Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Булат Окуджава. "Бедный Авросимов".


Булат Окуджава. "Бедный Авросимов".

Сообщений 41 страница 50 из 67

41

11

Две кибитки скользили по укатанному тракту, направляясь на юг. Утро едва занималось, но начало его уже обещало ясный день. Морозец был самый жгучий, накопивший за ночь силу.

Два белых молодых жеребчика, бегущих в первой кибитке, почти сливались со снежными просторами, казалось, кибитка скользит сама по себе благодаря какой-то чудесной силе. Второй экипаж влекли, напротив, две каурые лошаденки, и заиндевелые их бока придавали им вид фантастических чудищ, беспрерывно взбрыкивающих и тонущих в клубах пара. Благодаря безветрию, снежная пыль подолгу не оседала и висела над дорогой вытянутым серебряным облаком.

Мелькали мимо просыпающиеся деревеньки, и барские дома, и грустные кладбища, утопающие в сугробах, и веселые церквушки, каждая на свой лад, на свой манер.

Подпоручик Заикин скорбно покачивался на сиденье перед нашим героем, у которого все надежды поспать в дороге разом схлынули, едва только их усадили в одни сани. Это произошло еще там, в крепостном дворе, и ротмистр Слепцов, адъютант генерала Чернышева, которому было поручено возглавлять предприятие, уселся рядом, и они понеслись в первой кибитке. Теперь два офицера покачивались перед Авросимовым, один в ручных и ножных цепях, другой вольный. На подпоручике была его обычная военная форма, так что, ежели отвлечься от цепей, можно было бы представить, что это он, Авросимов, арестован, а два молчаливых офицера сопровождают его неведомо куда. Дорога вилась бесконечно, воистину - в неизвестность. Так, разглядывая обоих офицеров, предаваясь всяким размышлениям, которые в нем рождала дорога, наш герой внезапно вздрогнул, пораженный странной мыслью. Действительно, оба офицера, и конвоир, и пленный, были поразительно меж собой схожи, если не считать одеяния. Оба молодые, с лихорадочным румянцем на шеках, одинаково задумчивые, даже печальные. Пожалуй, ротмистр был несколько постарше, но эта разница не мешала видеть в них братьев.

Минуло часа два, как вдруг ротмистр Слепцов наклонился к пленнику и принялся, орудуя маленьким ключом, сымать с него цепи, которые, робко позвякивая, смирно укладывались на сиденье рядом со своим недавним обладателем.

Авросимова поразила эта процедура, и всё, всё, всё минувшее, милостивый государь вы мой, снова показалось ему игрой, которую вот сейчас почему-то решили прекратить, дабы не зайти слишком далеко.

- Благодарю вас, - сказал Заикин с недоумением, растирая запястья.

- Так вам как будто полегче, - смущенно улыбнулся ротмистр.

"Слава Богу, - подумал наш герой с облегчением, - как хорошо-то стало. Ах, так бы вот всегда! - и он взглянул на подпоручика: - Господи, как же он на сестрицу свою похож! Так же горд и нежен".

Авросимов глубоко вздохнул, и оба его попутчика тотчас же на него воззрились.

- Кабы ничего этого не было, - сказал наш герой дрогнувшим голосом, - ну этого всего... Ну там всего этого печального происшествия... а кабы мы могли с вами вот так запросто отправиться втроем... ну, скажем, к вам, господин ротмистр, в имение, ну и там нас, натурально, ждут...

Заикин, насупившись, глядел в оконце.

- ...Погода чудесная, - продолжал Авросимов, вдохновляясь. - Стол накрыт. Милые люди выходят встречать нас. Все нам рады. Могло бы и так случиться.

- Вы поэт, - засмеялся ротмистр.

Тут наш герой поглядел на подпоручика и подумал, что, может, и неучтиво так-то вот разглагольствовать, когда у человека горе, хотя он с самыми добрыми намерениями, от глубины сердца, старается развлечь этого человека в беде... Да кто его знает, в самом-то деле, виноват ли он? Может, он как лучше хотел, а его в злоумышленники записали... Ах, Господи Боже мой, хоть бы кто ответил, не томил бы!

- Нет, уж вы продолжайте, продолжайте, - попросил ротмистр, - вы уж с подробностями, что да как, тем более что нам действительно через мою усадьбу проезжать...

Тут Заикин снова с недоумением быстро глянул на ротмистра.

- Да, да, - сказал Слепцов торопливо, - мы там и ночлег устроим, господа. Зачем же нам в ямской избе душиться?

И снова наш герой заметил недоумевающий взгляд подпоручика, а сам и вовсе преисполнился к ротмистру расположением, ибо вдруг так легко и просто недавние несчастья отступили и легкое облачко тревоги, которое вот уже несколько дней висело над Авросимовым, причиняя боль, тоже вдруг рассеялось, как и не было.

- Да продолжайте же, - сказал ротмистр. - Покамест вы все точно предусмотрели. Интересно, как у вас дальше получится. Вы и на картах гадать умеете?

- Нет, - засмеялся наш герой. - Это так, совпадение...

- Жаль, - искренне пожалел ротмистр, - мы бы славно вечер провели... Однако продолжайте, сударь, покорно вас прошу.

Авросимов задумался на мгновение.

- А что, может, вы и дом мой опишете? Ну-ка, интересно...

Наш герой, втянутый в игру, напрягся и вдруг увидел явственно перед собой на зеленом взгорке белый помещичий дом, окруженный столетними липами, и красную крышу, проглядывающую сквозь пышную листву. Под взгорком едва колебался пруд, по которому скользили белые лебеди...

- Полноте, - удивился ротмистр, - вы разве у меня бывали?!

Пламя всевидения охватило нашего героя. Он засмеялся.

- А откуда же зелень-то, сударь? - спросил ротмистр. - В январе!

- Да я так увидел, - сказал наш герой. - А что?

- Да нет, все правильно, сударь... Вот только, пожалуй, лебеди...

Печаль сползла с лица подпоручика, и было видно, что он с живейшим интересом прислушивается к разговору своих спутников.

- Ну, дальше, - попросил ротмистр. - Подъезжаем, и что же?

Авросимов вновь погрузился в угадывание. Зелени уже не было. На запорошенном крыльце толпилась дворня. Они вылезли из кибитки, по белым ступеням начали подниматься на крыльцо, обрамленное шестью колоннами, на которых покоился белый портик с облупившейся штукатуркой. Среди дворни, молчаливо приветствующей барина, Авросимов вдруг различил господские лица: какие-то немолодые дамы, барышни с расплывчатыми лицами, кавалеры, то есть их было даже больше, нежели простых людей, то есть они-то как раз и стояли молчаливым полукругом, а дворня была малочисленна, и она жалась к стеночке, к стеночке...

0

42

- Все правильно, - засмеялся ротмистр с еще большим изумлением, - только колонн - восемь. А что это за барышни - понять не могу? Какие там барышни вам померещились?

