Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Рылеев Кондратий Фёдорович.


Рылеев Кондратий Фёдорович.

Сообщений 51 страница 60 из 62

51

И Ермак погибает «за Русь святую» как герой, вместе со своими славными товарищами. А гроза все продолжается и, так же как в начале стихотворения:
Носились тучи, дождь шумел,
И молнии еще сверкали,
И гром вдали еще гремел,
И ветры в дебрях бушевали.
Очень скоро стихотворение «Смерть Ермака» было положено на музыку и разошлось любимой песней по всей России. Поется эта песня и до сих пор. «Это народная песня», — часто говорят о ней, и в этом лучшая похвала Рылееву: у русской народной песни учился он, когда писал свою думу о Ермаке.
Одна за другой стали появляться в журналах думы Рылеева. Он сам любил читать иx вслух, часто читал где-нибудь в гостях у друзей, в Вольном обществе любителей российской словесности. Особенно нравилась всем дума «Иван Сусанин». Какой большой, горячей жизнью жила эта дума в сердцах современников, как часто передавалась потом из поколения в поколение!
Сестра Владимира Ильича Ленина, Анна Ильинична Ульянова, вспоминала, что думу эту особенно любил старший брат Александр. «У нас было в обычае, — говорила она, — готовить отцу и матери какие-нибудь сюрпризы к именинам и праздникам. И вот я помню, что к одному из таких случаев Саша заучил по своему выбору «Ивана Сусанина» Рылеева... Не больше восьми лет было Саше тогда, это было еще до поступления его в гимназию, и характерно, с какой недетской серьезностью читал он это далеко не детское стихотворение».
Казалось, когда Рылеев писал об Иване Сусанине, он невольно вспоминал совсем недавние картины войны 1812 года, героические подвиги партизан, казалось, снова слышал рассказы о русских людях, которые так беззаветно отдавали свою жизнь за родину. Таким был и Сусанин. Он жил очень давно — в самом начале XVII века, когда Русь после долгой борьбы с поляками собирала силы для последнего отпора врагу. Сусанин жил в маленькой деревушке около Костромы, изба его стояла на самом краю деревни. Однажды враги подошли к деревне, вошли в его дом и потребовали, чтобы он указал им дорогу. Сусанин согласился — он знал, что поведет их не туда, куда им нужно, знал, что идет на верную смерть, не вернется назад, но честное сердце подсказало ему, что иначе поступить нельзя. Потихоньку посылает он сына в город предупредить о появлении врага, он торопит его:
«Прощай же, о сын мой, нам дорого время;
И помни: я гибну за русское племя!»
А сам повел врагов по темному лесу совсем в другую сторону, подальше от своих. Все «глуше и диче становится лес», и враги начинают догадываться, что Сусанин обманул их.
«Куда ты завел нас?»—лях старый вскричал.
«Туда, куда нужно! — Сусанин сказал. —

Предателя, мнили, во мне вы нашли:
Их нет н не будет на Русской земли!
В ней каждый отчизну с младенчества любит
И душу изменой свою не погубит».
«Злодей! — закричали враги, закипев: —
Умрешь Под мечами!» — «Не страшен ваш гнев!
Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело,
И радостно гибнет за правое дело!..»
Так погиб Сусанин. Простой русский крестьянин, он сумел стать героем, когда надо было защищать свою родину. С тех пор прошло много лет. И разве теперь, читая о героях Великой Отечественной войны, не вспоминаем мы о подвиге Ивана Сусанина? Разве не думаем о нем, когда слушаем рассказ о том, как восьмидесятилетний колхозник Матвей Кузьмин увел гитлеровцев в лес, а сам послал внука предупредить своих?
Кажется, будто все зто предвидел, знал своим умным, чутким сердцем Рылеев. И жить он старался так, чтобы каждая минута его жизни была отдана родине, ее благу.
Моя душа до гроба сохранит
Высоких дум кипящую отвагу;
Мой друг! Недаром в юноше горит
Любовь к общественному благу! —
писал Рылеев в одном из своих стихотворений. И эта «любовь к общественному благу» заставила его отказаться и от военной службы, и от тех выгодных, «подлых», как он говорил, должностей, которые ему предлагали. Он думал только oб одном: службой своей приносить как можно больше пользы отечеству.
Так думал тогда не один Рылеев. Многие молодые люди отказывались от блестящей службы в гвардии, от высоких постов в разных государственных учреждениях и занимали небольшие места, чтобы быть ближе к простому народу. Когда в 1821 году Рылеева избрали на должность заседателя Петербургской уголовной палаты, он не отказался от нее. Работа судьи давала ему возможность бороться за справедливый суд, защищать интересы бедных. И очень скоро весть о справедливом, неподкупном судье разнеслась по Петербургу.
Один из друзей Рылеева рассказывает, как однажды военный губернатор пригрозил одному мещанину отдать его под суд. «Он думал, что этот человек из страха суда скажет ему истину, но мещанин вместо того упал ему в ноги и с горячими слезами благодарил за милость. «Какую же милость я оказал тебе?» — спросил губернатор. «Вы меня отдали под суд, — отвечал мещанин, — и теперь я знаю, что избавлюсь от всех мук и привязок; знаю, что буду оправдан: там есть Рылеев, он не дает погибать невинным».
В 1823 году в уголовную палату, где служил Рылеев, поступил Пущин — любимый друг Пушкина. Пущин, так же как Рылеев, стремился выбрать такую службу, где бы он мог приносить больше пользы отечеству. Люди одинакового образа мыслей, одних чувств, они скоро сошлись. Пущин уже состоял членом Северного общества и предложил Рылееву вступить в него. Он был уверен в том, что пламенная любовь Рылеева к отечеству, готовность пожертвовать всем для его блага, работа в суде, его стихотворение «К временщику», его «Думы» давали ему право быть членом общества. Рылеев был счастлив. Отныне всё — и литературную работу, и самую жизнь свою — он отдает тайному обществу, цель которого переменить образ правления в России, уничтожить крепостное право. Он весь отдается работе. Все яснее понимает Рылеев, что надо писать просто и понятно, так, чтобы литературное произведение доходило до простого народа, и думалось ему, что лучше всего, если это будет песня «в простонародном духе». Не раз слышал он в походах солдатские песни, и среди них было много запрещенных. Он любил эти песни, ему нравилась ясная мысль каждой такой песни, ее меткий, живой язык. Недаром был он «охотник прислушиваться на улице к народным речам. Бывало, подслушает какое слово и, как воротится домой, запишет его на бумаге», — вспоминал слуга Рылеева.
Вот такими простыми словами, какими говорит народ, и «верными красками» надо писать песни, говорил Рылеев, и сам пробовал так писать. Уже ходила по рукам одна из его песен, в которой он высмеивал любовь царя Александра I к парадам и смотрам, его страсть заменять русских людей на службе иностранцами, его любовь к лести и подхалимству.
Царь наш — немец русский,
Носит мундир прусский...—
так начиналась эта песня. После каждых двух строк был припев:
Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!
А в последних строках Рылеев писал о царе:
Трусит он законов,
Трусит он масонов.

Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!

Только за парады
Раздает награды.

Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!

А за комплименты—
Голубые ленты.

Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!

А за правду-матку
Прямо шлет в Камчатку.

Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!
Эту песню особенно любил Пушкин и часто напевал первые ее строки. Рылееву хотелось, чтобы больше было таких песен. Когда в тайное общество вступил близкий его друг Александр Бестужев, Рылеев предложил ему писать песни вместе. Бестужев согласился, и скоро среди солдат и матросов, на севере и на юге, широко пeлись такие песни, как «Ах, тошно мне и в родной стороне...», «Уж как шел кузнец...» и другие. В песнях своих Рылеев и Бестужев не только высмеивали царей, но говорили о несчастном положении крепостного крестьянства, о тяжести солдатчины, о жадных чиновниках-взяточниках, о том, что надо бороться с ними. И песни их звучали как призыв к восстанию, к расправе с помещиками, чиновниками и самим царем:
Уж как шел кузнец
Да из кузницы,
Слава!
Нес кузнец
Три ножа,
Слава!
Первый нож
На бояр, на вельмож,
Слава!
Bторой нож
На попов, на святош,
Слава!
А, молитву сотворя,
Третий нож на царя,
Слава!
Ни одной минуты своей жизни, после того как Рылеев стал членом тайного общества, он не считал возможным проводить в бездействии.
Он работал «со всей горячностью человека, обрекшего себя на жертву». Делать лучше, больше, все для тайного общества — было теперь главной его заботой. Все больше убеждался он в том, что поэт прежде всего должен быть гражданином своего отечества и все свое дарование поэта отдавать той высокой цели, которой служит тайное общество.
В посвящении Александру Бестужеву поэмы «Войнаровский» Рылеев писал:
Прими ж плоды трудов моих,
Плоды беспечного досуга;
Я знаю, друг, ты примешь их
Со всей заботливостью друга.
Как Аполлонов строгий сын,
Ты не увидишь в них искусства:
Зато найдешь живые чувства;
Я не Поэт, а Гражданин.
Множество самых разных планов и мыслей теснилось в голове Рылеева, и часто, возвращаясь с какого-нибудь собрания и гуляя поздней ночью с Александром Бестужевым, он делился с ним своими мыслями и пылким своим воображением увлекал и его. Так задумали они издавать сборники-альманахи «Полярная звезда».
В этих сборниках участвовали Пушкин, Жуковский, Баратынский, Дельвиг и многие другие писатели. Особенно радовало Рылеева, что сам «чародей милый», Пушкин, сделал для «Полярной звезды» подарки, отдав своих «Цыган», «Братьев разбойников». «Проси Пушкина, чтоб он нас не оставил, — писал Рылеев одному из поэтов, когда составлял вторую книжку «Полярной звезды», — без него звезда не будет сиять...»
А «Полярная звезда» действительно сияла — читатели принимали ее восторженно. Особенно волновали всех «Думы» Рылеева, его поэма «Войнаровский», отрывки из поэмы «Наливайко», также напечатанные в книжках «Полярной звезды». Когда в начале 1825 года «Думы» Рылеева, его поэма «Войнаровский» вышли отдельными книжками, то, казалось, не было в России человека, свободно мыслящего, который не знал бы их, не заражался бы их вольным духом.
К этому времени Рылеев был уже одним из самых деятельных членов Северного общества. Он старался «усиливать общество надежными и полезными людьми», принимал новых членов, вдохновлял и увлекал их своим примером. Он знал, что Александр I только что издал указ о запрещении всех тайных обществ, и действовал настойчиво и осторожно, несмотря на свою почти детскую доверчивость.
Постепенно взгляды Рылеева становились все более решительными, а стихи его все больше и больше воспринимались современниками как призыв к практическим революционным действиям.
Нет примиренья, нет условий
Между тираном и рабом;
Тут надо не чернил, а крови,
Нам должно действовать мечом... —
писал он.
Весной 1824 года Рылеев был избран в Думу — руководящий орган Северного общества. Тогда же он оставил службу в суде и стал работать в Российско-Американской торговой компании, где получил место правителя дел. Он жил в нижнем этаже дома на Мойке, а наверху поселился Александр Бестужев.
Скоро большая квартира Рылеева стала местом, где сходились все его друзья: братья Бестужевы, Александр Сергеевич Грибоедов, Иван Иванович Пущин, часто забегал Каховский, — он только что был принят в общество. Бывал здесь и Вильгельм Карлович Кюхельбекер, друг Пушкина, «брат родной по музе, по судьбам», — как говорил о нем Пушкин.
Кюхлю все любили в семье Рылеева. Он возился с маленькой Настенькой, неловко старался развлечь Наталью Михайловну, которая все больше грустила и писала сестре: «Офицеры сюда почти каждый день ходят, а мне такая тоска, когда там сижу; очень грустно сделается, я уйду в свою половину — и лежу или что-нибудь делаю...» Казалось, смутная тревога уже заползала ей в душу, и хотя знала, что муж по-прежнему любит ее, радуется детям, вместе с ней тяжело переживал недавнюю болезнь и смерть сына Сашеньки, но, прислушиваясь к его пылким речам, чувствовала, что еще больше любит он свое отечество. С беспокойством слушала она, когда он читал ей отрывки неоконченной поэмы «Наливайко». В ней писал он о ее родной Украине, об украинском казачестве, которое в конце XVI века боролось с иноземными захватчиками; о славном Наливайке — верном патриоте своей родины.
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа, —
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной, —
Я это чувствую, я знаю... —
говорил герой поэмы Наливайко, и тем, кто читал эти строки, понятно было, что Рылеев говорит о себе, о своих друзьях. Недаром так поразили эти стихи Михаила Бестужева, когда Рылеев прочел ему только что законченную «Исповедь Наливайки».
«Знаешь ли ты, — сказал Бестужев, — какое предсказание написал ты самому себе и нам с тобою? Ты как будто хочешь указать на будущий свой жребий в этих стихах».
«Неужели ты думаешь, что я сомневался хоть минуту в своем назначении? — ответил Рылеев. — Верь мне, что каждый день убеждает меня в необходимости моих действий, в будущей погибели, которою мы должны купить нашу первую попытку для свободы России, и вместе с тем в необходимости примера для пробуждения спящих россиян».
«Рылеев в полном революционном духе», — говорил о нем один из его друзей. И этот революционный дух стремился он внушить всем своим друзьям и Пушкину, которого и по душе и по мыслям считал близким себе.
«Ты идешь шагами великана и радуешь истинно русские сердца», — писал он ему в начале 1825 года, а в конце года, в последнем своем письме Пушкину, говорил: «На тебя устремлены глаза России, тебя любят, тебе верят, тебе подражают. Будь поэт и гражданин». Но никогда не делал он попытки вовлечь Пушкина в работу тайного общества, открыться ему. «Если б ты знал, как я люблю, как я ценю твое дарование», — писал он Пушкину. И не для себя только любил и ценил он гений Пушкина — он берег его для России. Не открывал он тайны и Грибоедову — человеку, всей душой преданному делу освобождения России, связанному со многими декабристами. «Жалел подвергнуть опасности такой талант», — сказал Рылеев на следствии.
Но никогда не жалел Рылеев своей жизни, своего большого дарования поэта. Всего около пяти лет прошло с того времени, как он своим стихотворением «К временщику» нанес первый удар по самовластью. Все эти годы «серьезный стих Рылеева звал на бой и гибель, как зовут на пир», и Рылеев всё шел вперед, совершенствуя свое мастерство поэта, вырабатывая свой голос — голос мужества. С вдохновенной силой, гневно писал он в стихотворении «Гражданин», обращаясь к молодому поколению русских людей:
Пусть юноши, своей не разгадав судьбы,
Постигнуть не хотят предназначенье века
И не готовятся для будущей борьбы
За угнетенную свободу человека.
Пусть с хладною душой бросают хладный взор
На бедствия своей отчизны
И не читают в них грядущий свой позор
И справедливые потомков укоризны.
Он призывал этих юношей быть достойными гражданами своего отечества и не изменять делу революционной борьбы, когда наступит час восстания.
«Гражданин» было последним стихотворением, которое на свободе написал «великий гражданин», как назвал Рылеева один из декабристов. Оно тотчас разошлось по всей России в списках, а напечатано было только много лет спустя.
В конце ноября 1825 года в Таганроге неожиданно умер царь Александр I. Детей у него не было, и на престол должен был вступить его брат Константин, который жил в Варшаве. Говорили, что он отказался от престола в пользу брата Николая, что это давно было решено между ним и Александром I. Но пока Константин не заявлял о своем отречении. Как только было получено известие о смерти царя, войска и население Петербурга присягнули Константину. Но он не ехал, присяги не принимал, а Николай выжидал и не решался вступить на престол.
Положение в стране становилось напряженным, ждали крестьянских волнений, ходили слухи, что «будет революция». В Зимний дворец поступали донесения о том, что в гвардейских полках Петербурга и на юге готовятся восстания. Тогда Николай решил, что больше медлить нельзя. Он объявил о своем восшествии на престол, и на 14 декабря была назначена присяга новому царю — Николаю I. Об этом тотчас узнали в тайном обществе. Было ясно, что пришло время решительных действий, открытого выступления, к которому уже несколько лет готовились члены тайного общества и на севере и на юге...
В эти тревожные дни друзья часто собирались у Рылеева. Квартира его превратилась в настоящий штаб заговорщиков. Здесь обсуждались планы переворота, шли все приготовления к восстанию, сюда сходились все нити заговора, отсюда отдавались все распоряжения. Диктатором восстания, начальником, которому положено было повиноваться беспрекословно, был избран Сергей Трубецкой. Полковник гвардии, один из основателей Северного тайного общества, участник войны 1812 года, он казался самым подходящим человеком для этой роли.
13 декабря вечером на квартире Рылеева в последний раз собрались члены Северного общества. Они не знали еще, что в этот день был арестован Пестель — руководитель Южного общества, но им было известно, что один из офицеров, которому неосторожно сказали о подготовке к восстанию, донес об этом Николаю I.
«Лучше быть взятым на площади, нежели на постели», — говорил Рылеев.
Спать в эту ночь никто не ложился, все были возбуждены, радостно-тревожны, говорили, перебивая друг друга, спорили, вносили новые предложения и тут же отменяли их. Рылеев, Александр Бестужев, Якубович ездили в разные казармы, чтобы разведать, что там делается, и в последний раз сговориться о завтрашнем дне; одни приходили, другие уходили... «Как прекрасен был в этот вечер Рылеев», — говорили о нем друзья. Горячий, порывистый, с детски-открытым лицом, он обладал какой-то особой притягательной силой. Друзья отдавались ему всем сердцем — теперь их связывали с ним узы еще более священные, чем дружба, — готовность вместе действовать и отдать жизнь за отечество.
Поздней ночью члены тайного общества разошлись по домам. Все, казалось, было решено, намечен общий план действий, распределены роли: офицеры вместе с тем числом войск, которое каждый может привести, выйдут на Сенатскую площадь. С ними будут и штатские — Рылеев, Пущин, Кюхельбекер и многие другие. Они должны будут помешать присяге и заставить царское правительство подписать и обнародовать «Манифест к русскому народу». «Или мы ляжем на месте, или принудим Сенат подписать манифест», — говорили они. Манифест этот должен был объявить об отмене крепостного права, низложении царского правительства, о созыве Великого собора народных представителей из всех сословий. Великий собор, или Учредительное собрание, должно будет рассудить и определить, как будет управляться Россия... Потом будет взят Зимний дворец, Петропавловская крепость, будет арестована и, может быть, даже истреблена царская семья... И над Россией засияет заря свободы.
В те самые часы, когда в комнатах у Рылеева решали судьбу России, на своей половине, недалеко от этих комнат, у постели маленькой Настеньки сидела Наталья Михайловна Рылеева — она тоже не спала всю ночь. Она не верила мужу, который говорил ей, что все собрания офицеров у него на квартире связаны с подготовкой к военной экспедиции, которая отправляется в Америку по делам службы. Рылеев не имел права открыться жене, но возможно, что сама она уже начинала догадываться о политических его замыслах, многое начинала уже понимать. Думал ли о ней Рылеев? Конечно, думал, конечно, мучительно жалел ее. Но мог ли он действовать иначе? Разве не знал он, что есть у него долг не только перед семьей, но и перед родиной?
Он знал, что может погибнуть, и говорил: «Судьба наша решена! К сомнениям нашим теперь, конечно, прибавятся все препятствия. Но мы начнем. Я уверен, что погибнем, но пример останется. Принесем собою жертву для будущей свободы отечества».
Еще до рассвета к Рылееву приехал начальник штаба восставших — Оболенский. Он объезжал казармы, чтобы узнать, как проходит присяга, как настроены солдаты. Тут же были братья Бестужевы, Якубович, забегали Кюхельбекер, Каховский, Пущин и другие...
К девяти часам в квартире Рылеева — штабе заговорщиков — уже никого не было: все отправились по своим заранее распределенным местам. Рылеев и Пущин были назначены делегатами в Сенат — они должны были предъявить Сенату манифест восставших. Сейчас их вызвал к себе диктатор Трубецкой для последних распоряжений.
Начиналось позднее декабрьское утро. Пущин — «бесценный друг» Пушкина — и Кондратий Рылеев шли по улицам Петербурга, может быть, в последний раз, и в эти последние торжественные минуты перед боем как-то особенно радостно волновало их все вокруг. Как всегда, открывались лавки, торопились чиновники к своим должностям, в будке, опершись на свою алебарду, стоял будочник, бежал куда-то мастеровой мальчишка, извозчик кого-то зазывал в свои сани. И все-таки жизнь на улицах города начиналась как-то особенно: народу везде было больше, чем всегда. Люди стояли у ворот домов, собирались кучками у тротуаров, чего-то ждали, беспокойно и оживленно передавали слухи о присяге, о каких-то правах, которые обещают народу.
Трубецкой жил на Набережной, рядом с Сенатом. Он знал, что Николай очень торопился с присягой, что в семь часов утра сенаторы и члены Государственного совета уже присягнули ему, что присягнули и некоторые полки. Трубецкой казался смущенным: он уже сомневался в успехе дела и решил не выходить на площадь с восставшими, но пока молчал об этом. Пущин ушел от Трубецкого со смутным подозрением, с тревогой. «Мы на вас надеемся», — сказал он ему значительно. Рылеев ни одной минуты не сомневался в том, что Трубецкой будет на площади, будет руководить восстанием.
В том же радостно-возбужденном состоянии, вместе с Пущиным, в ожидании войск обходил он казармы, улицы. Но войск пока не было, а людей на улице становилось больше, и шли они по направлению к Сенатской площади — тогда она называлась Петровской. Навстречу попался Якубович. «Московский полк возмутился, идет к Сенату!» — крикнул он.
Рылеев и Пущин бросились на площадь. Но площадь была почти пуста. В глубине, за забором, где шла постройка Исаакиевского собора, на лесах работали плотники, каменщики; подальше, у груды щебня, гранитных камней, досок, ходили какие-то люди.
Наконец издали послышалась дробь барабана, и, четко отбивая шаг, под развернутыми знаменами на площадь входили первые революционные войска. Вот под командой братьев Александра и Михаила Бестужевых идет первая рота лейб-гвардейского полка, за ней — вторая под командой офицера Щепина-Ростовского... Александр Бестужев в блестящем адъютантском мундире, Щепин-Ростовский с обнаженной саблей — казалось, они ведут войска свой на парад. Войдя на площадь, офицеры построили солдат боевым каре — четырехугольником — около памятника Петру I и поставили заградительную стрелковую цепь, которая не должна была пропускать на площадь правительственных офицеров, жандармов. Солдаты были в одних мундирах, лица у всех были спокойные, решительные, офицеры все подтянутые, в полной боевой готовности. Александр Бестужев на глазах у солдат точил свою саблю о гранит памятника. Рылеев успел где-то достать солдатскую суму и торопливо надевал ее, чтобы стать в ряды войска. Пущин серьезно и деловито ходил по рядам и заговаривал с солдатами. Потом он подошел к Рылееву. О чем они говорили? Может быть, Пущин сказал ему о своих сомнениях насчет Трубецкого, которого все не было.
Новый император Николай I выжидал и пока не принимал никаких решительных мер. Он боялся, что его солдаты перейдут на сторону восставших, и надеялся, что удастся уговорить «мятежников». Уговаривать восставшие войска поскакал петербургский генерал-губернатор Милорадович. Его ранили. Узнав об этом, Николай тотчас приказал стягивать к площади войска.
Восставшие стояли терпеливо и ждали, когда придет пополнение. Пока не соберутся все силы восставших и не будет отдан приказ диктатора, начинать решительные действия было нельзя. Рылеев бросался, как рассказывают его друзья, во все казармы, по всем караулам, чтобы собрать больше людей. Наконец стали подходить новые войсковые части. А толпа волновалась, люди взбирались на леса собора, на груды камней, перебегали с места на место, кричали, подбрасывали шапки, выражая буйное сочувствие восставшим.
Но время шло, а Трубецкой все не появлялся. Положение становилось напряженным — надо было во что бы то ни стало найти диктатора. Рылеев снова бросился искать Трубецкого, но не нашел его — Трубецкой изменил революционному делу. «Я не имел довольно твердости, чтобы просто сказать им, что я от них отказываюсь», — сказал Трубецкой позднее на следствии.
План, выработанный Рылеевым и его друзьями, рушился. Был избран новый диктатор — Оболенский, но было уже поздно. Правительственные войска тесным кольцом окружили площадь. Их было вчетверо больше, чем восставших. Николай отдал приказ стрелять по «мятежникам».
В этой первой революционной битве с царем декабристы держались крепко, дружно отбивали атаки, отказывались сдаться и отвергали обещанное помилование. Они сражались честно и мужественно, но сражались одни, хотя тут же, на площади, был народ, который сочувствовал им и готов был по первому зову стать в их ряды. Но Рылеев и его друзья не поняли, не могли понять того, что без помощи народа не добиться победы, что покончить с самодержавием собственными силами, одним ударом нельзя, что победить можно, только опираясь на народ.
Восстание было подавлено.
К вечеру Рылеев вернулся домой. Он сказал жене: «Худо, мой друг, всех моих друзей берут под стражу, вероятно, не избежать и мне моей участи». Он спешно стал разбирать бумаги, многое уничтожал, жег. Приходили и уходили друзья, которые еще оставались на свободе, договаривались, как держать себя на допросах, прощались друг с другом.
Неожиданно пришел и редактор реакционной газеты «Северная пчела» гнусный доносчик, продажный журналист Фаддей Булгарин, которому так недавно Рылеев полушутя сказал: «когда случится революция, мы тебе на «Северной пчеле» голову отрубим». Теперь Рылеев только брезгливо взял его за руку и повернул к двери: «Ступай домой, тебе здесь не место».
Ночью Рылеев был арестован и доставлен во дворец. Царь сам допрашивал арестованных. «В это мгновение ко мне привели Рылеева. Это — поимка из наиболее важных», — прибавил он к письму, которое отправлял брату Константину. После короткого допроса Рылеева приказано было посадить в Петропавловскую крепость.
Шли дни, недели, месяцы — Рылеев все сидел в крепости. Много раз возили его на допрос, множество раз давал он письменные ответы на предлагаемые ему вопросы. Он называл только тех, кто мог быть уже известен царю. Он отрицал связь со многими декабристами, говорил, что ничего не знает о Южном обществе. Он решительно заявил, что считал «необходимым истребление всей царствующей фамилии». Во всем обвинял Рылеев только себя и, как всегда, старался выгородить своих товарищей.
Тюрьма мне в честь, не в укоризну,
За дело правое я в ней,
И мне ль стыдиться сих цепей,
Когда ношу их за Отчизну? —
говорил он в одном из стихотворений, которые написал в тюрьме, вернее, тонко выцарапал на оловянной тарелке в надежде, что кто-нибудь прочтет стихи. Казалось, что этим стихотворением он как бы подводил итог всей своей жизни, еще и еще раз говорил о великом долге гражданина перед родиной.
Изредка писал он жене, стараясь подготовить ее к самому худшему, — он понимал, что его ожидает. В ответ она писала: «Ты пишешь, мой друг: распоряжайся, мне ничего не нужно. Как жестоко сказано! Неужели ты можешь думать, что я могу существовать без тебя? Где бы судьба ни привела тебе быть, я всюду следую за тобой».
И конечно, если бы остался он жить, она, как жены других декабристов, пошла бы за ним на каторгу. Больно сжималось сердце, когда в письме попадалось несколько слов, написанных нетвердой рукой маленькой Настеньки. Только бы не поддаваться слабости, не быть малодушным! И, может быть, поэтому отказался он от последнего свидания с женой.
«Ты, мой милый, мой добрый и неоцененный Друг, счастливила меня в продолжение восьми лет. Могу ли, мой друг, благодарить тебя словами: они не могут выразить чувств моих... Прощай. Велят одеваться...» — писал он за несколько часов до казни. Это были последние строки, написанные им.
13 июля 1826 года Рылеев, Пестель, Сергей Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и Каховский были казнены. Во время казни все они были спокойны и серьезны, точно обдумывали какое-то важное дело. «Положите мне руку на сердце, — сказал Рылеев, — и посмотрите, бьется ли оно сильнее». Сердце билось ровно. Так мужественно умирали за правое дело, за счастье и свободу родины лучшие русские люди.
После казни Рылеева запрещено было упоминать имя его, запрещены были и его стихи. Но не пропало дело декабриста Рылеева и его друзей. Не забыты и никогда не будут забыты «эти лучшие люди из дворян, которые помогли разбудить народ», эти «первые русские революционеры», как назвал их Владимир Ильич Ленин.
Славна кончина за народ!
Певцы, герою в воздаянье,
Из века в век, из рода в род
Передадут его деянье.
(Из думы Рылеева «Волынский».)

