Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » История восстания декабристов


История восстания декабристов

Сообщений 71 страница 80 из 90

71

Следственный комитет

Следственный комитет был учрежден 17 декабря.

23 декабря в Комендантский дом Петропавловской крепости — на первое заседание Следственной комиссии — был вызван Трубецкой, 24 декабря — Рылеев.

Это были:
- великий князь Михаил Павлович (1798— 1849);
- Александр Иванович Чернышев (1785—1857), генерал-адъютант, за участие в следствии над декабристами возведенный Николаем в графское достоинство;
- князь Александр Николаевич Голицын (1773—1844), бывший министр народного просвещения;
- генерал-адъютант Василий Васильевич Левашов (1783 —1848);
- граф Александр Христофорович Бенкендорф (1783—1844), шеф жандармов, начальник III отделения императорской канцелярии;
- барон Иван Иванович Дибич (1785—1831), начальник Главного штаба гвардии;
- Владимир Федорович Адлерберг (1791 —1884), граф, флигель-адъютант;
- военный министр Александр Иванович Татищев (1762—1833);
- Павел Васильевич Голенищев-Кутузов (1772—1843), петербургский генерал-губернатор, сменивший на этом посту Милорадовича;
- Алексей Николаевич Потапов (1772—1847),
- дежурный генерал Главного штаба.

Канцелярской частью заведовали Дмитрий Николаевич Блудов (1785— 1864), племянник Державина, друг Жуковского и братьев Тургеневых, и литератор Александр Дмитриевич Боровков, знакомый Рылеева по Вольному обществу любителей российской словесности.

...Председателем комиссии был великий князь Михаил Павлович. Позже председательствовать стал Татищев. Назначение Михаила Павловича в комиссию вызвало удивление в обществе: потерпевший — сам же и следователь, судья! «Назначение великого князя председателем Следственного комитета, — писал Вяземский, — было бы большою политическою несообразностью, если существовало бы у нас политическое соображение, политическое приличие. Дело это не могло подлежать ведомству его суда, ибо он был по званию своему, по родству — пристрастное лицо. Движение 14 декабря было устремлено столько же против него, сколько и против брата».

Декабрист Поджио писал о том же: «Михаил Павлович!.. Он, неслыханное дело, был... судья в собственном своем деле!»

Поджио метко охарактеризовал и некоторых других членов комиссии: «Военный министр граф Татищев. Если выбор для такого места должен был пасть на человека, вовсе чуждого к исследованию дела, то, конечно, лучшего назначения для этой цели не могло и быть. Всегда безмолвный, углубленный в свои министерские дела, он равнодушно смотрел на нас...

Александр Николаевич Голицын, человек квази-духовный и выдвинутый из опалы, — он должен был заглаживать грехи старого усердия грехами нового.

Дибич, всегда военный, как он это воображал... заявлял всегда свое присутствие, ударяя не на центр, который находился в крепости, а во фланг дела, раскинутого по России. Так он допытывался всегда об участии Николая Николаевича Раевского и Ермолова, лавры которых лишали его сна...

Александр Христофорович Бенкендорф — плоть и кость династическая — не способен был отделять долг привязанности личной от долга к родине, хотя для него и чужой.

Павел Васильевич Кутузов, бывший забулдыга и, что еще ужаснее или достойнее, как хотите, заговорщик и на этот раз успешный в убийстве отца, должен был, конечно, оправдываться, заявлять себя поборником его сына... (Голенищев-Кутузов был одним из убийц Павла I)

Чернышев! Достаточно одного этого имени, чтобы обесславить, опозорить все это следственное дело. Один он его и вел, и направлял, и усложнял, и растягивал, насколько его скверной, злобной душе было угодно! Нет хитрости, нет коварства, нет самой утонченной подлости, прикрытой маскою то поддельного участия, то грозного усугубления участий, которых бы не употреблял без устали этот непрестанный деятель для достижения своей цели».

Чернышев — самовлюбленный щеголь, красавчик, румянившийся, как женщина, и носивший кудрявый черный парик. Допрашивая, он качался в креслах, крутя то нафабренный ус, то позолоченный жгут аксельбанта. Лорер пишет, что Чернышев всегда сидел «на конце стола, чтоб ближе быть к подсудимым... докладчик и le grande faiseur (главный интриган) всего дела». Чернышев звонил в колокольчик — и Подушкин приводил арестанта. Потом звонил снова — Подушин арестанта уводил.

0

72

Фальшивый доклад Сперанского об итогах следствия

Уже кипели хлопоты по составлению Верховного уголовного суда (о чем декабристы, в том числе и Рылеев, и не подозревали). 28 апреля Николай писал матери: «Теперь я распоряжусь составлением манифеста об учреждении суда». Манифест этот и все проекты, связанные с подготовкой суда, царь поручил Сперанскому. К 10 мая Сперанский составил записку об итогах следствия. 15 мая Николай отдал секретное распоряжение — об изъятии из бумаг следствия всех тех мест, где излагаются основные требования декабристов: об отмене крепостного права и наделении крестьян землей, убавлении срока солдатской службы, а также о замысле поднять против тирании военные поселения. Николай сознательно пытался фальсифицировать историю. Он хотел представить декабристов разбойниками, убийцами, разрушителями, не имевшими никакой положительной программы, не думавшими о благе России. Доклад Сперанского, написанный по идеям Николая, был утвержден Следственной комиссией и императором и «по высочайшему повелению» издан в начале июня брошюрой на русском и французском языках.

