Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Рылеев Кондратий Фёдорович.


Рылеев Кондратий Фёдорович.

Сообщений 11 страница 20 из 62

11

5

С особой силой развернулось дарование Рылеева-лирика в его стихотворениях 1824--1825 годов. Вступление в Северное общество и активная деятельность в нем наполнили жизнь поэта новым содержанием, высоким смыслом. Все это отразилось в лирике Рылеева, сказалось на образе его лирического героя. Положительный герой в стихах Рылеева начала 20-х годов был обобщенной и абстрактной фигурой ("Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон!"). Даже нося конкретные имена современников поэта (А. П. Ермолов, Н. С. Мордвинов), герой этот все-таки оставался абстрактным образом ("надежда сограждан", "любимец славы", "витязь юный" -- сказано о Ермолове, которому в это время было уже, кстати, сорок четыре года). В "Послании к Н. И. Гнедичу" нарисован обобщенный образ высокого поэта, в оде "Гражданское мужество" -- самоотверженного гражданина. Герои эти не имеют индивидуальных черт, их благородные качества вечны во все времена:

...Муж добродетельный нам дан;
Уже полвека он Россию
Гражданским мужеством дивит;
Вотще коварство вкруг шипит --
Он наступил ему на выю.
("Гражданское мужество")

Положительный герой гражданской лирики поначалу, изображался обособленно от лирического образа поэта, который в элегиях и дружеских посланиях выглядел достаточно условным (и любовная лирика молодого Рылеева, и стихотворение "Пустыня" -- во многом подражания Батюшкову и вариации его тем любви, дружбы и свободной жизни в тихом уголке), В дальнейшем лирический образ автора усложняется, а главнее, приобретает индивидуальные черты.
Темы гражданские начинают звучать как личные в творчестве ряда передовых поэтов 20-х годов. Герой "Уныния" Вяземского или "Деревни" Пушкина лично глубоко страдает от всех несправедливостей политического строя, он скорбит за угнетенный народ, хотя мог бы и наслаждаться жизнью. Каждый из значительных русских поэтов вносит свои индивидуальные черты в создание образа лирического героя -- передового человека эпохи 20-х годов. И мы не спутаем страстно-взволнованного героя Пушкина со скептиком Баратынского, сурового заговорщика-революционера В. Ф. Раевского с вечно мятущимся скитальцем Кюхельбекера. {Об эволюции лирического героя в русской поэзии 1820-х годов см.: Л. Я. Гинзбург, О проблеме народности и личности в поэзии декабристов. -- Сб. "О русском реализме XIX в. и вопросах народности в литературе", М.--Л., 1960, с. 74; см. также "Историю русской поэзии", т. 1, Л., 1968, с. 293--297.}
Среди поэтов, создавших лирический образ борца и вольнолюбца, первое место принадлежит Рылееву. Отражая в стихах свой богатый внутренний мир, свои страдания и сомнения, он создал индивидуализированный, правдивый и конкретный образ революционера-декабриста.
В "Стансах", написанных в 1824 году и посвященных А. Бестужеву, Рылеев развивает как будто бы уже традиционную тему О несбывшихся грезах юности, разочаровании и жизненной усталости. "Опыт грозный" разогнал все юношеские иллюзии, и "мир печальный" предстал поэту как угрюмая могила. Люди, которые, казалось бы, разделяют воззрения героя, на самом деле далеки от него. Не вошедшая в печатный текст строфа "Стансов" объясняет подлинные причины грусти и тоски поэта:

Все они с душой бесчувственной
Лишь для выгоды своей
Сохраняют жар искусственный
К благу общему людей...

"Они" -- это современники Рылеева, способные поговорить об "общем благе", но совершенно не способные чем бы то ни было пожертвовать ради этого блага. Равнодушие, холодность, эгоизм людей становятся трагической темой лирики Рылеева.
Особой силы достигает эта тема в лучшем лирическом произведении Рылеева -- стихотворении "Я ль буду в роковое время...". Впервые оно было опубликовано в 8356 году в герценовской "Полярной звезде" под названием "Гражданин", и хотя название это вряд ли принадлежит Рылееву, оно закрепилось за стихотворением.
"Я ль буду в роковое время..." написано Рылеевым, по всей видимости, в 1824 году, хотя свидетельства современников указывали и другое время его создания -- декабрь 1825 года. Во всяком случае, это произведение зрелого поэта, в котором оригинальность и самобытность стиля Рылеева проявились с наибольшей полнотой.
Вступив на путь политической поэзии уже с 1820 года, в последние годы перед восстанием декабристов Рылеев, отразил в своих произведениях революционные и республиканские взгляды. В полной мере это относится к "Гражданину" -- стихотворению заведомо нелегальному, написанному с агитационными целями.
Усвоив просветительский взгляд на поэзию, закрепленный в теоретических положениях устава Союза благоденствия, Рылеев писал в 1825 году в статье "Несколько мыслей о поэзии": "Употребим все усилия осуществить в своих писаниях идеалы высоких чувств, мыслей и вечных истин, всегда близких человеку и всегда не довольно ему известных". {Рылеев, Полн. собр. соч., с. 313.} Те же мысли демонстративно подчеркнуты и в посвящении "Войнаровского" А. Бестужеву, которого поэт просит принять "плоды трудов":

Как Аполлонов строгий сын,
Ты не увидишь в них искусства;
Зато найдешь живые чувства;
Я не Поэт, а Гражданин.

Противопоставление "чувств" и "мыслей" "искусству" хотя и идет вразрез с характерным для 20-х годов углубленным вниманием к изобразительным возможностям поэтического языка, к отработке стиля и стиховой техники, не означает, что проблемы формы не занимали или мало занимали Рылеева. Наряду с другими поэтами эпохи он создал стиль новой гражданской поэзии, освободившийся "т архаичной поэтики гражданской поэзии XVIII века и преодолевший ограниченность поэтического стиля "карамзинистов", стиля, связанного с разработкой "интимных" тем. И стихотворение "Гражданин"-- наиболее яркое проявление нового стиля. Все черты высокого героя гражданских стихов и лирического героя многих произведений Рылеева приходят здесь в слияние, создают образ целостный и новый в русской поэзии. "Гражданин" -- вершинное в этом отношении произведение, принципиальная удача поэта и в плане идеологическом, и в плане литературном.
Образ автора в стихотворении -- это образ гражданина в декабристском понимании этого слова. {О декабристской фразеологии, в частности об осмыслении слова "гражданин", см.: В. Гофман, Литературное дело Рылеева.-- К. Ф. Рылеев, Полн. собр. стихотворений, "Б-ка поэта" (Б. с), Л., 1934, с. 41--43.} Он воплощает в себе все высокие добродетели: любовь к отчизне, смелость, целеустремленность, готовность жертвовать собой.
Это и принципиально новый литературный образ. Прежде всего он глубоко лиричен, дан "изнутри". Во-вторых, его чувства, его поведение, как они описаны в стихотворении, вступают в резкое столкновение с чувствами и поведением большинства. Как видно из стихотворения, положение рылеевского героя, сходное с одиноким положением Чацкого, во многом обусловлено действительным одиночеством революционера-патриота в тогдашнем обществе. Примечательно, что добродетели Гражданина уже не соответствовали той литературной традиции, которой руководствовался еще недавно поэт, создавая образы положительных героев-современников ("Послание к Гнедичу", "Гражданское мужество" и др.).
Рылеев отходит от обычной для гражданской поэзии 1810-- 1820-х годов ситуации столкновения и борьбы тиранов с героями или возвышенных поэтов с продажными льстецами ("Поэты", "Ермолову" Кюхельбекера, "К временщику", "Послание Гнедичу" Рылеева и многие другие). Та коллизия, которую показал Рылеев в "Гражданине", внешне напоминает конфликт Катона со сторонниками Цезаря ("Отрывки из Фарсалии" Ф. Глинки), но в действительности является новой, впервые "нащупанной" Рылеевым и введенной им в поэзию. Лирический образ стихотворения -- Гражданин -- не столько борется со своими врагами, сколько убеждает Возможных союзников. "Изнеженное племя переродившихся славян" -- это не "тираны", не "льстецы", не "рабы" и даже не "глупцы". Это юноши с "хладной душой". Холодность, равнодушие ко всему, эгоизм -- главные их черты. Это та часть дворянского общества, которую наиболее активные декабристы упорно, но тщетно Стремились привлечь на свою сторону. Сочувствовали многие, но вступать в решительную борьбу отваживались одиночки. И это глубоко волновало декабристов, было постоянной темой их разговоров.
А. В. Поджио в своих показаниях рассказывал о приезде летом 1823 года в Петербург князя А. П. Барятинского, который был послан Пестелем к Никите Муравьеву с целью выяснить, "какой успех общества в числе членов, на какие силы он надеется, может ли отвечать за оные". {"Восстание декабристов", Т. II, с. 69.} На это Н. Муравьев отвечал ему, "что молодые люди не к тому склонны", {Там же, с. 72.} что здесь трудно что-нибудь обещать определенное. Эти "не к тому склонные" молодые люди и были той частью образованного дворянства, которая примыкала к декабристам во время относительного затишья и легализации форм их деятельности (в пору Союза благоденствия), но отходила от движения в период обострения общественных противоречий. Думая о безучастных, "не к тому склонных" молодых людях, Рылеев пишет свое лирическое воззвание. Именно как воззвание восприняли "Гражданина" декабристы. Н. Бестужев говорит, что стихотворение написано "для юношества высшего сословия русского", {"Воспоминания Бестужевых", с. 28.} а в списке М. Бестужева оно названо "К молодому русскому поколению". {См. "Литературное наследство", No 59, с. 92.}
Ставя конкретную политическую задачу в пропагандистском произведении, Рылеев решает ее как художник. Именно благодаря поэтическому воплощению темы ему удалось, создать произведение большой обобщающей силы. Оно было вызвано к жизни определенным историческим моментом, но оказалось актуальным для многих поколений русских людей. В стихотворении два образа, противостоящих друг другу: лирический герой, "я", и "изнеженное племя" юношей, пренебрегающих гражданским долгом. Противопоставление этих образов и соотнесенность их с понятиями времени, истории, народа составляют идейный смысл стихотворения и четко выражены во всей его композиции.
Построение "Гражданина" отличается стройностью и логичностью. Каждая из пяти четырехстрочных строф состоит из однотипных в синтаксическом отношении предложений, причем логические, синтаксические и ритмические членения везде совпадают (строфа -- законченное предложение, двустишие -- отдельная синтагма). Метр стиха -- ямб, преимущественно шестистопный, -- вызывает ассоциации с торжественными стихами, проникнутыми ораторской интонацией.
Но при всей четкости и традиционности построения, "Гражданин" отличен от стихотворений предыдущего литературного периода. Его интонация -- страстная и взволнованная -- достигается ритмико-мелодическими приемами (например, колебаниями ритма -- чередованием шести-, пяти- и четырехстопных стихов).
"Роковое время", "тяжкое иго", "предназначенье века" -- эти слова характеризуют общие, отвлеченные и возвышенные понятия. Наряду с этим Рылеев широко применяет распространенные в вольнолюбивой гражданской поэзии слова-сигналы ("гражданин", "иго самовластья", "угнетенная свобода", "отчизна", "народ", "бурный мятеж", "свободные права"). Вместе с тем Рылеев тщательно избегает архаизмов. Использованные славянизмы ("праздность", "тяжкий" и др.) --это слова разговорного языка, а эпитет "хладный" был настолько распространен в поэтической речи того времени, что не воспринимался как архаизм. В строении фраз совершенно отсутствуют чуждые русскому языку инверсии. Рылеев пишет в высоком стиле, пользуясь исключительно средствами живого русского языка.
Лексический состав стихотворения ярко характеризует антитеза, проведенная через весь его текст. Она помогает поэту обрисовать две группы образов, противопоставленные в "Гражданине". Так, "кипящая душа" (гражданина) соотносится с "хладной душой" (юношей), рифмуются слова, казалось бы обозначающие несовместимые понятия: "сладострастья -- самовластья" (первое возбуждает ассоциации легкой поэзии, второе -- политическое слово). Та же антитеза и в рифмах последней строфы: "неги -- Риеги". Из обоих рифмующихся слов первое связано с элегической, второе -- с политической поэзией.
Лексика "Гражданина" вызывает ряд исторических ассоциаций. Говоря о том, что его современники -- это "племя переродившихся славян", Рылеев вводит очень важную для него тему русского прошлого. Образ славянина как носителя героических и патриотических чувств постоянно присутствует в декабристской поэзии. Для Рылеева славянин не просто предок. Это тоже своеобразное слово-сигнал, влекущее за собой представление о национальной доблести, мужестве, суровой простоте нравов, свободолюбии. (Так тема прошлого раскрывается в "новгородских" образах В. Раевского и Кюхельбекера, в думах самого Рылеева, в стихотворениях Н. М. Языкова и В. Н. Григорьева.) Молодые люди -- "переродившиеся славяне", эти слова должны были многое сказать читателю. Имена Брута и Риэги также были именами-сигналами. Первое отсылало к античной истории, к теме древних республик и тираноборстза, со вторым связана была злободневная в 20-е годы тема испанского восстания. Поставленные в последней строке стихотворения, имена эти особенно запоминались и воспринимались как боевой призыв.
Если тема Гражданина дана в высоком стилистическом ключе, то тема "хладных юношей" стилистически ей противопоставлена. "Нега", "сладострастье", "праздность" -- слова, ассоциирующиеся с темами интимной лирики. Ими насыщает Рылеев характеристику "юношей". В первой строфе -- "изнеженное племя", во второй -- "объятья сладострастья" и "постыдная праздность" (интересно, что первоначально в автографе было: "беспечная праздность", но Рылеев заменил традиционный эпитет своим резко оценочным определением -- он судит праздность с позиций гражданских); в последней строфе -- "объятья праздной неги", где эти слова нагнетаются. "Сладострастье", "нега" и "праздность" приводят к страшному греху -- к "хладности". Повторение эпитета "хладный" в третьей строфе ("Пусть с хладною душой бросают хладный взор") {Интересно, что в списках М. Бестужева и Н. Бестужева (см. "Литературное наследство", No 59, с. 92) эта строка звучала иначе: "Пусть с хладнокровием бросают хладный взор". Трудно сказать, было ли это ошибкой или "поправкой" переписчиков или более ранним вариантом самого Рылеева. Очевидно, что выражение "хладная душа" в тексте стихотворения звучит куда более выразительно, чем слово "хладнокровие".} концентрирует внимание читателя именно на этой особенности молодого поколения. Борьбе с "хладностью", то есть с современной эгоистической моралью, поэт-декабрист придает столь же важное значение, как некогда обличению тиранов и временщиков.
Можно сказать, что основное противоречие, раскрытое Рылеевым в стихотворении, -- противоречие между объективным ходом времени и заблуждениями людей, этого объективного хода истории не понимающих. "Роковое время" -- образ, возникающий уже в первом стихе, -- развит в последующих строфах стихотворения: "народ, восстав", будет искать "свободных прав" в "бурном мятеже", то есть настанет время неизбежного народного возмущения. Гражданин понимает, куда направлен ход событий, он с историей заодно. Иным будет удел тех, кто не хочет "постигнуть... предназначенье века".
В стихотворении отсутствуют мотивы сомнений, грусти и разочарования, свойственные некоторым другим произведениям Рылеева, а характерная для него тема обреченности ("Исповедь Наливайки") переосмыслена. Обреченным оказывается не герой, а те, кто не понимает его, не идет вместе с ним, кому грозит позор и жалкая участь. Поэтому Рылеев не только клеймит их, но и убеждает. В этом агитационный эффект стихотворения. Здесь нет канонизированного конфликта добра со злом. Это скорее конфликт веры с безверием; убежденности с равнодушием. Едва намеченная Рылеевым, тема эта стала ведущей в классической русской литературе.
Впоследствии Герцен с болью писал о людях XIX века, утративших идеалы все до единого, от распятия до фригийской шапки". Он говорит о "застое", о "китайском сне", в который погрузилось "неречистое мещанство". {"Концы и начала". -- А. И. Герцен, Собр. соч. в тридцати томах, т. 16, М., 1959, с. 178.}
Герцен писал о европейцах, но это был больной вопрос и русской жизни. Равнодушные, утратившие веру -- это и печальное поколение, изображенное Лермонтовым, и отчасти плеяда "лишних людей", и скептики Достоевского, и рационалисты Л. Толстого. Каждый писатель по-своему трактует безверие, но для каждого из них безверие, равнодушие, холодность -- один из опаснейших недугов времени.
Исходя из самой действительности, Рылеев возвысил злободневную политическую сатиру до уровня безупречного художественного произведения, затрагивающего глубочайшие проблемы русской национальной жизни.
Поэзия декабристов никогда еще не поднималась до такой мужественности и силы, которых Рылеев достиг в "Гражданине", как будто поэт накануне 14 декабря ударил в набат, с тем чтобы поднять борцов на битву. Отзвуки "Гражданина" слышались 14 декабря на Сенатской площади. Выходя из дому, декабрист А. М. Булатов говорил своему брату: "И у нас явятся Бруты и Риеги, а может быть, и превзойдут тех революционистов". {М. В. Довнар-Запольский, Мемуары декабристов, Киев, 1906, с. 238.}
Другие стихотворения Рылеева этого периода показывают, как много новых тем поставил он в поэзии, как усложнился и психологизировался образ ею лирического героя, сохраняя всю цельность и самобытность образа поэта-борца.
Интересны созданные им лирические образы женщин, а также его любовная лирика последних лет.
Весной 1825 года написано стихотворение "Вере Николаевне Столыпиной", обращенное к дочери Н. С. Мордвинова по поводу смерти ее мужа, сенатора А. А. Столыпина, близкого к декабристским кругам. Это типично декабристское дидактическое стихотворение рисует идеальные образы гражданина и гражданки. Рылеев говорит о высоком общественном предназначении женщины. Он одним из первых в русской литературе создал образ героини, не уступающей мужчине ни своими гражданскими добродетелями, ни своим личным мужеством. Намеченный уже в думах ("Ольга при могиле Игоря", "Рогнеда"), образ этот развит в "Войнаровском", где показана идеальная женщина-гражданка, разделившая со своим мужем и его убеждения, и его участь. Вера Николаевна Столыпина уподобляется великим женщинам прошлого. Она должна подчинить свое личное горе "священному долгу" перед обществом и воспитать своих детей как героев и борцов с "неправдой".
Зимой 1824--1825 годов Рылеевым написан был цикл любовных элегий. Цикл этот явно автобиографичен. Хотя и ранняя лирика поэта несла в себе отзвуки действительно пережитых чувств, она ограничивалась традиционными мотивами тоски в разлуке с возлюбленной или радости обладания. Зрелые стихи Рылеева -- это рассказ о неповторимом чувстве, это история любви, радости и горести которой конкретны и индивидуальны. Из элегий Рылеева мы узнаем, как поэт встретился с женщиной, с которой у него поначалу были обычные светские отношения: может быть, легкое кокетство с ее стороны, легкое ухаживание -- с его ("У вас в гостях бывать накладно..."). Но обаяние женщины, частые встречи с ней, общие воспоминания (она родом из тех мест, где раньше жил поэт) и общие интересы поселяют в душе поэта глубокое чувство, с которым он пытается бороться, так как не хочет нарушить свой долг по отношению к другой женщине ("В альбом Т. С. К."). Побеждает чувство: женщина узнает о страданиях героя и награждает его ответной любовью ("Исполнились мои желанья") . Но счастье его не может быть ни полным, ни долгим. Любовь осознается как запретная и преступная ("Покинь меня, мой юный друг..."). Это история чувства разделенного, но вместе с тем несчастливого, это рассказ о сомнениях и колебаниях между влечением к любимой женщине и голосом совести:

Боюся встретиться с тобою,
А не встречаться не могу.

Эти сомнения отразились и в последнем стихотворении цикла -- "Когда душа изнемогала...". Наступившее после размолвок и ссор примирение не дает и не может дать герою счастья. Мысль об обреченности этого чувства уже не покидает поэта.
Весь этот лирический цикл внушен, по-видимому, глубоким увлечением Рылеева некоей Теофанией Станиславовной К. {См. "Литературное наследство", No 59, с. 160--162.} О ней есть туманные сведения в воспоминаниях Н. Бестужева. Т. С. К. -- красивая молодая женщина, полька по национальности, обратилась в 1824 году к Рылееву по уголовному делу ее мужа. По словам Н. Бестужева, она произвела на поэта сильное впечатление не только своей красотой и умом, но и свободолюбивыми высказываниями. Рылеев, не избалованный обществом просвещенных женщин, увидел в К. свой идеал.
Хотя Рылеев не достиг в любовной лирике той глубины и психологической тонкости, которую мы видим в произведениях Пушкина или Баратынского, тем не менее в своих стихах он стал выражать подлинные чувства. Но особое восприятие мира поэтом-гражданином проявилось и тут. Страдания влюбленного, на которого сильное воздействие оказывают представления о долге, нравственной чистоте, выполнении взятых на себя обязательств, переплетаются со страданиями гражданина и патриота. Свидетельством этого является замечательное стихотворение "Ты посетить, мой друг, желала...", завершающее, по нашему мнению, любовный Цикл 1824 года. В этом произведении любовная тема получила новое и неожиданное освещение. Вся элегия говорит о невозможности личного счастья для героя. Знаменитые слова:

Любовь никак нейдет на ум:
Увы! моя отчизна страждет,
Душа в волненьи тяжких дум
Теперь одной свободы жаждет --

неоднократно цитировались для подтверждения стоической суровости героя, который отвергает все личное ради высокой цели. Но думается, элегия эта отражает более сложное душевное состояние человека.
Героиня далеко не безразлична ему. Он говорит о ней с нежностью и благодарностью. Ее любовь могла бы принести счастье и успокоение. Но этот путь героем отвергается:

Я не хочу любви твоей,
Я не могу ее присвоить;
Я отвечать не в силах ей,
Моя душа твоей не стоит.

И причина этого вынужденного, но необходимого расхождения -- "несходство характеров", мотив, широко распространенный в позднейшей лирике, но совершенно неожиданный в элегии 20-х годов:

Полна душа твоя всегда
Одних прекрасных ощущений,
Ты бурных чувств моих чужда,
Чужда моих суровых мнений.
Прощаешь ты врагам своим, --
Я не знаком с сим чувством нежным
И оскорбителям моим
Плачу отмщеньем неизбежным.

Причина расхождения -- не измена возлюбленной, не охлаждение к ней героя, а различие их взглядов на мир, то, что женщина "чужда" устремлениям возлюбленного. Рылеев предъявляет совершенно иные требования к любимой женщине. Вероятно, общность целей могла бы стать залогом прочной и счастливой любви. Отсутствие этой общности не отменяет любовь, но вносит в нее противоречия и страдания.
Сплетение в стихах интимнейших чувств с политическими страстями говорит о смелости и новаторстве Рылеева-лирика. Изображение сложности и противоречивости душевного состояния героя показывает, что психологизм, рефлексия, свойственные позднему романтизму, не минули и декабристской поэзии (ср. элегии Кюхельбекера 20-х годов или стихотворение В. Ф. Раевского "К моей спящей"). И все-таки в поэзии декабристов, и прежде всего в творчестве Рылеева, акцент делается не на борьбе противоречий, из которых нет выхода, а на изображении того пути, по которому следует идти.

0

12

6

Особое место в поэтическом наследии Рылеева занимают его агитационные песни, написанные им совместно с А. А. Бестужевым. Свое вступление в Северное общество Рылеев ознаменовал тем, что осенью 1823 года на одном из заседаний тайного общества предложил воздействовать на общественное мнение распространением свободолюбивых и противоправительственных песен. И подобные песни Рылеев стал сочинять сам.
Сатирические и "подблюдные" песни Рылеева и А. А. Бестужева следует рассматривать как наиболее яркое проявление декабристской потаенной поэзии, отмеченное печатью народности. Не следует забывать, что песни эти писались с оглядкой на восстание Семеновского полка.
Об агитационных песнях существует большая литература (работы М. А. Брискмана, Ю. Г. Оксмана, А. Г. Цейтлина и других). Выяснено, что песни неоднородны как по своему политическому содержанию, так и по степени приближенности их к фольклору, ориентация на который вообще несомненна. Агитационные песни, как правило, или имитируют народные ("подблюдные") песни или сочинены "на голос" популярных романсов.
Некоторые из сатирических декабристских песен не рассчитывались на широкую агитацию. Такова песня "Ах, где те острова...", в которой множество собственных имен и намеков, понятных лишь в узком кругу людей.
Особо следует выделить песни Рылеева и Бестужева, созданные для распространения в народе. Это песни "Царь наш -- немец русский...", "Уж. как шел кузнец..." и "Ах, тошно мне...". Здесь размышления об исторической роли народа, политическая революционность, литературная установка на фольклор и стихийный демократизм "левых" декабристов сливаются воедино, особенно в последней из названных песен.
Песня "Царь наш немец русский..." предназначалась для солдат и написана как бы от их лица. Подобно другим агитационным песням, она дошла до нас в разных вариантах, более кратких и более пространных, с целым рядом подробностей. Однако подробности эти в основном частного характера ("Волконский баба Начальником штаба. А другая баба Губернатор в Або. А Потапов дурный Генерал дежурный"), интересные лишь для посвященных. В песне использованы типично фольклорные приемы (песенные повторы, интонации), однако лексика ее не выдержана в народном духе и встречаются слова, не соответствующие солдатской речи ("комплименты", "просвещенье").
Песню "Уж как шел кузнец..." следует выделить особо. В ней царь, назван тираном и подлецом, достойным смерти. Оружие мщения -- мужицкий нож, взятый из народно-разбойничьих песен. Вместе с царем казни достойны князья и вельможи, попы и святоши. Носителем социального мщения выступает кузнец.
Появление песни "Уж как шел кузнец..." следует поставить в прямую связь с дискуссией в Северном обществе о цареубийстве, она во многом предваряет эту дискуссию, а может быть, является ее отзвуком.
Отклонив анархический план Якубовича "разбить кабаки, позволить солдатам и черни грабеж, потом вынести из какой-нибудь церкви хоругви и идти ко дворцу", {Показания Рылеева Следственному комитету. -- "Восстание декабристов", т. 1, с. 188.} Рылеев и Бестужев отвергли и его предложение цареубийства из личной мести (Якубович лично ненавидел Александра I, но отказался от плана цареубийства, когда к власти пришел Николай). Однако мысль о цареубийстве как необходимом акте политической борьбы не вызывала сопротивления Рылеева.
В отличие от Никиты Муравьева, Рылеев и Александр Бестужев были сторонниками самых решительных методов борьбы, и сама идея цареубийства их горячо волновала. Когда в ноябре 1825 года, в связи с первой присягой Константину, обсуждался план дальнейших действий, Рылеев был за то, чтобы пойти на крайние меры. "Предполагалось, -- говорил Каховский на следствии, -- в первых днях по известии о кончине императора, если цесаревич не откажется от престола или если здесь не успеют, то истребить царствующую фамилию в Москве в день коронации; сие тоже говорил Рылеев, а барон Штейнгель сказал: лучше перед тем днем захватить их всех у всеночной в церкве Спаса за Золотой решеткой. Рылеев подхватил: "Славно! Опять народ закричит: любо! любо!.."". {"Восстание декабристов", т. 1, с. 376.} На заседании тайного общества Рылеев говорил о цареубийстве словами, очень близкими песне "Уж как шел кузнец...":