0

52

Детство и юность

В настоящее время годом рождения Кондратия Федоровича Рылеева считается 1795-й, хотя прежде выдвигалось несколько других дат: Например, Кропотов считает, что он родился в 1789 г. Возможно, это действительно весьма подходящий год для рождения будущего революционера. Неясность в данном вопросе усугубляется собственным заявлением Рылеева, сделанным в показаниях Следственной комиссии сразу же после ареста, о том, что ему 24 года. Это уже никак не соответствует действительности, поскольку существует свидетельство о том, что в 1801 году он поступил в Первый кадетский корпус. Краткий рассказ о дискуссии по поводу года рождения Рылеева приводит В. Е. Якушкин, который считает более достоверной датой 1795 г. По той же причине она предложена и А. А. Бестужевым, ближайшим другом и соратником Рылеева: они совместно издавали журнал «Полярная звезда» с 1823 по 1825 г. А. Н.Сиротинин, первым предпринявший попытку написать полную биографию Рылеева, также остановился на 1795 годе, основываясь на свидетельстве, которое представили родители Рылеева. Кроме того, П. А. Ефремов цитирует письмо отца Рылеева от 30 апреля 1813 г.. в котором последний называет своего сына восемнадцатилетним. Таким образом, все указывает на то, что дата рождения, принятая в наше время, верна.
Рылеев родился 18 сентября (это число по крайней мере не вызывало сомнений) в сельце Батове, где у его родителей было небольшое имение в Софийском уезде Петербургской губернии, всего в 30 километрах от Петербурга Он был отпрыском старинного, но обедневшего дворянского рода. Поскольку все прежние дети Рылеевых умерли в младенчестве, было решено окрестить новорожденного согласно старинному русскому поверию: то есть дать ему имя первого встречного человека по дороге в церковь.
На сей раз таким человеком оказался старый солдат по имени Кондратий. Родительское суеверие было вознаграждено: тезка старого солдата пережил по крайней мере свои младенчество и юность.
Отец Рылеева Федор Андреевич был управляющим имением княгини В. В. Голицыной, вдовы князя С. Ф. Голицына. Ф. А. Рылеев был жестоким мужем и строгим отцом, подверженным припадкам гнева, во время которых доходил до того, что запирал жену в погреб. Нежная и заботливая мать Рылеева Анастасия Матвеевна (урожденная Эссен), стремясь удалить сына от неприятной атмосферы, царившей в доме, решила отдать его учиться в Петербург. И вот в январе 1801-го, когда ему еще не было шести лет, он поступил в Первый кадетский корпус в качестве волонтера в малолетнее отделение.
Это было совершенно естественной и удобной возможностью удалить мальчика от неприветливого и властного отца. Как писал Сиротинин, в дворянских семьях того времени глубоко укоренилось убеждение в том, что весьма нехорошо пренебрегать государственной службой и потому сыновей следует образовывать, имея в виду их будущие обязанности на государственной службе. Такое образование непременно гарантировало молодому человеку определенное положение в обществе и, кроме того, предоставляло материальное обеспечение. Дипломатический корпус, наиболее привлекательный род государственной службы, не был открыт для каждого, и потому большинство мелкопоместных дворян служили в армии.
Одно время среди исследователей существовали разногласия по поводу даты поступления Рылеева в кадетский корпус. Сиротинин считал, что год 1807-й по ошибке в сохранившихся документах корпуса был прочтен как 1801-й. Но при этом он выпускал из виду существование при корпусе малолетнего отделения. Противоречие разрешилось, когда Маслов обнаружил протоколы корпуса за 1802 г. В них Рылеев числился волонтером с 12 января 1801 г. и кадетом малолетнего отделения с 12 марта того же года. Поступление Рылеева в корпус, основанный в 1732 г. при императрице Анне, совпало с началом нового периода в его истории: генерал-директором корпуса был назначен генерал-майор Фридрих Максимилиан Клингер, немецкий поэт, соратник Гёте в знаменитый период «Бури и натиска» ("Sturm und Drang"). Клингер окончил Гессенский университет и поступил на русскую службу в 1790 г. Посвящая почти все свое время любимым литературным занятиям и игре со своими собаками, Клингер пренебрегал своими служебными обязанностями, поэтому корпус начал приходить в упадок и продолжал находиться в таком положении в течение 20 лет, пока Клингер занимал пост директора. К моменту его отставки в 1820 г. дела корпуса находились в самом плачевном состоянии. Однако было бы нечестно обвинять в этом одного лишь Клингера. Ответственность лежит скорее на представителях более высоких сфер. В царствование Павла I начальству корпуса приходилось считаться с его пристрастиями ко всему военному и антипатиями ко всему иностранному, и после изгнания иностранцев из преподавательского состава и искоренения таких «западнических» тенденций, как изучение современных иностранных языков, преподавание в корпусе ограничилось сугубо военными предметами. Кроме того, на положении корпуса отразилось и основание в 1804 г. Петербургского педагогического института, преобразованного в 1819 г. в Петербургский университет. До этого корпус по уровню преподавательского состава и самого преподавания уступал лишь Московскому университету.
Помимо всех этих обстоятельств, само назначение Клингера директором корпуса было весьма неудачным. Поэтические порывы уживались в нем с явно ненасытной страстью налагать на своих питомцев незаслуженные и безжалостные телесные наказания. Он внушал своим подопечным, называвшим его Белым Медведем, глубокий страх. Кадетский корпус под началом Клингера «без всякого преувеличения можно назвать временем террора», как писал один из современников. От жестокости Клингера страдал и Рылеев. Греч сообщает, что Рылеева часто секли, но что он переносил наказание вполне мужественно, без «жалоб» или «малейшего стона» Имея в виду иные отзывы Греча о Рылееве, эта характеристика без преувеличения является похвалой. Точно так же, согласно Кропотову, «беспрестанно повторяемые наказания так освоили его с ними, что он переносил их с необыкновенным хладнокровием и стоицизмом». Он развил стоицизм в себе до такой степени, что, как рассказывали, переносил наказание за других, неспособных вынести его. Его школьный героизм дал ему возможность приобрести много благодарных друзей и, помимо того, должен был удовлетворять в нем самом своеобразную настоятельную потребность как-то проявить себя, словно в предчувствии более важных и более значительных, хотя, возможно, не менее донкихотских актов героизма, которые ему предстояло совершить ради ближнего своего. Важно отметить, что идея героизма в теории и на практике занимала Рылеева уже на этом самом раннем этапе его жизненного пути.
В первые годы своего пребывания в корпусе Рылеев упрочил за собой репутацию мастера шутливых розыгрышей и способного сочинителя эпиграмм на преподавателей. Он сочинил стихотворение на смерть весьма популярного среди кадетов повара Кулакова, но в стихотворении упоминался также один из преподавателей, А. П. Бобров, который, напротив, был полон жизни. Бобров сказал Рылееву, что литература — это никчемное занятие, приносящее одни несчастья. Примерно за три года до окончания корпуса Рылееву грозило исключение. Это был один из тех случаев, когда он взял на себя вину и был наказан за чужой проступок. Благодарные друзья, страстно желавшие ему помочь, доказали его невиновность, и угроза исключения отпала. После этого Рылеев старался выказывать себя в более благоприятном свете, а также стал более серьезно относиться к своим занятиям, чтобы приобрести теоретические знания, необходимые ему как будущему артиллерийскому офицеру. Непослушный до того ученик остепенился и несмотря на то, что был не очень силен по части математики, в свой черед получил первое офицерское звание.
В своих показаниях Следственной комиссии Рылеев сообщает, что его научные познания распространялись на артиллерийское дело, фортификацию, алгебру, геометрию, тригонометрию, физику. География и история также фигурировали в этом списке. Неизменный интерес Рылеева к истории отразился на его последующем поэтическом творчестве, особенно в «Думах». Что касается литературы, то по этому предмету он всегда был одним из первых учеников. Однако основное внимание в учебной программе уделялось военным и техническим предметам, что не соответствовало склонностям Рылеева. Поэтому он учился успешно, но не блестяще.
Кое-какие сведения об интеллектуальном развитии Рылеева в корпусе можно почерпнуть из немногих сохранившихся писем родителям. Переписка между отцом и сыном не была регулярной и часто прерывалась на год, а то и на более длительный срок. Письмо Рылеева-младшего от 7 декабря 1812 года начинается весьма характерно: «Вот уже почти три года, как не имею я об вас никаких известий. Много писал писем, но не получал на оные ни одного ответа». В этом письме содержатся наивные и несдержанные выражения преданности государю, которого он «обожает», а также православной церкви, которая представляется ему «несказанно приятной». Несомненно, его верование в Бога и царя вскоре подверглось радикальной переоценке. Однако в упомянутом письме выражены именно те воззрения, к которым он вернулся вскоре после ареста. Одно из писем к отцу, датированное апрелем 1810 г., свидетельствует о том, как рано в Рылееве проявилась страсть к книгам и к чтению. Он сообщает отцу, что истратил все свои деньги на книги, и просит прислать еще, чтобы купить учебник по математике, а также жизнеописание Суворова. В 1811 г. Рылеев вновь просит отца выслать ему денег на покупку книг, до коих он стал «весьма великим охотником». Но просил он напрасно: письмо осталось без ответа.
И все же, несмотря на отсутствие финансовой или какой-либо другой поддержки из дома, Рылееву удавалось утолять свою неодолимую страсть к чтению. В кадетском корпусе была хорошая библиотека, и он имел возможность познакомиться с западными авторами, в частности с Вольтером и Руссо, а также с французскими энциклопедистами, которые, по его собственному признанию, произвели на него глубокое впечатление. Греч полагал, что Рылеев проникся либеральными идеями, читая имевшуюся в этой библиотеке антологию иод названием «Сокращенная библиотека» — сборник «разных республиканских рассказов, описаний, речей из тогдашних журналов», подобранных для кадетов «даровитым, но пьяным» Железняковым. Котляревский по этому поводу писал, что, несмотря на то что Железняков был пьяницей, содержание его сборника было «очень трезво» и ничего «революционного или республиканского в себе не заключало». Это была хрестоматия по географии, истории, философии, иностранной литературе и пр. Среди авторов сборника были Цицерон, Сократ. Цезарь. Вашингтон, Франклин. Джефферсон, Сюлли и Гердер. Имея в виду включенные в сборник работы иных авторов, трудно себе представить, каким образом его читателям удавалось избежать влияния содержащихся в нем материалов «революционного или республиканского характера при наличии тех взглядов и понятий, которые тогда господствовали в условиях абсолютной монархии. Во всяком случае, Котляревский признает, что, несомненно, из-за того, что читателям этого сборника приходилось шевелить мозгами, он был изъят из школьных библиотек в 1834 г. Так что было бы преувеличением предполагать, подобно Гречу, что благодаря сборнику Железнякова Рылеев твердо встал на путь либерализма, или, наоборот, неверно, согласно Котляревскому, утверждать, что этот сборник совсем не повлиял на Рылеева. Юный Рылеев не только со страстью отдавался чтению, его отличала также необыкновенная впечатлительность. Нигде она не проявляется столь очевидно, как в том влиянии, которое оказывало на содержание и стиль его писем чтение тогдашней литературы, например произведений Жуковского и Карамзина. Рылеев сам признает это влияние, когда в письме родителям от 7 декабря 1812 г. сообщает, что знает жизнь «только по одним книгам». В целом для его письма этого периода характерна застенчивость, склонность к бурным восклицаниям и квазифилософическому стилю; письма полны торжественных изъявлений сыновней преданности, патриотизма и веры, с типичными порывами самоанализа в духе Вертера, украшенными цветистой и подражательной риторикой. Должно быть, адресатом нелегко было их читать.
Характерным примером рылеевской восприимчивости к упомянутым влияниям и самым важным из сведений об интеллектуальном развитии Рылеева во время пребывания в кадетском корпусе является его письмо домой от 7 декабря, упоминавшееся выше. В нем Рылеев пишет о противоборстве между его сердцем и умом, то есть о характерном недуге «романтика». Его разум предвидел и предвещал ему роковой конец:
Заблужденный молодой человек!.. Ты стремишься в свет — но посмотри, там гибель ожидает тебя... каждая минута твоя будет отравляема горьким страхом... Так говорит мне ум, но сердце, вечно с ним соперничествующее, учит меня противному: «Иди смело, презирай все несчастья, все бедствия, и если оные постигнут тебя, то переноси их с истинною твердостью, и ты будешь героем, получишь мученический венец и вознесешься превыше человеков». Тут я восклицаю: «Быть героем, вознестись превыше человечества! Какие сладостные мечты! О! я повинуюсь сердцу».
Разумеется, в приведенном отрывке содержится нечто большее, чем просто имитация «книжной» риторики в духе школы сентиментализма. В нем проявляется характерная черта Рылеева, та. которая станет доминирующей чертой его характера в последующие годы: фаталистическое и, как выяснится впоследствии, фатальное стремление ко всему героическому и вообще к героизму. Это стремление нашло свое отражение как в его поэзии, прежде всего в «Думах», так и в том подвиге, которым стала его жизнь. В письме зафиксирована попытка уладить конфликт между разумом и чувством, конфликт между отречением фаталиста и героизмом романтика, иллюстрирующая двойственность рылеевских устремлений: либо пассивно ожидать мученичества, предопределенного роком (не находящий себе места интеллектуал задыхался в атмосфере пошлости александровского режима), либо деятельно добиваться героического венца. Конечно, по сути своей цель и того и другого стремления одна и та же: слава и уверенность в том, что в истории ему обеспечено достойное место, о котором, по свидетельству А. И. Косов­ского. Рылеев говорил: «...по моему мнению, вы жалкие и умрете в неизвестности, тогда как мое имя займет в истории несколько страниц». Так недвусмысленно пророчествовал Рылеев своим сослуживцам-офицерам. Письмо обнаруживает также склонность Рылеева руководствоваться скорее чувством, нежели рассудком,— тенденция, которая все больше проявляла себя по мере приближения 14 декабря 1825 г.
Что касается нелепого обращения к бедности «в златых цепях вольности и дружбы», то в нем отразилась еще одна неизменная тема — тема денег, точнее, отсутствия их, весьма занимавшая Рылеева в течение всей его жизни. Почти в каждом письме, обращенном к родителям, содержится просьба выслать деньги. Если мать сочувствовала такого рода просьбам, особенно пока сын находился в корпусе, то отца они попросту раздражали. Следует отметить, что Рылеев был не очень-то большой мастак по части таких просьб. Как в жизни, так и в письмах его возвышенные чувства обычно смешивались с грубоватым прагматизмом, что приводило к весьма несообразным, а часто и смехотворным результатам. Например, в письме от 7 декабря 1812 г. он сообщает, что его вскоре непременно призовут послужить царю и отечеству в борьбе против Наполеона: «Почему, любезный родитель, прошу вашего родительского благословения, как и денег, нужных для обмундировки». Далее следует длинный список предметов экипировки, который он должен приобрести, а также особая просьба о немедленной высылке 50 рублей, необходимых для того, чтобы заплатить за уроки фехтования.
В ответном письме отца, пришедшем через несколько месяцев и после того, как Рылеев еше трижды повторил ту же просьбу, не давалось никаких надежд и не выражалось никакого сочувствия. Он обвинял сына в том, что тот маскирует свои бесстыдные и навязчивые просьбы о высылке денег речами о «сердечных чувствованиях» и прочих возвышенных чувствах, искренность которых вызывает сомнение. «Человек делает сам себя почти отвратительным,— писал он сыну — когда для того и повторяет о сердечных чувствованиях, что сердце его занято одними деньгами...»
Вне всякого сомнения, Федор Андреевич считал своего восемнадцатилетнего сына прожигателем жизни и неудачником. Это жесткое, но все же не совсем безосновательное отношение встречало резкий отпор. В письме за июль или август 1813 г., лишенном философических сантиментов, характерных для письма от 7 декабря 1812 г., Рылеев обвиняет отца в том, что тот не понял его и не взял на себя труд войти в положение сына и ответить на его просьбы.
Однако обстоятельства сложились так, что Рылееву пришлось ожидать призыва на службу около года. Он полагал, как видно из письма от декабря 1812 г., что будет призван в мае 1813 г. Но лишь в феврале 1814 г. Рылееву было присвоено первое офицерское звание и он смог наконец покинуть Первый кадетский корпус, который в течение тринадцати лет был его домом. Если иметь в виду клингеровское «время террора», немилосердные побои, отсутствие сочувствия и поддержки домашних, то можно сказать, что Рылеев вышел из корпуса на редкость уравновешенным молодым человеком, с явно не поврежденной нервной системой. И если он сохранил душевное здоровье, то это следует объяснить тем, что кадеты жили одной семьей и получали друг от друга своего рода жизненно важную моральную эмоциональную поддержку.
Греч писал, что связи между ними были гораздо прочнее чем те, что считались обычными для тогдашних времен.
Утверждают, что мятежники 14 декабря были большей частью лицеисты... Неправда. Большей частью были в числе их воспитанники I Кадетского корпуса, читатели библиотеки Железнякова. Заманчивые идеи либерализма, свободы, равенства, республиканских доблестей ослепили молодого недообразованного человека!
Греч и здесь преувеличивает, но все же несколько однокашников Рылеева действительно стали членами тайных обществ, и среди них барон А. Е. Розен и А. М. Булатов. В корпусе учился и М. И. Пущин, брат Ивана Ивановича Пущина, который впоследствии принял Рылеева в Северное общество декабристов.
Не только один Греч считал, что кадетский корпус сыграл значительную роль в подготовке декабристского восстания. В записи Н. С. Лескова, цитировавшего воспоминания одного из современников событий, рассказывается о неожиданном визите Николая I в кадетский корпус 15 декабря 1825 г.
Он был очень гневен... Государь выслушал его (директора Перского) в суровом молчании... «Отсюда Рылеев и Бестужев!» — по-прежнему с неудовольствием сказал император. «Отсюда Румянцев, Прозоровский, Каменский, Кульнев — все главнокомандующие, и отсюда Толь».— с тем же неизменным спокойствием возразил, глядя открыто в лицо государя, Перский. «Они бунтовщиков кормили!» — сказал, показав на нас рукою, государь. «Они так воспитаны, ваше величество,— драться с неприятелем, но после победы призревать раненых, как своих».
Рылеева долго помнили в корпусе. Впоследствии, когда литературная репутация Рылеева вполне утвердилась, многие кадеты интересовались его стихами и знали их наизусть. В связи с этим Лесков рассказывает далее: Кадеты очень любили запрещенные стихи и, несмотря на беспощадную строгость, имели их в большом изобилии. Преимущественно мы дорожили стихами своего однокашника, К. Ф. Рылеева, с музой которого ничья муза в корпусе состязаться не смела. Мы списывали все рылеевские стихотворения и хранили их как сокровище. Начальство это преследовало и если у кого находило стихи Рылеева, то такого преступника драли с усиленной жестокостью... Редкий кадет нашего времени не знал почти всех дум Рылеева, которые почитались в высшей степени неодобрительными, особенно для юношества.
Но все это было позднее. В феврале 1814 г. Рылеев покинул корпус, полный смутных грез о будущей жизни, не имея ни малейшего понятия о том, что она представляет из себя в действительности. М. И. Пущин позднее вспоминал о прощальной речи, произнесенной Рылеевым: «Он становился на ставец, чтобы всех видеть и всем себя показать, произносил восторженные речи, возбуждавшие еще больше наше воинственное настроение». Хотя у восемнадцатилетнего Рылеева еще не сложилось достаточно определенных политических воззрений, если не считать его пылкого патриотизма, у него была развита живая способность чувствовать, анализировать, сострадать. Круг его чтения был весьма широк; насколько позволяли возможности, он уже в ту пору упорно занимался самообразованием. По его собственным словам, его выход из корпуса был «переходом... в волнуемый страстями мир...» Не прошло и месяца, как Рылеев в чине прапорщика был зачислен в первую роту Первой резервной артиллерийской бригады. Вскоре резервистов направили в действующую армию, и Рылеев, до той поры не выезжавший за пределы Петербурга и его пригородов, не покидавший даже кадетский корпус, внезапно покинул Россию и оказался в совсем ином, возбуждающе новом мире Западной Европы.