Царь не ошибся, выбрав Сперанского для составления этой фальшивки, — он знал о связях Сперанского с декабристами, о том, что они думали назначить его — наряду с Мордвиновым и Ермоловым — в члены Временного правительства. Чтобы не выдать себя сочувственным отношением к декабристам, Сперанский потрудился «на совесть» — разработав процессуальную сторону будущего суда, он подвел прочный юридический фундамент под смертный приговор вождям восстания, собрал пункты и статьи из старых российских указов и законов, описал все прецеденты. Стоя на краю гибели, Сперанский губил других, спасая себя. Этот крупнейший из государственных деятелей начала XIX века, популярный в либеральных кругах, поднимавшийся высоко, побывавший и в опале, конечно, пал очень низко. Он понимал это. И только дочь его слышала, как по ночам он рыдал в своем кабинете.

В брошюре, призванной оповестить о восстании 14 декабря 1825 года весь свет, говорится о декабризме как о «заразе, извне привнесенной», что восставшими — «скопищем кровожадных цареубийц» — руководили «влияние моды», «суетное любопытство», «виды личной корысти». Конституционные проекты Муравьева и Пестеля только упомянуты, о содержании их не говорится ничего, но они названы «безрассудными» и «невежественными»; восстание названо «покушением людей, умышлявших обесславить имя русское».

Однако сами декабристы на следствии постоянно указывали на самобытность своих идей, на то, что не влияния извне, не революция во Франции определяли их программу. Поджио выразил мысли всех своих товарищей, сказав, что «все дело наше есть наше: имеющее отпечаток, совершенно отличительный от всех прочих, могущих входить в сравнение с нашим».

Декабристы обращались к русской истории — истоков стремления к свободе искали там. Так, всю Древнюю Русь они видели в свете республиканско-вечевой утопии. «История великого Новгорода, — сказал на следствии Пестель, — меня также утверждала в республиканском образе мыслей». Александр Бестужев пишет царю, что декабристы решились произвести переворот, основываясь «вообще на правах народных и в особенности на затерянных русских». Бестужев говорит, что нельзя отрицать «право народа во время междуцарствия избирать себе правителя или правительство».

Каховский напоминал, что еще при Алексее Михайловиче «существовали в важных государственных делах великие соборы, в которых участвовали различные сословия государства».

«Именно 1812 год, а вовсе не заграничный поход создал последующее общественное движение, которое было в своей сущности не заимствованным, не европейским, а чисто русским», — пишет Матвей Муравьев-Апостол.

Они вспоминали «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, цитировали на следствии вольнолюбивые стихи Пушкина, Рылеева...

Да, Рылеев своей поэзией также создавал декабризм — такие вещи, как «Исповедь Наливайки» и «Я ль буду в роковое время...», а также песни, созданные им вместе с Бестужевым, обостряли воинствующий гражданский дух лучших людей русского общества. Не где-нибудь в Европе, а на собраниях у Рылеева, слушая его страстные, хотя и не весьма искусные, речи, набирались молодые офицеры революционных идей, направленных против всяческой тирании. Их вдохновляли патриотические «Думы» я «Войнаровский», а вместе с ними и пример самого Рылеева: Поэт и Гражданин на их глазах слились воедино. Люди универсального образования, разных талантов — писатели, художники, историки, инженеры, экономисты, юристы, военные специалисты (часто несколько талантов соединялось в одном лице) - никак не могли быть «невеждами» в своих раздумьях о будущем России или просто последователями чужих теорий...

0

73

Верховный уголовный суд

1 июня император подписал манифест об учреждении Верховного уголовного суда — «для суждения злоумышленников, открывшихся 14 декабря 1825 года» — и разработанные Сперанским «Статьи обряда в заседаниях Верховного уголовного суда».

Особым указом был определен состав суда — 18 членов Государственного совета, 36 — Сената, 3 — Синода (два митрополита и архиепископ), 15 высших военных и гражданских чинов. Председателем был назначен Петр Васильевич Лопухин (1753—1827), петербургский губернатор. Генерал-прокурором — министр юстиции Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский.

Весь этот представительный суд был под железной волей самодержца. До самого момента объявления приговора члены суда не видели ни одного из 121 подсудимого — в нарушение существовавших правил их не вызывали в суд для допроса. Не вызывались и свидетели. Декабристы не знали, что их уже судят. Когда утром 12 июня им был объявлен приговор, они с изумлением спрашивали друг друга: «Как, разве нас судили?» Ответ был: «Уже осудили».

Подсудимых разделили на одиннадцать разрядов. Вне разрядов оставили пятерых.

В процессе суда декабристов вызывали в тот же Комендантский дом, где они с удивлением видели на месте бывших членов Следственной комиссии других лиц.

Рылеева вызвали в первых числах июня. Предъявили ему его собственные показания:

- Вашей ли руки эти бумаги?
- Да.
- Добровольно ли они вами подписаны?
- Да.
- Были ли вам даны очные ставки?
- Да.
- Вот подписка, заготовленная в соответствующем смысле относительно поставленных трех вопросных пунктов. Прочтите и подпишите.
- Для чего это?
- Государю угодно проверить беспристрастие действий Следственного комитета.

В начале июля Верховный уголовный суд вынес приговор — тридцать шесть декабристов осудил на смертную казнь, остальных — в Сибирь на каторгу, на поселение, в солдаты, с лишением всех прав.

