим вечера вместе. Всегда вспоминаем Вас и наших отсутствующих.
О наших будущих наградах -- признаться я с некоторого времени стал ко всему равнодушен -- мне все равно, буду ли капит[аном]-лейтенантом или останусь мичманом -- если я и мало сделал, то по крайней мере столько претерпел, что всякая награда не будет награда.
Кто мне возвратит четыре года жизни? Кто мне возвратит совершенно потерянное и расстроенное здоровье? Нет, при перемене погоды (у нас опять зима) у меня начались ревматизмы -- в мои лета, в 24 года -- ревматизмы.
Но что мне мое здоровье -- будьте Вы, Егор Антонович, здоровы, будьте здоровы для счастья нашего, в особенности для моего, Егор Антонович, Вы все для меня.

19-го марта 824 года. Москва

P. S. Посылаю Вам письмо Василия Михайловича ко мне в оригинале -- поберегите его.
Капит[ан]-лейтенант[ом] меня не делают, эта награда принадлежит барону Врангелю, но мне бы хоть дать старшинство лейтенантского чина с отправления моего в Сибирь, т. е. с марта 820-го года.
Офицеры, просто на службу едущие, получают эту награду -- а мне отчего отказали?
Ох, этому маркизу, дай ему бог царствие небесное.
Прощайте.
Мой адрес: в Яузской части, на Мясницком бульваре, против Чистого Прудка -- в доме Яковлева (нашего).

0

30

ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ ОТ 3 АПРЕЛЯ 1824 ГОДА

Письмо Ваше от благовещения я получил 1-го апреля -- срок мой на прожитье в Москве кончился и потому я Вам не отвечал тотчас -- но комендант был так благосклонен, что позволил мне еще две недели пробыть здесь. Барона Врангеля еще нет.
О чинах и наградах ни слова -- что дадут, то и будет -- но надежд мало. Вы знаете, Егор Антонович, как у нас туго во флоте. Скоро ли у нас по флоту будет производство по линии? и попадусь ли я в это число избранных? Через 2 месяца будет 7 лет, как я на службе, 7 лет как из Лицея -- а все еще в первом чине -- все еще мичман -- видимо, четверть столетия мне быть обер-офицером.
Дней пять тому назад собрались ко мне все наши. Пущин, Бакунин, Елович, Кюхельбекер, Данзас и Пальчиков. Мы пели, ели и пили за Ваше -- за всех наших отсутствующих здоровье и счастие.
Егор Антонович, как хотите, а мы славные ребята.
A propos de Bruchstück {Кстати об отрывке. -- Ред.}. Читали ли Вы его в Мнемозине? один отрывок из письма к Вам, Егор Антонович, его напечатали против моей воли -- и если бы Кюхельбекер не лицейской, не товарищ, я бы посердился. Впрочем, это мне не сделало худо, но напротив того добро -- оно доставило мне несколько приятных знакомств и хороших ужинов.
Прощайте, будьте здоровы и веселы.
Прощайте. Через 7 лет в первый раз, что я буду пасху на месте, а то все в дороге, да на море. На праздниках назначена у Данзаса сходка. Там опять будем в Царском Селе -- там опять будем с Вами.
Ваш М_а_т_ю_ш_к_и_н.

3-го апреля 824 года. Москва.

0


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » Письма Ф.Ф. Матюшкина к Е.А. Энгельгардту.