0

53

Годы военной службы

Следственная комиссия, первостепенная задача которой состояла в выяснении замыслов мятежников против царя и императорской фамилии, стремилась также обнаружить и источник вредных идей, распространившихся среди этих «государственных преступников». Следственная комиссия полагала, и не без достаточных к тому оснований, что западноевропейское влияние на этих военных и штатских молодых людей было чрезвычайно сильно. Именно поэтому один из вопросов, включенных в анкету, которую обязан был заполнить каждый подследственный, гласил: «Где и когда вы служили во время кампаний против неприятеля?» Из ответа Рылеева на этот вопрос мы узнаем, что с 14 марта 1814 г. он вместе со своей бригадой побывал в Швейцарии, Франции, Баварии, Виттенберге, Саксонии, Пруссии и в Варшавском герцогстве и вернулся в Россию 3 декабря 1814 г. В 1815 г. Он проехал через Польшу, Пруссию, Саксонию, Баварию и Францию; и на этот раз он пробыл за границей почти целый год: с 12 апреля до 4 декабря. О том, что происходило с Рылеевым в течение этих наиболее интересующих нас месяцев, мы имеем весьма приблизительное представление и не располагаем достаточным количеством материалов, чтобы более подробно рассказать о его передвижении по Европе и о том впечатлении, которое она на него произвела. Одна из бригад, куда входила и первая артиллерийская рота, в которой он служил, стояла в 1814 г. в Дрездене. Такое стечение обстоятельств оказалось для Рылеева счастливым совпадением, поскольку комендантом здесь был его двоюродный дядя генерал-майор Михаил Николаевич Рылеев, герой войны 1812 г. Генерал и его супруга Мария Ивановна сделали все возможное для того, чтобы их родственник чувствовал себя в Дрездене как дома. Рылеев был привязан к ним обоим. «Такого дяди, каков он, больше другим не найти! Добр, обходителен, помогает, когда в силах, ну, словом, он заменил мне умершего родителя!» В день девятнадцатилетия Рылеева, за три дня до написания этого письма, дядя подарил ему «лучшего сукна на мундир». Однако несмотря на то, что постой в Дрездене открывал для Рылеева приятные перспективы и удовольствия, его пребывание в городе было недолгим. Не прошло и месяца, как недобрая слава о молодом офицере распространилась по всему Дрездену. Его остроумие, проявлявшееся в сочинении язвительных эпиграмм, привело к тому, что вскоре все русские, расквартированные в Дрездене, обратились к князю Репнину, саксонскому генерал-губернатору, с просьбой избавить их от раздражавшего общество прапорщика. Репнин отдал соответствующий приказ Михаилу Николаевичу. У того состоялся неприятный разговор с Рылеевым, во время которого, как рассказывают, Рылеев предсказал свою судьбу. Впоследствии Мария Ивановна писала своему зятю А. И. Фелкнеру о том, что Михаил Николаевич, вернувшись домой, упрекал Рылеева в неподобающем поведении. Он отставил его от занимаемой должности и приказал в двадцать четыре часа покинуть Дрезден, предупредив, что если тот не подчинится приказу, то пойдет под трибунал и будет расстрелян. На что, как говорят, Рылеев резко отвечал: «Кому суждено быть повешену, того не расстреляют».
Этот рассказ почти наверняка недостоверен, и тем не менее подобных рассказов много. Например. В. Савицкая в статье под названием «Сон Рылеевой» утверждает, что мать Рылеева, когда ее сын был опасно болен, видела во сне, будто он встречает смерть на плахе. Сколь бы ни были фантастичны эти рассказы, все же любопытно, что роковые последствия, к которым привели определенные черты характера Рылеева, позднее обратили на себя внимание исследователей. Фатализм, сознание ужасного конца своей будущей деятельности прямо или косвенно, но часто приписывали Рылееву его современники. Даже его биограф Н. Котляревский не мог отказаться от такого рода пророчеств. К примеру, он предполагает, что с детства над Рылеевым тяготел рок; это сказалось и в его назначении на службу в Петербургскую уголовную палату, и в «демократических» обстоятельствах его крещения, ибо оба эти обстоятельства очень рано позволили юному Рылееву установить контакт с простым народом. Так или иначе, в Дрездене Рылеев не дерзнул искушать судьбу; он поспешно, ни с кем не простившись, покинул город.
На зимние квартиры он вернулся в составе своей бригады в Минскую губернию. Здесь ему предстояло столкнуться с различного рода проблемами. Пока Рылеев был за границей, его отец скончался, и девятнадцатилетнему наследнику надо было решать множество финансовых вопросов. Голицыны, в имении которых его отец служил управляющим, насчитывали за покойным 80 тыс. рублей долгу; в возмещение этого долга почти все имущество Федора Андреевича было описано. Но это оказалось только началом. Дело об уплате долга тянулось 24 года, до тех пор пока в 1838 г. не решилось в пользу наследников Федора Андреевича,— но Рылеев уже не мог воспользоваться преимуществами этого решения. Как бы то ни было, это судебное дело, несомненно, повлияло на жизненные воззрения Рылеева и ожесточило его против вельмож. Не более чем за два года до этого он мечтал о «златых цепях вольности и дружбы», а теперь начал жаловаться на бесчувственность богачей и даже на «бесчувственность человечества» Взгляды Рылеева действительно зависели от обстоятельств, в которых он находился.
Возможно, Рылееву стало несколько легче, когда его финансовые хлопоты были прерваны в связи с возвращением Наполеона из изгнания. Рылеев со своей бригадой неожиданно был отправлен во Францию. Во время марша на Париж он был назначен квартирмейстером и, по словам одного из своих собратьев-офицеров, хорошо справлялся со своими обязанностями: «С этого времени Рылеев сделался к службе подеятельнее и собственно для себя полезным; со вниманием следил он за благоустройством тех мест, чрез которые следовала батарея». Сам Рылеев, казалось, тоже был доволен своими новыми обязанностями. «Теперь я с самой польской границы еду квартирмейстером,— писал он матери в 1815 г.,—...довольно забот... но теперь приятных, ибо начальник мой подполковник Сухозанет очень доволен мной». Но характерное для Рылеева недовольство военной службой не давало о себе знать лишь некоторое время; уже через несколько месяцев оно стало быстро возрастать.
Пребывание Рылеева в Париже, куда он прибыл в сентябре и где находился около недели, вновь, согласно некоторым источникам, дало ему возможность взглянуть в лицо своей будушей судьбе. Говорят, что с тремя или четырьмя товарищами он посетил знаменитую хиромантку. Взглянув на его ладонь, пророчица побледнела и сказала Рылееву, что он умрет не своей смертью, но не в бою или на дуэли, а при обстоятельствах "Bien pire que cela"(Более худших, чем эти); она отказалась как-либо пояснить свое таинственное предсказание. Рылеев не упоминает об этом в своего рода дневнике, который он вел в Париже и который, кроме того, свидетельствует о том, какой интерес возбудил в нем этот город, и каким заядлым туристом он оказался: дневник этот был составлен в эпистолярном жанре и состоял из восьми писем. К сожалению, этот дневник не дает достаточно ясного представлении о том, в какой степени ему удалось ознакомиться с культурной жизнью города. Но можно с уверенностью сказать, что он не располагал достаточным для этого временем. Однако город, в котором воспоминания о революции были еще живы, должен был возбудить интерес к ней Рылеева и заставить его задуматься. «Зародилась в нем мысль,— вспоминал впоследствии Косовский,— что в России все дурно, для чего необходимо изменить все законы и восстановить конституцию».
На Рылеева, так же как и на множество его сверстников — образованных молодых офицеров русской армии, эти первые опьяняющие соприкосновения с жизнью Западной Европы произвели глубокое впечатление. В своем дневнике он пишет: «...происшествия наших времен более достойны удивления, более невероятны, нежели все до оных в мире случившиеся... Не знаю, как поверят потомки наши происшествиям, которые происходили при глазах наших». Он размышляет о необыкновенных возможностях личности влиять на ход истории: «И как поверить, что один ничтожный смертный был причиною столь ужаснейших политических переворотов». Из дневника мы узнаем о том, как раздражало Рылеева отношение союзников России, особенно Пруссии, к побежденной Франции. Будучи патриотом, он уважал национальную гордость униженных французов и жаждал прочного мира. Он одобрительно замечает, что «Париж богат также и богоугодными заведениями, где содержатся бедные и пользуются больные без всякой за то платы», и хорошо отзывается о парижской полиции.
Самым важным результатом пребывания Рылеева за границей были те выводы, которые он сделал, наблюдая социальную и политическую жизнь в Европе, и в этом смысле более всего он был обязан своему пребыванию в Париже. Здесь, где в людях «еще с прежнею горячностию кипит любовь к независимости», на практике ознакомившись с теми социальными условиями, в которых жили парижане, Рылеев укрепился в своих собственных вольнолюбивых идеалах. По возвращении домой он, подобно сотням других офицеров, не мог не сравнить того, что он видел в Западной Европе, с тем, что представилось его взору в своем отечестве. Биограф более молодого современника Рылеева. А. И. Кошелева так охарактеризовал их настроения: «Для мыслящего человека после путешествия в Европу невозможно дойти до презрения к науке и цивилизации, невозможно мириться с грубостью, невежеством и царством произвола и угнетения». Что касается Рылеева, то значение его пребывания в Европе не вызывает никаких сомнений. На вопрос Следственной комиссии, где он заимствовал свои свободолюбивые идеи, Рылеев отвечал: «Свободомыслием первоначально заразился я во время походов во Францию в 1814 и 1815 годах».
По возвращении в Россию в начале декабря 1815 г. Рылеев находился в составе 11-й (позднее 12-й) роты конной артиллерии сначала в Виленской губернии в Литве, а с весны 1817 г. — в Острогожском уезде Воронежской губернии. Несмотря на свою географическую отдаленность от центров просвещения, с которыми Рылеев так или иначе познакомился — Париж ли за границей или Петербург в своем отечестве.— Острогожск мог гордиться некоторым числом образованных и интеллектуально развитых жителей. Один из местных жителей, в судьбе которого Рылеев впоследствии сыграл важную роль, говорил об этих людях, к числу которых причислял и себя, как о «воронежских афинянах». Он отмечал, что у многих жителей (даже среди купцов и мешан) были такие книги, как «Конституция Англии» де Лольма. «Персидские письма» и «О духе законов» Монтескье в переводе Д. Языкова, «О преступлении и наказании» Баккерини, труды Вольтера в русских переводах и др. Такая атмосфера способствовала углублению политических знаний Рылеева, ибо этих людей и этот кружок «занимали вопросы литературные, политические и общественные. Они препирались не за одни личные интересы, но и за принцип. В них проглядывало стремление к свободе и сознательный протест против гнета всемогущего бюрократизма».
Короче говоря, интеллектуальный уровень жителей Острогожска был «неизмеримо выше», чем во множестве других провинциальных городов. Следующая цитата из воспоминаний А. В. Никитенко, где он описывает свою первую встречу с Рылеевым, любопытным образом проливает свет на тогдашние интересы последнего:
В Острогожске ежегодно бывала ярмарка, на которую вместе с другим товаром из Воронежа привозили и книги... У прилавка нас уже опередил молодой офицер. Я взглянул на него и пленился тихим сиянием его темных и в то же время ясных глаз и кротким, задумчивым выражением всего лица. Он потребовал «Дух законов» Монтескье, заплатил деньги и велел принести себе книги на дом. «Я с моим эскадроном не в городе квартирую,— заметил он купцу.— ...Я приехал сюда на короткое время... Пусть ваш посланный спросит прапорщика Рылеева».
Судя по воспоминаниям Косовского, Рылеев все более разочаровывался в своей армейской жизни. Эти воспоминания написаны в 40-х годах, и, несмотря на то что автор грешит преувеличениями, искажением фактов и некоторой забывчивостью, он тем не менее дает нам единственное в своем роде описание Рылеева как армейского офицера. Они также свидетельствуют об отрицательном отношении Рылеева к тому образу жизни, который вели офицеры в провинции между 1814 и 1818 гг. Косовский пишет: Он не полюбил службы, даже возненавидел ее и только по необходимости подчинялся иногда своему начальству. Он с большим отвращением выезжал на одно только конно-артиллерийское ученье, но и то весьма редко, а в пеший фронт никогда не выходил; остальное же время всей службы своей он состоял как бы на пенсии, уклоняясь от обязанностей своих под разными предлогами.
Как свидетельствует Косовский, Рылеев часто бранил своих товарищей за молчаливое потворствование своим начальникам, говоря им, что их служба «унизительна для человека» и что они «представляют из себя кукол». Косовский считал, что рылеевское безразличие к своим офицерским обязанностям было адекватно лишь его полной и бескомпромиссной вере в правоту своих убеждений.
Освобождению Рылеева от скуки армейской службы способствовали два обстоятельства. Первым было постоянное стремление к интеллектуальной активности — чтение и попытки писать. Второе не имело стать прямого отношения к его интеллектуальному развитию: это было знакомство с Натальей Михайловной Тевяшовой. Это последнее обстоятельство само по себе имело два важных последствия: женитьбу и выход в отставку. Когда рота квартировала в деревне Подгорное в 50 верстах от Острогожска, Рылеев познакомился с семейством местного помещика М. А. Тевяшова. Письма к матери свидетельствуют о его растущей привязанности к этой семье, и особенно к младшей дочери Тевяшовых Наталье. В одном из писем мы читаем: «Не будучи романистом, не стану описывать ее милую наружность, а изобразить же душевные ее качества почитаю себя весьма слабым». По сравнению с восторженными отзывами Рылеева воспоминания Косовского гораздо спокойнее. Из них мы узнаем, что к тому времени, как рылеевская рота прибыла в окрестности Острогожска, дочерям Тевяшова было одной 11, другой 12 лет и что они были совершенно неграмотны: не умели читать и писать. Причина, по которой Рылеев стал «довольно часто» посещать Тевяшовых, сводилась именно к его намерению образовать девиц. Косовский пишет, что они «удивлялись и сердечно сожалели» о том, что русский дворянин Тевяшов, такой родовитый и состоятельный, в течение 20 лет безупречно служивший в армии, мог настолько отстать от современной жизни, что не позаботился об образовании своих дочерей. Повествуя далее о провинциальной отсталости Острогожска, Косовский, например, сообщает, что газету «Московские ведомости» выписывали лишь несколько помещиков и, уж во всяком случае, читали обычно с опозданием в две или три недели. Тевяшов и его соседи явно не принадлежали к кругу «воронежских афинян». В результате двухлетних напряженных занятий «обе дочери оказали большие успехи в чтении, грамматике, арифметике, истории и даже Законе Божием, так что они могли хвалиться своим образованием противу многих девиц соседей своих». И одна из них, Наташа, покорила сердце Рылеева: «Ее невинность, доброта сердца, пленительная застенчивость и ум, обработанный самою природою и чтением нескольких отборных книг,— в состоянии соделать счастие каждого, в коем только искра хоть добродетели осталась». Если Косовский прямо говорит о неграмотности Наташи, то Рылеев лишь намекает на нее, совсем вскользь упомянув о том, что имеет какое-то отношение к ее образованию, и находит в ней лишь один изъян, нарушающий идеальную картину: «Скажу только вам, что милая Наталия, воспитанная в доме своих родителей, под собственным их присмотром, и не видевшая никогда большого света, имеет только тот порок, что не говорит по-французски». Одновременно с выполнением своих учительских обязанностей и несением военной службы Рылеев продолжал и свои собственные занятия. Он постоянно читал и писал. Из его показаний Следственной комиссии мы узнаем, что во время своей службы за границей он читал книги Луи Биньона, Бенжамена Констана и других авторов. В 1817 и 1818 гг. «он исписал бумаги целые горы; брался за многое, не жалея сил и умственных напряжений, но зато же многое уничтожено им самим, чему и нам случалось быть свидетелями неоднократно: бывало, прочтет что новенькое и тут же рвал или сжигал, а некоторые отрывки расходились по рукам; но записок под названием (как он говаривал) деловых никому никогда не показывал». Он очень бережно распоряжался своим временем и почти совсем не тратил его на общение со своими сослуживцами-офицерами. Однако «временами, когда Рылеев начинал говорить о предметах, клонящихся до будущего счастия России, он говорил увлекательно, даже с жаром... В это время речь его лилась плавно, он казался проникнутым благородными чувствами и твердостью убеждений своих предположений. Он жестоко нападал на наше судопроизводство, карал лихоимство, доказывал, сколько зла в администрации!!!».
По словам Косовского, Рылеев часто жаловался на то, что не знает ни одного иностранного языка так, чтобы говорить на нем или писать, ибо не имеет времени учиться, поскольку постоянно занят «важнейшими делами». На самом деле можно с уверенностью утверждать, что он знал французский, польский и немецкий языки. Все эти свидетельства деятельности Рылеева в описанное время доказывают ложность сложившегося мнения о том, что в острогожский период он вел праздную жизнь. Как бы он ни был счастлив своей влюбленностью, он тем не менее находил время для серьезных занятий и размышлений.
Ответ матери Рылеева на его письмо, в котором он сообщает о своей любви к Наташе, был полон предостережений и наставлений, порожденных ее горьким жизненным опытом, однако открыто она не противилась намечавшемуся браку. Получив наконец согласие матери, после того как «откровенно» предупредил ее о том, что ее отказ убьет его. Рылеев занялся с еще большим рвением сватовством. Однако сделанное им предложение руки и сердца было принято Михаилом Андреевичем без особого энтузиазма. По всей видимости, используя возможность проявить себя в порывистом романтическом духе, Рылеев, выхватив и приставив к виску пистолет, грозил застрелиться в том случае, если Михаил Андреевич сей же час не даст своего согласия. И Михаил Андреевич тотчас дал его. К тому же ситуация усугубилась еще и тем, что Наташа объявила о своем уходе в монастырь, если ей не дадут обвенчаться с Кондратием Федоровичем, и Тевяшов вынужден был смягчиться. Единственным условием, которое он поставил Рылееву, давая согласие на замужество своей дочери, была отставка последнего.
Здесь мы вновь сталкиваемся с еще одной вызывающей сомнение датой рылеевской биографии: датой его женитьбы. Кое-кто из его первых биографов (Мазаев, Сиротинин, Котляревский) считает, что он женился 22 января 1820 г. Однако они не предлагают никаких объяснений такому промедлению. В конце концов, Тевяшов дал свое согласие на брак в мае или июне 1818 г. Конечно, финансовые затруднения Рылеева могли послужить причиной отсрочки бракосочетания. Тем не менее более поздние исследователи (Пигарев, Воробьев, Архипова) приводят в качестве даты свадьбы начало года, или, более конкретно, январь 1819-го. Январь 1819 г. кажется предпочтительней, исходя из двух соображений. Во-первых, Рылеев был уволен из армии в декабре 1818 г. и, выполнив таким образом единственное условие будущего тестя, был волен жениться. Вовсе не вероятным представляется, чтобы Рылеев смирился с годовой отсрочкой после того, как стал настойчиво просить руки Наташи. Во-вторых, в июне 1819 г. он писал матери о том, что они оба приедут в Батово в сентябре. Трудно себе представить, что родители Наташи согласились отпустить ее в столь долгое путешествие до заключения брака. И наконец, в письме от 14 января 1819 г. один из рылеевских сослуживцев-офицеров, Ф. Р. Унгерн-Штернберг писал ему: «Поздравляю тебя с новым годом, который да будет тебе год благополучия и счастия во всяком отношении. Я представляю, что ты, когда получишь эти строки, будешь уже не только счастливый любовник, но и счастливейший супруг».
Как бы то ни было, помимо женитьбы, наиболее насущной заботой Рылеева был вопрос о его будущей карьере. В сентябре 1817 г. в письме к матери он просил благословить его выйти в отставку. Ответ Анастасии Матвеевны исполнен материнской заботы, в нем она сообшает, что ее «поразило» намерение сына оставить армию, учитывая, что он еще «так молод и мало служил». В те времена широко бытовало мнение, что благородному человеку надо сначала по крайней мере выбрать свое поприще на царской службе; поэтому выход в отставку в столь молодом возрасте и с неясными перспективами, естественно, представлялся чем-то необычным. Однако уже в апреле 1818 г. Рылеев пишет о своем разочаровании в военной службе достаточно резко:
И так уже много прошло времени в службе, которая никакой не принесла мне пользы, да и вперед не предвидится, и с моим характером я вовсе для нее не способен. Для нынешней службы нужны подлецы, а я, к счастию, не могу им быть и потому самому ничего не выиграю. До какой степени Рылеев со своим характером «не способен» был примениться к условиям армейской жизни, можно судить по рассказу Косовского о прощании Рылеева со своими сослуживцами-офицерами:
Нам же завещал свою мысль не подчиняться никому, стремиться к равенству вообще и идти путем здравого рассудка, в чем, по его мнению, состояло все счастие каждого. Вызывая беспокойство у матери, требование Тевяшова, несомненно, совпадало с желаниями самого Рылеева. Когда в сентябре 1817 г. Рылеев впервые подумал об отставке, он писал:
Знаю, что неприлично в такой молодости оставить службу и что четырехлетние беспокойства недостаточная еще жертва с моей стороны отечеству и государю за те благодеяния, коими я от них осыпан... Но разве не могу и не в военной службе доплатить им то, чего не додал в военной?
Мать Рылеева, несмотря на сочувствие и расположение к сыну, не видела другой альтернативы, кроме военной карьеры, и наказывала ему продолжать службу и после женитьбы. Но она недооценивала сыновнего желания выйти в отставку и никак не могла понять причины столь пылкого желания. По мере того как это желание крепло, росло и нетерпение, с которым Рылеев ожидал отставки. К январю 1818 г. он прекратил разглагольствования о неоплатном долге перед царем, «осыпавшим» его «благодеяниями». Он сообщает своей матери: «... кажется, довольно для государя пяти лет: пора подумать и о своих!».
Однако у Рылеева, очевидно, действительно не было никаких определенных замыслов относительно того, чем он станет заниматься, оставив армию. Решение пришло само собой, но случилось это не ранее как в январе 1821 г. До сих пор он рассуждал о том, что посвятит свою жизнь заботам о Наташе и о своей матери, а также о разоренном имении Рылеевых. Такого рода заботы представлялись ему как «самый справедливый предлог» для отставки. Он приводит этот аргумент для того, чтобы доказать своей матери, что и ее «собственное спокойствие», по существу, зависит от этого. Она сама внушила ему эту мысль, описывая жалкое состояние, в которое пришло уже давно заложенное имение в Батове. По всей видимости, всего семнадцать крепостных из сорока двух были способны обрабатывать скудную почву, дававшую очень небольшой урожай. Рылеев и сам испытывал трудности вроде тех, на которые жаловалась его мать. Особенно остро он ощутил их в 1818 г. и, имея крупные долги, вынужден был писать матери о том, что «так обносился, что даже стыдно». Нетерпеливое желание Рылеева оставить армию было вскоре удовлетворено. Получив наконец сообщение об отставке, он тотчас взволнованно известил об этом свою невесту:
"В 306 номере Инвалида увидел я, что приказом государя, отданным от 26 декабря, в С.-Петербурге, конноартиллерийской № 12 роты прапорщик Рылеев увольняется от службы подпоручиком, по домашним обстоятельствам".
Теперь, по словам Рылеева, он свободен или по крайней мере скоро освободится. Вопрос состоял в том, как использовать эту свободу. Рылеев не отправился немедленно в Батово разбираться в делах имения, не поступил он также и на службу. В июне 1819 г. он написал матери о том, что, вероятнее всего, прибудет с Наташей в Батово к началу сентября, после пятинедельного путешествия. Однако в конце августа они все еще находились в Воронеже. Теперь они предполагали добраться до Батова в 20-х числах сентября. Видимо, молодые приехали в Батово осенью 1819 г. Рылеев наконец-то мог приступить к предполагавшемуся переустройству имения. Но мы не имеем о нем никаких сведений до следующего года, когда он стал проявлять себя в литературных кругах Петербурга.
Интересно отметить, что, решив выйти в отставку, Рылеев следовал весьма распространенной в ту пору тенденции. После наполеоновских войн образованные молодые люди с прогрессивными взглядами считали невозможным посвятить свою жизнь достижению лишь личных целей. Они выходили в отставку, потому что служба в армии не давала им возможности взяться за решение проблем, существовавших в России, а также, говоря словами М. Муравьева-Апостола, М. А. Фонвизина и других, потому что армия не могла идти в сравнение с недавним и столь возбудившим их опытом соприкосновения с Западной Европой. Кроме того, их нелюбовь к военной службе находила выражение в различных интеллектуальных соображениях: «Это самое заставило иных вдаться мистическим идеям, а других — политическим наукам». Такого рода совместный опыт и общее настроение духовной опустошенности пробудили в либерально мыслящих офицерах отрицательное отношение к военной службе. Но распространение подобных умонастроений не следует преувеличивать; во всяком случае, армия не испытывала недостатка в офицерах. Автор статьи, приписываемой Рылееву и посвященной мятежу в Семеновском полку в 1820 г., пытается объяснить, каким образом молодые люди вообще могли продолжать службу при стать мрачном положении дел, сложившихся в армии. Без всяких колебаний, но с нескрываемым сожалением автор объясняет этот факт недостатком тогдашнего образования, молодостью поступающих на службу, широко распространенным среди офицерского состава презрением к низшим классам, несомненно, тем соблазном, который таит в себе возможность выслужиться, и, наконец, «выгодой быть деспотом всего, что нас ниже, и рабом тех, кто выше».
Жертва, на которую пошли такие декабристы, как Рылеев, Владимир Раевский и Иван Пущин, оставив сулившее им успех военное поприще, была в их представлении неким вкладом в дело осуществления их политических целей. Один из декабристов писал через много лет после событий 1825 г.:
Известно, что некоторые члены общества пожертвовали личными интересами и удовольствиями статичной жизни, пожертвовали блестящею службою в гвардии и в министерстве иностранных дел, что считалось тогда единственно приличною службою для высшего сословия, и пошли на такие должности, которые были тогда в дурной славе; пошли именно для того, чтобы личными достоинствами и действиями в ином духе исправить и возвысить их.