- Милодора, - сказал Авросимов в пространство.

- Почему Милодора? Кто такая Милодора?

- Я и вашу сестрицу вижу там, - сказал наш герой Заикину.

Тот помертвел весь, передернулся бедный подпоручик, провел ладонями по щекам, но попытался улыбнуться все же.

- Ну, дальше, дальше, - нетерпеливо сказал ротмистр. - Ну, стало быть, приехали, так? Ну теперь пропустим лобызания и всякие там разговоры на крыльце... Ладно, пусть Милодора и сестрица господина Заикина... Вошли в дом, да? Что же видим мы перед собою? Ну говорите, сударь...

Нашему герою предстояло тешить уже не только ротмистра, но он и сам теперь заигрался так, что и остановиться не мог, и воображение его, все более и более распаляясь, распахивало перед ним картины, одну другой невероятнее.

- Тут мы входим в дом, - сказал Авросимов с улыбкою, полною тайны, которая давно уже не озаряла его лица. - Сбрасываем шубы, а должен вам сказать, что вечер близок, и несут свечи, и мы усаживаемся в гостиной у горящего камина...

- А камина-то нет, - засмеялся ротмистр.

- ...и пусть, Бог с ним. Однако тепло. Скорей, скорей несите нам вина и яств! Несут. Ваша сестрица, господин подпоручик, ее ведь Настенькой зовут. Так вот она...

- Браво! - крикнул ротмистр.

- Черт... - сказал подпоручик с восхищением.

- Она садится между вами, сударь, и мною, мы ведь с ней давно знакомы. "Ты-то как здесь?" - спрашиваете вы. "А вот так", - говорит она, а сама смотрит на меня с лукавством. Тут вы, натурально, все понимаете, и вы этому рады, сударь. "Ладно, - говорите вы, - я не возражаю, а ежели что - я сам батюшке в ноги упаду, умилостивлю его, живите, Господь с вами..."

- А что, сударь, - вдруг спросил подпоручик, уставясь на нашего героя, вам и в самом деле Настенька по сердцу или же вы балагурите?

- Не мешайте ему, пусть он рассказывает, - попросил ротмистр.

- Затем, - сказал наш герой, не ответив на вопрос подпоручика, - затем Настенька удалилась, чтобы не мешать нам в мужском разговоре, а мы сидим, пьем вино и рассуждаем о всяческих там возвышенных предметах и ждем гостя, который с минуты на минуту должен объявиться.

- Кто же этот гость? - с удовольствием засмеялся ротмистр.

- Сейчас, сейчас, - проговорил подпоручик, - сейчас он скажет... Вы только ему не мешайте...

- Мы ждем гостя, - продолжал наш герой, обращаясь снова в пространство, как бы и ни к кому. - Наконец он входит к нам. Мы все встаем, потому что невозможно сидеть, когда он входит. Сам он невысок, кряжист, армейский полковничий мундир ладно сидит на нем. Глаза холодны и глубоки. Движения размеренны. Он садится в кресло и сидит, ровно Бонапарт, ногу чуть вытянул...

- Кто же он? - спросил ротмистр хрипло.

Но Авросимов не отозвался. Распаленное воображение безумствовало. Теперь он совсем явственно видел все, что воображал, а попутчики его нисколько не заботили. Они сидели, вытянув длинные шеи и раскрыв глаза. Авросимов даже позабыл, что он в санях и какая печальная миссия ему предстоит, он видел, как он подошел к таинственному незнакомцу, на ходу оправляя свой майорский мундир, и сказал ему, словно век уже целый был с ним близок:

- Судьба не часто балует нас встречами.

- Полноте, - улыбнулся полковник, - с нашими-то заботами в наш век можно ли видеться чаще? Господа, - обратился он к остальным, - мы все продрогли с дороги, не выпить ли нам чего?

- Пусть ротмистр распорядится, - сказал Заикин.

Покуда люди по приказанию ротмистра подавали, приехавшие уселись поплотнее.

- Я было согласился с вашими республиканскими воззрениями, - сказал подпоручик полковнику, - но мысль об непременном цареубийстве столь для меня ужасна, что она меня от вас отдаляет.

- Какая же республика, коли жив монарх, пусть даже бывший? - жестко отпарировал полковник. - Что это вы? Да разве вас кто силой тащил к нам? Вот ротмистр Слепцов полный наш антагонист, так что ж из того? Я могу уважать врагов.

- Какой я враг, - засмеялся ротмистр, - я, может быть, более друг, чем вы предполагаете... Я хочу вас предостеречь от неверного шага, но понятия благородства мне не чужды. Я выдавать не способен, господа, я просто арестовываю. Я даже понимаю ваш пафос, вы где-то там по-своему правы, и все-таки, господа, когда час ударит... Вы понимаете?... Но пока вы в моем доме, прошу, господа, откушать.

Аромат гвоздики почему-то распространился по комнате. Все потянулись к бокалам и с наслаждением отхлебнули.

- Вот видите, - сказал ротмистр, - как хорошо мы сидим в тепле и наслаждаемся беседой и вином, а ведь осуществись ваши планы, господин полковник, и ничего этого уже не будет, а будет холод, кровь и братоубийство.

- Вздор какой, - засмеялся подпоручик, - просто вино и другие прелести тогда будут для всех.

- Это вот и есть вздор, - сказал ротмистр, - ибо всем всего никогда не может хватить. Так не бывает. Это же не сказка какая-нибудь. Да и зачем простому человеку то, что привычно нам?

- Ах, не в этом дело, - сказал подпоручик. - Но когда наступит народное правление, тогда один не будет унижать других, тогда наступит расцвет искусств...

- Позвольте, - засмеялся ротмистр, - но народное правление - это ведь тоже власть, а власть, господа, шутить не любит. Сегодня одним плохо, а завтра другим. Какой же резон в ваших словах?

- Короче говоря, вы исповедуете рабство, - сказал полковник, - но это анахронизм...

- А кто доказал сие? - снова усмехнулся ротмистр.

- Это очевидно, - сказал полковник.

- Нет, нет, - вмешался Авросимов, - я не вижу ни у одного из вас резона, не вижу.

- Значит, вы утверждаете, что республика не может быть без цареубийства? спросил подпоручик полковника. - Вы настаиваете?

- Это не главное, - ответил тот. - Почему вы все время это помните? Вы же поклялись освободить отечество:

- Да, но он присягнул царю, - сказал ротмистр.

- Не беспокойтесь, господин подпоручик, - мрачно усмехнулся полковник, думайте об избавлении родины от рабства. Царя я беру на себя...

...В этот момент кибитку тряхнуло. Это словно подстегнуло усталых коней, они понеслись пуще, а Авросимов прекратил свои фантазии.

- Кто же этот полковник? - спросил ротмистр упавшим голосом.

- Я знаю, - сказал подпоручик. - Но выдумки вашей хватило не намного, сударь.