Против смертной казни подал голос только Мордвинов. Сперанский же потребовал для главных заговорщиков, поставленных вне разрядов, особо мучительной казни — четвертования... Тридцать один человек был приговорен к отсечению головы (Трубецкой, Оболенский, В. Кюхельбекер, Якубович, А. Бестужев, Муравьев, Сутгоф, Николай Тургенев и другие).

9 июля царю был подан текст приговора. Над внеразрядными он еще раздумывал. Отсечение головы сразу заменил — всем — «вечной каторгой».

10 июля Николай писал матери, Марии Федоровне: «Я отстраняю от себя всякий смертный приговор, и участь этих пяти, наиболее презренных, предоставляю решению Суда; эти пятеро: Пестель, Рылеев, Каховский, Сергей Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин».

Николай вошел в свою роль и решил играть ее до конца. 12 июля он писал брату Михаилу: «Осуждены на смерть не мной (подчеркнуто Николаем), а по воле Верховного суда, которому я предоставил их участь, пять человек».

Дибич передал председателю суда следующее распоряжение царя: «Его величество никак не соизволяет не только на четвертование, яко казнь мучительную, но и на расстреляние, как казнь, одним воинским преступлениям свойственную, ни даже на простое отсечение головы и, словом, ни на какую казнь, с пролитием крови сопряженную». Верховный уголовный суд в окончательном приговоре постановил: «Сообразуясь с высокомонаршим милосердием, в сем самом деле явленным смягчением казней и наказаний... Верховный уголовный суд... приговорил вместо мучительной смертной казни четвертованием, Павлу Пестелю, Кондратию Рылееву, Сергею Муравьеву-Апостолу, Михаиле Бестужеву-Рюмину и Петру Каховскому приговором суда определенной, сих преступников за их тяжкие злодеяния повесить» — это был точный перевод на русский язык с иезуитского слов Николая о непролитии крови.

Николай вникал во все детали следствия и суда. И детали казни он тоже продумал сам. О часе казни он пишет Дибичу: «Я считаю в 4 часа утра, так чтобы от 3 до 4 часов могла закончиться обедня и их можно б было причастить» (11 июля). В специальной записке он установил порядок этой расправы: «В кронверке занять караул. Войскам быть в 3 часа. Сначала вывести с конвоем приговоренных к каторге и разжалованных и поставить рядом против знамен. Конвойным оставаться за ними, считая по два на одного. Когда все будет на месте, то командовать «на караул» и пробить одно колено похода. Потом господам генералам, командующим эскадронами и артиллерией, прочесть приговор, после чего пробить 2-е колено похода и командовать «на плечо»; тогда профосам сорвать мундир, кресты и переломить шпаги, что потом и бросить в приготовленный костер. Когда приговор исполнится, то ввести их тем же порядком в кронверк, тогда взвести присужденных к смерти на вал, при коих быть священнику с крестом. Тогда ударить тот же бой, как для гонения сквозь строй, докуда все не кончится, после чего зайти по отделениям направо и пройти мимо и распустить по домам».

С одной стороны — дотошный план казни, с другой — признаки душевного смятения... Это произвело сильное впечатление на Александру Федоровну, жену Николая I, она писала 12 июля: «Сегодня канун ужасных казней... О, если бы кто-нибудь знал, как колебался Николай! Я молилась за спасение душ тех, кто будет повешен».

0

74

Оглашение окончательного приговора

12 июля — около часу ночи — Пестель, Рылеев, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и Каховский были доставлены в Комендантский дом. Члены Верховного уголовного суда сидели за тем же, давно уже знакомым декабристам столом. Незнакомый Рылееву молодой чиновник хорошо поставленным голосом — не без самолюбования — прочел сначала первый приговор суда, раздел первый: «Государственные преступники, осуждаемые к смертной казни четвертованием». Первым по списку шел Пестель. Затем — Рылеев... Как во сне, слушал Рылеев слова приговора, ему вынесенного:

— Умышлял на цареубийство, назначал к совершению оного лица; умышлял на лишение свободы, на изгнание и на истребление императорской фамилии и приуготовлял к тому средства, усилил деятельность Северного общества, управлял оным, приуготовлял способы к бунту, составлял планы, заставлял сочинять Манифест о разрушении правительства, сам сочинял и распространял возмутительные песни и стихи и принимал членов, приуготовлял главные средства к мятежу нижних чинов чрез их начальников посредством разных обольщений и во время мятежа сам приходил на площадь.

Затем был прочитан приговор окончательный, в котором по воле царя четвертование было заменено повешением.

Члены суда — более семидесяти человек — молча смотрели на осужденных. Сколько глаз — холодных и враждебных, иные как бы испытуют душу приговоренного — устрашилась ли...

«Когда Рылееву объявили приговор, он выслушал его спокойно, без малейшего признака смущения на лице», — сообщает в своем дневнике П. Г. Дивов.

Из Комендантского дома Рылеев был отвезен уже не в Алексеевский равелин, а в Кронверкскую куртину — береговое сооружение, в каземат № 14.

До казни оставались сутки.

12 июля, в тот день, когда декабристам был объявлен приговор, в Петербурге разнесся слух о том, что на следующий день будет «исполнение решения». Родственники декабристов начали особенно усиленные хлопоты. Наталья Михайловна Рылеева в сопровождении Агапа Ивановича ездила по разным начальникам, прося о втором свидании с мужем. «Мы воротились без всякого успеха», — говорит Агап Иванович. О том, что Рылеев приговорен к смертной казни, Наталья Михайловна не знала.