0

54

Заседатель Петербургской уголовной палаты

Из воспоминаний современников Рылеева, без всякой критики принимавшихся исследователями, создается впечатление, что он вышел в отставку специально для того, чтобы поступить на юридическую службу в Санкт-Петербурге. Мы имели случай убедиться, что дело обстояло не так. Рылеев вышел в отставку в декабре 1818 г., не отдавая себе ясного отчета в том, на какие средства он будет существовать, а на свою должность в Уголовной палате был избран лишь 24 января 1821 г. Декабрист князь Е. П. Оболенский, например, писал:
...также оставил военную службу и променял мундир конно-гвардейской артиллерии на скромную службу в Уголовной палате, надеясь на этом поприще оказать существенную пользу и своим примером побудить и других принять на себя обязанности, от которых дворянство устранялось, предпочитая блестящие эполеты той пользе, которую они могли бы принести, внося в низшие судебные инстанции тот благородный образ мыслей, те чистые побуждения, которые украшают человека и в частной жизни, и на общественном поприще, составляют надежную опору всех слабых и беззащитных, которые всегда и везде составляют большинство и коих страдания и нужды едва слышны меньшинству богатых и сильных. Возможно, что в смысле неких духовных обобщений такое утверждение верно, однако, строго говоря, нет никаких доказательств того, что приход Рылеева в суд был результатом целеустремленных благородных намерений, как предполагал среди прочих князь Оболенский.
Подобную же точку зрения высказывает в своих воспоминаниях о Рылееве декабрист Н. А. Бестужев. Он утверждает, что присутствовал при прощании Рылеева с матерью, возвращавшейся в Батово. Согласно Бестужеву, Рылеев так объяснял своей матери причину своего ухода из армии:
Я служил отечеству, пока оно нуждалось в службе своих граждан, и не хотел продолжать ее, когда увидел, что буду служить только для прихотей самовластного деспота; я желал лучше служить человечеству, избрал звание судьи, и вы благословили меня. Что меня ожидало в военной службе? Может быть, военная слава, может быть, безвестная смерть; но в наше время свет уже утомился от военных подвигов и славы героев, приобретаемой не за благородное дело помощи страждущему человечеству, но для его угнетения. Возможно, эти слова достаточно точно передают тогдашнее настроение Рылеева, если не вообще дух того времени, однако сказанным не определяются те побуждения к перемене поприща, которые более касались прагматических расчетов, нежели достойных уважения идеалистических соображений. Во-первых, Рылеев сам не «избирал» юридическую профессию. Он был избран на должность заседателя Петербургской уголовной палаты своими соседями — поместными дворянами Софийского уезда. Более того, сначала он с неохотой согласился вступить в эту должность. По назначении на нее он писал жене, что на самом деле он и впрямь отказался от того, что называл «этой подлой должностью». И все же рассказ Бестужева об апологии новой службы, которая содержится в письме Рылеева к матери, создает совсем иное впечатление:
Должен ли я был... оставаться в военной службе? Нет, матушка, ныне наступил век гражданского мужества, я чувствую, что мое призвание выше,— я буду лить кровь свою, но за свободу отечества, за счастие соотчичей, для исторженья из рук самовластья железного скипетра, для приобретения законных прав угнетенному человечеству — вот будут мои дела.
Перед нами привлекательный и весьма яркий портрет пылкого поэта, который говорит от всего сердца. «Я никогда не видал Рылеева столь красноречивым: глаза его сверкали, лицо горело каким-то необыкновенным для него румянцем»,— вспоминает Бестужев. Мемуарист забыл, или, возможно, вовсе не знал о настоящих причинах отставки, изложенных самим Рылеевым в одном из писем этого периода: условие тестя, чувство, что он уже достаточно послужил государю, а также тот факт, что его нрав и склад ума не соответствовали условиям жизни в армии, и, разумеется, финансовые хлопоты. Бестужев задним числом приписывает Рылееву такую политическую позицию, которая ко времени отставки последнего только начинала складываться и лишь через несколько лет достигла зрелости. То, что Бестужев употребляет выражение «гражданское мужество», живейшим образом иллюстрирует такого рода анахронизм: «Гражданское мужество» — это название одного из стихотворений, написанных Рылеевым не ранее чем в 1823 г. Но к этому времени он действительно мыслил в тех выражениях, которые красочно отображены Бестужевым в приведенном отрывке, а это было примерно через четыре года после отставки Рылеева.
Воспоминания Бестужева о Рылееве являются наиболее ценными в обширной биографической литературе, посвященной Рылееву, однако, пользуясь ими, нужно быть весьма осторожным в оценках именно из-за авторской тенденции к идеализации героя своего повествования.
Так или иначе, избрание Рылеева на должность заседателя Петербургской уголовной палаты предоставило ему возможность, которой он не мог располагать на военной службе: возможность оказывать благотворное воздействие на современное общество. Здесь он мог продемонстрировать, как выразился Бестужев в своих показаниях Следственной комиссии, «что люди облагораживают места», являя собой «примеры бескорыстия».
Уголовная палата, в которую был избран Рылеев, представляла собой уголовный суд второй инстанции. В эту кассационную инстанцию председатель и два заседателя избирались дворянством, а еще два заседателя — купечеством. Неясно, почему Рылеев был выдвинут на эту должность и в какой мере он сам домогался выдвижения своей кандидатуры. Из письма к жене от декабря 1820-го, на которое мы уже ссылались, можно заключить, что он отнесся к своему избранию без всякого энтузиазма. Был ли это случайный выбор или, возможно, как уверяет нас Николай Бестужев, «его качества заставили соседей избрать его заседателем в уголовный суд по Петербургской губернии». О том же Бестужев свидетельствовал и перед Следственной комиссией: «Рылеев при небольшом чине своем, служа охотою в Уголовной палате, заслужил себе неотъемлемое имя честного и справедливого человека».
Во всяком случае, доподлинно известно, что свои обязанности Рылеев исполнял весьма добросовестно. В течение тех трех лет, что он пребывал на своем посту, он отличался чувством справедливости и несклонностью к мздоимству, качествами, которые скорее были исключением, а не правилом у подвизавшихся на этом поприще. Вне всяких сомнений, государственная юридическая система в ту пору была достаточно хаотична. Она не только страдала от взяточничества, но и была к тому же безнадежно неэффективна; принято считать, что к 1825 г. около двух миллионов судебных дел ожидали своего решения.
Заслуживает внимания тот факт, что, хотя ко времени своего избрания на судейскую должность Рылеев не был членом Союза благоденствия, на деле он практически осуществлял заповеди устава этого Союза: необходимость изыскания всевозможных средств положительного служения обществу. Рылеев был одним из первых, кто стал осуществлять планы этого тайного союза. Дурное управление судопроизводством являлось одной из тех сфер, на которую было обращено внимание как на подлежащую немедленному переустройству в программе Союза благоденствия — в так называемой «Зеленой книге». Особое внимание обращалось на ту сферу правосудия, где можно было, используя свое пребывание на юридических должностях, проявить справедливость и разоблачить злоупотребления. Тех членов общества, кто участвовал в такого рода деятельности, называли «от Союза поставленными блюстителями справедливости». Будучи избран в Петербургскую уголовную палату, Рылеев, сам того не ведая, стал одним из таких «блюстителей».
Николай Бестужев живописует безупречную репутацию, которой пользовался Рылеев среди статичного населения:
Сострадание к человечеству, нелицеприятие, пылкая справедливость, неутомимое защищение истины сделало его известным в столице. Между простым народом имя и честность его вошли в пословицу. Однажды по важному подозрению схвачен был какой-то мешанин и представлен бывшему тогда военному губернатору Милорадовичу... Мещанин был невинен и не хотел брать на себя напрасно преступления; тогда Милорадович, соскуча запирательствами, объявил, что отдает его под уголовный суд, зная, как неохотно русские простолюдины вверяются судам. Он думал, что этот человек от страха суда скажет ему истину, но мещанин вместо того упал ему в ноги и с горячими слезами благодарил за милость. «Какую же милость оказал я тебе?»— спросил губернатор. «Вы меня отдали под суд,— отвечал мещанин,— и теперь я знаю, что избавлюсь от всех мук и привязок, знаю, что буду оправдан: там есть Рылеев, он не даст погибать невинным!»
«Это происшествие — обоснованно заключает Н. А. Бестужев,— более всех похвал дает понятие о действиях сего человека» Даже Н. И. Греч, который, как мы уже отмечали, стремился в своих воспоминаниях очернить декабристов и особенно неблагоприятно отзывался о Рылееве, был вынужден признать, что в суде тот «служил усердно и честно, всячески старался о смягчении судьбы подсудимых, особенно простых, беззащитных людей».
Дело крепостных графа Разумовского, поступившее в Уголовную палату в ноябре 1821 г., — яркий пример упорства и непреклонной уверенности Рылеева в твердом следовании своим убеждениям — характерная черта, отмеченная Косовским в его воспоминаниях о Рылееве. Кроме того, этот случай дает нам ясное представление о том, как Рылеев относился к беззащитному и бесправному положению крепостного крестьянства. Николай Бестужев считает это дело слишком широкоизвестным, чтобы входить в подробности:
Я не скажу ничего о известном деле разумовских крестьян... Император, вельможи, власти, судьи — все было против, один Рылеев взял сторону угнетенных, и это его мнение будет служить вечным памятником истины, свидетелем, с какой смелостью Рылеев говорил правду.
На деле, что же послужило для Бестужева поводом для такой хвалы Рылееву, остается неясным, хотя Бестужев и воспринимал это дело как cause celebre. Однако работа И. И. Игнатович в 50-х годах нашего столетия, касавшаяся упомянутого выступления крестьян, дает нам более полное представление о роли Рылеева в происшедших событиях.
И. И. Игнатович извлекла свои сведения из рукописи, находящейся в ИРЛИ (в Пушкинском доме) и озаглавленной «Изложение дела о крестьянах гр. Разумовского и мнение Рылеева» с комментариями П. А. Ефремова, редактора первого легального издания сочинений Рылеева в России (1872 г.). Кто был автором этой работы, неизвестно. Коротко говоря, факты этого «дела» таковы: летом 1821 г. в имении Разумовского в Ораниенбаумском уезде крестьяне выступили против с давних пор установившегося жестокого с ними обращения. Управляющий имением Разумовского приказал их выпороть. Их обращение к графу осталось без ответа, и в отместку крестьяне почти совсем перестали работать, а вместо этого стали собираться на не дозволенные законом сходки. Граф вызвал войска, и были произведены аресты. Однако беспорядки распространились на соседние имения; крестьяне бросили клич идти с жалобой к самому царю. Кроме того, 200 крестьян попытались освободить арестованных. В Петербургской уголовной палате впервые это дело слушалось 16—17 ноября 1821 г. Дело тянулось до нового года, когда пятеро крестьян были приговорены к наказанию кнутом и различным срокам каторжных работ. Такие же наказания были определены и остальным подследственным. В качестве заседателя Рылеев должен был поставить свою подпись под приговором, но, подписавшись, он отметил в докладной записке, датированной мартом 1822 г. и опубликованной в журнале Комитета министров 11 апреля 1822 г., что так как дело подсудимых основалось только на донесениях управляющего вотчиной гр. Разумовского и на предположении обер-полицмейстера и что из показаний подсудимых не видно ни причины возмущения, возникшего после решения, ни виновников и главных зачинщиков оного, то и не может он приступить к обвинению кого-либо из подсудимых. Таким образом, в этом документе Рылеев в ясных выражениях отказывается от соучастия в обвинении. Игнатович со всеми к тому основаниями характеризует этот отказ как «протест против грубой расправы с крестьянами, совершаемой даже без соблюдения существующих законов».
И это был не единственный случай, когда Рылеев следовал своим принципам. Подобная памятная записка, относящаяся к тому же делу о крестьянском бунте, была внесена в журнал Комитета министров от 22 апреля 1822 г. В ней Рылеев предлагает направить государственных служащих в имение Разумовского для выяснения обстоятельств дела на месте. Сам он предполагал, что крестьяне стали жертвами не просто злоупотреблений управляющего, а существующего порядка, и с нескрываемой иронией требовал, чтобы посланные чиновники выяснили, не слишком ли «отяготительны» «установления», «издавна в вотчинной конторе существующие», и исследовали, «нет ли чего отяготительного в сих установлениях».
Рылеев, функции которого были ограничены его полномочиями судебного заседателя, решился на весьма смелый для того времени шаг: он поставил вопрос о вмешательстве государственной власти в регулирование отношений между помещиками и их крепостными крестьянами. Это была первая открытая постановка данного вопроса, если не считать нереализованные проекты М. М. Сперанского и Н. Н. Новосильцева.
Докладная записка Рылеева была отклонена голосованием суда, а приговоры приведены в исполнение. Таким образом, когда М. В. Нечкина мимоходом утверждает, что «Рылеев... выступал, например, по процессу крестьян графа Разумовского и выиграл процесс крепостных против помещика», она принимает желаемое за действительное, неверно истолковав смысл сохранившегося свидетельства. Едва ли Рылеев мог ожидать, что его мнение, сколь бы оно ни было справедливо, восторжествует. И с этой точки зрения признать его неудачу в этом деле — вовсе не значит сколько-нибудь недооценить смелость его позиции, обостренное чувство справедливости. Это чувство было одной из типичнейших черт его характера. Позднее Рылеев писал Александру Пушкину: «Справедливость должна быть основанием и действий и самих желаний наших». Несмотря на энергичную деятельность в суде и свою безупречную в нем репутацию, Рылеев не питал никаких иллюзий относительно дальнейшей эффективноти своих усилий. В одном из стихотворений, обращенном к А. А. Бестужеву в 1821 г., он говорит о себе как о поэте — «труженике» правосудия:
Чтоб свой исполнить долг святой
Забыл и негу и покой...
Но тщетны все его порывы:
Укоренившееся зло
Свое презренное чело
Превыше правды вознесло.
Действительно, остаться элементарно честным человеком в этом мире взяточничества и продажности было нелегкой задачей, и, проводя свой первый отпуск на юге, Рылеев писал Ф. Булгарину: «Холод обдает меня, когда я вспомню, что кроме множества разных забот меня ожидают в оной мучительные крючкотворства неугомонного и ненасытного рода приказных...».
Он утешал себя лишь мыслью, что провинциальное чиновничество еще хуже столичного. В том же письме он писал:
Ты... испытал бессовестную алчность их в Петербурге; но в столицах приказные некоторым образом еще сносны... Если бы ты видел их в русских провинциях — это настоящие кровопийцы, и я уверен, что ни хищные татарские орды во время своих нашествий, ни твои давно просвещенные соотечественники в страшную годину междуцарствия не принесли России столько зла, как сие лютое отродие...
Чувство разочарования, несомненно, было одной из причин, побудивших Рылеева весной 1824 г. отказаться от должности и начать служить по торговой части. В письме от 15 марта к К. К. Родофинкину, одному из членов выборного комитета, Рылеев выражает свое нежелание остаться служить на второй трехгодичный срок и просит исключить его из списка кандидатов. Несмотря на очевидное разочарование Рылеева деятельностью в Уголовной палате, его опыт государственной службы, а также его отношение к этой работе, очевидно, сыграли большую роль в развитии и формировании его политических взглядов.