- Отчего же? - сказал ротмистр Слепцов. - Ротмистр Слепцов в вашем повествовании выглядит вполне благопристойно. Хотя, что касается таинственного полковника, я-то догадываюсь, сударь, кого вы имеете в виду, это не вполне соответствует истине, уж поверьте.

В этот момент кибитка стала, послышались хриплые голоса, в окошечко виднелась ямская изба, и на утоптанном снегу золотилась раскиданная солома... Пришла пора смены усталых лошадей.

- Поскучайте-ка, господа, - сказал ротмистр и выбрался наружу.

Авросимову совсем было показалось их путешествие мирным, и он готов был фантазировать и дальше, поскольку это доставляло удовольствие его попутчикам, но тут, не успел ротмистр выйти, как тотчас немолодой жандармский унтер, ехавший в задней кибитке, оказался у распахнутой дверцы, и полез внутрь, и уселся рядом с Заикиным.

Наш герой как бы очнулся, ибо это напомнило ему о цели их путешествия, что тюрьма не спит, бодрствует. И тут он взглянул на подпоручика. Тот сидел с печальной усмешкой на устах, словно знал наперед, как все случится, хотя, может, и в самом деле знал.

"Вот как наяву-то жестоко все, - подумал Авросимов. - Сидит унтер, будто его кто врыл сюда, и хоть ты убейся - с места не сойдет, и жилы у тебя вытянет, коли ему велят... А кто он? А он мой соплеменник, брат мой..."

- Хороший день нынче, - обратился к унтеру Авросимов. - Что за охота в кибитке сидеть? Шли бы погуляли.

0

43

- Ваше высокоблагородие, - раздельно произнес унтер, - мы уж вернемся нагуляемся. Нынче нам нельзя-с.

- Простыть боитесь? - спросил наш герой.

- А как же-с, - засмеялся унтер, довольный, что с ним молодой рыжий в пышной шубе господин ведет беседу. - У нас простужаться никак невозможно, - и одними глазами указал на подпоручика, который словно и не слышал этого разговора. - Я бы и рад прогуляться, да ведь простынешь, - он засмеялся вновь. - Мне перед отъездом строго-настрого велели: мол, гляди, Кузьмин, ежели простынешь!.. Мол, лучше обратно не вертайся - лечить зачнем.

- А больно лечат?

- Ох, и не спрашивайте лучше, ваше высокоблагородие, аж до самых печенок, и не встанешь опосля... Так что лучше я в тепле посижу.

- А зачем же, Кузьмин, так больно-то? - спросил Авросимов, начиная испытывать раздражение и не понимая, отчего оно в нем вдруг пробудилось. - А может, это хорошо, Кузьмин, что так лечат? Может, без этого нельзя?

- Без этого, знамо, нельзя, - уже не улыбаясь, сказал унтер. - Кабы можно было - не лечили бы. Да я этого избегну.

- А ты сам-то, Кузьмин, других лечил?

- А как же, ваше высокоблагородие, бывало-с. У меня рука верная.

Тут подпоручик резко оборотился к нему. Унтер засмеялся.

- У меня рука верная, - повторил он.

- А не совестно вам рассказывать о своих злодействах? - с гневом спросил Заикин, весь бледнея.

- Так что, ваше высокоблагородие, - подмигнул унтер Авросимову, - как надобность будет, вы не сумлевайтесь: у меня рука верная.

Авросимову захотелось вскочить наподобие медведя и взмахнуть руками, чтобы унтер, прошибив дверцу, летел в снег, и глядеть, как он там будет извиваться, но следующий вопрос подпоручика остановил его.

- Неужто вам так лестны ваши обязанности? - спросил Заикин.

Унтер успел только подмигнуть Авросимову, как дверца распахнулась, и ротмистр Слепцов, румяный и счастливый, предстал пред ними.

- Ну-с, - сказал он, - можно и отправляться.

Тут унтер начал покорно выбираться вон, чтобы уступить место ротмистру, и Авросимов глядел на его напрягшуюся шею, пока он медленно сползал с сиденья и протискивался в дверцу, и сердце нашего героя сильно скакнуло в груди, ударилось обо что-то, и он ринулся к выходу... От сильного его толчка унтер рухнул в придорожный снег, распластавшись, и наш герой заторопился следом, будучи не в силах удержаться в кибитке.

- Ба, - засмеялся Слепцов, - что за оказия!

- Ноги размять, - сказал Авросимов. - А ты что же это падаешь, любезный друг? - обратился он к унтеру, который наконец поднялся.

- Ваше высокоблагородие меня толкнули-с маленько, - сказал тот, стряхивая с шинели снег и недобро поглядывая на нашего героя.

- Пьян ты? - спросил, смеясь, Слепцов. - Ступай на место!

Жандарм заковылял к своей кибитке. Золотая соломинка пересекала его спину.

Первое время они ехали молча.

Подпоручик, бывший свидетелем странной сцены, разыгравшейся перед ним, изредка взглядывал на Авросимова; ротмистр, вспомнив о дорожных фантазиях нашего героя, вдруг поник лицом, глаза его сделались печальны и настороженны, счастливое выражение исчезло.

Что же касается нашего героя, то он попросту спал или делал вид, что спит, во всяком случае, глаза его были закрыты, голова откинута, а щеки терялись в густом приподнятом воротнике.

И все-таки он не спал, а, полный случившимся, заново все это переживал и изредка поглядывал синим своим торопливым глазом на бедного подпоручика, лишенного даже права постоять за себя.

Тут перед нашим героем возникла давняя сцена в злополучном флигеле, когда прекрасные его, Авросимова, друзья и Сереженька, покойный ныне, допытывались у капитана, как же это он смел даму оскорбить, хотя он никакой дамы (вот крест святой) не оскорблял, а посему дергался в разные стороны, не спуская взора с желтой ладони Бутурлина. И вот, вспомнив эту историю, наш герой, конечно, мог преспокойно двинуть псу по его напрягшейся шее, а после спрашивать, что, мол, случилось, и полезть обратно в кибитку, недоуменно пожимая плечами, то есть он так и поступил, да удар был слишком вял (вот жалость!), так, толчок какой-то.

- Простите, господин подпоручик, - вдруг сказал ротмистр, - я вынужден был приказать унтеру занять мое место на время стоянки, хотя сие вовсе не указывает на мое к вам недоверие, а просто инструкция...

- Да уж пожалуйста, - откликнулся Заикин, не поворачивая головы, поступайте как знаете, сударь.

- Но вы не должны на меня быть в претензии, ей-богу... Давайте-ка обо всем забудем, а попросим господина Авросимова продолжить свои фантазии, а там, глядишь, и моя Колупановка вывернется.

- Эээ, - сказал Авросимов, - я и придумать больше ничего не могу. Ведь вот как стройно все получалось, а тут не могу, да и только. А вы, господин ротмистр, стало быть, и мне не доверяете, ежели считаете долгом своим жандарма...