0

75

Свидание Рылеева с семьей

Однажды среди деловых советов Рылеев написал жене: «Как ты найдешь лучшим, так и распоряжайся. Мне ничего не нужно». Ответ Натальи Михайловны на эти слова и устыдил и обрадовал Рылеева. «Ты пишешь, мой друг, — говорит она, — распоряжайся — мне ничего не нужно! Как жестоко сказано! Неужели ты можешь думать, что я могу существовать без тебя? Где бы судьба ни привела тебя быть, я всюду следую за тобой. Нет, одна смерть может разорвать священную связь супружества».

Это были слова декабристки — они ставят Наталью Михайловну Рылееву в один ряд с теми замечательными женщинами, которые поехали за своими мужьями в Сибирь, в добровольную ссылку. Каким высоким светом озарили они тем самым декабризм! Своим поступком они развеяли в прах все попытки Николая представить декабристов «кучкой злодеев и убийц».

Если бы Рылеев не был казнен, нет сомнений, его жена последовала бы за ним хоть на край света и посвятила бы ему всю свою жизнь. «Я знаю чистую душу твою», — писала она ему в крепость. «Ты никогда не желал зла не только нам, но и посторонним; всегда делал добро», — говорит она мужу.

9 июня 1826 года дежурный генерал Главного штаба Потапов известил Наталью Михайловну о том, что свидание с мужем ей наконец разрешено. Оно состоялось в этот же день.

В одной коляске поехали Наталья Михайловна с Настенькой, дальний родственник Рылеева — молодой человек — Дмитрий Кропотов со своей бабушкой Прасковьей Васильевной, рассыльный Рылеева Агап Иванович и слуга Петр, он же кучер.

«Рылеева с дочерью приняты были в квартире Сукина, — вспоминает Агап Иванович. — Здесь дочку раздевали и осматривали, как говорится, до нитки. Потом они отведены были на крепостной двор, окруженные солдатами с ружьями и примкнутыми штыками, обращенными к ним. Я стоял сзади. Кондратия Федоровича также вывели, также окруженного солдатами, скрещенные штыки которых были направлены на него. Несмотря на то, что Рылеев оброс в крепости бородой, дочка узнала его, когда на руках, через двойной ряд солдат, передали ее отцу. «Папаша, у тебя волосы выросли» — были ее слова. Через двойную клетку солдат переговаривались муж и жена. На это свидание дано было не более четверти часа... «Береги Настеньку, себя не потеряй» — были прощальные слова мужа».

Рылеев снял с пальца и отдал жене свое обручальное кольцо — золотое, очень тонкое...

Он заметил, что Настенька очень худа. Он был так сильно взволнован встречей, что слезы катились у него из глаз.

Присутствовавший при этом генерал Сукин угрюмо молчал.

Затем Рылеева увели в камеру. Он сразу появился у окна, за железной решеткой, и поднял вверх соединенные руки, слегка потрясая ими.

Наталья Михайловна и Настенька медленно удалялись по двору, беспрестанно оглядываясь на окно и заливаясь слезами. Экипаж стоял поблизости от ворот Алексеевского равелина, у палисадника. «Кучер Петр, сняв свою шляпу, громко рыдал и причитывал, как это водится в деревнях, по умершем», — вспоминал Д. Кропотов.

Наконец все сели в экипаж, и он выехал в Иоанновские ворота.

Только 21 июня Рылеев смог написать очередное письмо жене, так он был потрясен встречей.

0

76

Ночь перед казнью. Последнее письмо Рылеева жене

...В Кронверкской куртине большая камера была разгорожена дощатыми стенами на крошечные чуланчики, — в них-то и были помещены пятеро смертников. Отсюда для них оставался только один выход — к виселице...

Сквозь перегородки было слышно все.

Сергей Муравьев-Апостол переговаривался с Бестужевым-Рюминым, убеждал его не падать духом, а встретить смерть с твердостью, не унижая себя перед толпой, которая будет окружать его, встретить смерть как мученику за правое дело России, утомленной деспотизмом, и в последнюю минуту иметь в памяти справедливый приговор потомства.

Шум шагов по коридору заглушал голос Муравьева-Апостола. Его мужественным словам внимал и Рылеев. Декабрист Цебриков, также сидевший в это время в одной из клетушек, передает, что солдаты-часовые плакали.

Многое было слышно в Кронверкской куртине, — тут не так глухо, как в «большой» крепости. Стучат топоры плотников на дворе. Откуда-то доносится печальный женский голос:

...Ты прости, наш соловей,
Голосистый соловей;
Тебя больше не слыхать,
Нас тебе уж не пленять...
...Твоя воля отнята,
Крепко клетка заперта...