0

55

Управляющий Российско-американской компанией

Объясняя причины своего отказа от должности в Петербургской уголовной палате, Рылеев ссылался на нездоровье и необходимость на неопределенный срок покинуть столицу «по семейным обстоятельствам». Однако настоящей причиной отказа было, скорее всего, ощущение, что он, будучи царским чиновником, не в состоянии участвовать в отправлении правосудия, в частности, и потому, что к этому времени он играл весьма значительную роль в Северном обществе, с которым был связан уже около года. Нельзя не согласиться, что такого рода двойственность положения была достаточно обременительна для Рылеева, если к тому же иметь в виду его литературные занятия, которые становились все серьезней, а также тот факт, что, начиная с 1823 г. и до ареста, он был соиздателем журнала «Полярная звезда».
Кроме того, он не мог отказаться от доходной и ответственной работы в должности правителя дел канцелярии в весьма престижной Российско-американской компании, предложенной ему одним из наиболее популярных деятелей того времени, официальным покровителем компании адмиралом Н. С. Мордвиновым. Рылеев ясно отдавал себе отчет в том, что близость к такого ранга фигуре в правительственных кругах потенциально огромна. В показаниях Следственной комиссии он писал:
Господина Мордвинова узнал я по собственному его желанию и был у него с Ф. Н. Глинкою. Поводом сего была ода, мною написанная, в коей я об нем упоминал. Через несколько времени он предложил мне место в американской компании правителя канцелярии, которое я получил в начале прошлого года.
В финансовом отношении эта должность обеспечивала Рылееву хорошее положение. Он стал держателем акций номинальной стоимостью в 500 рублей ассигнациями, получая от компании десятую часть от каждой акции. К этому времени он уже должен был содержать двух детей, а когда в июне 1824 г. скончалась его мать, надбавка в жалованье, которую он стал получать с начала того же года, помогла ему нести дополнительное бремя расходов по уплате ее долгов.
Занятия Рылеева в компании были весьма отличны от его обязанностей в Уголовной палате. Если в последней Рылеев мог найти какой-то выход своему социальному идеализму, то характер работы в компании, казалось бы, должен был лишить его подобного удовлетворения. Но он проявил на новой должности ту же целеустремленность, что и в суде, несмотря на то что много сил уделял руководству Северным обществом и организации его деятельности. Во всяком случае, филантропическая деятельность Рылеева не завершилась с уходом из суда. А. Е. Розен вспоминает, как Рылеев, несмотря на свою занятость в Российско-американской компании, хаживал в губернское правление, вызывался хлопотать за людей безграмотных, бедных или притесненных. Отрывок из воспоминаний другого декабриста. Д. И. Завалишина, также служившего в компании, дает нам ключ к пониманию очевидного энтузиазма, который проявлял Рылеев, вмешиваясь в подобные дела. Завалишин утверждает, что компания была единственным коммерческим предприятием, на собраниях которой в какой-то мере царил дух «свободы и равенства». Свобода проявлялась в широком круге обсуждавшихся вопросов и в частных политических дискуссиях, в которых каждый волен был принять участие, а равенство давало себя знать в том, что при голосовании учитывались не чин и звание, а количество акций у держателя, так что «рядом с высшими сановниками и с одинаковым правом голоса заседал какой-нибудь мешанин». Демократический характер такой атмосферы и возможности, которые она создавала, а также непринужденные и оживленные дискуссии, несомненно, привлекали Рылеева.
Деятельность этой компании состояла в руководстве от имени правительства торговыми операциями в русских поселениях, а также торговыми предприятиями в Северной Америке, основанными еще при Екатерине. Одно из таких поселений, форт Росс, должно было быть передано Северной Америке. Форт был расположен в Калифорнии, в местах, богатых залежами золота, и, как вспоминал Е. Г. Оболенский. Рылеева удручала перспектива утраты Россией края, который «в то время начал уже процветать и приносить Компании существенные выгоды, впоследствии же мог бы нам служить твердой опорой для участия в богатых золотых приисках, столь прославившихся впоследствии». Профессор С. Б. Окунь, комментируя это высказывание, замечает, что, хотя Рылеева действительно огорчала такая перспектива, на самом же деле он более всего опасался, что ратификация соглашения с Северной Америкой нанесет значительный ущерб торговым операциям всей компании в целом. Именно столь ревностная забота об интересах компании нашла в дальнейшем выражение в рылеевской «Записке о недопущении иностранных купцов к занятию промыслами на территории, управлявшейся Российско-американской компанией». В этой записке, адресованной, по всей видимости, министру финансов графу Е. Ф. Канкрину, Рылеев настоятельно просит сделать определенные шаги с целью предупреждения таких последствий для компании, которые могли бы нанести ущерб ее собственным интересам: «Директоры честь имеют Вашему высокопревосходительству решительно представить, что предоставление какому-либо иноземному народу права ловли в водах, омывающих берега наших колоний, хотя даже на урочное время... потрясет Компанию в самом ее основании».
Ревностно поддерживая деятельность компании, Рылеев был недоволен тем, что правительство недостаточно активно разделяет его энтузиазм. Поэтому, когда в совет компании был введен знаменитый мореплаватель В. М. Головнин, Рылеев писал барону В. И. Штейнгелю: «Этому выбору я очень рад. Знаю, что он упрям, любит умничать; зато он стоек перед правительством, а в теперешнем положении компании это нужно».
О том, каково было положение Рылеева в компании, свидетельствует письмо Ореста Сомова, литератора и сослуживца Рылеева, отправленное последнему в Острогожск: «Оба наши директоры... беспрестанно о тебе спрашивают и ждут нетерпеливо твоего возврата». Греч, напротив, сообщает, что В. И. Прокофьев, один из тех двух управляющих, о которых упоминал Сомов, говорил о Рылееве: «Он в начале своего служения трудился ревностно и с большою пользою, но потом, одурев от либеральных мечтаний, охладел к службе».
Даже если Греч приводит слова Прокофьева достаточно точно, эта характеристика не подтверждается имеющимися данными. Например, уже в феврале 1825 г. Рылеев писал жене, что он «ужасно занят делами компании». Дружеские отношения Рылеева с директором компании Прокофьевым, интерес, который проявлял к нему покровитель компании Мордвинов, забота последних о семье Рылеева после его ареста — все это дает основание полагать, что Рылеев был в компании на хорошем счету.
Примерно через год после назначения Рылеева на эту должность, в самый разгар его деятельности в Северном обществе, он продолжал проявлять интерес к делам компании, не обнаруживая никаких признаков «охлаждения к службе». 14 февраля 1825 г. Рылеев обратился в петербургский цензурный комитет с ходатайством о запрещении каких-либо публикаций о русских поселениях в Америке без предварительного согласования с компанией. Формальным поводом для этого обращения была публикация в «Северной пчеле» достаточно невинного и краткого описания Новоархангельска, русского поселения на Аляске, основанного в 1804 г. В своей докладной записке Рылеев объяснял цензурному комитету, что всякое несанкционированное и неточное сообщение о делах компании нанесет ущерб ее предприятиям в Северной Америке, а также приведет к тому, что «могут быть открыты тайны компании». Действительно, трудно без иронии воспринять тот факт, что Рылееву приходится обращаться в то самое учреждение, уничтожение которого он бы только приветствовал,— в учреждение, которое запрещало его собственные произведения. Однако Рылеев обратился с этим ходатайством ради компании, стремившейся избежать публичного разглашения каких бы то ни было вредных для нее слухов в то время, когда правление компании всячески старалось скрыть от своих акционеров, что положение ее ухудшилось. Во всяком случае, у акционеров должны были возникнуть серьезные подозрения, поскольку они не получали никаких дивидендов с 1821 г. Поэтому, вероятно, не следует удивляться тому, что общее собрание акционеров, состоявшееся 18 марта 1825 г., было, по словам Рылеева, который вел протокол, «весьма шумным и не совсем разумным». Проблема, как объяснял Рылеев в письме В. И. Штейнгелю, состояла в том, что счета компании оставались неподписанными вследствие нежелания американского представителя в совете директоров Бенедикта Крамера являться на заседания совета, где обсуждался этот вопрос. Дело кончилось тем, что Крамер покорно вышел в отставку. Комиссия по расследованию, возглавленная В. М. Головниным, сняла с большинства членов руководства обвинение в мнимой некомпетентности, в то время как цензурное запрещение способствовало предупреждению готового разразиться скандала, и таким образом престиж компании все же не пострадал. Компания имела все основания испытывать к Рылееву чувство признательности, и, как повествует в своих воспоминаниях Е. П. Оболенский, был найден способ выразить ее: «Не прошло и двух лет со времени вступления его в должность. Правление компании выразило ему свою благодарность подарком ему енотовой шубы, оцененной в то время в семьсот рублей».
Другой декабрист, Владимир Романов, служивший в той же компании в течение трех лет, в своих показаниях Следственной комиссии также говорил об активной деятельности Рылеева в качестве правителя канцелярии компании. Романов составил проект исследования северо-западной части Аляски, о котором Рылеев восторженно отозвался: «От выполнения оного принесется компании не только слава, что первые русские рассмотрят тот край, ибо ни одна европейская нога не была в оном, но и польза, что заведется сношение с Гудзонскою компанией, а может быть, еще откроется новая ветвь промышленности. Рылеев вызвался стараться согласить директоров, чтобы я был туда отправлен».
Все эти свидетельства активного участия и заинтересованности Рылеева в делах Российско-американской компании не показались достаточно обоснованными Н. Котляревскому, считавшему, что Рылеев был ответствен лишь за «скучную секретарскую часть работы компании».
Как мы уже отмечали, компания не оставила Рылеева в беде и не отреклась от него после того, как он был арестован. По совету Прокофьева жена Рылеева вернула компании бобровый воротник от шубы и находившиеся в ее распоряжении акции. Одновременно компания погасила 3500 руб. частных долгов Рылеева, а также его задолженность самой компании в размере 3 тыс. рублей. «Я ими много обязана,— писала Рылееву жена примерно через 5 месяцев после его ареста и заточения,— они меня до сей поры квартирою не беспокоят; я все в той же квартире живу и так, как и при тебе, мой друг». Как видно, Рылеев был не единственным декабристом, тесно связанным с Российско-американской компанией, а через нее и с правительственными кругами.

0

56

Рылеев и масонство

Образование Рылеева не завершилось с окончанием в 1814 г. Первого кадетского корпуса. В армии он продолжал по собственной инициативе заниматься самообразованием и очень много читал. Его общение с образованными людьми во время службы в Уголовной палате и в Петербурге еще более побуждали его к устранению пробелов в образовании. Среди знакомых Рылеева были выдающийся историограф П. М. Строев, снабдивший историческими примечаниями его «Думы», и известный профессор Петербургского университета М. Г. Плисов, который часто заходил к Рылееву и к тому же вел небольшой семинар по политической экономии. О своих знакомствах в академических кругах Рылеев упоминает в письме к жене. Считая, что его шурину следует завершить свое образование в Петербурге, Рылеев пишет: «Он может еще лучше кончать здесь в Петербурге, под моим надзором и при знакомстве моем с лучшими профессорами». Непрерывный процесс самообразования, возмещавший недочеты ограниченной официальной образовательной системы, открывший более широкие горизонты в постижении западного политического и интеллектуального опыта, организация неофициальных семинаров, серьезное отношение к предпринимаемым научным исследованиям — все это характерные приметы тогдашнего времени. Такой интерес был присущ Рылееву и тем из его современников, которым была свойственна подобная же любознательность и чей образ мыслей был воодушевлен совместным жизненным опытом.
Недостаточность развитости тогдашней системы образования была одной из причин распространения и популярности франкмасонства, особенно в Петербурге. Рылеев стал членом одной из масонских лож, ибо, как замечает Сиротинин, «масонское учение, соединяясь с такими светлыми идеями, как распространение в народе нравственных понятий, работа на пользу народного просвещения и др., не могло не действовать на него притягательно»
По прибытии в Петербург Рылеев тотчас вступил в масонскую ложу. Гвардейский офицер Рылеев значился в списке членов ложи союза Астреи, или «Пламенеющей звезды», с 1820 по 1821 г. среди братьев первой степени под номером девятым. Магистром ложи был барон Андрей Корф. Кропотов сообщает, что все 52 члена ложи были немецкого происхождения, за исключением трех лиц, в том числе Рылеева. Протоколы заседаний ложи свидетельствуют о том, что на собраниях говорили по-немецки. Это подтверждают высказывания Рылеева о том, что он, вопреки свидетельствам неугомонного Греча, мог изъясняться по-немецки.
Не совсем ясно, кто предложил Рылееву стать членом ложи и почему он избрал именно «немецкую» ложу. Посетив Францию и будучи в восторге от нее, Рылеев, казалось бы, должен был отдать предпочтение франкоязычной ложе, которых в Петербурге было несколько. Проще всего объяснить выбор Рылеева преобладанием германо-язычных лож. Так, из двадцати пяти лож союза Астреи (двадцать из которых находились в Петербурге) в восьми говорили на немецком, в пяти — на русском, в четырех — на французском и в одной — на польском, в остальных — на двух и более языках.
К сожалению, Кропотов не определяет точно характера масонской деятельности Рылеева, многозначительно упоминая, что Рылеев, несомненно, играл активную роль в такого рода «делах» ложи, которые «могли многих скомпрометировать перед правительством». Свой вывод Кропотов основывает на том факте, что перед арестом Рылеев просил жену уничтожить масонские бумаги, находившиеся в его кабинете. На этом же основании другой автор высказывает предположение о том, что Рылеев, вероятно, поддерживал связи с ложей вплоть до ареста. Однако он не учитывает того, что в августе 1822 г. масонские ложи и все такого рода тайные общества были запрещены Александром I. Никаких свидетельств, дающих основание предполагать, что рылеевская ложа продолжала существовать нелегально после этого запрещения, не существует. Кроме того, есть сведения о том, что Рылеев оставил «теоретические занятия» в масонской ложе, чтобы обратиться к «жизненной практике» в качестве члена Северного общества. В действительности Рылеев не состоял в нем до 1823 г.
Возникает вопрос, отчего Рылеев, подобно многим своим сверстникам, стал членом масонской ложи. Чтобы ответить на этот вопрос, следует немного рассказать о масонстве в России в те времена. Многие офицеры, вернувшись из Западной Европы после наполеоновских войн, искали в приобщении к таинствам франкмасонства убежище от пошлости отечественной жизни. Кое-кто надеялся благодаря секретному характеру этих собраний найти в них возможность поделиться с единомышленниками такими идеями, о которых нельзя было безнаказанно говорить за пределами масонских лож. Один из современников Рылеева писал в своих воспоминаниях, что «в тогдашней душной атмосфере аракчеевского времени... ложи были как бы нейтральные территории, как бы оазисы среди всеобщего официального застоя. В них всякий мог быть самим собою, мог дышать и высказываться свободно». Многих просвещенных людей, вроде толстовского Пьера Безухова, привлекал также мистицизм в масонстве. Однако в действительности большинство лож были значительно более консервативного толка, чем можно было предполагать, и многие из питавших иллюзии, о которых шла речь выше, вскоре разочаровывались и выходили из лож. Сам Рылеев был членом ложи всего лишь год.
Одна из причин несбывшихся надежд на российское масонство заключалась в том, что многие русские, включая будущих декабристов, стали масонами, находясь за границей, и потому предполагали, что ложи в России будут придерживаться тех же либеральных традиций, которые были характерны для многих европейских лож. Это несоответствие также отмечалось и в консервативных кругах, заботившихся о том, чтобы такого рода политические различия сохранялись. Так, в докладе от февраля 1816 г. фельдмаршалу Барклаю де Толли генерал И И. Дибич выражал опасения относительно очевидной терпимости и покровительства Александра I по отношению к секретным обществам, а также предупреждал, что «значительное число русских офицеров и чиновников» в результате контакта с европейскими ложами усвоило опасные либеральные идеи вроде той, что высказал лично при нем один из штабных офицеров, говоря, что «не нужно было бы более ни императоров, ни королей, ни князей». Однако в самой России тех времен ситуация была совсем иной. Если судить по основному кодексу союза Астреи, основанного в 1815 г., трудно усомниться в ортодоксальном отношении лож к правительству:
Масон должен быть покорным и верным подданным своему государю и отечеству: должен повиноваться гражданским законам и в точности исполнять их; он не должен принимать участия ни в каких тайных или явных предприятиях, которые бы могли быть вредны отечеству или государю... Каждый масон, узнавший о подобном предприятии, обязан тотчас извещать о том правительство, как законы повелевают".
Более того, русские ложи тесно сотрудничали с правительством. Они основывались с его полного ведома, фактически даже с его разрешения. Так, великий магистр союза Астреи граф В. А. Мусин-Пушкин просил министра полиции С. К. Вязмитинова запретить ложи, не входящие в его собственную масонскую организацию.
Но при всей очевидной лояльности франкмасонства правительство относилось к нему не слишком благосклонно. Это ясно из письма, датированного январем 1819 г.и направленного Мусиным-Пушкиным Вязмитинову, где говорится о том, что правительство явно перестало одобрять существование лож, что побудило многих верноподданных встревожиться и выйти из них: «Многие из лучших членов оставляют ложи, полагая, что масонство подозреваемо и презираемо правительством». Он уверяет своего адресата, что «франкмасонство делает людей вернейшими гражданами». Великий магистр, вероятно, был несколько удивлен, узнав из полученного ответа, что с точки зрения полиции, петербургские ложи «более могут быть уподоблены клубам, нежели нравственным каким собраниям» В таком взгляде на вещи была значительная доля истины. Состоять в масонской ложе считалось модным, как заметил князь С. П. Трубецкой в показаниях Следственной комиссии.
Как и многие другие будущие декабристы, Рылеев был обманут в своих надеждах. Подобно Рылееву, многие из них лишь недолго состояли членами лож. Пятилетнее пребывание Пестеля членом ложи (1812—1817) было исключением. Ажиотаж вокруг масонских лож, связанный с прогрессивными надеждами, стал причиной нескольких невероятных знакомств. Так, например, членами одной ложи «Объединенные друзья» были П. И. Пестель, А. С. Грибоедов. П. Я. Чаадаев и А. X. Бенкендорф. Действительно, как заметил А. Н. Пыпин, состав некоторых лож был крайне смешанным:
В ложах собирались люди самого различного свойства: и деятели библейского мистицизма, мрачные обскуранты из старых масонов и их учеников, и безобидные филантропы, и представители либерализма, и люди весьма сомнительных профессий, тогдашние или будущие доносчики и шпионы».
Социальный состав лож был весьма разнообразным. Один из современников событий, историк А. И. Михайловский-Данилевский, писал, что после 1815 г. «знатные люди у нас редко были масонами; ложи были обыкновенно наполнены людьми среднего состояния: офицерами, граждамскими чиновниками, весьма редко купцами, а более всего литераторами».
Скорее всего, Рылеев стал членом масонской ложи благодаря своим литературным связям. Масонский период Рылеева совпал с началом его пребывания в Петербурге, с тем временем, когда он предпринимал первые попытки утвердиться в литературных кругах. Среди литераторов, одновременно являвшихся масонами и друзьями Рылеева, были В. К. Кюхельбекер и Ф. Н. Глинка.
Известно, что многие будущие декабристы были некоторое время масонами. По данным В. И. Семевского, из общего числа привлеченных к следствию по делу декабристов 51 человек ранее состояли членами масонских лож, а из числа преданных Верховному уголовному суду каждый пятый в прошлом был масоном. Десять членов ложи «Трех добродетелей» стали членами первого тайного общества («Союза спасения») в 1816—1817 гг. Некоторые декабристы признались Следственной комиссии, что надеялись использовать членства в ложах в качестве прикрытия своей политической деятельности. Несомненно, что некоторые молодые люди могли кое-чему научиться в ложах. Как отметил один из исследователей, «многие из будущих декабристов прошли масонскую школу». Так, например, от масонов требовалось соблюдение абсолютной тайны. «Братья должны быть осторожны в своих разговорах и поступках, дабы и самый проницательный посторонний человек не мог открыть того, чего ему не подлежит знать...». Декабристы восприняли такие атрибуты масонского ритуала, как принятие присяги и церемония посвящения в тайные общества. Однако некоторые аспекты масонства, такие, как присущий ему консерватизм, сложный ритуал принятия обетов, Рылееву были не по душе. Вне всяких сомнений, к началу 1821 г. ему надоела эта «игра больших детей». К этому времени, как мы видели, Рылеев, став заседателем Уголовной палаты, был поглощен более реальными заботами.
Краткое пребывание Рылеева в масонской ложе, вероятно, не произвело на него большого впечатления, хотя оно и явилось как бы преддверием к его будущей конспиративной деятельности. Он вступил в ложу по нескольким причинам: отчасти следуя моде, отчасти из убеждения, впоследствии не оправдавшегося, в том, что в ложе он встретит со стороны его единомышленников сочувствие своим складывавшимся прогрессивным воззрениям, а также потому, что вступление в ложу давало ему возможность познакомиться с представителями литературных кругов Петербурга.
Н. М. Дружинин в биографическом труде о Никите Муравьеве, отмечая роль масонства в политическом развитии декабристов, писал:
Политические идеи эпохи не нашли себе непосредственного выражения в деятельности масонской организации, но участие в разнообразных ложах союза Астреи послужило предварительной школой, которая подготовила будущих деятелей политического движения.
Именно так и следует охарактеризовать масонский опыт Рылеева накануне его вступления в члены тайного общества декабристов в Петербурге.