- Да что вы, Господь с вами, - обиделся Слепцов. - Но видите ли, какая штука. Ежели, предположим, преступнику вздумается бежать и он, ваш пистолет отобрав, вам же его в лоб и уставит, вы ведь, милостивый государь, руки вскинете, и все тут, верно?

- А жандарм? - усмехнулся наш герой.

- А жандарм, сударь, при исполнении служебных обязанностей и рук подымать не смеет, а ежели и поднимет, так чтобы на преступника накинуться...

В этом ответе ротмистра было ровно столько резону, чтобы не возражать, а только глянуть краем глаза на подпоручика, которого так открыто именовали преступником.

Ах, милостивый государь, мы всегда беспомощны, когда правы, ибо неправота лихорадочно обзаводится доказательствами, и она тут же все это вывалит вам, и вы отступите, ибо она свое дело знает, а правота об том не заботится: мол, ежели я правота, так и без всего всем ясно, что я правота. Вот так.

Наконец, как снова поменяли лошадей, и уже другой, молоденький жандарм насиделся в кибитке вместо унтера Кузьмина, они снова тронулись. Авросимов почувствовал, что голод его истерзает и холод замучает, а каково-то подпоручику в его шинелишке?

Ротмистр словно услыхал его размышления, а может, и его проняло холодом да голодом, но он первым нарушил длительное молчание и сказал подпоручику:

- Вы простите, сударь, что я так долго не распоряжаюсь покормить вас. Ежели на пути - так мы время потеряем, а уж доберемся до Колупановки, там вам будет все, чего ни пожелаете, ей-богу.

- Да я уж терплю, - улыбнулся Заикин, - мне другого исхода теперь нет.

Поверите ли, как это ужасно, когда человек улыбается, произнося горькие слова!

И наш герой об этом же подумал, и снова волна сочувствия к подпоручику и расположения к ротмистру окатила его.

"А ведь он мог бы и не извиняться, - подумал Авросимов, - а он вот извиняется".

Так они ехали. День, как это говорится, миновал, и веселое да недолгое северное солнце закатилось, только краешек его багровый еще маячил над лесом, отчего сосны да ели протянули длинные тени, синие и неподвижные. И вот тогда, когда мучения голода и молчания и всяких мыслей достигли уже предела, кибитка скользнула в лес, вынырнула затем и перед путниками открылась восхитительная картина. Тракт серебрящейся змеей уходил вниз, к застывшей реке, за которой снова начинался взгорок. На том взгорке, в зимнем саду, расположилась белая усадьба, и восемь колонн отчетливо вырисовывались в сумерках, а за усадьбой, за садом, тянулась Колупановка, переваливаясь с пригорка на пригорок, будто старая баба с коромыслом.

Вожделенные тепло и сытость были теперь рукой подать, но смутное ощущение тревоги, уже знакомое, пропавшее было на солнышке, снова шевельнулось в душе нашего героя.

- Господа, - сказал ротмистр Слепцов, - мне, господа, очень по душе пришлись ваши фантазии, - и он кивнул нашему герою. - Давайте же сделаем вид, что нет перед нами этой печальной цели, что мы просто завернули сюда для отдыха и все мы равны.

- Мне все равно, - не поднимая головы, отозвался подпоручик. - Поступайте, как сочтете нужным.

0

44

- Вот и славно, - обрадовался Слепцов. - Я жандармов отправлю в деревню, чтобы они нам глаз не мозолили, да велю им молчать обо всем. Мы славно отдохнем, господа.

Будто услыхав слова об отдыхе, кибитка ринулась с пригорка, пересекла реку по синему льду и заскрипела по садовой аллее. Вот и усадьба. Вот и крыльцо под снегом. И точно: молчаливая дворня застыла на том крыльце. Кибитка остановилась. Ротмистр распахнул дверцы. Его радостно заприветствовали, и это разлило по всему телу нашего героя умиротворение и предвестье покоя.

Повсему дом этот был построен недавно, всего в конце прошлого века, но как-то быстро обветшал; видимо, сырость и ветры, дующие на взгорке, решительно творили свое дело, так что колонны облупились, а в широких и гостеприимных сенях паркет кое-где вздыбился и отстал, так что руке доброго и неумелого деревенского мастера пришлось там и сям оставить следы своего мастерства в виде желтых сосновых заплат, прочных, но грубых.

Правда, этого никто толком и не замечал из приехавших, ибо челядь так искренне радовалась приезду барина, а путники так сильно продрогли и оголодали, что обволокшее их тепло и пробивающиеся с кухни нехитрые и здоровые ароматы приятно закружили головы.

- А вот и Дуняша, - громко провозгласил ротмистр, - хозяйка сего гнезда, и указал рукой на черноглазую вострушку, которая, вспыхнув вся от радости и смущения, загородилась концом белого платка.

- Милости просим, - пропела она из-за этого своего прикрытия.

- А что, Дуняша, чем ты нас побалуешь? - спросил ротмистр, скидывая шинель и знаком приглашая попутчиков последовать его примеру.

- Чем же вас баловать, свет вы наш? - пропела Дуняша, уже не таясь.

Авросимов глянул на подпоручика. Тот стоял в стороне, уже без шинели, и, если бы не небритые щеки, можно было бы подумать, что он и впрямь прикатил сюда в гости, а завтра, на заре, помчится обратно к Настеньке своей или еще к кому, ибо у всякого есть к кому торопиться.

- Будто ты и не знаешь, чего я люблю, - засмеялся ротмистр. - И гостям моим будет любопытно.

И тут она опустила глаза.

"Эге!" - подумал наш герой, любуясь девушкой.

- Идемте, господа, - пригласил ротмистр, и процессия тронулась.

Вечер выдался особенный, надо вам сказать. В тесной, но гостеприимной столовой круглый стол встретил путников уже припасенной на нем семьей графинов и графинчиков, поигрывающих отраженным светом свечей, хитросплетением граней и тонов от белого до темно-вишневого.

Старые и позабытые вниманием кресла были удобны и мягки, даже легкий скрип не нарушал уюта, а, напротив, добавлял к нему нечто, подобное песенке сверчка.

Еще не успели уставить стол обещанными яствами, а уж у дверей вдоль стены начали выстраиваться девушки, готовые грянуть песню.

Ротмистр Слепцов глядел на их приготовления с улыбкой. Особенно он вспыхивал, стоило только милой Дуняше посмотреть на него. Вдруг он наклонился к подпоручику:

- Все это ради вас, милостивый государь... Я хочу, чтобы вы поняли, как я к вам отношусь. То, что там, в Санкт-Петербурге, - все это вздор. Истинное здесь. Видите, как вам все рады? Вон и Дуняша, а она иной петербургской барышне не уступит, и она... Видите? И все это для вас... Как она их расставила с толком...

- Благодарю вас, - отвечал подпоручик, обводя рассеянным взглядом сборище. - Благодарю...

- Ах, грустно мне глядеть на вас, - шепнул Слепцов, - да не горюйте, все обойдется...