А молитву сотворя --
Третий нож на царя.
Слава!

Понятно, что под песней "Уж как шел кузнец..." не могли подписаться умеренно настроенные декабристы вроде Никиты Муравьева и тем более Федора Глинки.
В. И. Штейнгель в своих показаниях довольно точно воспроизвел борьбу внутри Северного общества, которая продолжалась до самого 14 декабря: "Начались частые приезды к г. Рылееву и рассуждения. Я заметил, что Александр Бестужев и Каховский, которого в это только время узнал, были пламенными террористами. Помнится мне, что именно 12-го числа, пришед к Рылееву, я застал Каховского с Николаем Бестужевым, говорящих у окошка, и первый сказал: "С этими филантропами ничего не сделаешь; тут просто надобно резать, да и только..."". {"Литературное наследство", No 59, с. 235.}
В песне "Уж как шел кузнец..." больше всего ощущается связь с фольклором. Она тоже известна в нескольких вариантах, которые все имитируют песни "подблюдные". В песне Рылеева и Бестужева сохранен фольклорный припев-повтор "Слава!", использованы и такие фольклорные приемы, как троекратность ("три ножа") и последовательное усиление мотива ("Первый нож На бояр, на вельмож... Второй нож На попов, на святош... Третий нож На царя").
Иначе проявилась народность в песне "Ах, тошно мне...". Тут перед нами случай, когда поэты-декабристы идеологически преодолевают расстояние между собою и народом, столь фатальное для всего их движения.
Эта песня -- пример наибольшего сближения декабристской поэзии с народом, с народной поэзией по существу, в широком идейно-политическом смысле. Именно народ подсказал поэтам-декабристам эту песню, в народном творчестве следует искать ее основной источник. В солдатской прокламации 1820 года о судебном беззаконии было сказано: "В судебных местах нимало нет правосудия для бедняка. Законы выданы для грабежа судейского, а не для соблюдения правосудия". {Цит. по статье: М. Семевский, Волнение в Семеновском полку в 1820 г. -- "Былое", 1907, No 2, с. 85.} В песне Рылеева и Бестужева о тех же судебных местах говорится почти языком солдатской прокламации:

А уж правды нигде
Не ищи, мужик, в суде:
Без синюхи
Судьи глухи,
Без вины ты виноват.

Здесь нет стилизации под фольклорную песню, да и написана она "на голос" популярного сентиментального романса Нелединского-Мелецкого. Но, звучащая от лица крестьян, песня эта правдиво и разносторонне рисует народную жизнь "изнутри", изображенную самими крестьянами. И эта народная точка зрения выражена в песне удивительно точно. Народ здесь не идеализирован, он лишен того романтического ореола, которым окружался со времен "Записок русского офицера" Ф. Глинки во всех декабристских произведениях. Народ показан угнетенным, но не сломленным, полным юмора и здравого смысла. Жизнь его показана конкретно, но без излишних деталей, мельчащих картину. Крепостное право ("людями, как скотами, долго ль будут торговать?"), барщина, взяточничество судейских, солдатчина, государственные налоги ("То дороги, то налоги разорили нас вконец"), засилье кабаков, попы-мироеды -- кажется, ни одна существенная сторона народной жизни не оставлена без внимания. И авторы смотрят на эту жизнь не "сверху", из Петербурга, а "снизу", из крепостной деревни. Для них "баре с земским судом и с приходским попом" -- высшее начальство и вершители их судьбы.
В песне "Ах, тошно мне..." отсутствуют интонации и фразеология лирических и исторических народных песен, нет ни отрицательных сравнений, ни параллелизмов, ни постоянных эпитетов. А между тем народный характер песни очевиден. Это достигается и языком песни, в котором широко использована простонародная лексика (причем авторы тактично избежали нарочитых просторечий и вульгаризмов), меткие народные выражения, поговорки ("По две шкуры с нас дерут: Мы посеем, они жнут", "Без синюхи судьи глухи, Без вины ты виноват" и т. п.). Они придают описаниям ужасов народной жизни некоторый юмористический оттенок. Эта способность народа подсмеиваться над своими угнетателями, стоять выше их больше всего говорит о жизнеспособности народа, о сохранении им чувства собственного достоинства. И хотя в песне не содержится призывов к восстанию, уничтожению царя и вельмож, как в других агитационных песнях, конец ее звучит очень смело, намекая на многое. Вся последняя строфа составлена из народных пословиц и поговорок:

А до бога высоко,
До царя далеко,
Да мы сами
Ведь с усами.
Так мотай себе на ус.

Здесь и дерзость, и лукавство, и вера в свои силы, и надежда на лучшее будущее.
Сама попытка писать стихи отдельно для народа и для передовой дворянской молодежи свидетельствует о нормативности декабристской эстетики. Народность понималась ими еще отвлеченно, романтично, подчас как внешняя форма. Песня "Ах, тошно мне..." -- не типичное, а исключительное проявление декабристской народности. Показательны воспоминания Н. Бестужева о мечтах Рылеева-революционера сравняться с народом в первом акте борьбы с самодержавием. Утром 14 декабря Рылеев говорил Н. Бестужеву: "Если кто-либо выйдет на площадь, я стану в ряды солдат с сумой через плечо и ружьем в руках". Николай Бестужев заметил, что во фраке этого нельзя делать. Рылеев продолжал: "А может быть, надену русский кафтан, чтобы сроднить солдата с поселянином в первом действии их взаимной свободы". Однако Бестужев и это отсоветовал: "Русский солдат не поймет этих тонкостей патриотизма, и ты скорее подвергнешься опасности от удара прикладом, нежели сочувствию твоему благородному, но неуместному поступку, к чему этот маскарад?" Выслушав Бестужева, Рылеев задумался и сказал: "В самом деле, это слишком романтично". {"Воспоминания Бестужевых", с. 36--37.} Декабрист-революционер, готовившийся в день восстания выйти на площадь в простом русском кафтане и с ружьем в руках, и поэт-гражданин, создающий революционные песни для народа в народном, крестьянско-солдатском стиле, -- явления параллельные и поясняющие друг друга.

0

13

7

14 декабря 1825 года Рылеев вышел на Сенатскую площадь, а вечером того же дня был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Последние месяцы его жизни, которые он провел в заключении, под судом и следствием, -- глубоко трагичны во всех отношениях. В первые дни Рылеев растерялся, хотя, казалось, был готов пострадать за свои убеждения и предчувствовал заранее свою трагическую судьбу. Его письма царю и некоторые показания говорят о его сломленности, о том, что дело тайного общества он считал окончательно проигранным. Из всех чувств его ведущим было чувство вины -- вины перед товарищами, которых он повел за собой а привел к гибели, перед женой, перед маленькой дочкой, даже перед царем, в справедливость которого на какое-то время Рылеев поверил, как и многие другие декабристы.
Поэтому он постоянно просил царя о милости, особенно к товарищам, так как "они все люди с отличными дарованиями и с прекрасными чувствами". {"Восстание декабристов", т. 1, с. 155.} На каком-то этапе следствия Рылеев пытался запираться и отрицать свою вину, когда ему предъявили обвинение в замыслах цареубийства. Но поведение его было непоследовательно и ничем не помогло ему. Позднее стремление винить себя во всем и даже в "заблуждениях" своих товарищей должно было, видимо, морально поддерживать Рылеева.
"Признаюсь чистосердечно, что я сам себя почитаю главнейшим виновником происшествия 14 декабря, ибо ...я мог остановить оное и не только того не подумал сделать, а напротив, еще преступною ревностию своею служил для других, особенно для своей отрасли, самым гибельным примером. Словом, если нужна казнь для блага России, то я один ее заслуживаю, и давно молю Создателя, чтобы псе кончилось на мне, и все другие чтобы были возвращены их семействам, отечеству и доброму государю его великодушием и милосердием". {"Восстание декабристов", т. 1, с. 185.}
Но не только эти показания Рылеева, данные в апреле 1826 года, отражают основное настроение его во время следствия. В каземате Петропавловской крепости поэту приходят на память легенды и предания о христианских мучениках, казнимых цезарями, безжалостно гонимых и преследуемых. И в стихах, обращенных к декабристу Е. П. Оболенскому, свою судьбу и судьбу своих друзей по общему делу поэт осмысляет как один из эпизодов извечного истребления праведников сильными мира сего:

"[И плоть и кровь преграды вам поставит,
Вас будут гнать и предавать,
Осмеивать и дерзостно бесславить,
Торжественно вас будут убивать,
Но тщетный страх не должен вас тревожить,]
И страшны ль те, кто властен жизнь отнять
И этим зла вам причинить не может.
Счастлив, кого Отец мой изберет,
Кто истины здесь будет проповедник;
Тому венец, того блаженство ждет,
Тот царствия небесного наследник".

Так в религиозной форме Рылеев отстаивал правоту и святость того дела, которому отдал свою жизнь. В узниках Петропавловской крепости поэт видит служителей высшей нравственности. Он осмысляет свой путь как путь проповедника истины, и хотя "для смертного ужасен подвиг сей, но он к бессмертию стезя прямая".
Рылеев в своей жизни осуществил ту высокую программу романтической поэзии, когда истинный поэт преследуется и гибнет за свои убеждения.
Многие поэты и до Рылеева и после него проповедовали этот идеал мужества и героического самоотвержения, писали о гонении, темнице, плахе. Но немногие могли подтвердить это своей собственной жизнью и деятельностью: одни приспосабливались к обстоятельствам и изменяли себе, другие примирялись и замолкали. Рылееву же суждено было испить до дна самому эту чашу страдания, и как ни ужасна и ни трагична такая судьба, в ней был великий смысл и великий урок для следующих поколений революционеров.
Рылеев погиб 13 июля 1826 года. Надолго исключенный из официальной истории литературы, он не был забыт, и стихи его продолжали широко распространяться. Не только поэзия, но и личность казненного декабриста стала объектом идеологической борьбы. Одни постарались всячески принизить его и показать человеком недалеким, почти ничтожным (Н. И. Греч), другие создали образ идеализированный, рыцаря без страха и упрека (Н. А. Бестужев). Образ, запечатленный декабристами, оказался более жизненным, и таким он вошел в сознание многих поколений.
В середине XIX века в оценках поэзии Рылеева наметилась тенденция к противопоставлению гражданского пафоса художественной значимости его стихов. Взгляд этот проявлялся порой в самых разноречивых мнениях о рылеевском творчестве. Н. И. Греч в старости писал о Рылееве: "Поэтического дарования он не имел и писал стихи негладкие, но замечательные своей желчью и дерзостью". {Н. И. Греч, Записки о моей жизни, СПб., 1886, с. 366.} То есть "желчь" и "дерзость" Рылеева здесь выглядят как чисто индивидуальные признаки человеческого характера, никакого поэтического звучания будто бы не имеющие. Сравнивая поэмы Рылеева и Пушкина, Н. Бестужев утверждал, что Рылеев выше "по соображению и ходу", "хотя по стихосложению" "никак не может равняться ни с самыми слабыми произведениями" Пушкина. {"Воспоминания Бестужевых", с. 25--26.} Раздельное рассмотрение содержания и формы в данном случае шло от признания того, что стихи Рылеева гораздо беднее его "мыслей", "чувствований" и "жара душевного".
Только советские литературоведы, глубоко и разносторонне исследовав творчество поэта-декабриста, смогли отказаться от мысли о его поэтической неполноценности. Но в нашем представлении утвердилось мнение о каком-то особом литературном пути Рылеева, об исключительной его миссии. В. Гофман, один из интереснейших исследователей творчества Рылеева, утверждал, что главным признаком его поэзии было "ощущение внелитературной цели, как разрешенного так или иначе задания", что эта внелитературная цель, отодвигающая на второй план "признаки слога или жанровые признаки", и определяла исключительное положение Рылеева в литературе его эпохи. {См.: Виктор Гофман. Рылеев-поэт. -- Сб. "Русская поэзия XIX века", Л., 1929, с. 31.}
Несомненно, Рылеев-поэт обладал оригинальным голосом, однако путь его в истерии литературы не был исключительным. Он делал общее дело вместе с другими поэтами и писателями, создававшими в начале прошлого века великую русскую литературу. Мысли о народе и о народности литературы, овладение многообразной жизненной правдой, выражение сложной человеческой личности, ее внутреннего мира, выработка литературного языка -- во всех этих аспектах Рылеев работал и оставил свой след. Он проложил путь для больших тем позднейшей литературы, которая всегда стремилась активно вторгаться в жизнь и видела свою цель в том, чтобы улучшать действительность и бороться за справедливость. Она всегда имела эту "внелитературную" цель, и формула Рылеева: "Я не Поэт, а Гражданин" -- глубоко органична для русской литературы.