0

57

Арест Рылеева

Печальные последствия неудавшейся попытки бросить вызов самодержавию были заранее известны тем, кто дерзнул принять активное участие в этом предприятии. Поэтому настроение полной безнадежности и уныния охватило тех, кто несколько часов назад восторженно вдыхал «минуты свободы» на Сенатской площади.
Рылееву не пришлось долго ожидать того момента, когда эти последствия — неизбежный арест и возмездие — станут для него реальностью. После того как восстание было подавлено, он отправился домой «пасмурным и молчаливым». Жене он сказал, что дела их обернулись очень худо, что среди его друзей уже начались аресты и что его черед неминуем. Многие друзья-заговорщики, все еще смотревшие на него как на руководителя, забегали к нему на квартиру за советом и известиями. Они совещались в последний раз. Среди тех, кто присутствовал на последнем собрании у Рылеева, были И. И. Пущин, П. Г. Каховский и Н. Н. Оржицкий. Воспользовавшись возможностью, Рылеев уничтожил кипу наиболее компрометирующих бумаг и несколько рукописей передал Фаддею Булгарину. Н. И. Греч описывает, насколько спокойно при подобных обстоятельствах Рылеев принял Булгарина, объяснил ему, какому серьезному риску тот подвергает себя, решившись зайти повидаться с ним; он настаивал на том, чтобы Булгарин немедленно возвращался домой, и просил не оставлять его жену и дочь после ареста. Оржицкого Рылеев просил отправиться к Муравьеву и сообщить тому, что все пропало, что Трубецкой и Якубович «изменили». Зашел к Рылееву и Г. С. Батеньков узнать, как дела, но, «застав жену в слезах и его в большом беспокойстве», тотчас отправился к себе. Однако Батеньков пробыл у Рылеева достаточно долго для того, чтобы выслушать от Пущина упрек за свое отсутствие на площади. Когда Следственная комиссия просила Рылеева подтвердить этот факт, он ответил, что был сильно возбужден и не мог запомнить, состоялся ли какой-нибудь разговор между названными персонами. Оржицкий вернулся около 8 часов вечера, однако «смущение и почти отчаяние, в котором я его нашел, заставили меня забыть совершенно мое дело, и, тронутый его положением, я обещал ему не оставить его семейство». Теперь арест Рылеева был вопросом нескольких часов; царь очень быстро вышел на него благодаря показаниям А. Н. Сутгофа, арестованного одним из первых. Один из современников рассказывает о том, как «после полуночи приехал обер-полицеймейстер и объявил ему повеление об арестовании его. Рылеев оделся наскоро, благословил дочь свою Настеньку, крепко сжал в объятиях
Обер-полицеймейстер, о котором идет речь, был флигель-адъютаит Н. Д. Дурново, в дневнике которого имеется следующая запись от 15 декабря:
Немного спустя после полуночи император приказал мне привести ему поэта Рылеева, живого или мертвого. Взяв с собой шесть человек из Семеновского полка, я прямо направился на квартиру Рылеева, в дом Российско-американской компании... Я приказал провести себя в комнаты поэта, который спал или делал вид, что спал. Во всяком случае его пробуждение было не из приятных. Он повиновался беспрекословно, оделся и последовал со мной во дворец.
В тот момент, когда Рылеев был доставлен в Зимний дворец, Николай I писал своему брату Константину. В его письме есть постскриптум: «В это мгновение ко мне привели Рылеева. Это — поимка из наиболее важных» Рылеев был немедленно допрошен лично Николаем I в присутствии своих верных помощников А. X. Бенкендорфа и графа К. Ф. Толя. Последний вспоминал инструкции, полученные им в тот вечер от царя:
Приведено несколько захваченных офицеров. «Сними с них допросы, авось либо откроем все их замыслы». Я тотчас же приступил к делу, расположат работать в комнате, прилежащей к кабинету государя. Со мною в той же комнате находились генерал-адъютант Левашов и комендант генерал-лейтенант Башуцкой. Первый находился здесь как дежурный генерал-адъютант, а другой для приведения ко мне преступников, в заведывании коего они находились и которые вводимы были в комнату за сильным караулом со связанными за спину руками в следующем порядке один после другого.
Не совсем точное описание ареста Рылеева дает его слуга, вспоминавший, что через несколько дней квартиру тщательно обыскали, а его самого подвергли допросу. Он заявил, что ничего не знал о заговоре, поскольку те, кто оказались его участниками (включая его барина), изъяснялись в его присутствии лишь по-французски.
Отставной из артиллерии подпоручик Рылеев, один из главных сообщников тайного общества. К сожалению, в рассказе Толя не говорится о том, как царь допрашивал Рылеева; не найдем мы сведений об этом допросе и в других источниках. Несомненно, эта непосредственная очная ставка с царем имела для Рылеева, как и для других декабристов, решающее значение: лично допрашивая каждого из декабристов, Николай I, побуждаемый всепоглощающим интересом к подробностям дела, принимал различные обличья — то скорбящего отца, журящего заблудшего сына, то разгневанного императора, наводящего ужас на своих «жалких подданных». Во всяком случае, Рылеев после этой аудиенции был в значительной мере сломлен. Учитывая многие обстоятельства, то, что Рылеев так долго оставался на свободе, является счастливой случайностью. 4 декабря начальник главного штаба при Александре барон И. И. Дибич отметил, что не позже чем 18 октября генерал-лейтенант И. О. Витт отправился из военных поселений в Харьковской губернии, которыми он командовал, в Таганрог,чтобы сообщить императору о раскрытом заговоре. В его докладе в числе членов общества были названы капитан Н. М. Муравьев, офицер гвардии А. А. Бестужев и «некто Рылеев (вероятно, секундант покойного поручика Чернова на дуэли с флигель-адъютантом Новосильцевым)». Некоторые из сочувствовавших Рылееву современников также были несколько удивлены столь длительным его пребыванием на свободе. Декабрист Д. И. Завалишин заметил даже в своем показании Следственной комиссии, что он не понимал, отчего Рылеев так долго оставался на свободе, ибо его политические воззрения были наверняка очевидны каждому, кто когда-либо читал его стихи. Высказывалось также мнение, что будь Рылеев арестован раньше, восстание, скорей всего, вообще не состоялось.
Но как бы там ни было, ранним утром 15 декабря Рылеев был препровожден в мрачную Петропавловскую крепость и помещен в каземат № 17 Алексеевского равелина. Вместе с заключенным Николай I отправил предписание коменданту крепости генералу Сукину, в котором говорилось: «Присылаемого Рылеева посадить в Алексеевский равелин, но не связывая рук; без всякого сообщения с другими, дать ему и бумагу для письма и что будет писать ко мне собственноручно мне приносить ежедневно». Несомненно, царь надеялся, скорее всего основываясь на впечатлении от разговора с ним, что Рылеев, которому больше ничего не оставалось делать, станет писать много и откровенно. Это было одно из не менее чем ста пятидесяти предписаний, сделанных Николаем 1 и определявших конкретно характер обращения с каждым из заговорщиков. Для Рылеева это царское распоряжение знаменовало начало безжалостного инквизиционного дознания, длившегося шесть месяцев.

0

58

Суд и приговор

История должна признать, что Верховный уголовный суд не судил,
а осудил декабристов.