Генерал очень доволен, что вы сами вызвались место указать. Будет вам снисхождение...

В этот момент подали щи. Аромат их был так силен и густ, что бледное лицо подпоручика покрылось пятнами и по горлу прошла судорога.

- Однако вас любят ваши люди, - заметил Авросимов ротмистру.

- Ах, - сказал Слепцов, - мой батюшка был человек крутого нрава, да скоро уж год, как помер. При нем им житья не было. А я человек добрый, и им со мной хорошо. Вот Дуняша, видите? Она теперь у них главная хозяйка. Я рад, что им хорошо. Они ведь тоже люди, не правда ли, сударь? А вот друзья господина подпоручика утверждают, что сие - рабство... Так ведь что понимать под рабством? Вы вот спросите-ка их: хотят они со мной расстаться? Спросите... А ведь у другого и вольный - раб, ей-богу... Однако вот и щи. Прошу вас, господа, без церемоний, - и он первый поднес ко рту дымящуюся ложку.

Остальные сделали то же самое. Теперь полагалось приступить и к вину. Ротмистр поднял рюмку. Вино заиграло на свету. Дуняша, не сводящая глаз с барина, махнула рукой, и хор повел вполголоса:

На заре, на заре

Настя по воду пошла...

"Опять Настя, - подумал наш герой, млея от вина и щей. - Опять Настенька".

- Как они вас ублажают, - засмеялся ротмистр подпоручику. - А как они ведут! Слышите? Эти вот, что фальцетом, плутовки. Ах, словно ниточка натянутая!..

Настя по воду пошла...

Действительно, милостивый государь, хор был ладен и чист, и высокие голоса девушек вызывали в сознании образ прозрачного ключа с прохладным бархатным дном.

Белой рученькой качнула,

прощай, матушка моя!..

И по этому прохладному дну - две быстрые тени: золотая и серебряная, две легкие тени, которых и не углядишь, ибо над ключом склонились стебли да цветы и от них тоже тени, и они тоже переплелись. А вода звенит:

...Ты прощай, ты прощай,

ты не спрашивай: "Зачем?"

Две тени, золотая и серебряная, это ведь - две рыбки, это ведь символы чистоты и веры. Они, хоть слабые да беспомощные, но разве ж не они нам мерещатся? Нам, погрязшим в крови и безумстве? Поглядите-ка на Дуняшу, какие у нее руки! И два передних белых зубочка слегка приклонились один к другому... Когда их видно - голова кружится.

...Ты не спрашивай: "Зачем?"...

Тут, глядя на эту царевну, все позабудешь: и Милодору, и Амалию Петровну, и горести свои. Пой, рыбка золотая! Звени...

Под горой стоит рябина,

красны ягодки на ней

- Ешьте, ешьте, друг золотой! - сказал подпоручику Слепцов. - Пейте, ни о чем не горюйте. Ах, Дуняша, как она их!.. Как поют они, как поют!.. Вы и мои слова давешние забудьте, будто их и не было. Генерал Чернышев, после того как Пестеля арестовали, никак в себя прийти не мог - руки дрожали. Наливайте, пейте... Эй, вина!

Тотчас две темные молнии метнулись по комнате, забулькало вино, круглый стол сузился, и сидевшие за ним сошлись лбами и поглядели в глаза друг другу. Наш герой отчетливо ощущал прикосновение горячего лба ротмистра и холодного, влажного - Заикина.

- Вы принимали участие в арестовании Пестеля? - спросил подпоручик, борясь со сном.

- А как же, - вздохнул ротмистр. - Куда генерал, туда и я.

- А не боялись, что он стрелять будет? - спросил Авросимов, надавливая лбом на лоб ротмистра.

- А вы его жалеете? - в свою очередь полюбопытствовал ротмистр.

Под рябиной стоит Ваня,

одною его люблю!

Тут хор стих, затрепетал весь, будто ключ чудесный помутился, будто непогода какая ударила, будто ветер набежал и спутал стебли да цветы, и золото да серебро потускнело на рыбках, притихших в той темной воде, где донный ил под их плавниками всплыл вдруг, загораживая все от людских глаз.

Одною его люблю

Господи, да почему же грустно-то так? Да ты люби, люби! Радуйся! Уж коли он ждет тебя под той рябиной чертовой, так, стало быть, любит Брось ты коромысла свои дурацкие, падай в охапку к нему, цалуй! Счастье-то какое: любит! Тут одни других арестовывают, кто смел - тот и съел, а этот-то, под рябиной который, он ведь тебя любит! Ждет тебя, дуру. Чего ж ты плачешь-то?

Вино уже успело пробежаться по всем жилочкам и теперь жгло огнем.

- Не пойму я, - зашептал ротмистр нашему герою, - чего вас-то с нами послали? Вы мне всю обедню испортите. Какой он, Пестель, однако, в вашем воображении герой. Вы что, за дурака меня держите?

Авросимов глянул на Дуняшу Она и сама на него глядела, не чинясь, без скромности. "Ты одна, одна в душе моей, Дуняша!" - крикнул он про себя, но она покачала головой, да так грустно: нет, мол. Не верю.

0

45

- Запомните, сударь, - совсем трезво сказал ротмистр. - Пестель - глава заговора, и всякое упоминание его имени с симпатией может порядочным людям прийтись не по вкусу. Уж вы, господин Авросимов, выбирайте, чью сторону держать, да чтоб об том известно было...

Выбирайте, выбирайте... Вот она и выбрала того, который под рябиной. И с матушкой попрощалась.

Девушкам поднесли вина. Они выпили все разом. Утерлись белыми рукавами. Поклонились. И с самого краю откуда-то, будто месяц выплыл в лодочке, потянулся голосок, один-единственный:

Не плачь, не плачь обо мне

Не плачь, не плачь обо мне

- Ой, ой! - закричал Слепцов. - Сердце разорвете!

Воистину сердце разрывалось от звуков этого голоса, при виде Дуняши и подпоручика, который уже не ел, не пил, а сидел, высоко подняв голову, закрыв глаза, неподвижно, будто и нет ничего вокруг. Наш герой подумал, что паутинка прочно вкруг Заикина обвилась. А на что же он, бедняга, надеялся, когда в Комитете божился, будто знает, где она лежит, страшная Пестелева рукопись? Да как божился! "Я, я, я знаю! - говорил как в умопомрачении. - Велите меня послать! Я укажу". Но это сомнение вызывало, ибо не мог бедный подпоручик иметь отношение к тому, как рукопись прятали. И генерал Чернышев, тот главный паучок, собаку съевший в таких делах, тогда и спросил: "Вы сами зарывали?" "Сам, сам!" - крикнул Заикин, бледный как смерть. Ах мальчик, а не напраслину ли ты на себя возвел? И он, Авросимов, строчил тот протокол, и голова его гудела в сомнении. Ведь, судя по всяким там намекам, братья Бобрищевы-Пушкины к сему причастны были, но они сами - ни в какую, а он вызвался. Уж не обман какой? Не для отвода ли глаз? "Значит, вы сами зарывали? - спросил Чернышев. А передавал-то вам уж не сам ли Пестель?" - "Я сам зарывал, - отвечал подпоручик, - а кто передавал, сказать не могу". Тут он, мальчик этот, побледнел пуще прежнего. "Да как же так, - удивлялся Чернышев, - вас в те поры и в Линцах-то не было". - "Был! - снова крикнул Заикин. - Проездом был, ваше превосходительство. Случай свел". Ну вот, случай так случай, бедный мальчик-подпоручик, какая вокруг паутинка!