В полночь, за несколько часов до казни, побывал у приговоренных к смерти священник Петр Николаевич Мысловский, протоиерей Казанского собора, назначенный во время следствия «увещателем подсудимых» в Петропавловской крепости. Не всем декабристам он понравился — не нашли с ним общего языка Лунин, Басаргин, Муханов, Завалшин. Однако некоторые увидели в нем отзывчивого, честного человека, который не только исполнял свою должность, но сумел стать помощником для заключенных. Лорер, Трубецкой, Якушкин, Оболенский и во время ссылки продолжали переписку с Мысловским. «Он сделался впоследствии, — пишет Лорер, — утешителем, ангелом-хранителем наших матерей, сестер и детей, сообщая им известия о нас». Когда 15 июля 1826 года на Сенатской площади проводилось «очистительное молебствие», Мысловский, оставшись в Казанском соборе, надел черную рясу и отслужил панихиду по пяти усопшим, — это с его стороны было огромным риском. Якушкин писал, что одна дама «зашла помолиться в Казанский собор и удивилась, увидав Мысловского в черном облачении и услышав имена Сергея, Павла, Петра, Михаила, Кондратия».

«Мне нет дела, — говорил Мысловский, — какой вы веры; я знаю только, что вы страдаете». «Не думайте, сказал он Лореру, — что я агент правительства... Мне нет дела до ваших политических убеждений». «До самой кончины своей он сохранил свое благорасположение к изгнанникам», — пишет Трубецкой.

...На столике у Рылеева — кружка воды, булка, бумага и перо. В последние свои часы он писал письмо жене: «Бог и государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною... Я просил нашего священника посещать тебя. Слушай советов его и поручи ему молиться о душе моей. Отдай ему одну из золотых табакерок в знак признательности моей, или лучше сказать на память, потому что возблагодарить его может только один Бог за то благодеяние, которое он оказал мне своими беседами».

Копии предсмертного письма Рылеева распространились в обществе. 7 августа 182.6 года Вяземский писал жене: «Посылаю тебе копию с письма Рылеева к жене. Какое возвышенное спокойствие!»

«В каземате, последнюю ночь, получил он позволение писать к жене своей, — вспоминает Розен. — Он начал, отрывался от письма, молился, продолжал писать. С рассветом вошел к нему плац-майор (здесь уже не Подушкин, а Трусов) со сторожем (солдатом Соколовым), с кандалами и объявил, что через полчаса надо идти: он сел дописать письмо, просил, чтобы между тем надевали железы на ноги. Соколов был поражен его спокойным видом и голосом. Он съел кусочек булки, запил водою, благословил тюремщика, благословил во все стороны соотчичей, и друга и недруга, и сказал: «Я готов идти!»

0

77

Казнь пятерых декабристов

«Я не спал, — вспоминает Оболенский, — нам велено было одеваться. Я слышал шаги, слышал шепот... Прошло несколько времени, слышу звук цепей; дверь отворилась на противоположной стороне коридора. Цепи тяжело зазвенели, слышу протяжный голос друга неизменного, Кондратия Федоровича Рылеева: «Простите, простите, братья!» — и мерные шаги удалились к концу коридора. Я бросился к окошку. Начинало светать».

«В два часа ночи в последний раз прозвенели цепи, — пишет Розен. — Пятерых Мучеников повели вешать в ров Кронверкской куртины. Сергей Муравьев-Апостол дорогою сказал громко провожавшему священнику, что вы ведете пять разбойников на Голгофу — и «которые, — отвечал священник, — будут одесную Отца». Рылеев, подходя к виселице, произнес: «Рылеев умирает как злодей, да помянет его Россия!»

Рассвет настал хмурый, сырой. Рылеев вышел чисто одетый — в сюртуке, хорошо выбритый. Кандалы поддерживал продернутым через одно звено носовым платком. Остальные также перед выходом привели себя в порядок. Кроме Каховского, который не стал даже причесываться.

Их повели сначала к обедне в Петропавловский собор. Затем в сопровождении Мысловского, полицеймейстера Чихачева и взвода гренадеров Павловского полка — к эшафоту.

Мысловский запомнил слова Пестеля, который, увидев виселицу, сказал: «Ужели мы не заслужили лучшей смерти? Кажется, мы никогда не отвращали чела своего ни от пуль, ни от ядер. Можно было бы нас расстрелять».

Мысловский обратился с утешениями к Рылееву. Тот взял его руку и положил себе на сердце: «Слышишь, отец, оно не бьется сильнее прежнего».

Перед тем как их привели на место, на площади, в виду приготовленной виселицы — перекладины на двух столбах, была совершена гражданская казнь над всеми остальными декабристами. Им снова прочли приговор, затем ломали над их головами шпаги, с военных срывали мундиры и бросали в костры. В этих кострах — их было четыре — еще тлели мундиры и эполеты, рдели раскалившиеся ордена, когда сюда пришли пятеро смертников. С них сорвали верхнюю одежду, бросили ее в огонь, надели на них белые балахоны и каждому привязали кожаный нагрудник с надписью — белым по черному. У Рылеева: «Преступник Кондрат Рылеев».

Инженер Матушкин с подручными возился у виселицы — там не все было готово. Палач и его помощник, выписанные то ли из Швеции, то ли из Финляндии, налаживали петли. Виселица оказалась слишком высокой — послали в Училище торгового мореплавания за скамьями. Пока их везли, пятеро осужденных сидели на траве и беседовали. Сорвав травинки, кинули жребий, кому идти первым, кому вторым и так далее — на казнь. На скамьи они взошли в том порядке, какой выпал по жеребьевке. Им надели на шеи петли, а сверху надвинули на глаза колпаки. Тут Рылеев спокойно заметил, что надо бы связать руки. Палачи спохватились и исполнили это.