Н. К. Шильдер

Я виновнее их всех... Казни меня одного.
К. Ф. Рылеев

В начале июня специально учрежденный Верховный уголовный суд под председательством князя П. В. Лопухина начал свои заседания для рассмотрения показаний, столь усердно собиравшихся Следственной комиссией. Один из членов суда, сенатор П. Г. Дивов, упоминал о первом заседании в дневниковой записи от 3 июня. Суд, по его словам, состоял из семидесяти двух человек, представлявших правительство (Государственный совет и Сенат), Синод (два митрополита и архиепископ) и армию. Суд выслушал имена и звания всех заговорщиков, а также записки о «силе вины» Трубецкого, Оболенского и Рылеева, которые «признали себя виновными в самых ужасных преступлениях против государства и царской фамилии». Точно так же, согласно воспоминаниям Дивова, на третьем заседании суда, состоявшемся 5 июня, когда была зачитана записка о Пестеле, «все содрогнулись от ужаса». Была также избрана специальная разрядная комиссия из девяти членов суда для определения степени виновности каждого заговорщика и распределения их по разрядам при последующем вынесении приговора. Одним из членов этой комиссии был М. М. Сперанский, весьма тяготившийся поставленными перед ним задачами, включая те, которые он должен быть решать в созданной позднее другой комиссии для составления окончательного доклада (приговора) Верховного уголовного суда царю. Сперанский, по словам его биографа М. А. Корфа, был глубоко удручен навязанными ему обязанностями по вынесению приговора людям, которые, подобно Г. С. Батенькову, были его личными друзьями.
Должно быть, Рылеев был огорчен письмом жены от 4 июня, ибо в нем, вопреки обыкновению, она позволила себе коснуться собственных несчастий. Вероятнее всего, говоря о кредиторах мужа, она жаловалась на свою беспомощность перед лицом тех, кто с некоторых пор «радуются ее погибели» и отказывают ей в «дружеском совете». Однако случилось так, что Наталье Михайловне вскоре представилась возможность лично обсудить с мужем все проблемы, связанные с ее «запутанными делами». Наконец пришло столь долго ожидавшееся разрешение на свидание, о котором, как о монаршей воле, Рылеев впервые писал жене еще 28 декабря 1825 г. В короткой записке, датированной 9 июня, один из адъютантов Николая I генерал А. Н. Потапов, являвшийся также членом Следственной комиссии, извещал Наталью Михайловну о «милосердии великодушного государя» и рекомендовал ей обратиться к коменданту Петропавловской крепости. Через несколько дней Наталья Михайловна вместе с дочерью, близкой подругой Прасковьей Васильевной и внуком последней Дмитрием Кропотовым прибыла в крепость. Д. А. Кропотов в своих воспоминаниях о Рылееве так запечатлел это волнующее событие:
Проехав Иоанновские ворота, мы сейчас же остановились, не доезжая палисадника. Наталья Михайловна с Настинькой отправились в каземат, а мы с бабушкой остались в экипаже. Спустя три четверти часа Наталья Михайловна и Настинька возвратились в слезах, беспрестанно оглядываясь на одно окно. На окне, за железной решеткой, стоял Рылеев, в белой одежде, слегка потрясая воздетыми к небу руками. Сидя в коляске, мы смотрели на окно каземата и заливались слезами. Кучер Петр, сняв свою шляпу, громко рыдал и причитывал, как это водится в деревнях по умершим. Наконец мы тронулись.
Странные слухи об этом посещении были впоследствии собраны полицейскими осведомителями и свелись к тому, что содержание заключенных декабристов настолько хорошо, что Рылеев, желая смягчить боль расставания с супругой, имел возможность дать ей апельсин, сказав при этом: «Отнеси его дочери и скажи ей, что, по милости царя, из крепости отец ей с благословением может еще послать и сей подарок лакомства». Каким бы бессмысленным во всех отношениях ни представлялся этот рассказ, он являет собой поразительный пример своеобразной легенды, возникшей вокруг личности Рылеева. Такого рода искажения действительности в простейшем своем виде были лишь следствием правительственного запрещения публично или в печати обсуждать дело декабристов, то есть выходить за рамки официальных сообщений.
Не исключено, что одной из причин долгожданного разрешения на свидание явилось то обстоятельство, что 15 июня было днем рождения царя — в этот день обычно объявлялись амнистии, раздавались пожалования и подарки. Сенатор Дивов также был отмечен царским подарком. Он получил монограмму с бриллиантами, которую сам оценивал приблизительно в 4 тыс. рублей. С точки зрения любых юридических норм, кажется чрезвычайно необычным то, что главный истец делает столь щедрые подарки членам суда, в то время как дело еще не рассмотрено. Однако все же это был не обычный суд, несмотря на три необоснованных заявления, сделанных Бенкендорфом о том, что суд совершался исключительно на законных основаниях и производился открыто, что никогда в истории России судопроизводство не было столь независимым и что обвиняемые выразили свою благодарность за неограниченную возможность защищать себя перед судом. Столь восторженная характеристика Верховного уголовного суда вызвала убедительные и хорошо мотивированные возражения известного историка царствования Николая I Н. К. Шильдера: «Трудно в немногих строках высказать взгляд, менее согласный с истинным положением дела. История должна признать, что Верховный уголовный суд не судил, а осудил декабристов, обреченных уже предварительно на жертву». Во всяком случае, Наталья Михайловна возлагала немалые надежды в связи с днем рождения царя. Она писала мужу: «Вся душа моя наполнена одним: сегодня день торжества, день рождения того, от кого зависит все счастье России... Мы первые должны во всю свою жизнь чтить его ангелом-хранителем нашим».
О том, как состоявшееся свидание повлияло на Рылеева и его жену, можно отчасти судить по письмам, которыми они обменялись после встречи. Прошло не менее десяти дней, прежде чем Рылеев написал письмо жене, начинавшееся так: «После свидания нашего я не мог к тебе писать скоро; я был сильно расстроен и свиданием, и милосердием великодушного государя; но теперь, успокоившись, спешу отвечать на последнее письмо твое». Наталья Михайловна ответила через несколько дней, описывая подобные же чувства, вызванные их свиданием: «Я по сию пору не верю, что я тебя видела. Точно сон или мечта — так краткое время! Я не нашлась ничего поговорить с тобою; теперь не имею мысли писать к тебе». И тем не менее в том же письме она более красноречиво, чем прежде, выражала глубину своего отчаяния, которое было следствием их разлуки. Несомненно, именно поэтому, когда Рылееву предложили проститься с женой непосредственно перед казнью, он отказался, представив себе, какие страдания причинило бы жене подобное свидание, и вместо этого написал ей письмо.
На третий день после дня рождения императора, через день после последней очной ставки, на которую вызывали Рылеева, Следственная комиссия закончила свою работу. Теперь Рылеев ожидал приговора Верховного уголовного суда. Разумеется, судопроизводство, по существу, свелось к формальности, ибо еще до начала суда казнь Рылеева и его товарищей была предрешена. Ибо 6 июня Николай I написал Константину, что Верховный уголовный суд заседает по пять часов в день без перерыва, однако «при всем том я не знаю еще, к какому приблизительно дню это может быть окончено. Затем наступит казнь, ужасный день, о котором я не могу думать без содрогания». Что бы теперь Рылеев ни сделал или ни сказал, ничто не могло бы повлиять на его или на чью-либо судьбу, и тем не менее он написал свое последнее письмо к царю. В нем он вновь торжественно отрекался от своих прежних политических взглядов и «заблуждений», страстно моля проявить милосердие по отношению к его товарищам. «Я виновнее их всех,— писал он.— я с самого вступления моего в Думу Северного общества упрекал их в недеятельности; я преступною ревностью своею был для них самым гибельным примером, словом, я погубил их; чрез меня пролилась невинная кровь... казни меня одного» Это был весьма отважный, но напрасный жест.
За два дня до отправления этого письма, возвращаясь с прогулки в садике равелина, Рылеев неожиданно и при необычных обстоятельствах встретился с Бестужевым. Возвращаясь в свою камеру, он прошел мимо каземата Н. Бестужева как раз в тот момент, когда надзиратель выносил из нее посуду после ужина. Друзья тотчас «бросились на шею другу другу и поцеловались», ибо, как впоследствии вспоминал Бестужев, «такой случай был эпохою в Алексеевском равелине, где тайна и молчание, где подслушивание и надзор не отступают ни на минуту от несчастных жертв, заживо туда похороненных». Последние сведения о пребывании Рылеева в Алексеевском равелине относятся к июню 1826 г. и обрываются на высокой поэтической ноте. Свою тайную переписку с Оболенским он заключил длинным стихотворением, написанным на оборотной стороне послания жены от 4 июня. Уже в первых строках отчетливо звучит его тема:
О, милый друг, как внятен голос твой.
Как утешителен и сердцу сладок:
Он возвратил душе моей покой
И мысли смутные привел в порядок.
Ты прав: Христос спаситель наш один...
Эти и другие стихи на духовные и религиозные темы, написанные Рылеевым в тюрьме и отразившие его религиозные настроения, никак не гармонировавшие с его революционным обликом, как выразился один из историков, очень «редко привлекали внимание литературных комментаторов и биографов».
В своих воспоминаниях о Рылееве Оболенский описывает последнее общение с поэтом. «Радость моя,— писал он,— была велика при получении этих драгоценных строк, но она была неполная до получения следующих строф, писанных также на кленовых листах. (Здесь Оболенский цитирует это стихотворение.— Авт.]. Это была последняя, лебединая, песнь Рылеева. С того времени он замолк, и кленовые листы не являлись уже в заветном углу моей комнаты».
Однако это стихотворение, по другим свидетельствам, не было последним из написанных Рылеевым. Н. Р. Цебриков, хотя и не состоявший в Северном обществе, но арестованный за участие в восстании, приводит в своих воспоминаниях такой любопытный эпизод:
Раз мне принесли обед, и как нас кормили мерзко и аппетит совсем не проявлялся на эти кушанья, то в ожидании его я принялся рассматривать оловянные тарелки, и на одной из них я нашел на обороте четко написанные гвоздем последние стихи Рылеева:
Тюрьма мне в честь, не в укоризну.
За дело правое я в ней,
И мне ль стыдиться сих цепей.
Когда ношу их за Отчизну.
Аутентичность этих строк никогда не была достаточно удовлетворительно доказана. Казалось бы, выраженное в них настроение схоже с дерзким настроением обреченных героев таких произведений, как «Богдан Хмельницкий», «Волынский», «Войнаровский», или же с настроением самого Рылеева во время лихорадочных дней междуцарствия. Однако оно едва ли согласуется с христианским смирением, которым пронизаны его стихи к Оболенскому и письма к жене, или же с пылким отречением от прежних политических взглядов, о котором свидетельствует, например, написанное им послание к царю. Тем не менее образ, воссозданный Цебриковым, весьма привлекателен, и трудно удержаться от желания предположить, что эти стихи действительно можно считать гордой эпитафией поэта.
10 июля Николай I писал своей матери о том, что получил доклад Верховного уголовного суда: «Он был хорошо составлен и дал мне возможность воспользоваться моим правом убавить немного степень наказания, за исключением пяти лиц. Я отстраняю от себя всякий смертный приговор, и участь этих пяти наиболее презренных предоставляю решению суда». И действительно, в его указе суду, который являлся конфирмацией судебного приговора, было сказано: «Участь преступников.., кои по тяжести их злодеяний поставлены вне разрядов и вне сравнения с другими, предаю решению Верховного уголовного суда» . Этими «пятью лицами» были П. И. Пестель. С. И. Муравьев-Апостол, М. П. Бестужев-Рюмин, П. Г. Каховский и К. Ф. Рылеев. Первоначально суд приговорил их к смертной казни посредством четвертования. Однако Николай I со свойственным ему малодушием не решился утвердить подобный приговор, несмотря на свое же указание суду, несмотря на сказанное в письме к матери и несмотря на то, что в тот же самый день он повелел Дибичу известить П. В. Лопухина, председателя Верховного уголовного суда, о своих предпочтениях относительно способа казни.
На случай сомнений о виде казни... его величество никак не соизволяет не только на четвертование, яко казнь мучительную, но и на расстреляние, как казнь одним воинским преступлениям свойственную, ни даже на простое отсечение головы, и, словом, ни на какую казнь, с пролитием крови сопряженную.
Перечисленные запреты видов казни оставляли суду мало возможностей для выбора; намек был понят, и на следующий день, 11 июля, суд покорно заменил четвертование повешением. «Чтобы присоединить к смерти,— заметил Александр Герцен,— он [Николай I.— Авт.] заменил топор веревкой. Этот тупой тиран не понял, что именно таким образом виселицу превращают в крест, пред которым склоняются целые поколения». Брат Николая I великий князь Михаил Павлович, входивший в состав Следственной комиссии, узнав, что смертный приговор действительно будет приведен в исполнение, сославшись на беременность своей жены, уехал в Москву, чтобы «не прикладывать руки своей к постыдному приговору». Члены Синода также выразили свое нежелание подписать приговор, однако совсем по другим причинам. «Слушав в Верховном уголовном суде следствие о государственных преступниках Пестеле, Рылееве и других... согласуемся, что сии государственные преступники достойны жесточайшей казни, а следовательно, какая будет сентенция, от оной не отрицаемся; но поскольку мы духовного чина, то к подписанию сентенции приступить не можем». Из прочих членов суда лишь Мордвинов отказался поставить свою подпись под этим приговором.
Тем временем Рылеева все еще не оставляла надежда на отмену смертного приговора. Трубецкой вспоминал, как Рылеев сумел тайно передать ему записку, в которой сообщал, что многие члены суда, особенно сенаторы, «требуют нашего осуждения, но что Сперанский и Кочубей настаивают у императора на милости, к которой он очень склонен». О том же в своих воспоминаниях пишет и Н. А. Бестужев:
Что же касается до Рылеева, он не изменил своей всегдашней доверчивости и до конца убежден был, что дело кончится для нас благополучно. Это было видно из его записки, посланной ко всем нам в равелине... Она начиналась следующими словами: «Красные кафтаны» (то есть сенаторы) горячатся и присудили нам смертную казнь, но за нас Бог, государь и благомыслящие люди.
Иные же принимали желаемое за действительное. Например, И. Д. Якушкин, своими глазами видевший из окна своего каземата, как возводится виселица, позволил тюремному священнику П. Н. Мысловскому убедить себя в том, что никакой казни не будет. «Большая часть из нас была в той же уверенности»,— писал он. Мысловский уверил в этом и Трубецкого. Трубецкой заметил, что Рылеев, Пестель и иже с ними отсутствовали на общем сборе заключенных в ночь с 12 на 13 июля, когда им зачитали приговоры. Священник сказал им, что хотя их и приговорят к смерти, но они будут помилованы. В действительности еще 12 июля пятеро осужденных были собраны для того, чтобы выслушать перечень совершенных ими преступлений и вынесенный им приговор. Один из очевидцев не заметил какого-либо изменения в выражении их лиц в то время, как они спокойно слушали решение суда Рылеева обвиняли в том, что он участвовал в заговоре с целью цареубийства и назначении человека для совершения этого акта; в том, что он тайно готовился лишить свободы членов императорской фамилии, изгнать и истребить ее; в том, что руководил подготовкой и измышлением способов проведения восстания, сам составил план и побуждал других к составлению манифеста о низложении правительства; в том, что сам сочинял и распространял призывающие к мятежу песни и стихи, а также в том, что принимал в общество новых членов; в том, что разрабатывал план действий во время восстания и взял на себя руководящую роль в осуществлении таковых; в том что при содействии командиров подстрекал низшие чины к восстанию и, наконец, в том, что сам вышел на площадь После оглашения приговора Рылеев был переведен в другое помещение крепости — в Кронверкскую куртину, в камеру № 14, где ему предстояло ожидать казни.
И все же Николай I, явно желая по крайней мере в глазах своего семейства казаться непричастным к тому, что именно он сам затеял, писал своему брату Михаилу в день оглашения приговора: они «осуждены на смерть не мной, а по воле Верховного суда, которому я предоставил их участь, пять человек». Императрица Александра Федоровна отмечала: «О, если б кто-нибудь знал, как колебался Николай! Я молюсь за спасение душ тех, кто будет повешен». Накануне казни Николай I писал матери: «Только одно чувство ужасающего долга на занимаемом посту может заставить меня терпеть все эти муки». По словам его внука, Николай I ставил превыше всего свой долг перед царствующей фамилией, ибо слишком часто слышал от своего брата, что Александр никогда не преследовал убийц своего отца. Такую же надежду на отмену приговора упорно лелеяли и те, кто находился за стенами крепости. А. А. Жандр, друг Грибоедова и Одоевского, писал, что несколько близких друзей его видели отца Рылеева в день казни и нашли, что «..он был весел. Вот, стало быть, как сильна была надежда». А. И. Кошелев вспоминал, что когда в Москве распространились слухи о неминуемом приговоре Верховного суда, никто не ожидал смертного приговора. Эта уверенность основывалась на том, что такой приговор ни разу не был вынесен за все время правления Александра, и потому его считали окончательно отмененным. Об этой всеобщей иллюзии говорится и в «Былом и думах» А. И. Герцена:
Все ожидали облегчения в судьбе осужденных... Народ русский отвык от смертных казней... Даже мой отец... говорил, что смертный приговор не будет приведен в действие, что все это делается для того, чтобы поразить умы. Но он, как и все другие, плохо знал юного монарха.
В последнюю ночь своей жизни Рылееву было позволено написать письмо жене. По всей видимости, он посвятил этому почти все оставшееся у него время, ибо письмо заканчивается следующими словами: «Прощай! Велят одеваться». По словам барона Розена, Рылеев, отрываясь от письма, молился. Его письмо начиналось просто: «Бог и государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною. Да будет Его Святая воля!» Он просил Наталью Михайловну крепиться и не упрекать ни Бога, ни царя, потому что «это будет и безрассудно, и грешно», но искать, подобно ему, «дивного утешения» в «Духе Святом». Он просил Мысловского посетить жену: та должна была отдать священнику одну из позолоченных табакерок мужа в знак признательности за то благодеяние, которое тот оказал Рылееву своими беседами. Рылеев объяснял, что поначалу намеревался просить о последнем свидании с женой, но затем передумал, зная, что оно было бы для нее слишком тягостным. В частности, он заклинал жену самой следить за образованием дочери, с тем, чтобы она могла осчастливить своего будущего супруга так же, как Наталья Михайловна («мой милый, мой добрый и неоцененный друг») составляла его счастье в течение шести лет их супружеской жизни. До последнего часа беспокоясь о финансовом положении жены, он заключил свое письмо постскриптумом, в котором сообщал, что власти, скорей всего, вернут ей те 530 рублей, которые находятся при нем в крепости.
Это прощальное письмо необыкновенно трогает также своим спокойствием и мужеством. Но еще более примечательными явились слухи об этом письме, распространившиеся в столице и за ее пределами. Сразу же после казни сложилась весьма красочная легенда о Рылееве. Бесчисленные списки его последнего письма распространились по всей России. Один из самых первых списков был отправлен издателем «Русского инвалида» А. Воейковым вместе с его письмом, написанным всего через несколько дней после казни, 18 июля, княгине Е. А. Волконской. Стоит ли удивляться, что в первых его строках есть оттенок сенсационности: «Спешу послать вам список письма Рылеева жене, написанного накануне его казни, с припиской, сделанной за час до его смерти»
В. И. Туманский, один из тогдашних второстепенных поэтов, отправляя из Москвы список этого письма своим родственникам, пояснял: «Оно здесь ходит по рукам и читается с жадностью. Я видел множество дам, обливавшихся слезами при чтении сего трогательного послания».
Примерно в то же время П.А.Вяземский, включив в свое письмо список письма Рылеева, отмечал его «возвышенное спокойствие». На основании этого знаменитого письма Николай Греч сделал вывод, что Рылеев не только не страшился смерти, но что он встретил ее с своего рода горделивой отрадой. Однако он не мог удержаться от соблазна (процитировав постскриптум рылеевского письма, касавшийся оставшихся рублей) не выставить его в качестве примера духовной ограниченности поэта. Это мнение аргументированно опровергается объективным биографом Рылеева Сиротининым, который совершенно справедливо замечает, что, напротив, постскриптум указывает на постоянную заботу поэта о благосостоянии своего семейства.
Позднее, в середине XIX века, высказывалось предположение, что «рылеевское письмо» не является подлинным. Например, Герцен, приводя рассказ Корфа о восшествии Николая I на престол, замечает, что жена Рылеева отрицала факт получения такого письма и утверждала, что Рылеев вовсе не писал его. Эти предположения могли основываться на ощущении невозможности распространения списков письма с такой быстротой в случае, если оно было подлинным. Действительно, это обстоятельство не получило пока достаточно удовлетворительного объяснения. Вместе с тем множество свидетельств, подтверждающих существование и подлинность документа, является наиболее веским доводом в этом споре. Кропотов решительно отвергает подобные предположения:
Впоследствии мне случилось прочесть в одном из лондонских изданий удостоверение Герцена или Бакунина, будто написанное Рылеевым за несколько часов перед смертию письмо, в котором он выражает свое раскаяние и христианские убеждения, подложное и никогда не существовало. Я, с своей стороны, почитаю долгом засвидетельствовать, что оно действительно было им написано и в моем присутствии вручено жене Рылеева Ф. И. Прянишниковым, бывшим потом главноуправляющим почтовым ведомством.
Мы же можем искренне поддержать более позднюю точку зрения, согласно которой «письмо Рылеева к жене, написанное перед смертью, навсегда останется потрясающим свидетельством человеческой трагедии, а не просто одним из документальных подтверждений политического поражения дворянства».

13 июля Рылеев был повешен вместе со своими четырьмя товарищами. Сама по себе казнь была еще более ужасной и трагичной, чем можно было ожидать. Сохранилось несколько рассказов об этом, и иные из них в деталях противоречат друг другу. Вообще говоря, к этим рассказам необходимо относиться весьма осмотрительно, поскольку эсктремальная атмосфера, вызванная казнью, должна была повлечь за собой определенный эмоциональный отклик, который в свою очередь не мог не окрасить достаточно разнообразно описания происшедшего. Однако точно известно, что из-за неопытности палачей трое из пяти осужденных вынуждены были подниматься на эшафот дважды, прежде чем петля палача наконец оборвала их жизнь. Более того, хотя казнь была назначена на 2 часа ночи, она не состоялась вовремя, так как виселицу не успели построить к сроку. В своих мемуарах декабрист A. Е. Розен так описывает приготовления Рылеева к казни: С рассветом вошел к нему плац-майор со сторожем, с кандалами и объявил, что через полчаса надо идти. Он сел дописать письмо, просил, чтобы между тем надевали железы на ноги. Соколов (плац-майор) был поражен его спокойным видом и голосом. Он съел кусочек булки, запил водою, благословил тюремщика, благословил во все стороны соотчичей, и друга, и недруга, и сказал: «Я готов идти!».
По словам священника Мысловского, который посетил каждого из осужденных в течение последней ночи, чтобы причастить их (всех, кроме лютеранина Пестеля), все они казались совершенно спокойными, готовясь к казни, за исключением М. П. Бестужева-Рюмина — он «был очень молод, и ему не хотелось умирать». Мысловскому также принадлежит рассказ о том, что Н. Бестужев слышал, как Рылеев сказал священнику: «Положите мне руку на сердце и посмотрите, скорее ли оно бьется». Жандарм, несший службу во время казни, описывает, как осужденные сидели на траве, тихо беседуя между собой, ожидая, когда будет готова виселица. Мысловский оставался при них, стараясь помочь утешением, а позднее покинул их, как говорят очевидцы, в слезах. Рылеев весьма растрогал его, отдав ему крестик и медальон для передачи жене и дочери. По словам В. И. Беркопфа, начальника Кронверкской куртины в Петропавловской крепости, Рылеев сказал Мысловскому, что «хотя мы и преступники и умираем позорною смертью, но еще мучительнее и страшнее умирал за всех нас Спаситель мира». Мысловский считал, что Рылеев был самым искренним христианином, готовым отдать жизнь за своих друзей.
Почти все рассказы согласуются в том, что на головы осужденным были надеты длинные мешки, и это на какой-то момент лишило приговоренных их удивительного хладнокровия. По всей видимости, Рылеев резко возражал против подобного унижения. Им удалось попрощаться друг с другом, хотя, согласно иным утверждениям, с Каховским никто не прощался, ибо ему не простили убийства Милорадовича. Когда пришло время всходить на помост, Рылеев опустился на колени, возвел глаза к небу и просил Мысловского молиться за их души и не забывать его жену и дочь. Говорят, что, подходя к эшафоту, он воскликнул: «Рылеев умирает как злодей, да помянет его Россия. На груди каждого была привязана черная доска с надписью «Государственный преступник». Вероятно, это было сделано для тех, кто по долгу службы присутствовал при казни; среди последних было очень мало горожан, поскольку полиция объявила другое время и место казни. Это говорит о том, что правительство и, в частности, сам Николай 1 опасались возможной реакции толпы на непривычное зрелище публичного повешения. Имея в виду ошеломляющее действие, свидетелями которого стали те несколько человек, чье присутствие было необходимо, возможно, правительство, проявив нерешительность, не зря настояло на официальной засекреченности казни. Из-за неопытности палача и плохого качества веревок только двое декабристов были повешены с первой попытки. Большинство рассказчиков утверждают, что это были Пестель и Бестужев-Рюмин; из серии наиболее известных рассказов лишь в одном утверждается, что Рылеев был одним из повешенных с первого раза. Рылеев, Муравьев-Апостол и Каховский выскользнули из петель и рухнули в яму под эшафотом, получив увечья при падении. «После этого,— пишет князь П. А. Вяземский,— возвели на вторую смерть. Народ говорил, что, видно, Бог не хочет их казни, что должно оставить их, но барабан заглушил вопль человечества, и новая казнь совершилась». Можно походя заметить, что один из будущих исполнителей тиранической воли Николая I А. X. Бенкендорф, присутствовавший при казни, по словам очевидцев, уткнулся лицом в гриву своей лошади, чтобы не видеть вторичного повешения.
Михаил Бестужев, оспаривая версию декабриста И. И. Горбачевского о казни, приводит рассказ, слышанный им в сибирской ссылке от знаменитых жен декабристов, Екатерины Трубецкой и Александры Муравьевой. В описываемый день в аристократических кругах Петербурга рассказывали (говорят, что рассказ исходил от самого военного генерал-губернатора Петербурга П. В. Голенищева-Кутузова), как окровавленный Рылеев поднялся на ноги после своего падения с эшафота, повернулся к Кутузову и сказал: «Вы, генерал, вероятно, приехали посмотреть, как мы умираем. Обрадуйте вашего государя, что его желание исполняется: вы видите — мы умираем в мучениях», после чего разъяренный Кутузов стал кричать, чтобы их скорее вешали. Это, как следует из рассказа, побудило Рылеева бросить ему в лицо: «Подлый опричник тирана! Дай же палачу твои аксельбанты, чтоб нам не умирать в третий раз». Это впечатляющая история едва ли вероятна. Сомнительно, чтобы в тех обстоятельствах, в которых Рылеев находился, он был способен физически и психологически ввязаться в эту язвительную перебранку. На деле Рылееву приписывается более десятка афористических высказываний, сделанных в описываемой ситуации — от покорного: «И так скажут, что мне ничто не удавалось, даже и умереть» до презрительного: «Что можно ожидать от правительства, которое не умеет даже вешать?» Только один современник Рылеева держался того мнения, что Рылеев вовсе ничего не говорил, причем ссылался на такого надежного свидетеля, как присутствовавший при казни священник Мысловский: «Сергей Муравьев мог только выговорить: «Бедная Россия! И повесить-то порядочно не умеют». Каховский выругался по-русски. Рылеев не сказал ни слова» М. К. Азадовский, под редакцией которого вышли воспоминания Бестужевых, проницательно заметил: «О подробностях казни и последних словах казненных существует большое количество рассказов, однако все они противоречивы, отражая в большой степени настроение самих рассказчиков». Существование такого количества приписываемых Рылееву последних слов может привести лишь к одному заключению: легенда о нем стала распространяться непосредственно с момента его ужасной смерти, а в легенде подобные слова — какова бы ни была их достоверность — производят наиболее сильное впечатление.
Характерным для созданной мемуаристами легенды о Рылееве является следующий отрывок из воспоминаний барона Розена. В нем барон описывает, как, выслушав приговор о ссылке в Сибирь, он был препровожден в ту самую Кронверкскую куртину, «в которой Рылеев провел свою последнюю ночь на земле».
Я вступил туда, как в место освященное; молился за него, за жену его, за дочь Настиньку; тут писал он последнее всем известное письмо, изуродованное переписчиками. Из оловянной кружки пил я не допитую им воду.
Согласно рассказу одного из присутствовавших при казни полицейских, с полчаса после повешения оркестр играл марш. Затем веревки были перерезаны, и трупы, снятые с виселицы, перенесены в телегу, а ночью тайно захоронены на одном из отдаленных от Петербурга островов. Часовой стоял около их могил в течение четырех месяцев. Существует предположение, что Н. М. Рылеевой было впоследствии разрешено перенести тело мужа на остров Голодай и похоронить его там с условием, что могила останется безымянной. Об этом свидетельствует письмо, полученное Натальей Михайловной от старого армейского друга Рылеева Ф. П. Миллера, в котором последний упоминает то место, где, как им обоим известно, похоронен Рылеев Точно так же М. Ф. Каменская вспоминает о том, как восьмилетней девочкой она ходила вместе с Натальей Михайловной на безымянную могилу Рылеева на Голодае, где в качестве «особой милости» жене поэта было дозволено похоронить мужа.
Официальное донесение о казни, представленное Кутузовым 13 июля 1826 г. Николаю I. было предельно кратким:
Экзекуция кончилась с должною тишиной и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. Но неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы при первом разе трое: а именно — Рылеев, Каховский и Муравьев сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть.
И все же докладная записка, отправленная Николаю I начальником штаба Дибичем, не будучи столь тенденциозной, превзошла своей краткостью приведенное донесение Кутузова: «Войско держало себя с достоинством, а преступники так же подло, как и вначале». Прочтя это донесение, Николай 1 небрежно черкнул на полях: «Благодарю Бога, что все окончилось благополучно; я вполне был уверен, что герои 14-го не выкажут в настоящем случае более храбрости, чем нужно». Тотчас после казни Николай I издал манифест:
Дело, которое мы всегда считали делом всей России, окончено; преступники восприяли достойную их казнь; отечество очишено от следствий заразы, столько лет среди его таившейся.
В действительности «дело» это было далеко «не окончено». Возникло ощущение, лучше всего выраженное Герценом, что казнь пяти декабристов ознаменовала собой начало долгой и приобретавшей все более широкие основания борьбы против самодержавия. «Казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудили ребяческий сон моей души,— писал Герцен,—... я клялся отомстить казненных и обрекал себя на борьбу с этим троном». Понятно, что шок, произведенный казнью в еще достаточно незрелом сознании тринадцатилетнего Герцена, испытали на себе многие люди по всей России, и особенно в обеих ее столицах. «Люди в Петербурге были исполнены страха и печали.— пишет один из современников событий.— Более шестидесяти лет после Мировича не видели они смертной казни». Герцен, так же как и Вигель, упоминает в качестве давнего прецедента дело Мировича и описывает реакцию на его казнь: «Жители Москвы едва верили своим глазам, читая в «Московских ведомостях» страшную новость 14 июля» А. И. Кошелев говорит о «потрясающем действии», которое оказало на всех известие о казнях: «Описать или словами передать ужас и уныние, которые овладели всеми,— нет возможности: словно каждый лишался своего отца или брата».
Однако сам царствующий палач проявлял черзвычайную заботу о вдове Рылеева. В день казни Николай I писал А. Н. Голицыну: «Все кончено: остаются лишь вдовы их... Препровождайте мне вести о состоянии несчастной госпожи Рылеевой, а также сообщите ей о том, что я просил ее обращаться ко мне, и надеюсь, что соблаговолит, не смущаясь, поставить меня в известность о всех нуждах своих». На следующий день он четыре раза посылал чиновника к вдове Рылеева, предлагая ей помощь. Пенсия, которую она получала от Николая I, была действительно достаточно щедрой: 3 тысячи рублей ежегодно до ее вторичного вступления в брак в 1833 г. Затем ту же сумму получала ее дочь до своего совершеннолетия. Возможно, наущения его матери и угрызения совести заставили Николая 1 сделать необычный шаг: он финансировал не только образование дочери Рылеева, но и внучки поэта. Вдовствующая императрица Мария Федоровна выразила свое участие, также оповестив А. Н. Голицына непосредственно в день казни: «Вы писали, что жена Рылеева интересна; что теперь с этой несчастной?». Высказывались предположения, что забота государя о Наталье Михайловне была столь щедрой благодаря интересу, хотя и запоздалому, к личности самого Рылеева. После казни А. X. Бенкендорф показал Николаю I несколько стихотворений Рылеева. Прочтя их, Николай I заметил: «Я жалею, что не знал о том, что Рылеев талантливый поэт; мы еще недостаточно богаты талантами, чтобы терять их». Трудно представить, чтобы Николай I не имел возможности ознакомиться с литературной деятельностью Рылеева по материалам Следственной комиссии, если даже он к тому времени и впрямь не знал о ней. В конце концов, не он ли называл Рылеева «здешним писателем» в письме к Константину, написанном сразу после того, как поэт был арестован. Кроме того, примечательно, что, сознавая литературное положение других гораздо более талантливых поэтов, таких, как Лермонтов и Пушкин, он никогда не помогал им. Во всяком случае, в течение всего царствования Николая I на имя Рылеева было наложено табу, и ни одно из его произведений не появилось в печати. Отношение царя гораздо точнее отражает мрачное замечание А. Ф. Воейкова в его письме к княгине Е. А. Волконской от 18 июля 1826 г.: «Жаль, очень жаль, что безмерное честолюбие привело Рылеева к скользкой петле. Он мог бы быть полезен на службе царю и отечеству, а в итоге стал на путь, который мог бы подвергнуть отечество огню и мечу». Разумеется, это была вынужденно односторонняя и слишком близорукая оценка истинного значения Рылеева.
Шесть месяцев следствия над декабристами, завершившиеся судом и казнью К. Ф. Рылеева и его товарищей 13 июля 1826 г., знаменовали начало царствования одного из самых непреклонных гонителей всего передового и прогрессивного в то время, будь то в России (примером чего может служить дело М. В. Петрашевского) или вне ее (как это было в отношении Польши). Но парадокс заключается в том, что именно суровая расправа с декабристами явилась для последующих поколений русских революционеров и передовых мыслителей вдохновляющим примером того самопожертвования, которое присуще вообще всем революционным движениям в истории. Личный вклад К. Ф. Рылеева в создание этой идеи самопожертвования, а также в порожденную ею легенду, был значителен.