Наш герой поднял от раздумий голову и тут увидел, что девушки уже покидают комнату, и одна лишь Дуняша замешкалась в дверях, и обернулась, и снова глянула прямо в глаза ему.

- За такую песню полжизни отдаю, на! - крикнул ротмистр. - Да бери же ты!..

Но Дуняша все глядела на Авросимова и так вот, не сводя с него глаз, и вышла прочь, и исчезла за дверью.

Пора было и ко сну отправляться.

- Она на меня так глядит, - сказал ротмистр, - что все во мне переворачивается. Верите ли, иногда даже думаю: да пропади всё! ан нет, утром-то и отойдешь...

- А вы не удерживайте себя, - сказал Авросимов. - Уж ежели она именно вам улыбку шлет, чего же ждать?..

- Что вы, господин Авросимов, - засмеялся ротмистр, - у нее жених...

- Да черт с ним, с женихом! - выпалил наш герой. - Да вы его на конюшню! Чтоб он знал...

- Это невозможно, сударь, - изумленно сказал Слепцов. - Это не в моих правилах.

Они разбудили уснувшего в своем кресле подпоручика, и все трое медленно отправились по коридору.

Представьте себе длинный коридор. Одна его стена глухая, увешанная картинами, писанными маслом, в золоченых рамах, из которых выглядывали тусклые физиономии ротмистровых предков; по другой стене - две двери, ведущие в комнаты, предназначенные нашим гостям: первая - Авросимову, вторая подпоручику, а сам ротмистр намеревался устроиться в дальней, венчавшей коридор.

Сон у подпоручика как сдуло, ибо, привыкший к казематам крепости, он никак прийти в себя не мог от благ, выпавших на его долю, когда ни цепей, ни охраны, а сытость и любовь.

- Вы не сомневайтесь в моей порядочности, - сказал ему ротмистр. - Я, конечно, связан присягой и приказом, но что касается моего дома - здесь вы можете чувствовать себя вполне свободно. Уж как могу, я стараюсь облегчить вашу участь, вы это, надеюсь, видите...

Подпоручик, тронутый всем этим, горячо благодарил доброго хозяина и вошел в свою комнату.

Авросимов также, в свою очередь, поблагодарил хозяина за хлеб-соль да ночлег.

- Вот моя комната, - сказал ему ротмистр. - Так уж коли что, не стесняйтесь меня будить, - и отправился, не найдя для нашего героя ни одного ласкового слова.

Авросимов неловко хлопнул дверью и огляделся. Комната была невелика, но уютна. Большое окно смотрело в зимний сад, озаренный новой луной. От нее пятно лежало на паркете. По стенам темнели картины, старинное кресло, обращенное к окну, словно приглашало утонуть в нем. Кровать была широкая, и Авросимов тотчас вспомнил гостиницу и недавнее свое приключение. Он уселся в кресло. Оно продавилось, зазвенело под ним, закачалось.

И тут же возник, пронзительней, чем раньше, уже знакомый зов, и серая невероятная ночная птица бесшумно снизилась и повисла над головой нашего героя, принеся с собой тревогу.

За стеной отчетливо кашлянул подпоручик. Скрипнула половица раз, другой, и уже пошел скрип, не переставая. Заикин метался по комнате.

Авросимов скинул сюртук, чтобы легче дышать в душно натопленном доме, и английский пистолет хлестнул его рукоятью по коленке. А надобно вам сказать, что великолепное сие оружие, с помощью которого мы сокращаем свой и без того короткий век, покоилось в суконном кармашке, специально сооруженном нашим героем с таким расчетом, чтобы сей кармашек приходился как раз слева под мышкой, тем самым всегда скрытый просторным сюртуком. Что побуждало Авросимова так удобно приспособить оружие, он, верно, и сам не знал. Скорее всего, была это для него обольстительная заморская игрушка, одно обладание которой возвышало в собственных глазах, ибо он и представить себе не мог реальных возможностей сего пистолета, предпочитая наказывать обидчика, да и то в крайнем случае, руками, по-медвежьи.

А зов не умолкал, а, напротив, усиливался. Кто призывал к себе нашего героя? Кто это там, где-то, на него надеялся? Чья обессиленная душа, запутавшись в сомнениях и страхе, нуждалась в нем так отчаянно и горячо? И вот пистолет английский, блеснувший под луной, легко в ладонь улегся, и все тело нашего героя напряглось как бы перед прыжком, и уже не было ни усталости, ни хмеля, а лишь учащенное дыхание - предвестье безумств.

Скрип половиц прекратился. Подпоручик, видимо, улегся наконец, бедный. Зато из коридора послышались новые шаги, тихие и вкрадчивые. Кто-то шел осторожно, словно опасаясь расплескать воду. "Дуняша!" - мелькнуло в голове нашего героя.

"Руфь умылась, намастила себя благовониями и надела нарядные одежды, а потом отправилась в поле..."

"Я Руфь, раба твоя, простри крыло свое на рабу твою..."

Авросимов распахнул дверь. Испуганное лицо Дуняши возникло перед ним. В белой руке она высоко держала свечу. Страх ее пропал, едва увидела она нашего героя. Она улыбнулась, и два зубочка ее передних будто поддразнили Авросимова. "Нет, нет", - покачала она головой.

- Голубушка моя, - зашептал он с болью, - я зла тебе не желаю... Я тебя выкуплю, вот крест святой...

- Господь с вами, - рассердилась она, - да зачем мне ваш выкуп? Пустите, барин... - и снова улыбнулась, показывая два зубочка. - Вы своих лучше выкупайте, а нам не надобно...

"Чем снискала я в глазах твоих милость, что ты принимаешь меня?.."

И Дуняша медленно, словно в церковь, прошествовала по коридору и, отворив дверь в комнату ротмистра, скрылась за ней.

И снова наступила тишина.

"Нет, господин мой, я жена, скорбящая духом..."

Авросимов воротился к себе, понимая, что отныне сну не бывать. Неслышимые в коридоре, снова явственно заскрипели в соседней комнате половицы. И вдруг наш герой различил в стене дверь, которой раньше и не заметил. Он нащупал ручку и потянул. Дверь поддалась со скрипом. Половицы смолкли.

- Кто здесь? - тихо спросил пленный.