Барабаны били мерную дробь. В молчании стояли солдаты. Верхом на лошадях наблюдали за экзекуцией генерал-губернатор Голеншцев-Кутузов, генерал-адъютанты Чернышов и Бенкендорф. Были тут также обер-полицеймейстер Княжнин, флигель-адъютант Дурново, несколько военных и полицейских офицеров. На берегу — у стен крепости — толпились петербургские жители. Много народу собралось и на Троицком мосту — там были барон Дельвиг, Николай Греч, родственники многих декабристов. Оттуда хорошо была видна огромная виселица. Не было в толпе равнодушного лица — все плакали.

Веревки оказались разной толщины и плохого качества. Когда палач нажал на рычаг, скамьи и помост провалились в яму. Пестель и Каховский повисли, а три веревки оборвались — Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и Рылеев с грохотом (они ведь были в кандалах) обрушились в ту же яму — вслед за досками и скамьями. Бестужев-Рюмин от удара о доски потерял сознание. Рылеев расшиб себе голову — кровь заливала ему лицо. Кто-то из солдат заметил: «Знать, бог не хочет их смерти». Да и обычай был на всем свете, исстари: сорвался висельник — его счастье, — и дважды не вешали.

— Вешать, вешать их скорее! — бешено заорал Голенищев-Кутузов. Палачи выволокли из ямы несчастных.

Рылеев поднялся на ноги, посмотрел в глаза Кутузову. В полной тишине раздались его медленные слова:

— Вы, генерал, вероятно, приехали посмотреть, как мы умираем. Обрадуйте вашего государя, что его желание исполняется: вы видите — мы умираем в мучениях.

— Вешайте их скорее снова! — крикнул Кутузов. Даже Бенкендорф не выдержал — пал ничком на шею своей лошади и в таком положении оставался до конца этой расправы.

- Подлый опричник тирана! — крикнул в ответ Рылеев. — Дай же палачу твои аксельбанты, чтоб нам не умирать в третий раз!

- Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни судить, ни вешать, — сказал Сергей Муравьев-Апостол.

Бестужев-Рюмин не мог держаться на ногах, — на помост во второй раз его подняли палачи. На них снова накинули петли...

— Прощаю и разрешаю! — закричал Мысловский, подняв крест, но тут же зашатался и упал без чувств. Когда он очнулся — все было кончено.

Супруга Николая I, Александра Федоровна, записала в понедельник 13 июля: «Что это была за ночь! Мне все время мерещились мертвецы... В 7 часов Николая разбудили. Двумя письмами Кутузов и Дибич доносили, что все прошло без каких-либо беспорядков... Мой бедный Николай так много перестрадал за эти дни!»

В донесении Голенищева-Кутузова было сказано: «Экзекуция кончилась с должною тишиною и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы при первом разе трое и именно: Рылеев, Каховский и Муравьев (Каховский здесь ошибочно назван вместо Бестужева-Рюмина) сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть».

«Благодарю Бога, — писал Николай Дибичу, — что все окончилось благополучно... Прошу вас, любезный друг, быть сегодня как можно осторожнее и прошу передать Бенкендорфу, чтобы он удвоил свою бдительность и внимание; тот же приказ следует отдать и по войскам».

В тот же день был составлен и отпечатан царский манифест, в котором говорилось, что «преступники восприяли достойную их казнь; Отечество очищено от следствий заразы» и что «не в свойствах, не в нравах российских был сей умысел», который-де составлен был «горстию извергов». «Все состояния да соединятся в доверии к правительству», — взывал Николай I.

0

78

После казни

В то время как происходила казнь, в 14-м номере Кронверкской куртины, где провел свои последние часы Рылеев, находился декабрист Розен, приговоренный к лишению чинов и дворянства и к десяти годам каторжных работ.

"Я вступил туда, — пишет Розен о 14-м номере, — как в место освященное; молился за него, за жену его, за дочь Настеньку: тут писал он последнее, всем известное письмо... Из оловянной кружки пил я не допитую им воду".

Спустя две недели Наталья Михайловна Рылеева получила следующее уведомление от коменданта Петропавловской крепости: "Во исполнение сообщенного мне князем Александром Николаевичем Голицыным высочайшего повеления, препровождая при сем к вам оставшиеся после Кондратья Федоровича Рылеева деньги пятьсот тридцать пять рублей ассигнациями, имею честь быть с истинным почтением, милостивая государыня, ваш покорный слуга А. Сукин".

Где похоронены пятеро казненных декабристов — неизвестно. Где-то на острове Голодае, что теперь остров Декабристов. В сквере, рядом с улицей Каховского, поставлен памятный камень, на котором выбиты имена пятерых мучеников за свободу России.

Один из ближайших соратников Рылеева поэт В. К. Кюхельбекер в первую годовщину его гибели написал стихотворение, где вкладывает в уста "тени Рылеева" такие знаменательные слова:

...Блажен и славен мой удел:
Свободу русскому народу
Могучим гласом я воспел,
Воспел и умер за свободу!

"Рылеев был поэтом общественной жизни своего времени. Хотя он и сказал о себе: "Я не Поэт, а Гражданин", — но нельзя не признать в нем столько же поэта, как и гражданина. Страстно бросившись на политическое поприще, с незапятнанной чистотой сердца, мысли и деятельности, он стремился высказать в своих поэтических произведениях чувства правды, права, чести, свободы, любви к родине и народу, святой ненависти ко всякому насилию. В этом отличительная черта его направления... Его влияние на тогдашнюю литературу было огромно. Юношество читало его нарасхват. Его стихи оно знало наизусть... Петля задушила это дарование" (Н. П. Огарев).