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/1327364/199368979.18c/0_26e85b_b5aaffda_XXXL.gif
https://img-fotki.yandex.ru/get/1105245/199368979.18c/0_26e85c_8d8ea0a8_XXXL.gif

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/400060/199368979.18c/0_26e859_f0e8b680_XXXL.gif

0

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/1109266/199368979.18c/0_26e858_a0c87bdd_XXXL.gif
http://forumfiles.ru/files/0019/93/b0/66683.gif

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/1049734/199368979.18c/0_26e85e_f723eee3_XXXL.gif

0

18

0

19

Из показаний Кондратия Фёдоровича Рылеева

1826 года 24 апреля, в присутствии Высочайше учрежденного Комитета, отставной поручик Рылеев в пополнение его прежних показаний спрашиван:

Комитету известно, что до 1823 года Северное тайное общество, состоящие из немногих людей и без всякого действия, готово было само собою уничтожиться; но вы, вступив в оное, и как один из пламенных и решительных членов, восстановили общество и при посредстве южных членов, возбуждавших здесь взаимное рвение, быстро умножали число членов, управляя их волею и одушевляя их либеральными понятиями и слепою готовностию к преобразованию, распространили и утвердили преступный круг деятельности тайного общества, и наконец вы первые предприняли намерение воспользоваться переприсягою Государю Императору Николаю Павловичу, преклонили к тому других и соделались главною причиною происшествия 14 декабря.

Таким образом, сказав, когда именно вы поступили в члены тайного общества, а потом и в члены думы, отвечайте с полною откровенностью на нижеследующее:

1.

Вам известно, что в 1823 и в начале 1824 гг. от южной директории приезжали сюда князь Барятинский, князь Волконский, Матвей Муравьев-Апостол, подполковник Поджио и Пестель, которые усильно старались возбудить рвение членов здешнего общества, соединить оное с Южным и преклонить на мнение, на юге принятое, о введении в России республиканского правления с истреблением покойного Государя и всей Царствующей фамилии. Сие решительное намерение Южного общества сообщено было вышеозначенными лицами членам Северного общества, из коих совершенно согласны с оным были вы, Н. Тургенев, князь Оболенский, Бестужев (Александр), князь Валериан Голицын, Митьков, Поливанов, Вадковский, Свистунов, Анненков и Депрерадович. Один Никита Муравьев и князь Трубецкой спорили противу сего. Предполагаемое истребление Императорской фамилии находили удобнее произвести отдельным заговором, как бы вне общества, и для сего полагалось составить особую партию под названием «une cohorte perdue», и поручить оную подполковнику Лунину, исполнение коей называлось первым действием революции.

В числе настоятельных предложений Южного общества было и то, чтобы введение нового порядка вещей произвесть через временное правление, с чем из северных директоров согласен был особенно князь Оболенский. После первого действия революции предполагалось собрать синод и сенат и заставить их силою, если нужно будет, издать два манифеста: один от синода всему русскому народу о принесении присяги временному правительству, которое долженствовало состоять из директоров общества; другой манифест от сената, коим надлежало дать понятие народу, что временное правительство обязывалось только ввести новый порядок, дабы отклонить всякое подозрение от диракторов насчет присвоения ими постоянной себе власти. Во все время существования временного правления общество должно было действовать тайно, чтобы создать общее политическое мнение относительно нового порядка вещей.

Противу всего вышеизложенного объясните:

Точно ли вы и означенные члены, а также, кто еще сверх оных, принял мнение Южного общества о введении республиканского правления с истреблением всей Императорской фамилии?

Когда, где и кем сделано было первое о том предложение?

Кто и когда находился при сем предложении, кто совершенно принял оное и кто оставался противного мнения? При вас Митьков и Валериан Голицын говорили: всех до корня истребить? или от кого вам сие было известно?

Когда, где и каким образом предполагалось произвести покушение на жизнь Августейшей фамилии?

По совершении убийства, каким образом полагалось приступить к революции и основанию республиканского правления, и точно ли директоры общества надеялись удержать за собою постоянную власть в республике?

Решительно принятое мнение о введение республиканского правления и истребление Императорской фамилии было положено сообщить всем членам, а также и вновь принимаемых, и требовать на то их согласие? Было ли сие исполнено: кто и когда именно сообщил о том и кто был согласен с оным?

Что именно и от кого вам известно было о составлении означенной партии под начальством Лунина? На чем была основана уверенность общества, что он примет сие начальство; кого имели в виду для составления сей партии; где и каким образом полагалось исполнить сие назначение?

Какого вы были мнения о введении республиканского правления посредством временного правления и издания вышесказанных манифестов и кто именно из директоров назначался во временное правительство?

2.

В 1823 году первое совещание было у Пущина, где находились вы, Н. Тургенев, Никита Муравьев, Оболенский, Нарышкин, Митьков, Вальховский, Поджио, Матвей Муравьев-Апостол. Поджио читал проект занятий членов, который впрочем не был принят. Митьков настаивал, чтобы вменить в обязанности членов говорить о свободе крестьян, и основывал предположение сие на опыте, объяснив, что недавно, бывши в деревне, говорили о том, и видел, что слова его производили на слушателей сильное действие. Засим приступили к выбору трех директоров, по примеру южной управы. Тургенев выбран был единогласно, но отказался от сего звания. Все упрекали его за сие равнодушие и избрали Н. Муравьева, Оболенского и Трубецкого (сего последнего заочно). Первые два положили за правило, что директоры будут видеться каждую неделю, и чтобы в члены принимать не иначе, как с согласия директоров. Они же просили, чтобы члены избрали себе какое-нибудь занятие. Никита Муравьев обещал сообщить план своей конституции; Оболенский взялся написать об обязанностях гражданина, а вы говорили, что намерены сочинить Катихизис вольного человека, весьма преступный, как сие видно было из слов ваших. Притом вы говорили о принятии мер для желаемого действия на умы народа посредством песен и пародий на подобие: «Боже, Царя храни», «Скучно мне на чужой стороне», и пр. и пр.

После того были собрания общества у вас, Митькова, Нарышкина и Поджио. В одном из оных вы говорили: что у вас есть тайное общество, составленное вами из морских офицеров в Кронштадте, и спрашивали, не присоединить ли оное к северной управе? Некоторые одобрили сие; но Никита Муравьев был противного мнения. Между прочим вы сделали предложение о поступлении с Царствующею фамилиею.

По прочтении плана конституции Никиты Муравьева, саперный офицер восставал противу оной потому, что она была в духе монархическом и, обратясь к Матвею Муравьеву, спрашивал: думают ли мнимою конституциею остановить действие власти Государя?

Объясните:

Точно ли так происходили совещания, как оные выше означены?

Кто, когда и у кого сверх сказанных лиц находился на совещаниях и кто какие подавал мнения? Здесь поясните место службы, чин и имя Вальховского и саперного офицера, а вместе и то, какое они принимали участие в совещаниях и предложениях общества?

Где, с кем и какого рода имел Митьков разговоры о свободе крестьян, в ком и какое заметил он действие, и что было положено вследствие его предложения?

В чем заключались сочинения Тургенева, Оболенского и особенно ваши: Катихизис, песни и пародии? Представьте Комитету сии сочинения ваши в том же виде, как оные были написаны, показав, с каким именно намерением вы писали их и кому оные сообщены были? С тем вместе представьте и следующие две песни:

1.

Вдоль Фонтанки реки Квартируют полки - Слава!

2.

Подгуляла я; Нужды нет друзья! Это с радости

кои вы доставили князю Волконскому и Матвею Муравьеву, показав, кто сочинял их.

Когда и кем основано, из кого именно и под чьим начальством состояло морское тайное общество, на которое Сергей Муравьев-Апостол и прочие особенно надеялись, и когда присоединено оно вами к северной управе, или оставалось независимо от оной?

В чем именно состояло предложение ваше о поступлении с Императорской фамилиею, и кто какого был в том мнения?

3.

В одно из собраний у Оболенского, Поджио сказал Митькову, Валериану Голицыну и другим, что покушение на жизнь всей Царствующей фамилии положено первым началом действий общества. В разговоре о том и о несогласии на сие некоторых членов, Митьков спросил Поджио, какого он мнения. На ответ его, что он принял вышеназванное мнение, то есть: республику с истреблением всех Членов Августейшей фамилии, Митьков произнес: «мое мнение - до корня всех истребить». Валериан Голицын равным образом был с тем согласен. Сверх того, Поджио и Матвей Муравьев-Апостол показывают, что они видели в вас человека, исполненного решительности и в полном революционном духе.

4.

При свидании с Пестелем, вы между прочим говорили с ним о разделении земель. Поясните, в чем именно состоял разговор ваш с Пестелем и какого он и вы были мнения насчет раздела земель и как полагали оное сделать?

5.

Пестель и порознь и вместе убеждал северных директоров о соединении обществ, но когда не согласились в том, то положено было о взаимном сообщении нужных сведений. Объясните, когда, через кого и какие именно сведения были доставляемы от здешнего общества Южному и вообще через кого и какого рода происходили сии взаимные сношения.

6.

При отъезде из Петербурга Матвея Муравьева-Апостола, вы, прощаясь с ним, между прочим говорили, что будете стараться принять в члены общества некоторых из нашего купечества. Объясните, по какому поводу и с какой целью вы сие предполагали, кого именно их купечества успели принять в члены?

7.

При отъезде князя Трубецкого в Петербург Сергей Муравьев-Апостол просил его уговорить членов здешнего общества, чтобы они оставили пустые споры, приняли предложения Южного общества, приступили к набору членов и приготовились бы к началу действий в одно время с Южным обществом, в сем 1826 году. Здесь объясните:

Что по сему поручению было сделано Трубецким?

Какие для того были приняты меры и было ли уведомлено Южное общество, как об оных, так и о готовности здешних членов приступить к действию в 1826 году?

8.

Объясните подробно все, что вам известно о существовании тайных обществ, ту же цель имевших в Польше и вне России, о взаимных сношениях их и условиях насчет восстановления независимости Польши и отделения к ней от России польских губерний? И какое собственно вы принимали в том участие, как мнениями своими, так и сношениями, и в чем именно состояло то и другое?

9.

Равным образом объясните, что, когда и от кого известно вам было о намерениях членов прежде Северного общества в 1817 году покуситься на жизнь покойного Государя Императора, а потом Южного общества в 1823 году, во время бытности Его Величества в Бобруйске, и в минувшем 1825 году, во время пребывания Его Величества в Таганроге, и о том, что покушение сие отложено было до лагерного расположения войск в мае сего года?

С тем вместе объясните обстоятельно? с каким намерением приехал сюда Якубович, когда и как вы с Александром Бестужевым уговорили его отложить, и на долго ли, покушение на жизнь покойного Государя, какие причины побуждали его к сему злодеянию, где и как хотел он исполнить оное? - С какою целью, кем и через кого дано было знать о сем южным членам и в Москве находившимся, и требовалось ли их мнение? И справедливо ли то, что при получении сведений о смерти Его Величества, Якубович скрежетал зубами, изъявляя злобную досаду, что не исполнил своего намерения?