Что было ответить ему? Ах, стон твой напрасен, напрасен, ибо ты пока еще вольная птица и крылья твои не связаны, не перебиты.

0

46

- Это вы? - удивился Заикин, различив в темноте неясную фигуру нашего героя. - Что вам угодно, сударь? Вы следите за мной совсем уже бессовестно...

На это наш герой не смог ничего возразить. Он молча прошел к креслу и уселся.

- Вы пользуетесь тем, что я пленник и не могу проучить вас, - продолжал меж тем Заикин, но в голосе его было уже недоумение и даже сочувствие, ибо лицо нашего героя, освещенное луной, являло такую скорбь, такое нечеловеческое страдание, что у всякого порядочного и не лишенного чувств человека сердце не могло не дрогнуть.

А бедный подпоручик, как вы, вероятно, успели уже заметить, как раз относился к категории людей порядочных и добросердечных, а посему, превозмогая собственные несчастья, он подсел к Авросимову, чтобы поинтересоваться, что же с ним приключилось, а может быть, и облегчить страдания.

- Сударь, - произнес наконец наш герой, - не корите меня понапрасну. Я действительно в полном расстройстве, и мне нужно было увидеть хоть одну живую душу. Клянусь вам, что я случайно обнаружил эту дверь и, услыхав, что вы не спите, пришел к вам. Но не с просьбой о помощи рискнул я совершить сей шаг; никто помочь мне не в силах, но, зная, что вам и самому крайне тяжело, я питаю надежду хоть в малой мере облегчить ваши страдания.

Подпоручик выслушал это признание с крайним удивлением, но произнесено оно было с такой искренностью, обстановка была так невероятна, что не поверить ему было нельзя.

"Дуняша, чем доказать благородство свое?.."

- Сударь, - продолжал Авросимов, - перед самым отъездом сюда я имел случай встретиться с Павлом Ивановичем, - при этих словах подпоручик стремительно прикрыл лицо руками. - Не буду клясться вам, что я разделяю ваши взгляды, сударь, даже больше того, скажу вам, что полковника Пестеля я с первых дней невзлюбил как злодея, а нынче хоть и нет у меня к нему ненависти, но продолжаю его считать виновником наших с вами бед и несчастий...

- Вы заблуждаетесь, - глухо произнес подпоручик из-под ладоней. - Сейчас легко обвинять человека, который ни о чем другом и не думал, как о благе человечества... Но продолжайте, сударь, я слушаю вас.

- Я видел, как он поник головою при упоминании о своей рукописи, - с тоскою прошептал Авросимов. - Ведь ежели ее найдут и его мысли о цареубийстве подтвердятся, головы ему не сносить.

Тут произошло нечто чудесное: подпоручик вдруг словно принял целительных капель, словно окунулся в живую воду и вышел из нее обновленным и бодрым. Освещенное луной лицо его было прекрасно, большие глаза сверкали.

- Послушайте, - сказал он вдохновенно, - да вы чушь говорите! Пестель страдал от несовершенств общества так же, как и мы все, как и вы... Да уж вы позвольте мне всю правду вам говорить... Только вы этого не осознаете, а он осознал. При чем цареубийство, сударь? Россия отстала от Европы на пятьдесят лет, она от этого несчастна, и это не Пестелем придумано. Да при чем тут цареубийство?! Теперь, ежели все это свершилось бы, графу Татищеву многого пришлось бы лишиться, и генералу Чернышеву, и великому князю, и всему следственному Комитету, и всем губернаторам, сударь, и сенату, всем, всем... А уж о государе и говорить нечего. Вы понимаете? Им всем, всем, вы понимаете? Так как же им не безумствовать? Ведь что могло случиться! А цареубийство в Русской Правде и не поминается...

- А хорошо ли это? - воскликнул наш герой. - Обществу угрожать?

- Неправда, - сказал подпоручик, снова погасая, - сие неправда и неправда. Теперь легко возводить напраслину на пленного...

- Так ведь друзья на него показывали!

- Неправда, неправда, - забубнил подпоручик. - Какая ложь! Теперь легко всё вывернуть, переиначить. Да это неправда всё...

- Как же неправда, когда все об том знают?

- Неправда, неправда... Ах, не были вы в моем положении!

- Я жалею вас, верьте мне! - крикнул шепотом Авросимов. - Я обещаю, что в Петербурге помогу вам с Настенькой свидеться... Хотите? Я могу все ваши слова в протоколы с пользой для вас писать, с участьем... Мне вас жалко, жалко, жалко вас!

Подпоручик словно боролся с безумством: руки его дрожали, и он никак не мог застегнуть ворот помятого своего мундира, а застегнув, принимался расстегивать, а потом - снова, и слезы лились по бледному его лицу.

Наконец мальчик этот несчастный переборол себя: то ли застегнул пуговицу, то ли расстегнул, уж и не знаю, но он сел на кровать и затих.

И тут в тишине ночной, как песня издалека, возникли едва слышные шаги, вкрадчивые и нежные. Наш герой прислушался: шаги доносились из коридора. Затем смолкли. Авросимов будто увидел, как она идет в белой домотканой рубахе, крадучись, по коридору после отчаянной своей любви, и истерзанные губы ее кривятся в плаче ли, в бессильной ли улыбке, и два зубочка склонились один к другому, дразня, а для чего - неизвестно. Видимо, она прислонилась на мгновение к стене Но вот пошла. Старый паркет выдавал: скрип-скрип...

Тут наш герой, забыв о подпоручике, метнулся к двери и распахнул ее. Жандарм молоденький дремал, прислонясь к стене. Шагов не было слышно, но стоило Авросимову воротиться в комнату обратно, как снова они зазвучали. Теперь звук этот скрипящий доносился со стороны окна. Авросимов, совсем потерявший голову от всего происходящего, бросился к нему. Чье-то лицо, подобно луне, выплыло из-за стены и поползло по стеклу, а два недоверчивых глаза заглянули в дом. Наш герой узнал унтера Кузьмина, закутанного в тулуп. К счастью, луна в этот миг скрылась и подлый жандарм не смог разглядеть в комнате ничего подозрительного. Тут наш герой ощутил себя самого узником, и тоска охватила его.

Подпоручик, видимо, заснул, как был в мундире. Усталость свалила его.

Авросимов тихонько прокрался к себе в комнату, сбросил одежду, утонул в перине и с облегчением вздохнул.

0

47

12

Не отъехали они и десяти верст от любезной и гостеприимной Колупановки, как не проронивший до сих пор ни звука, а только вздыхавший Заикин обратился к ротмистру Слепцову с просьбой надеть на него наручники. Изумленный ротмистр попытался было отшутиться, но подпоручик глухим голосом настаивал.

- К этому нет никакой надобности, любезный мой друг, - сказал ротмистр, пожимая плечами.

- А я вас прошу, Николай Сергеевич, сделать мне одолжение, - потребовал подпоручик. - И другом меня, ради Бога, не кличьте Я этого имени недостоин.