0

79

"Во глубине сибирских руд"

Подвиг любви и долга

Александра Давыдова. Екатерина Трубецкая, Мария Волконская, Александра Муравьева, Мария Юшневская, Елизавета Нарышкина, Александра Ентальцева, Наталья Фонвизина, Камилла Ле Дантю (Ивашева), Полина Гебль (Анненкова), Анна Розен. Всего одиннадцать имен. Одиннадцать женщин. Ни оценить, ни измерить то, что сделали они, невозможно…

Когда двадцативосьмилетний Ф. М. Достоевский, осужденный по делу петрашевцев, ехал в кандалах по тряским сибирским дорогам, по которым четверть века назад провезли в Сибирь декабристов, он встречал в Тобольске жен декабристов: Н. Д. Фонвизину и П. Е. Анненкову Его впечатление от этого знакомства выразило сущность великого женского подвига: "Они бросили все: знатность, богатство, связи и родных, всем пожертвовали для высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть. Ни в чем не повинные, они в долгие двадцать пять лет перенесли все, что перенесли их осужденные мужья".

Один из основателей тайных обществ, герой Отечественной войны 1812 года гвардии полковник, князь Сергей Петрович Трубецкой писал в своих "Записках": "Члены общества, решившись исполнить то, что почитали своим долгом... не имели в виду для себя никаких личных выгод; не мыслили о богатстве, почестях и власти. Они все это предоставляли людям, не принадлежащим к их обществу... Члены Тайного общества решились принести в жертву отечеству жизнь, честь, достояние и все преимущества, какими пользовались — все, что имели, без всякого возмездия".

В самом деле. Представители знатных аристократических фамилий, имевшие все для житейского благополучия,— люди, как правило, богатые и счастливые в семейной жизни, пришли к выводу, что России необходимы коренные перемены, что русский народ, вынесший на своих плечах все тяготы войны с Наполеоном, достоин жить иначе, что крепостное рабство и самодержавная монархия препятствуют благу отечества. При этом они, дали друг другу клятву бескорыстия: если их дело восторжествует, уйти от власти и отдать ее "собору от всех сословий России", который создаст конституцию нового государства.

Принести себя в жертву во имя долга — разве не тот же нравственный мотив лежит в основе подвига одиннадцати жен декабристов? Причем за одиннадцатью стоят десятки жен, невест и матерей, которые рвались в Сибирь, но так и не смогли преодолеть препятствий, воздвигнутых Николаем I. А препятствия были огромны. Царь предписывал своим подчиненным: "Последовавших за осужденными преступниками жен решительно отвратить от исполнения их намерения".

Одиннадцати удалось сделать то, что казалось тогда невозможным.

Спасибо женщинам,— писал П. А. Вяземский в те дни,— они дадут несколько прекрасных строк нашей истории. Дай Бог хоть им искупить гнусность нашего века".

Нелепо даже пытаться анализировать, кто вынес больше — декабристы или их жены. Слишком неравны "системы отсчета". Так или иначе, мятежник знает, на что идет, и готовит себя ко всему, не исключая мученического конца. Найдется ль мерило страданий, чтобы определить, кто больней переживал смерть детей, один за другим умиравших в Сибири, жены или мужья? И можно ли измерить глубину мук сиятельного князя Трубецкого, закованного в кандалы, и боль его жены Екатерины Ивановны, полгода томившейся в Иркутске и в отчаянии крикнувшей губернатору: "Я готова пройти семьсот верст, которые отделяют меня от мужа, по этапу, плечом к плечу с каторжниками, но только не тяните больше, прошу вас, отправьте меня сегодня же!" Трубецкая была согласна надеть кандалы!

Стоя над могилой в Знаменском монастыре, в Иркутске, где похоронена Трубецкая, вспоминаются слова ее мужа, обращенные к ней: "...любовь и благодарность моя к тебе... горит в сердце моем чистейшим огнем, который и с жизнью моей не угаснет. Сей пламень не есть чувство телесное и потому не может истлеть с телом нашим".

Интерес к судьбам жен декабристов в русском обществе усилился еще задолго до появления поэмы Некрасова "Русские женщины" Помогая мужьям и их собратьям выносить тяготы острожного быта, жены декабристов добивались уступок тюремного начальства, возбуждали общественное мнение через переписку с влиятельными родственниками и друзьями. Однажды Николай I воскликнул: "Меня мучают со всех сторон.... Я больше всего боюсь этих женщин".

Иркутску печально повезло: он на многие годы оказался местом поселения нескольких десятков декабристов и их семей. В этом городе из поколения в поколение передаются легенды о них, самые красивые и трогательные страницы которых посвящены женщинам - женам декабристов.

Женщины создали общину с кассой, из которой выдавались деньги тем, кто выходил на поселение по окончании срока каторги, открыли аптеку, организовали совместное пользование книгами. Среди прочих добрых дел, содеянных женами декабристов,— саженцы вишневых деревьев и желтой акации, завезенные и посаженные здесь, положившими начало первого в Иркутске вишневого сада.

Время опоэтизировало и восстание, и каторгу, и будни декабристов. Поэты, писатели, художники, кинематографисты воспели подвиг женщин, озаривших своим присутствием тяжкие дни осужденных декабристов.