0

59

https://img-fotki.yandex.ru/get/404631/199368979.18c/0_26e868_b4cbcc2_XXXL.jpg

П.А. Корин. Портрет Кондратия Фёдоровича Рылеева. 1949 г.

0

60

Раиса ДОБКАЧ

Рылеев и Каховский. Поединок.

Я хочу показать, как разматывается еще один крайне драматический следственный триллер - закончившийся, увы, сразу двумя смертными приговорами.

Здесь также довольно наглядно видно разницу между следственными методами Чернышева и Бенкендорфа (напомню, что Чернышев ведет следствие по всему югу, включая соединенных славян, а Бенкендорф - все северные дела, есть отдельные исключения - в частности, почему-то дело Оболенского попадает к Чернышеву). Большинство позднейших мемуаристов указывали на наглядную разницу в обращении Чернышева и Бенкендорфа: первый стучал кулаком по столу, орал, ругался, угрожал, хамил. Бенкендорф, по воспоминаниям, был вежлив и корректен, и даже смотрел с сочувствием по следственным же делам легко проследить, что следственные дела северян (даже руководителей) - как правило, короче, в них меньше бессмысленных очных ставок, и вообще как-то так складывается ощущение, что Бенкендорф не проявил дОлжного усердия. Тем не менее двоих своих подопечных (против троих чернышевских) Бенкендорф на виселицу все-таки отправил - и почему-то после окончания процесса именно ленивый Бенкендорф, а не трудяга Чернышев, становится шефом только что созданного Третьего Отделения.

Заметим, что северное следствие начинается раньше (просто по факту - основные руководители северного общества допрашиваются уже 14-16 декабря) и некоторые выводы о "намерениях общества" (то есть именно тех намерениях, которые больше всего интересуют следователей) комитет получает уже в декабре. Сейчас у меня нет под рукой следственного дела Трубецкого (который уже в середине декабря начинает гнать злобную фигню про злодейские планы Пестеля), но вот что показывает, к примеру, Александр Бестужев 27 декабря.

"Между тем с полгода или немного более когда точно не упомню, Оболенской и Рылеев сказали в следствие кажется южных инстигаций, что надобно уничтожить всю фамилию – не знаю какие были их виды, кажется те, чтоб не оставить точки опоры приверженцам – и я пристал к их мнению, ибо знал, что одного убийцу найти можно, но многих никогда. ... И как я бы уверен что сыскать таких людей невозможно (я же и Якубович настаивали чтобы не менее 10 их было) то этим массивным назначением отклонялся удар от Священной Главы. Одним словом я был крикун, но не злодей… я говорил даже (винюсь Богу и Государю) что пожалуй меня употребите на это. Но Рылеев (как я знал это) всегда говорил что я должен буду действовать на солдат – а все кто действовать назначались должны были быть чисты". - обратим внимание на то, что здесь впервые из уст Александра Бестужева звучит идея, крайне заинтересовавшая следователей - о том, что члены общества должны будут разделиться на "чистых" и "нечистых" (людей, вне общества стоящих), причем "чистые" должны воздействовать на солдат, а "нечистые" участвовать в истреблении. Эта мысль здесь только проскакивает, но еще не западает в голову следователей, и пока это все звучит без имен (но чуть позже южан будут допрашивать уже с этих слов, имея в виду северные показания).

В январе тот же Александр Бестужев высказывается уже определеннее.
"Некоторых принимали в члены только для того чтоб они служили орудиями, когда будет нужно. Тем говорили только что их дело рубится. Некоторых неосторожных болтунов и головорезов оставляли на примете до случаю – что бы они своим поведение не ввели бы в безславие или в опасность общество"
"Каховский. Мне не очень нравился, ибо назначался для нанесения удара. Я хотел удалить его и видя что он надоел Рылееву своими вопросами, кто тут замечательные люди? – подстрекнул его и довел до того что Рылеев отказал ему от общества. Но потом как-то они помирились. Он сносился с Лейб-Гренадерами" - так впервые на следствии звучит имя Каховского, как человека, специально предназначенного для цареубийства. Есть еще Якубович, на которого к этому времени указали уже многие - но с Якубовичем проще и понятнее, все руководители Северного общества в голос говорят примерно одно: да, собирался, да - из личной мести, да - не хотели и удержали, да, к обществу не принадлежал (и действительно, не принадлежал - только малину им попортил). Поэтому Якубович, хоть и получит свой первый разряд, но в качестве доказательства зверского морального облика членов тайного общества :) подходил не очень. Бенкендорф слышит имя Каховского - и... и на два месяца оставляет сюжет без внимания.

В следующий раз мы узнаем о "назначенном ударе" из показаний фигурантов от 14 марта.
В этот день нескольким руководителям и участникам Северного общества задают, в числе прочего, один и тот же вопрос:
- Кто вызывался и кто назначен был нанести удар Государю и овладеть Дворцом и прочим и вообще какой был сделан распорядок о действиях 14 Декабря?
Вопрос этот задан - Оболенскому, Каховскому, Александру Бестужеву, Михаилу Бестужеву, Пущину.
Обратим внимание: в этот день не допрашивают Рылеева - на него собирают материал, чтобы потом предъявит в полном объеме.
Из журналов Следственного комитета:
"Коллежского ассессора Пущина - не сознается в том, чтобы общество положило на совещаниях своих пред 14-м числом декабря посягнуть на жизнь царствующего императора. Положили: уличить на очной ставке.
Штабс-капитана Михайлы Бестужева: равномерно отрицается от знания о сем намерении. Положили: тож уличить очными ставками".

Как ни странно, в этот день ничего существенно нового не показал Александр Бестужев:
"Что же принадлежит до мнения об истреблении особы Государя Императора и Августейшей фамилии – об такой материи и не было рассуждаемо как о намеренном деле. Сколько я помню и Кн.Трубецкой говорил о том между разговором, и если это у кого-нибудь вырвалось то не более как безнамеренная бравада. Такое мнение имели мы в первых планах общества, при жизни Покойного Императора, когда ничего еще не было в виду – отнюдь не на 14-е число. Да и с какою целью предприняли бы мы это, когда Михаил Павлович и Цесаревич остались? Для чего пролили бы кровь Высочайшей Фамилии женского пола, когда остались бы за границею Особы имеющие тоже некоторое право на корону? Как предстали бы перед солдат совершив такое злодеяние?"

Однако именно в этот день следственному комитету улыбается фантастическая удача.
Вот что показал Каховский в этот день:

"...При самом принятии меня в члены общества, Рылеев открыл мне намерение оного: цель была одна и та же, истребить Императорскую фамилию и ввести правление Демократическое. ... Мне же сказал он (Рылеев накануне 14-го декабря - РД) обнимая меня: «я знаю твое самоотвержение, ты можешь быть полезнее чем на площади, истреби Императора». Я совершенно не отказывался, возрожал ему что, сего сделать невозможно, какия я найду к сему средства, он представлял чтобы я вошел во дворец рано поутру прежде восстания, в офицерском мундире, или на площади, если выедет Император, убил его. На сие я ничего не отвечал ему; он спешил ехать в Финляндский Полк и сказал, что возвратясь, поговорит со мной. Признаюсь откровенно, увлеченный бедствиями отечества и, может быть, заблуждаясь в цели и намерениях, я для общей пользы не видал преступления. Но соглашение Рылеева на убийство мне показалось гадким; и при том я давно его подозревал в не чистоте правил. Дружба его с Александром Бестужевым, хотя и вовлеченным в преступление, но некорыстным, не алчущим своей прибыли и принятые мной люди в члены общества, удерживали меня в оном. 13-го декабря поздно ночью я приходил к Бестужеву и сказал ему, что не могу решиться на предложение Рылеева и что искавши случай нанести удар императору, я могу остаться праздным и неразделить опасности общей, я считаю преступлением, и он был со мной согласен.
Гораздо еще прежде предпринятого восстания я говорил с Рылеевым: о обязанностях Гражданина, о самоотвержении и между прочими словами сказал: что для блага отечества, я готов бы был и отца моего принести на жертву – я так чувствовал. Он из сего делал заключение, что я способен убить Императора и даже мне известно было, что, что он хваля мое самоотвержение, разглашал будто я на сие вызываюсь.
Зачем мне лгать, я не щажу себя, повторяю, что готов был всегда принести себя в жертву и для пользы отечества не видал преступления. Но никогда бы не решился убить Государя, в точности не уверясь в необходимой в том потребности для блага общего.
Показания мои так истинны как свят бог! Я не жил увертками и умру с чистой душой. Не желаю зла и Рылееву, я ему несколько обязан, он долго был моим приятелем, но меня вынудили говорить чего бы я нехотел. Довольно несчастных! Переговаривать чужие пустые слова, которые были говорены, как говорится всякой вздор – я не могу. Пусть что хотят на меня показывают, я оправдываться не буду; и если что показывал, показывал истину, не для спасения своего... я был тронут до глубины сердца мягкостию обхождения Господина Генерал-Адъютанта Левашева и милосердием Государя Императора. Более я ни чего не знаю и прошу одной милости скорого приговора".

К этому моменту Каховский уже находится в истерически-взвинченном состоянии: его допрашивал лично Николай, разыгрывая перед самолюбивым и эмоциональным Каховским "первого сына Отечества", Каховскому лично было назначено повышенное довольствие и - разрешение лично писать Императору.
Через пару дней после своего самоубийственного признания Следственному комитету Каховский в числе прочего пишет Николаю:

"Намерения тайного общества открыты; мы были заговорщики против Вас, преступная цель была наша: истребить всю ныне Царствующую фамилию и хотя с ужасным потоком крови основать правление народное. Успеть в первом мы весьма легко могли; людей с самоотвержением было достаточно. Я первый за первое благо считал не только жизнью, честью жертвовать пользе моего отечества. Умереть на плахе, быть растерзану и умереть в самую минуту наслаждения - не все ли равно? Но что может быть слаже, как умереть, принеся пользу? Человек, исполненный чистотою, жертвует собой не с тем, чтобы заслужить славу, строчку в истории, но творить добро для добра без возмездия. Так думал и я, так и поступал. Увлеченный пламенной любовью к родине, страстью к свободе, я не видал преступления для блага общего. Силы заговорщиков мне мало известны, и сознаюсь, я, безрассудно предавшись порыву чувств, был готов на все, но, слава Богу, не сделался цареубийцей. Слава Богу, что Ваше Величество не поверили Якубовичу, не подъехали к каре мятежному; может быть, в исступлении я бы первый готов был по Вас стрелять. Ни в чем не запираюсь, душа моя пред Вами открыта! в трехмесячное заключение я не ожесточился. Нет, Государь, напротив милосердие к врагам Вашим смягчило меня. Свободно размыслить, я еще благословляю судьбу за ее промысел. Мы могли и были сильны истребить Вас, но теперь я ясно вижу, что мы не были сильны основать порядок правления и причинили бы лишь бедствие отечеству. Я не мог бы радоваться Вашей беспорочной гибели, меня влекла не жажда крови и не мщение. И пишу к Вашему Величеству не из боязни наказания: я мог быть врагом Вашим, но подлецом быть не могу и ни из чего не стану говорить иначе, как чувствую".

Итак, из показаний Каховского Следственный комитет мог сделать выводы, что:
- как минимум, вечером 13-го декабря Рылеев предлагал Каховскому убить Императора, и Каховский первоначально вроде бы согласился, но потом отказался.
- возможно, это было не первое предложение Рылеева Каховскому, и вот тут ситуация сразу и стремительно запутывается: "Он из сего делал заключение, что я способен убить Императора и даже мне известно было, что, что он хваля мое самоотвержение, разглашал будто я на сие вызываюсь". Так вызывался Каховский или не вызывался? Предложил ему Рылеев это действие потому, что был ранее осведомлен о предварительном согласии Каховского или сделал какие-то собственные выводы у Каховского за спиной?

Проще, как выяснилось, со сценой вечера 13-го декабря, потому что в тот же день следствие получило еще один неожиданный подарок. На тот же вопрос отвечал князь Евгений Оболенский:

"13-го декабря… зашел я к Рылееву, от коего узнал, что присяга назначена на другой день; - при приезде моем застал я Пущина, Каховского и кажется Александра Бестужева: - Я просил у Рылеева какой же план действий; - он объявил мне, что Трубецкой нам сообщить, но что собраться должно на площади всем с тою ротою которая выйдет первая. – После нескольких минут разговора он и Пущин надели шинели чтобы ехать, я сам уже прощался с ним; как Рылеев при самом расстании нашем, подошел к Каховскому, и обняв его сказал: - «любезный друг, ты сир на сей земле; ты должен собою жертвовать для Общества: - убей завтра Императора». – После сего обняли Каховского Бестужев, Пущин и я. – Но сие Каховский спросил нас, каким образом сие сделать ему. – Тогда я подал мысль надеть ему Лейб-Гренадерский мундир и во дворце сие исполнить. – Но он нашел сие невозможным; ибо его в тоже мгновение узнают – после сего предложить, не помню кто из предстоящих, на крыльце дождаться прохода Государя, - но и сие было отринуто, как невозможное. – После сего мы все опомнились от минутного энтузиазма и сказав, нельзя – и так нечего делать: расстались и разъехались".

Как видим, Оболенский в точности подтвердил то, что уже сказал Каховский - и теперь у Комитета есть ДВА свидетеля для того, чтобы приступить с этим вопросом к Рылееву. Сразу оговорюсь про следственное дело Оболенского. Перед нами опять ситуация - люди НЕ УМЕЮТ врать. Не умеют, не знают как, не научены. Евгений Петрович - святая, чистая душа, на протяжении всего полугода следствия ни об одном человеке не сказал дурного слова, кидался защищать каждого (ой, да он самый лучший семьянин, и родителям помогал, и крестьянам своим помогал и еще и еще), но - его спросили, он ЧЕСТНО ответил то, что помнит. И тут же, спохватившись (наверное, что-то лишнее все же сказал) пишет длинный прогон, призванный убедить Следственный комитет: да вы поймите, это было мимолетное, мы тут же все опомнились, они вообще-то все хорошие, ни разу не злодеи, ну мало ли что болтали - ничего же в итоге не случилось, ведь правда?
Комитет в журналах пишет: "ПОЛОЖИЛИ: взять в соображение".

... А Бенкендорф выжидает, еще больше месяца выжидает, прежде чем приступить к Рылееву со своим открытием. И - вот, машине дан ход. 24-го апреля подпоручик Рылеев допрашиван в пояснение его прежних показаний...

"13 декабря ввечеру вы обняв Каховского (которому при самом приеме в общества объявили целию онаго истребление Священных особ) сказали: «любезный друг, ты сир на сей земле..."

Заметим, что Бенкендорф, в отличие от Чернышева, не показывает Рылееву - КТО именно сделал на него показание. Однако из текста вопроса видно, что свидетелей много (перечисляются участники сцены - Пущин, Бестужев, Оболенский - Рылеев может думать на любого из них). И Рылеев решается дать подробное показание не только о сцене 13-го декабря, но и о своих отношениях с Каховским в течение всего года.

Вот это показание целиком:

"Каховский приехал в Петербург с намерением отправиться отсюда в Грецию и совершенно случайно познакомился со мною. Приметив в нем образ мыслей совершенно Республиканский и готовность на всякое самоотвержение, я после некоторого колебания решился его принять, что и исполнил, сказав что цель общества есть введение самой свободной монархической конституции. Более я ему не сказал ничего ни силы, ни средств ни плана общества к достижению преднамерения оного. Пылкий характер его не мог тем удовлетвориться и он при каждом свидании докучал мне своими нескромными вопросами; но это самое было причиною, что я решился навсегда оставить его в его неведении. В начале прошлого года Каховский входит ко мне и говорит: «Послушай, Рылеев! Я пришел тебе сказать, что я решился убить Царя. Объяви об этом Думе. Пусть она назначит мне срок». Я, в смятении вскочил с софы, на которой лежал сказал ему: что ты, сумасшедший! Ты верно хочешь погубить общество! И кто тебе сказал, что Дума одобрить такое злодеяние? – Засим старался я отклонить его от сего намерения, доказывая, сколь оное может быть пагубно для цели общества; но Каховский никакими моими доводами не убеждался и говорить, что бы я на щет общества не беспокоился, что он никого не выдаст, что он решился и намерение свое исполнит непременно. Опасаясь, дабы он в самом деле оного не совершил, я наконец решился прибегнуть к чувствам его. Мне несколько раз удалось помочь ему в его нуждах. Я заметил что он всегда тем сильно трогался и искренне любил меня, почему и я сказал ему: Любезный Каховский! Подумай хорошенько о своем намерении, схватят тебя – схватят и меня, потому, то ты у меня часто бывал. Я общества не открою; но вспомни, что я отец семейства. За что ты хочешь погубить мою бедную жену и дочь? – Каховский прослезился и сказал: Ну, делать нечего. Ты убедил меня! – Дай же мне честное слово, продолжал я, что ты не исполнишь своего намерения. Он мне дал оное. Но после сего разговора он часто стал задумываться, я охладел к нему, мы часто стали спорить друг с другом, и наконец в Сентябре месяце он снова обратился к своему намерению и настоятельно требовал, чтобы я его представил членам Думы. Я решительно отказал ему в том и сказал, что я жестоко ошибся в нем и раскаиваюсь приняв его в общество. После сего мы расстались в сильном неудовольствии друг на друга. (...)
13 Декабря ввечеру я действительно предлагал Каховскому убить ныне Царствующего Государя, и говорил что это можно исполнить на площади; но кто при том был не помню. Поутру того дня долго обдумывая план нашего предприятия, я находил множество неудобств к щастливому окончанию онаго. Более всего страшился я, если ныне Царствующий Государь Император не будет схвачен нами, думая, что в таком случае непременно последует междуусобная война. Тут пришло мне на ум, что для избежания междуусобия должно Его принести на жертву, и эта мысль была причиною моего злодейского предложения.(…)"

Как видим, Рылеев делает ответственным именно Каховского за эту историю - он сам вызывался на протяжении всего года, ему отказали, Каховский настаивал - и это было причиной удаления его от Общества, наконец про идею 13-го декабря Рылеев говорит вскользь - как о спонтанной родившейся и тут же оставленной мысли, чем косвенно подтверждает показания Оболенского.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Рылеев Кондратий Фёдорович.