10.

В чем именно состояло намерение членов общества во время Петергофского праздника? Кто предложил и разделял оное, и по каким причинам оно было отложено?

11.

Прежде лейтенанту Торсону сказано было, что намерены были склонить покойного Государя и Великих Князей сделать смотр 2-й Армии, где общество имеет целый корпус в готовности, и там начать действия. Весною же прошлого 1825 года было объявлено ему, Торсону, о революционом намерении общества и предложении ввести республику с истреблением Царствующих Особ. Но в июне того же года, при отъезде Бригена в Киев, вы поручили ему переговорить с князем Трубецким о намерении вашем отправить Царствующую фамилию за границу. После того вы спрашивали лейтенанта Торсона, можно ли иметь надежный фрегат, то есть положиться на капитана и офицеров. Торсон, отвечая незнанием, спросил: «для чего это?» - «Отправить Царствующую фамилию за границу» сказали вы. На вопрос его о вышесказанном решении истребления оной, вы ответили, что переменили и намерены отправить. «Ежели не хотят истребить, прибавил Торсон, то изберите Императора, который примет предлагаемые меры». - «Но на это время надо удалить», возразили вы. - «Так оставьте жить во дворце», продолжал первый. «Здесь, в Петербурге нельзя, сказали вы, - разве в Шлисельбурге, - там приставят бывший Семеновский полк; в случае же возмущения - пример Мировича». На это он сказал вам более в насмешку: «И так там все лишатся жизни»; но вы, поняв его, отвечали: «зачем всех лишать!» - Засим Торсон доказывал о необходимости в России Императора, в чем состоит преимущество Английской Конституции пред Американскою; вы отвечали, что в нынешнее время Наполеону быть нельзя.

Между прочим, говоря об умножении в Кронщтадте членов через Завалишина, вы сказали Торсону, что надо стараться спешить, ибо дела в армии в таком состоянии, что едва можно удерживать. Объясните:

Кто именно хотел склонить покойного Государя и Великих Князей к осмотру 2-й Армии, и что при сем случае общество замышляло употребить противу них?

Кто, по каким причинам и с какой целью изменял и решал предположения ваши насчет поступления с Императорскою фамилиею?

В какое время, через кого и каким образом общество надеялось овладеть Царствующею фамилиею и отправить оную за границу, и куда именно? На чем была основана уверенность ваша в исполнении сего и какие были приняты к тому меры?

Засим объясните справедливость вышеприведенного разговора вашего с Торсоном?

12.

С какого времени, кем и какие были приняты меры насчет внушения нижним чинам, и особенно унтер-офицерам негодования противу взыскательности начальства? Кто из членов особенно в том действовал, и в каких полках видны были желаемые следствия их внушений?

13.

Справедливо ли то, что Никита Муравьев дал монархические формы своей Конституции единственно для вновь вступающих членов? Кто еще, кроме него, и в каком духе писал Конституцию, и были ли оные одобрены обществом?

14.

Постоянно стремясь к своей цели и любя заводить разговоры о преобразованиях государственных, вы отдавали великое преимущество республикам, почитая самую Англию в рабстве и говоря, что она последняя освободится, стараясь при каждом случае убеждать других, что сего же должно желать и в России, доказывая притом, что преимущественное учреждение гражданского порядка есть путь слишком долгий, и что надобно искать кратчайшего. По мнению вашему, Кронштадт был ваш остров Леон; по словам же Батенкова ему надлежало быть на Волхове или на Ильмене. В предначертаниях ваших военные поселения надлежали составить народную гвардию и проч. и проч.

Объясните, кто из членов разделял сии и подобные мнения ваши?

15.

По получении сведений о болезни, а потом о смерти в Бозе почившего Государя Императора, вы предпринимали возмутить полки еще в день присяги Государю Цесаревичу; но краткость времени и единодушное принесение войсками присяги поставили непреодолимые к тому преграды. Объясните, кто именно при сем случае решался вместе с вами восстановить полки к возмущению, какие, и через кого были уже тогда приняты меры?

16.

Когда разнесся слух об отречении от престола Государя Цесаревича, вы первый, обратясь к Трубецкому, говорили, что надобно воспользоваться сим случаем, и что такого случая уже никогда не может быть. Деятельнейшим образом принялись соглашать к тому прочих членов и вскоре квартира ваша сделалась местом совещаний и сборища заговорщиков, откуда и исходили все приготовления и распоряжения к возмущению, которые, хотя делались от имени Трубецкого, но были непосредственно следствия вашей воли. Употребляя все средства к обольщению и приведению в заблуждение солдат, вы и Оболенский, хотя надеялись, что не присягнут полки Измайловский, Финляндский, Егерский, Гренадерский, Московский и Морской Экипаж, и полагали таковую силу достаточною, но при том говорили, что и с одною горстью солдат можно все сделать; говорили о грабеже и убийствах и о том, чтобы во дворец забраться. Когда Трубецкой жаловался вам на такой бунтующий дух членов, вы уверяли, что они успокоятся. Ответствуя на все вышеизложенное, поясните, по каким именно причинам вы преимущественно надеялись на сказанные полки?

17.

Объясните:

действительно ли на одном из совещаний ваших Каховский произнес: «с этими филантропами ничего не сделаешь! Тут просто надо резать, - да и только; иначе, если не согласятся, то я пойду первый и сам на себя объявлю».

Говорил ли Одоевский: «умрем, ах! как славно мы умрем?»

Точно ли противу ныне Царствующего Государя особенно восстали вы, Оболенский, Бестужевы (который?), Каховский и Пущин, а потом и князь Трубецкой требовал, как необходимости, чтобы принести его в жертву?

Засим предлагал ли Трубецкой, чтобы оставить Великого Князя Александра Николаевича с намерением объявить его Императором, а вы и Оболенский напротив сего утверждали, что надобно уничтожить всю Царствующую фамилию?

В решительном совещании вашем положено было: если своим примером увлечете полки, истребить 1) Императорскую фамилию, провозгласить республику; если же перевесть только будет на вашей стороне, то послать депутацию к Государю Цесаревичу с просьбою царствовать с некоторыми ограничениями.

13 декабря ввечеру вы, обняв Каховского (которому при самом приеме в общество объявили целью оного истребление Священных Особ), сказали: «любезный друг, ты сир на сей земле, я знаю твое самоотвержение, ты можешь быть полезнее, чем на площади: истреби Царя». На вопрос его, какие может найти к тому средства, вы предлагали ему надеть офицерский мундир и рано по утру прежде возмущения, идти во дворец и там убить Государя, или на площади, когда выедет Его Величество. После сего также обнял его Пущин, Оболенский и Александр Бестужев.

В заключение объясните, кто именно и какие подавал мнения на совещаниях ваших, кто совершенно соглашался с намерением вашим истребить Царствующую фамилию и огласить республику, а между тем, кому назначено было и кто брался занять дворец, крепость, сенат и прочие места? И вообще, какой сделан был распорядок на 14 декабря, сказав и то, в чем состояли манифесты, Штейгелем и Н. Бестужевым приготовленные, и по чьему поручению, оные ими написаны были? К тому присовокупите, ежели знаете, кто нанес смертельную рану графу Милорадовичу?

Генерал-адъютант Бенкендорф.

0

20

Примечания:

1) Рукою Рылеева надписано: «арестовать, должно быть сказать».

В общество принят я в начале 1823 года; в члены же Думы поступил в начале прошлого 1825 года перед отъездом князя Трубецкого в Киев.

Из приезжавших сюда членов Южного общества я знал только Поджио, Матвея Муравьева-Апостола и Пестеля. Князя Волконского, князя Барятинского, Швейковского и Давыдова не только не знал и не видел, но ни о приезде их сюда, ни даже о принадлежности их к Южному обществу никогда ни от кого не слышал. Равно положительно мне не было известно намерение Южного общества ввести в России республиканского правления и истреблением покойного Государя и всей Царствующей фамилии. Может быть, об этом говорено было до вступления моего в Общество, или на тех совещаниях, в коих я не участвовал. По приезде сюда Пестеля мне объявили только, что он прислан сюда с поручением соединить Южное общество с Северным, об чем и было раз у меня совещание, на котором находились Николай Тургенев, Митьков, Трубецкой, Муравьев, Оболенский и, кажется, еще Пущин. В сем совещании полагали, что соединение и полезно и необходимо, и поручили членам Думы произвести окончательные переговоры по сему с Пестелем. Главным препятствием соединению Общества Трубецкой предполагал конституцию Никиты Муравьева, которая не нравилась Пестелю потому, что она в духе своем была совершенно протовуположна образу мыслей и конституции, составленной самим Пестелем. При чем я сказал, что в этом находить препятствие есть знак самолюбия, что, по моему мнению, мы в праве только разрушить то правление, которое почитаем неудобным для своего отечества, и потом тот государственный устав, который будет одобрен большинством членом обоих обществ, представить на рассмотрение Великого Собора, как проект. Насильное же введение оного я почитал нарушением прав народа. С сим мнением были тогда все согласны.

О намерении составить особую партию, под названием: une cohorte perdue, для истребления Императорской фамилии, при мне также никогда не было говорено, и о том и частно никогда я не слышал ни от кого.

Во время совещания, бывшего у меня о соединении обществ, Трубецкой говорил также, что Пестель требует настоятельно, дабы введение нового порядка вещей произвесть через временное правление, и чтобы в оное назначить директоров общества. Это, и прежний разговор мой с Пестелем заставили меня объявить свое на него подозрение. При чем сказал я, что Пестель человек опасный для России и для видов общества, и что и поэтому даже соединение обществ необходимо, дабы не выпускать его из виду и знать все его движения. С этим также были согласны все. Несмотря на то, соединение общества не последовало потому, что члены Думы стали подозревать Пестеля в честолюбивых замыслах, а также почитали необходимым до соединения осведомиться обстоятельнее о силах и настоящей цели Южного общества. Так по крайней мере мне было сказано прежде Оболенским, когда я упрекал его в неисполнении порученности общества, и потом Трубецким.

Подполковника Поджио видел я только один раз у Митькова. Тогда говорили только о новом устройстве общества. О Южном же обществе ничего, кажется, не кпоминалось, и мне совершенно было неизвестно, что он приезжал сюда от Южных членов. Я его по сие время считал членом Северного общества.

Митьков и Валериан Голицын не говорили при мне: всех до корня истребить, и я ни от кого о том не слышал. Валериана Голицына я никогда не встречал на совещаниях общества, а раз видел его у Оболенского; но и тогда мы не открылись друг другу.

Когда, где и каким образом предполагалось произвести покушение на жизнь Августейшей фамилии, мне неизвестно. При мне о том не было говорено никогда, и я о том не слышал. Равно неизвестно мне, каким образом полагалось по совершении убийства приступить к революции и основанию республиканского правления, и что директоры надеялись удержать за собою постоянную власть в республике.

Решительное принятие мнения о введении республиканского правления и истребления Императорской фамилии было ли сообщено членам общества и вновь принимаемым, я не знаю. Мне о том никто не сообщал, а равномерно и я.

О составлении партии под начальством Лунина, а равно и самом Лунине я ничего не знал. Раз только слышал я от Никиты Муравьева, что он человек решительный и исполненный любви к отечеству. При чем Муравьев прибавил: жаль его здесь нет, он был бы пламенный член общества.

Повторяю, что при мне на совещаниях общества никогда не было говорено о намерении Южных членов ввести республиканское правление и даже в частных разговорах моих никто мне о том положительно не сказывал, хотя я и изъявлял по сему свои подозрения Матвею Муравьеву-Апостолу, Трубецкому, Никите Муравьеву и Оболенскому; все они говорили, что они также в том подозревают Южное общество, а Матвей Муравьев-Апостол, хотя и защищал республиканское правление, но частно, не выдавая того за мнение своего общества. В частных же разговорах моих с упомянутыми лицами, а также с другими принадлежащими обществу, я был всегда того мнения, что Росия еще не созрела для республиканского правления и потому в то время всегда защищал я ограниченную монархию, хотя душевно и предпочитал ей образ правления Северо-Американских Соединенных Штатов, предполагая, что образ правления сей республики есть самый удобный для России по обширности ее, разноплеменности населяющих ее народов. О чем говорил я разным членам и, между прочим, Никите Муравьеву, склоняя его сделать в написанной им конституции некоторые изменения, придерживаясь устава Соединенных Штатов, оставив однакож формы монархии. Вообще о преобразовании правления в России, как на совещаниях, так и в частных беседах с разными членами, с самого вступления моего в общество по 14-е Декабря, я говорил одно, что никакое общество не имеет права вводить насильно в своем отечестве нового образа правления, сколь бы оный ни казался превосходным, что это должно предоставить выбранным от народа представителям, решению, коих повиниваться бесприкословно есть обязанность всякого. Высочайше учрежденный Комитет из действий моих может усмотреть, что сим правилом я постоянно руководствовался. При разговоре о созвании Великого Собора рассуждали и о временном правлении, что было кажется у Митькова. М. Муравьев-Апостол предлагая назначить директоров общества: Пестеля, еще одного из Южной директории и Н. Тургенева или Трубецкого, на что сей последний возразил, что во временное правление надобны люди, уже известные всей России, и предлагал к тому Мордвинова и Сперанского, на что все согласились. Я также был с ним согласен, и с самого того времени по 14 Декабря мысль сия в Северном обществе оставалось неизменною.