Величия своей миссии жены декабристов не сознавали. Как истинные дочери России, они были скромны. "Какие героини? Какие героини? — позже удивится одна них, А. И. Давыдова.— Это поэты сделали из нас героинь, а мы просто поехали за нашими мужьями".

Восторг декабристов перед подвигом женщин наиболее ярко выразил декабрист А. П. Беляев: "Слава страны, вас произрастившей! Слава мужей, удостоившихся такой безграничной любви, такой преданности, таких чудных, идеальных жен. Вы стали поистине образцом самоотвержения, мужества, твердости, при вся нежности и слабости вашего пола. Да будут незабвенны имена ваши".

0

80

Жена-декабристка Мария Волконская

Царь предписывал своим подчиненным: "Последовавших за осужденными преступниками жен решительно отвратить от исполнения их намерения". Даже в семье генерала Раевского, который сочувственно относился, ко многим декабристам, в семье, с которой был дружен Пушкин, решение Марии Волконской (дочери Раевского) вызвало бурю.

Мать Марии в письме к дочери писала: "Немного добродетели нужно было, чтобы не жениться, когда человек принадлежал к этому, проклятому заговору. Не отвечайте мне, я вам приказываю"... Родная сестра декабриста Волконского пишет Марии: "У вас нет долга к нему, он вас обманул, он дурно действовал по отношению к вам... Многие из жен сочувствовали идеям своих мужей, они должны жертвовать собой, но не вы". Генерал Раевский, отец Марии,— декабристу Волконскому: "Властию моею я могу остановить ее, но сие должно происходить от тебя... - ты сам должен писать к ней, чтобы она к тебе не ездила". Волконский уступает натиску. Он пишет Марии: "Ты мать, ты —дочь, и я готов всем жертвовать, чтобы доставить тебе успокоение..." Князь отказывается от жертвы жены. Царь Николай I наносит Волконской последний удар: он запрещает ей брать с собой сына.

Но Мария не сдается. Она пишет отцу: "... простите сердцем и душой моего бедного мужа — он самый несчастный из людей. Дорогой папа, умоляю вас об этом плача, и если вы дорожите моею жизнью, исполните это... мой муж заслуживает все жертвы — и я их ему принесу".

Что это? Порыв любви? Но мы знаем, что Марию выдали замуж по сговору родителей, возможно, без ее согласия, что отношения ее с мужем складывались трудно, драматично. Может быть, скрытое сочувствие делу мужа, акт солидарности?.. И это не так: Мария не разделяла воззрений Волконского, не понимала его.

И даже целиком принадлежа своей среде, осуждая "заговорщиков", вместе со всеми, Мария едет в Сибирь одной из первых. Долг и самоотвержение. В самом чистом и бескорыстном виде.

Зимним вечером 1826 года в салоне Зинаиды Александровны Волконской собрались родственники, друзья, известные поэты, музыканты, певцы. Они пришли, чтобы проводить Марию Николаевну Волконскую, родственницу хозяйки салона, которая ехала в Сибирь к своему мужу декабристу Сергею Григорьевичу Волконскому.

Марии Николаевне было двадцать лет. Она была хороша собой, любила светские развлечения, балы, музыку. Политические взгляды мужа были ей неизвестны. Но когда случилась беда и князь Волконский был приговорен к двадцати годам каторжных работ, Мария Николаевна отказалась от всего, что было ей дорого,— титулов, богатства, оставила на попечение свекрови и невесток маленького сына и поехала в Сибирь. И вот теперь проездом она остановилась в Москве, в доме Зинаиды Александровны Волконской.

Зинаида Волконская, вспоминала потом Мария Николаевна, "приняла меня с нежностью и добротой, которые остались мне памятны навсегда... Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, бывших тогда в Москве, и несколько талантливых девиц московского общества. Я была в восторге от чудного итальянского пения, а мысль, что я слышу его в последний раз, еще усиливала мой восторг... Я говорила им: "Еще, еще, подумайте, ведь я никогда больше не услышу музыки". Тут был и Пушкин, наш великий поэт; я его давно знала... он был связан дружбою с моими братьями и ко всем нам питал чувство глубокой преданности... он хотел мне поручить свое "Послание к узникам" (имеется в виду известное стихотворение А. С. Пушкина "Во глубине сибирских руд") для передачи сосланным, но я уехала в ту же ночь, и он его передал Александре Муравьевой".

В первый и самый трудный год каторги на Благодатский рудник на Нерчинских заводах приехали М. Н. Волконская и Е. Н. Трубецкая. Вот что рассказывает М. Н. Волконская о своей встрече с мужем: "Сергей бросился ко мне; бряцание его цепей поразило меня: я не знала, что он был в кандалах. Суровость этого заточения дала мне понятие о степени его страданий... Я бросилась перед ним на колени и поцеловала его кандалы, а потом его самого. Бурнашев (начальник рудника)... был поражен изъявлением моего уважения и восторга к мужу, которому он говорил "ты" и с которым обходился, как с каторжником".

"Тот, кто жертвует жизнью за свои убеждения, не может не заслуживать уважение соотечественников, кто кладет голову свою на плаху за свои убеждения, тот истинно любит отечество, хотя, может быть, и преждевременно затеял дело свое". Так писала М. Н. Волконская в своих "Записках". Та самая Волконская когда-то называла друзей мужа "низкими", осознает обреченность благородного дела.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » История восстания декабристов