На 2.

На совещании у Пущина я никогда не был, и что на оном происходило, не слышал. В последствии только узнал, я не помню от кого, что на одном из совещаний, бывших до вступления моего в общество, Н. Тургенев был избран в члены Думы, но отказался. О проекте занятий членов Поджио я ничего не знаю, равно о положении директоров видеться каждую неделю и о предложении их, дабы члены избрали себе какое-нибудь занятие. Оболенский при мне не говорил, что он берется написать об обязанностях гражданина, равномерно и я не обещал написать Катихизис вольного человека, а однажды читая, кажется, у Митькова, начало подобного сочинения Никиты Муравьева, я сказал: «напрасно вы не кончите, такими сочинениями удобнее всего действовать на умы народа». Но Муравьев отозвался недосугом и предлагал начатое им кончить мне. Я обещал, но также по разным обстоятельствам исполнить того не успел и по прошествии некоторого времени, упомянутое начало возвратил Муравьеву и, сколько мне известно, оно никогда не было кончено. О пародиях и песнях я говорил, кажется, тогда же; из сочинений, в сем роде написанных мною, я дал матвею Муравьеву песню: «Ах тошно мне и в родимой стороне», которую при сем представлю под лит<ерой>. А, и стихи под лит<ерой>. В. Более я сочинений сих никому не давал из опасения. Другие свои сочинения, оду «Гражданское мужество» и оду же на день тезоименитства Государя Великого Князя Александра Николаевича, я решился пустить в публику. Первой, кроме нескольких стихов не могу вспомнить; но она должна находиться в списке между моими бумагами. Равно список должен храниться и в цензуре, которая оду сию не пропустила. Ода же на день тезоименитства Государя Великого Князя Александра Николаевича с двумя изменениями была напечатана в прибавлениях к Северному Архиву, кажется в конце 1823 года. Настоящий список в оной при сем прилагаю под лит<ерой>. С, песню же

1.

Вдоль Фонтанки реки Квартируют полки - слава! и проч.

2.

Подгуляла я, Нужды нет, друзья! Это с радости и проч.

я ни Матвею Муравьеву, ни князю Волконскому никогда на давал, а Волконского вовсе не знаю, равно и самих песен.

На совещаниях, в коих я участвовал, бывали также Трубецкой, Ник. Тургенев, М. Муравьев-Апостол, Митьков, Оболенский, Н. Муравьев, Нарышкин, Поджио, Пущин, Волховский, капитан Гвардейского генерального штаба; сего последнего на совещании, а равно и Поджио, я видел только раз. Мнения Волховского в то время не упомню, в последствии же при свиданиях моих с ним у Оболенского, он всегда был на стороне конституционной монархии. Саперного офицера при мне на совещаниях не было ни разу. Чтение плана конституции Н. Муравьева происходило до вступления моего о общество. Когда Митьков делал предложение, дабы вменить в обязанность членов говорить о свободе крестьян, в собрании членов меня не было, я также тогда, кажется, еще не был принят. В последствии же о том слышал я, только не упомню, где и от кого. При вступлении моем в общество мне сказано было, что свобода крестьян есть одно из первейших условий общества, и что в обязанности каждого члена склонить умы в пользу оной.

Особого Морского общества в Кронштадте никогда не существовало, и вскоре по приеме моем объявил я, что имею виды на трех Бестужевых: Александра, Николая и Михаила, и также на Торсона. При чем сказал, что посредством их можно будет составить значительную отрасль в Кронштадте.

Не зная тогда еще Кронштадта и даже ни разу еще не бывав в нем, я основал упомянутое мнение свое на образе мыслей и дарованиях Н. Бестужева и Торсона. Предложение сие было принято всеми единогласно, и я на другой же день открылся А. и Н. Бестужевым и принял их. Скоро за сим Н. Бестужевым был принят и Торсон. В одном из собраний общества и, кажется, именно в том, в котором было рассуждаемо о созвании Великого Собора, мною сделан был вопрос: «А что делать с Императором, если он откажется утвердить устав представителей народных»? Пущин сказал: «это в самом деле задача». Тут я воспользовался мнением Пестеля и сказал: «не вывести ли заграницу»? Трубецкой, подумав, отвечал: «больше нечего делать», и все бывшие тогда у меня: Митьков, Никита Муравьев, Матвей Муравьев, Оболенский и Н. Тургенев согласились на сие. В последствии от членов Думы возложено было на меня поручение стараться приготовить для исполнения упомянутой мысли несколько морских надежных офицеров. Вот все, что на совещании общества было предложено мною против Царствующей фамилии.

На 3.

Когда было собрание у Оболенского, на коем Поджио сказал Митькову, Голицыну и другим, что покушение на жизнь всей Царствующей фамилии положено первым началом действий общества, меня не было. Поджио я видел только раз у Митькова, Валериана же Голицына на совещаниях никогда не видал и о произнесенных Митьковым словам на счет Августейшей фамилии: «мое мнение до корня всех истребить», я ни от кого не слыхал.

Поджио, видев меня только один раз, не может делать обо мне никакого заключения; М. Муравьев делать оное в праве, ибо я часто беседовал с ним и видел, что он со мною одного образа мыслей и чувств, и притом все касательно моего образа мыслей здесь показанное от него не было скрыто мною. Я не согласился с ним только в одном, а именно: он полагал, что в России можно прямо ввести республиканское правление и должно о том стараться, я же говорил, что Россия к тому еще не готова, и что я на республику только тогда соглашусь, когда устав оной одобрится большинством народных представителей.

На 4.

При свидании с Пестелем, я имел с ним долгий разговор, продолжавшийся около двух часов.
Всех предметов, о коих шла речь, я не могу припомнить. Помню только, что Пестель, вероятно желая выведать меня, в два упомянутые часа был и гражданином Северо-Американской республики, и наполеонистом и террористом, то защитником Английской конституции, то поборником Испанской. Например: он соглашался со мною, что образ правления Соединенных Штатов есть самый приличный и удобный для России. Когда же я заметил, что Россия к сему образу правления еще не готова, то есть, к чисто республиканскому, Пестель стал выхвалять государственный устав Англии, приписывая оному настоящее богатство, славу и могущество сего государства; спустя несколько времени, он согласился со мною, что устав Англии уже устарел, что теперешнее просвещение народов требует большей свободы и совершенства в управлении, что Английская конституция имеет множество пороков и обольщает только слепую чернь. «Лордов, купцов, да близоруких англоманов, подхватил Пестель, - вы совершенно правы». Потом много говорил он в похвалу испанского Государственного устава, а наконец зашла речь и о Наполеоне, Пестель воскликнул: «вот истинно великий человек! По моему мнению, если уж иметь над собой деспота, то иметь Наполеона. Как он возвысил Францию! Сколько создал новых фортун! Он отличал не знатность, а дарование!» и проч. Поняв, куда все клонится, я сказал: «сохрани нас Бог от Наполеона! Да впрочем этого и опасаться нечего. В наше время даже и честолюбец, если он только благоразумен, пожелает лучше быть Вашингтоном, нежели Наполеоном». «Разумеется, отвечал Пестель, я только хотел сказать, что не должно опасаться честолюбивых замыслов, что если бы кто и воспользовался нашим переворотом, то ему должно быть вторым Наполеоном; и в таком случае мы все останемся не в проигрыше». После сего он спросил меня: «скажите же, какое вы предпочитаете правление для России в теперешнее время?» Я отвечал, что мне удобнейшим для России кажется областное правление Северо-Американской республики при Императоре, которого власть не должна много превосходить власти президента Штатов. Пестель задумался и сказал: «Это счастливая мысль! об этом надо хорошенько подумать». При чем я прибавил, что я хотя и убежден в совершенстве предлагаемого мною образа правления, но покорюсь большинству голосов членов Общества, с тем однако ж, чтобы и тот устав, который будет принят обоими обществами, был представлен великому Народному Собору, как проект, и чтоб его отнюдь не вводить насильно. Пестель возражал на это, что ему напротив кажется и справедливым и необходимым поддержать одобренный обществом устав всеми возможными мерами, а иначе значило бы остановиться на половине дороги; что по крайней мере надобно стараться, дабы как можно более попало в число народных представителей членов общества. «Это совсем другое дело! сказал я, беззрасудно б было о том не хлопотать, июо этим некоторым образом сохранится законность и свобода принятия Государственного устава.» После этого говорили о разделении земель. Песетль полагал, что все вообще земли, как помещичьи, так и экономические и удельные должно разделить в каждом селе и деревне на две половины. Из коих одну половину разделить поровну крестьянам (с правом даже и продажи), в вечное и потомственное владение. Другую же половину земель помещичьих оставить помещикам, удельных же и экономических крестьян навсегда приписать к деревням и селам их с тем, чтобы участками из оных каждогодно наделять крестьян, смотря по требованию каждого, начиная с тех, кто требует менее. Сим последним средством предполагал он уничтожить в России нищих. После сего я распростился с ним и более уже не видались.

На 5.

По отъезде Пестеля мне объявлено было Оболенским, что уговорились с ним о взаимном сообщении нужных сведений, и что Пестель обещал доставить в здешнюю думу план своей Конституции; но сведений, сколько мне известно, никаких не доставлялось ни оттуда к нам, ни отсюда в Киев, кроме поручения сделанного полковнику Бригену. Плана Конституции Пестеля также к нам не было доставлено.

На 6.

При отъезде М. Муравьева отсюда, я точно говорил ему, что буду стараться принять в члены общества некоторых из здешнего купечества. Этого желал я с одобрения Северной думы с тою целию, чтобы иметь членов и в этом сословии. Надеялся же достигнуть сего через барона Штейнгеля, об чем и говорил ему, но он решительно отвечал мне, что это дело невозможное, что наши купцы невежды. Сим кончилось мое покушение.

На 7.

По приезде сюда из Киева Трубецкого, он объявил мне и Оболенскому, что дело Южного общества в самом хорошем положении, что корпус князя Щербатова и генерала Рота совершенно готовы, не исключая нижних чинов, на которых найдено прекрасное средство действовать через солдат старого Семеновского полка, и что ему поручено узнать, в каком положении Севнрное общество.
Оболенский и я откровенно объявили, что наши дела в плохом положении, что мы ни на какое решительное действие не готовы по своей слабости.
Трубецкой сказал, что это худо.
Южные готовы начать хоть сейчас, что едва не поднялись летом, когда у Швейковского отняли полк, что какой-то полковник (кажется Тизенгаузен) говорил по сему случаю своему полку пред фронтом возмутительную речь, и что по всей вероятности приступят к действию в 1826 году.
В последствии он спрашивал меня еще, что может сделать Северное общество для содействия Южному.
Я ему отвечал: «совершенно ничего, если прочие члены думы будут действовать по прежнему, что я, пожалуй, готов с своею отраслею подняться, но что мы будем верные и бесполезные жертвы».
«А что Якубович»? - спросил Трубецкой.
«Якубовича можно с цепи спустить, отвечал я, да что будет проку? Общество сим с самого начала противу себя все, ибо никто не поверит, чтобы он действовал сам собою».
После сего Трубецкой замолчал.
Чрез несколько еще времени мы виделись с ним. Он мне сказал, что он намерен в Киев поехать через Москву, дабы посмотреть, что делает Пущин. Но вскоре за сим получено известие о болезни покойного Государя Императора, и он остался. Сообщил ли он что о Северном обществе на юг, мне неизвестно.

На 8.

О существовании тайных обществ в Польше слышал я от Трубецкого. При чем он говорил, что Южное общество через одного из своих членов имеет с оными постоянные сношения, что южными директорами положено признать независимость Польши и возвратить ей от России завоеванные провинции, Литву, Подолию и Волынь. Я сильно восстал против сего, утверждая, что никакое общество не в праве сделать подобного условия, что подобные дела должны быть решены на Великом Соборе. Говорил, что и настоящее правительство делает великую погрешимость, называя упомянутые провинции в актах своих польскими или вновь присоединенными от Польши и в продолжении тридцати лет ничего не сделав, дабы нравственно присоединить оные к России; что границы Польши собственно начинаются там, где кончаются наречия малороссийское, русское, или по-польски, холопское; где же большая часть народа говорит упомянутыми наречиями и исповедают греко-российскую или униатскую религию, там Русь, древнее достояние наше. Впоследствии о сношениях Южного общества с Польским и о сделанном условии касательно разделения границ, слыхал я, но не обстоятельно, от Корниловича на пути к Трубецкому, по приходе к которому Корнилович отдал ему список с упомянутого условия и, как это было дня за два до 14-го декабря, то я и не успел узнать о содержании оного.

На 9.

О покушении какого-то Якушкина на жизнь покойного Государя Императора я не помню от кого слышал, кажется, от Оболенского, или от Трубецкого, или от кого другого, не могу вспомнить.
О покушении Южного общества слышал я от Муравьева-Апостола перед отъездом его в Киев. Также и от Трубецкого, который сказывал, что это хотели употребить какого-то артиллерийского полковника, разжалованного покойным Государем, поставив его к Его Величеству на часы. От Трубецкого же слышал я, что в минувшем 1825 году открыто на юге Сергеем Муравьевым целое общество, имеющее целью истребить Государя, и что оно присоединено к Южному обществу; а после слышал я, кажется, от Корниловича, что Южное Общество намеревалось истребить покойного Императора в Таганроге, но что это отложено до удобнейшего времени.
За долго до приезда в Петербург Якубовича я уже слышал об нем. Тогда в публике много говорили о его подвигах против горцев и о его решительнои характере. По приезде его сюда, мы скоро сошлись, и я с первого свидания возымел намерение принять его в члены общества, почему при первом удобном случае я открылся ему.
Он сказал мне: «Господи! признаюсь, я не люблю никаких тайных обществ. По моему мнению, один решительный человек полезнее всех карбонаров и масонов. Я знаю, с кем я говорю, и потому не буду опасаться. Я жестоко оскорблен Царем! Вы, может, слышали». Тут вынув из бокового кармана полуистлевший приказ о нем по гвардии и подавая оный мне, он продолжал, все с большим и большим жаром: «Вот пилюля, которую я восемь лет ношу у ретивого, восемь лет жажду мщения».
Сорвавши перевязку с головы, так что показалась кровь, он сказал: «эту рану можно было залечить и на Кавказе без ваших Арентов и Буяльских, но я этого не захотел и обрадовался случаю, хоть с живым черепом, добраться до оскорбителя. И наконец я здесь! и уверен, что ему не ускользнуть от меня. Тогда пользуйтесь случаем, делайте, что хотите. Созывайте ваш великий собор и дурачьтесь до сыта».
Слова его, голос, движения, рана произвели на меня сильное впечатление, которое я однако ж постарался скрыть от него, и представлял ему, что подобный поступок может его обесславить, что с его дарованиями и сделав уже имя в армии, он может для отечества своего быть полезнее и удовлетворить другие страсти свои. На это Якубович отвечал мне, что он знает только две страсти, которые движут мир, - это благодарность и смирение; что все другие не страсти, а страстишки, что он слов на ветер не пускает, что он дело свое совершит непременно и, что у него для сего назначено два срока: маневры или праздник петергофский. В это время кто-то вошел и прервал разговор наш.
Я ушел с А. Бестужевым и на дороге говорил ему, что надо стараться всячески остановить Якубовича. Бестужев был согласен на это, и мы уговорились на другой же день увидеться с ним опять. В тот же день я уведомил о намерении Якубовича Оболенского, Н. Муравьева и Бригена. Все были того мнения, что надо всячески стараться отклонить Якубовича от его намерения, что и возложено было на меня.
Увидевшись с Якубовичем, я опять представлял ему, сколь обесславит его цареубийство, но он повторял всегда одно и то же, что он решился на это и что никто и ничто не отклонит его от сего намерения, что он восемь лет носит и лелеет оное в своей груди. Пробившись с ним около двух часов, я вышел в чрезвычайном волнении и негодовании.
При этом были А. Бестужев и Одоевский. Сей последний почел Якубовича сумасшедшим и пустым говоруном. Я утверждал противное и почитал Якубовича самым опасным человеком и для общества нашего и для видов оного. Мы долго об этом говорили и рассуждали, какие бы взять меры, чтобы не допустить Якубовича к совершению своего намерения, и помню, что я сказал, прощаясь с Одоевским и Бестужевым: «я решился на все, его (т.е. Якубовича) завтра же вышлют. Прощайте, господа».
На другой день рано и Бестужев, и Одоевский приходят ко мне, и первый говорит: «Рылеев! На что ты решаешься! подумай, любезный, ты обесславишь себя. Чем доносить, не лучше ли взять какие-нибудь другие меры? лучше драться с Якубовичем».
Я отвечал, что Якубовича я губить не хочу, что я еще испытаю средство остановить его.
«Но в случае неудачи, прибавил я, повторяю, я готов на все».
Потом предложил я стараться по крайней мере уговорить Якубовича отложить свое намерение на некоторое время, поставив ему причиною, будто общество решилось воспользоваться убийством Государя, но что оно еще не готово. Все согласились на это, и в то же время отправились к Якубовичу и после продолжительных убеждений, наконец, склонили его отложить свое предприятие на год, а впоследствии я успел его уговорить отложить оное на неопределенное время.
Южным членам сообщено было об этом, вероятно, от Трубецкого, ибо я говорил Бригену, дабы он сказал Трубецкому о Якубовиче, а равно и то, что я едва успел его отклонить от совершения убийства, которое он намеревался сделать на маневрах или на празднике в Петергофе; как же известие об этом дошло в Москву, мне неизвестно.
При получении известия о смерти покойного Государя скрежетал ли Якубович зубами, изъявляя злобную досаду, что он не исполнил своего намерения, мне неизвестно. Помню только, что в день получения известия о том, Якубович рано вбежал в комнату, в которой я лежал больной, и в сильном волнении, с упреком сказал мне: «Царь умер! это вы его вырвали у меня!» Вскочив с постели, я спросил Якубовича: «кто сказал тебе?» Он назвал мне кого-то, прибавил: «мне некогда, прощай!» и ушел. Потом на одном из совещаний он сказал при многих членах, что он хотел умертвить покойного Государя, но что он не умертвил его, то в том виноват я, А. Бестужев и Одоевский.

На 10.

Во время Петергофского праздника не общество, а Якубович хотел покуситься на жизнь покойного Императора и отложил сие намерение по причинам вышеизложенным.

На 11.

Торсону не говорил я, что намерение прежде было склонить покойного Государя и Великих Князей сделать смотр 2-й армии, где общество имеет целый корпус в готовности и там начать действия. Равно не говорил я ему весной 1825 года о намерении общества и предположении ввести республику с истреблением Царствующих Особ. Что-нибудь подобное мог я говорить ему о Южном обществе, но и того не помню. В июне прошлого года при отъезде Бригена в Киев, я просил его сказать Трубецкому, что я буду вновь стараться о приготовлении в Кронштадте нескольких офицеров, дабы в случае, если Императором будет отвергнута конституция Великого Собора, отправить его со всею фамилиею за границу. К сей мысли я снова обратился в то время по случаю знакомства своего с Завалишиным, через которого в начале я много надеялся сделать в Кронштадте; но когда я возымел подозрение на Завалишина, то при свидании с Торсоном, действительно спрашивал его, можно ли иметь фрегат с надежным капитаном и офицерами. На вопрос же его, для чего это, я отвечал: «чтобы отправить в случае надобности Царствующую фамилию за границу». Торсон находил это опасным и полагал, что даже лучше оставить Императорскую фамилию во дворце: «тут она под надзором». Я же точно сказал на это: «нет, в Петербурге нельзя; разве в Шлюссельбурге. Там можно приготовить старый Семеновский полк, а в случае возмущения - пример Мировича». После говорили мы о разных образах правления. Торсон отдавал преимущество конституции английской, я же предпочитал американскую. Говорил я также ему, что положено удалить Императорскую фамилию, если Императором будет отвергнута конституция, принятая народными представителями. Торсон почитал необходимым избрать в таком случае Императора. Я на то отвечал, что теперь Наполеоном нельзя быть. Также сказал я, что надо спешить, ибо дела на юге в таком положении, что едва можно удерживать. Но все это говорил я, желая возбудить в Торсоне ревность к принятию членов в Кронштадте, дабы воспользоваться их содействием, когда здешнее общество достаточно усилится.

Кто хотел склонить покойного Государя и Великих Князец к смотру 2-й армии, и что при сем случае общество замышляло употребить противу них, мне неизвестно.
Предположения моего о поступлении с Императорской фамилиею никто не изменял.
Захватить Царствующую фамилию и отправить оную за границу предположено было на одном из совещаний общества тогда только, когда бы Император отринул конституцию, принятую Великим Собором. До созвания народных представителей предполагалось задержать Императорскую фамилию, что совершить надеялись посредством военной силы. Мер же к тому никаких еще не было принято.

На 12.

На счет внушения нижним чинам и особенно унтер-офицерам негодования противу взыскательности начальства мер никаких не было принято. По крайней мере мне ничего о том неизвестно.

На 13.

Не полагаю, чтобы Никита Муравьев дал своей конституции формы монархические, единственно для вновь вступающих членов, ибо он всегда был того мнения, что в России Император необходим. Писал ли кто конституцию, я не слышал и кроме конституции Никиты Муравьева не видел другой никогда.

На 14.

В разговорах своих о разных образцах правлений, я всегда отдавал преимущество уставу Северо-Американских Штатов, полагая, что для России удобнее всех других по ее обширности и разности народов, ее населяющих. Об американской конституции говорил я, что она устарела и имеет множество пороков; но никогда не старался убеждать других, что устав Штатов надобно ввести в России без перемен. Я всегда говорил, что вместо президента для России нужен Император. Кронштадт я точно назвал раза два островом Леоном, но говорил ли Батенков, что Леону нашему надлежало быть на Волхове или на Ильмене, не помню; а равно и того, дабы говорил я, что военные поселяне должны составить народную гвардию. Кто разделял подобные мнения мои, истинно вспомнить не могу, ибо я так часто и так много говорил в духе, здесь мною показанном, что я не старался и не мог приметить, что, когда и кому говорил.

На 15.

О болезни покойного Государя узнал я накануне присяги Государю Цесаревичу в доме графини Ливен от Трубецкого. Он прибавил при сем: «говорят, опасен, нам надобно съехаться где-нибудь». Я предложил - у Оболенского и мы уговорились на другой день быть там, но сего сделать не успели, и, как выше показано мною, Якубович с известием о смерти покойного Государя застал меня в постеле больного, а вскоре последовала и присяга, и никаких мер не только невозможно было принять, но даже и сделать о том совещания. Вскоре приехал Трубецкой и говорил мне, с какой готовностью присягнули все полки Цесаревичу; что впрочем это не беда, что надобно приготовиться, сколько возможно, дабы содействовать южным членам, если они подымутся, что очень может случиться, ибо они готовы воспользоваться каждым случаем; что теперь обстоятельства чрезвычайные и для видов наших решительные. Вследствие сего разговора и предложено было мною некоторым членам, в то же утро ко мне приехавшим, избрать Трубецкого в диктатора. Все изъявили на то свое согласие и с того времени начались у нас решительные и каждодневные совещания.

На 16.

С известием о слухе, что Государь Цесаревич отрекается от престола, первый приехал ко мне Трубецкой, - и положено было воспользоваться им неприменно; если ж слух сей несправедлив, то выждать, что предпримут на юге. Впоследствии решительно положили, в случае принятия короны Государем Цесаревичем, объявить общество уничтоженным и действовать сколь можно осторожнее, стараясь года в два или в три занять значительнейшие места в гвардейских полках. Это было мнение Трубецкого, при чем я сказал, что в таком случае полезно будет обязать членов не выходить в отставку и не переходить в армию. Это также было одобрено, как Трубецким, так и Оболенским.

Квартира моя с того самого времени действительно сделалась местом совещаний, сборища заговорщикам, откуда исходили все приготовления и распоряжения к возмущению; но это произошло случайно, по причине моей болезни, которая не дозволяла мне выезжать.
В противном случае, я конечно бы не допустил у себя сих собраний, как для безопасности собственной, так и общества.
Трубецкой может говорить, что упомянутые приготовления и распоряжение будто бы делались только от его имени, и непосредственно были мои, но это несправедливо. Некоторые из оных действительно были приняты по моему предложению, но много предложено было самим Трубецким, другие Оболенским, иные Якубовичем и проч. Настоящие совещания всегда назначались им, и без него не делались.
Он каждый день по два и по три раза приезжал ко мне с разными известиями или советами, и когда я уведомлял его о каком-нибудь успехе по делам общества, он жал мне руку, хвалил ревность мою и говорил, что он только и надеется на мою отрасль; словом, он готовностью своею на переворот совершенно равнялся мне, но превосходил меня осторожностью, не всем себя открывал.
Но да не подумает Высочайше учрежденный Комитет, что сим желаю я уменьшить собственное преступление. Признаюсь чистосердечно, что я сам себя почитаю главнейшим виновником происшествия 14 декабря, ибо, несмотря на все вышеизложенное, я мог остановить оное и не только того не подумал сделать, а напротив еще преступною ревностию своей служил для других, особенно для своей отрасли, самым гибельным примером. Словом, если нужна казнь для блага России, то я один ее заслуживаю и давно молю Создателя, чтобы все кончилось на мне, и все другие чтобы были возвращены их семействам, Отечеству и доброму Государю Его великодушием и милосердием.

При совещании о средствах к возмущению солдат, я полагал полезным распустить слух, будто в Сенате хранится духовное завещание покойного Государя, в коем срок службы нижним чинам уменьшен десятью годами. Мнение сие, как Трубецким, так и всеми другими членами единогласно принято, и положено было поручить офицерам разных полков, принадлежащих к обществу, привести оное в исполнение. Не я и Оболенский только находили достаточным шести полков для достижения цели общества, но почти все, исключая Щепина-Ростовского. Когда еще надеялись только на полки Гренадерский, Московский и Гвардейский Экипаж, Трубецкой действительно однажды в разговоре со мною усумнился в успехе: ибо, говорил он, невероятно, чтобы все роты увлеклись примером нескольких. Я напротив думал, что в каждом полку достаточно одного решительного капитана для возмущения всех нижних чинов, по причине негодования их противу взыскательного начальства, и когда я спросил Трубецкого, какую силу полагает он достаточною для совершения наших намерений, он отвечал: «довольно одного полка». На это я сказал ему: «так нечего и хлопотать; можно ручаться за три и за два наверное». Впоследствии же, когда сверх означенных стали надеяться и на полки Измайловский, Финляндский и Егерский, то все без исключения решительно говорили, что сами обстоятельства призывают общество к начатию действий, и что не воспользоваться оными со столь значительною силою было бы непростительное малодушие и даже преступление.

Убийств и грабежа я никогда не защищал, а напротив доказывал и гнусность и бесполезность оных. Трубецкой никогда не жаловался мне на бунтующий дух членов, а сказал только раз о Якубовиче, что против него надобно принять меры осторожности по достижении намерений общества. Занятие дворца было положено в плане действий самим Трубецким. На полки Гренадерский, Московский и Гвардейский Экипаж надеялись мы, имея в оных весьма решительных членов своих, каковы Арбузов, Щепин-Ростовский, М. Бестужев и Сутгоф. На Егерский полк полагались по уверениям Арбузова, на Измайловский по словам некоторых офицеров оного, и по той же причине и на Финляндский.

На 17.

Говорил ли Каховский: «с этими филантропами ничего не сделаешь; тут надобно резать, да и только; иначе, если не согласятся, то я пойду первый и сам на себя объявлю», - я не знаю. При мне этого не было, на совещаниях же настоящих он не мог сего сказать, ибо не был на оные приглашаем; но что-то подобное о нем говорил мне Штейнгель.
Сверх того о Каховском должен я пояснить следующее: однажды утром, кажется, дня за два до 14-го декабря, входит он ко мне при Николае Бестужеве, - был ли еще кто при том, не помню, - и говорит: «Ну, что ж, господа! Еще нашелся человек, готовый пожертвовать собою. Мы готовы убить, кого угодно, для цели общества: пусть оно назначит».
Я сказал ему на это: «напрасно хлопочешь: тебе объявлен план общества захватить Царскую фамилию и предоставить решение судьбы ее Великому Собору. Твоя обязанность - слепо повиноваться сему».
Каховский, сказав: «смотрите, господа! будете раскаиваться»! - начал доказывать необходимость истребления Царской фамилии; но я и Н. Бестужев опровергали сие мнение и наконец успокоили его.

Каховский приехал в Петербург с намерением отправиться отсюда в Грецию и совершенно случайно познакомился со мною.
Приметив в нем образ мыслей совершенно республиканский и готовность на всякое самоотвержение, я после некоторого колебания решился его принять, что и исполнил, сказав, что цель общества есть введение самой свободной монархической конституции. Более я ему не сказал ничего: ни силы, ни средств, ни плана общества к достижению преднамерения оного.
Пылкий характер его не мог тем удовлетвориться, и он при каждом свидании докучал мне своими нескромными вопросами. Но это самое было причиною, что я решился навсегда оставить его в его неведении.
В начале прошлого года Каховский входит ко мне и говорит: «послушай, Рылеев! Я пришел тебе сказать, что я решился убить Царя. Объяви об этом думе. Пусть она назначит мне срок». Я, в смятении вскочив в софы, на которой лежал, сказал ему: «что ты, сумасшедший! Ты, верно, хочешь погубить общество! И кто тебе сказал, что дума одобрит такое злодеяние»?
Засим старался я отклонить его от сего намерения, доказывая, сколь оное может быть пагубно для цели общества; но Каховский никаким моими доводами не убеждался и говорил, чтобы я на счет общества не беспокоился, - что он никого не выдаст, что он решился, и намерение оное исполнит непременно. Опасаясь, дабы он в самом деле оного не совершил, я наконец решился прибегнуть к чувствам его. Мне несколько раз удалось помочь ему в его нуждах.
Я заметил, что он всегда тем сильно трогался и искренно любил меня, почему я и сказал ему: «Любезный Каховский! Подумай хорошенько о своем намерении. Схватят тебя, схватят и меня, потому что ты у меня часто бывал. Я общества не открою, но вспомни, что я отец семейства. За что ты хочешь погубить мою бедную жену и дочь»?
- Каховский прослезился и сказал: «Ну, делать нечего. Ты убедил меня»!
- «Дай же мне честное слово, продолжал я, что ты не исполнишь своего намерения».
Он мне дал оное.
Но после сего разговора он часто стал задумываться, я охладел к нему, мы часто спорили друг с другом, и наконец в сентябре месяце он снова обратился к своему намерению и настоятельно требовал, чтобы я его представил членам думы. Я решительно отказал ему в том и сказал, что я жестоко ошибся в нем и раскаиваюсь, приняв его в общество.
После сего мы расстались в сильном неудовольствии друг на друга. Засим узнал я, что его несколько дней не было в городе. Я спешил с ним увидеться, чтобы узнать, не ездил ли он в Царское Село, боясь, что не там ли он хочет исполнить свое предприятие; но подозрения мои оказались ложными: он ездил в деревню, в которой была расположена рота Сутгофа. С самого этого дня, как я узнал о намерении Каховского, я стал стараться о удалении его из петербурга и на сей конец советовал ему опять вступить в военную службу, представляя, что он в мундире полезнее будет обществу, нежели во фраке. Он согласился и подал прошение об определении его в какой-то пехотный полк, но ему отказали, потому что он служил в кавалерии. Я склонял его вступить в прежний полк, но как уже он совершенно обмундировался в пехоту, то и стал снова домогаться об определении в оную. Между тем при свиданиях мы продолжали спорить и даже ссориться. И, наконец, видя его неприклонность, я сказал однажды ему, чтобы он успокоился, что я извещу думу о его намерении, и что если общество решится начать действия свои покушением на жизнь Государя, то никого кроме его не употребит к тому. Он этим удовлетворился. Это происходило за месяц до кончины покойного Государя Императора.

Говорил ли Одоевский: «умрем, ах, как славно мы умрем!» не помню. Впрочем подобное сему говорено было многими.

Противу ныне царствующего Государя Императора никто особенно не восставал; Трубецкой потребовал, дабы его принести на жертву, и не предлагал оставить Великого Князя Александра Николаевича.
А я и Оболенский никогда не утверждали, что надобно уничтожить всю Царствующую фамилию.
Если б положено было уничтожить Августейшую фамалию или кого либо из оной, то общество верно бы приняло предложение Якубовича: кинуть жребий, кому на сие покуситься, а я объявил бы о предложении Каховского, которое он сделал при Н. Бестужеве. Напротив я о том никому не сказал, а предложение Якубовича было отвергнуто единодушно, несмотря на то, что Арбузов заверял, что нет ничего легче, как убить Императора во дворце на выходе.

В решительном совещании никогда не полагали истребить Императорскую фамилию и провозгласить республику; равно и того, что если на нашей стороне будет только перевес, то чтоб послать депутацию к Государю Цесаревичу с просьбою царствовать с некоторыми ограничениями.
Положено же было захватить Императорскую фамилию и задержать оную до сьезда Великого Собора, который долженствовал решить, кому царствовать и на каких условиях. Вследствие чего Трубецкой и поручал мне написать к народу от имени Сената манифест, в котором должно было изложить, что Государь Цесаревич и ныне Царствующий Государь Император отказались от престола, что после такого поступка их, Сенат почел необходимым задержать Императорскую фамилию и созвать на Великий Собор народных представителей всех сословий народа, которые должны будут решить судьбу государства. К сему следовало присовокупить увещание, чтобы народ остался в покое, что имущества, как государственные, так и частные остаются неприкосновенными, что для сохранения общественного устройства Сенат передал исполнительную власть Временному Правлению, в которое назначал адмирала Мордвинова и тайного советника Сперанского и проч. Сего содержания манифест был написан бароном Штейнгелем, которому я передал сие поручение, почитая кго способнейшим себе для написания акта подобного рода.

13 декабря к вечеру, я действительно предлагал Каховскому убить ныне Царствующего Государя и говорил, что это можно исполнить на площади, но кто при том был, не помню. По утру того дня, долго обдумывая план нашего предприятия, я находил множество неудобств к счастливому окончанию оного. Более всего спрашивал я, если ныне Царствующий Государь Император не будет схвачен нами, думая, что в таком случае непременно последует междоусобная война. Тут пришло мне на ум, что для избежания междоусобия, должно его принести на жертву, и эта мысль была причиною моего злодейского предложения.

Кроме вышеприведенных мнений разных членов, Якубович говорил, что надобно разбить кабаки, позволить солдатам и черни грабеж, потом вынести из какой-нибудь церкви хоругви и идти ко дворцу. Все это говорено им было в самых сильных выражениях и с чрезвычайным жаром, но сие предложение единодушно было отвергнуто.
Других особенных мнений не помню.
Повторяю, что об истреблении всей Императорской фамилии и об оглашении республики я никогда не говорил.
Дворец занять брался Якубович с Арбузовым, на что и изъявил свое согласие Трубецкой.
Занятие же крепости и других мест должно было последовать по плану Трубецкого после задержания Императорской фамилии. Других военных распоряжений я не знаю. На одном из совещаний Трубецкой назначил к себе в начальники штаба Оболенского; может быть, сей последний получил отнего какие-либо поручения.
Еще известно мне, что в случае неудачи положено было ретироваться на поселения.
Кто это предложил, не знаю точно.
О манифесте, написанном бароном Штейнгелем, я упомянул выше. О другом же, приготовленном Н. Бестужевым, я никогда не слыхал, и сколько мне известно, ему того и не поручали.

Смертельную рану графу Милорадовичу нанес Каховский. Он сам об этом рассказывал после происшествия 14 декабря у меня в квартире при бароне Штейнгеле; при чем вынув окровавленный кинжал, говорил, что он ранил им какого-то свитского офицера, принуждая его кричать: «Ура, Константин!» Еще что-то говорил он об митрополите, но я не помню, ибо находился в сильном волнении духа и был занят судьбою своего семейства и беспристанно уходил в комнату жены.

В заключение, дабы совершенно успокоить себя, я должен сознаться, что после того, как я узнал о намерениях Якубовича и Каховского, мне самому часто приходило на ум, что для прочного введения нового порядка вещей необходимо истребление всей Царствующей фамилии. Я полагал, что убиение одного Императора не только не произведет никакой пользы, но напротив может быть пагубно для самой цели общества; что оно разделит умы, составит партии, взволнует приверженцев Августейшей фамилии, и что все это совокупно неминуемо породит междуусобие и все ужасы народной революции. С истреблением же всей Императорской фамилии я думал, что по неволе все партии должны будут соединиться, или по крайней мере их можно будет успокоить. Но сего преступного мнения, сколько могу припомнить, я никому не открывал, да и сам наконец обратился к прежней мысли своей, что участь Царствующего Дома, а равно и то, какой образ правления ввести в России, в праве только решить Великий Собор, что постоянно и старался внушать всем известным мне членам.

Засим покорнейше прошу Высочайше учрежденный Комитет не приписать того упорству моему или нераскаянию, что я всего здесь показанного не открыл прежде. Раскаявшись в своем преступлении и отрекшись от прежнего образа мыслей своих с самого начала, я тогда же показал все, что почитал необходимым для открытия обществ, для отвращения на юге предприятий, подобный происшествию 14 декабря, и если что до сего скрывал, то скрывал не только щадя себя, сколько других.

Отставной подпоручик Кондратий Рылеев.

Генерал-адъютант Бенкендорф.

Печатается по книге: «Из писем и показаний декабристов. Критика современного состояния России и планы будущего устройства», под ред. А.К. Бороздина. - С.-Петербург, Издание М.В. Пирожкова, 1906.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Рылеев Кондратий Фёдорович.