На глазах его были слезы, и лицо сморщилось, по всему видно было, что рыдания душат его.

Ротмистр, удрученный таким неожиданным оборотом дела, нахмурившись и сжав губы, заново украсил руки пленника цепями, а затем, откинувшись на сиденье, застыл в неподвижности.

Что же произошло? Эта мысль не давала покоя нашему герою, и он совершал всяческие движения, дабы привлечь внимание подпоручика и, может быть, хоть как-то успокоить его и постараться выведать причину слез. Но подпоручик на Авросимова глаз не поднимал, будто его и не было.

Уж не ночной ли разговор тому причиной? Или следственное дело припомнилось и гордость в нем забушевала?

Так они ехали. Начинался февраль. Солнце вдруг скрылось. И мелкая снежная пыль забивалась в кибитку, так что пришлось воспользоваться взятыми из крепости казенными тулупами да валяными сапогами.

Так они ехали, похожие на горе-прасолов или на купчишек, наскоро меняя лошадей, в чем отказу им не бывало благодаря гербовой бумаге в руках ротмистра. На постоялых дворах им предлагали горячие щи и неизменную кашу, хорошо, когда с мясом, да если еще огурчиков соленых. Озябнув в дороге, они молча выпивали вина, чтобы несколько оживить закостеневшие свои тела, и проваливались в сон, не замечая ни клопов, ни тараканов.

Так они ехали. Но постепенно юг брал свое. А уже за Тульчином и вовсе потеплело, то есть не то чтобы наступила весна, но мороз спал и вьюга кожу на лицах не сворачивала.

Как ни пытался наш герой на протяжении всего пути вызвать подпоручика на разговор, ничего в сем деле не преуспел.

Не задерживаясь в Тульчине, они поскакали дальше и к полудню прибыли в Брацлавль, который отстоял от цели их путешествия всего на какие-нибудь пять-шесть верст. Чтобы не привлекать внимания посторонних, ротмистр Слепцов отложил операцию до глубокой ночи.

Кибитки остановились у постоялого двора, в котором, несмотря на захолустье, имелись даже отдельные комнаты.

Видя, что подпоручик совсем не заговаривает с Авросимовым и что последний ничего предосудительного не пытается предпринять, а сам тоже находится как бы в прострации, Слепцов успокоился и перестал глядеть на нашего героя волком.

Жандармам, предварительно еще в пути сменившим одежду, чтобы не вызывать подозрений у мирных обывателей, среди которых могли оказаться и сочувствующие злоумышленникам, Слепцов положил разместиться в общей избе, а подпоручику и нашему герою была предоставлена светелка наверху, так что, скрытые от посторонних глаз, они могли наконец отдохнуть после многотрудной бешеной скачки через всю Россию и Малороссию.

Разместив всех таким образом, ротмистр отправился искать местного исправника, дабы заручиться от него всякой поддержкой, всякой помощью, какая понадобится, не раскрывая даже и ему истинного смысла предстоящей ночной работы.

Дверь за ротмистром хлопнула, и молодые люди, я позволю себе называть их так, остались наедине.

Тут Авросимов разглядел, как сильно сдал подпоручик за дорогу, хотя слез он уже не лил, но грустные их следы хорошо запечатлелись на его исхудалом лице. По склоненной голове и невидящему взгляду можно было с легкостью догадаться, какие страшные бури опустошили за недолгий срок этот молодой организм, какие невероятные муки подточили эту, еще недавно здоровую, гордую душу.

Но как же было что-либо выяснить, ежели подпоручик по неведомой прихоти совершенно не замечал нашего героя и делал вид, что не слышит его слов, когда Авросимов предпринимал робкие, жалкие попытки вывести пленника из оцепенения. И здесь, в избе, покуда наш герой приводил себя в порядок и ломал голову, стараясь что-нибудь придумать,

Заикин лежал на лавке, опустив руки до полу, безучастный ко всему. Вдруг он сказал:

- Чего там говорить о благородстве, когда ложью за все расплачиваются...

- О чем вы, сударь? - спросил Авросимов, радуясь, что этот несчастный пришел наконец в себя, но подпоручик не отозвался.

Тем временем вернулся ротмистр, очень, по-видимому, довольный ходом дел, велел принести в комнату обед, и они втроем уселись за стол.

И вот снова они сидели друг против друга, но, так как, видимо, установившееся за последние дни молчание не способствовало аппетиту, ротмистр нарушил его первым.

- И все-таки армейская жизнь имеет много прелестей, - сказал он, бросая взгляд на подпоручика - Служить в Петербурге на виду у великого князя или у Самого - это вам ого-го... Вам, Николай Федорович, весьма повезло иметь службу в полку армейском.

Подпоручик молчал, и Слепцов продолжал:

- Вы, Николай Федорович, скоро вернетесь в свой полк, уж вы мне поверьте. Лишь бы наше с вами предприятие нынче прошло успешно.

Щи были отменны, а может, с дороги казались таковы. Неизменная каша была не хуже. И после обеда потянуло в сон. Подпоручик, закончив трапезу, так и не сказав ни единого слова, улегся на свою лавку и закрыл глаза. Ротмистр и Авросимов переглянулись.

- Давай спать, сударь, - сказал Слепцов. - Ночь нам предстоит нелегкая. У меня предчувствие.

Нашего героя такое предложение весьма обрадовало, ибо разговаривать с ротмистром не хотелось. После ночлега в Колупановке образ Дуняши не шел из головы Авросимова, и с тех пор стоило ему только остаться с глазу на глаз с ротмистром, как тотчас мучительное видение возникало в нем, как шла она по коридору с высоко поднятой свечой в руке, в белой домотканой рубахе, мимо брезгливых предков своего барина, к нему, чтобы ублажить его, лейб-гусарскую лису, забывая о плачущем женихе... Впрочем, как вы сами догадываетесь, наш герой не очень страдал сердцем за неведомого сего жениха, которого, может, и не было; но когда в душе вашей переплелись два коварства, а именно, когда к коварству Дуняшиному прибавлялось коварство ротмистра, суетящегося вокруг пленника, устраивающего представление со снятием цепей, с хором и прочим, и когда, словно две его тени, две жандармские физиономии показывались вам из дверей да из окон, тогда, милостивый государь, вам тоже было бы несладко.

О чем он пекся, этот розовощекий адъютант, раздавая обещания, похвалы и тайные угрозы? Кому служил? Богу, царю али собственной корысти? Хотя, ежели подумать, какая ему корысть? Но в то же время все-таки корысть, ежели его фортуна будет к нему милостива и рукопись будет отрыта.

А ему, Авросимову? И месяца не прошло, а деревня забыта, где был он сердцем спокоен и душой здоров; и матушка вспоминается все реже, и все больше иные картины маячат перед взором: то каземат, то флигель дивный, то Милодорочка, то граф... И голова теперь уже гудит, не переставая. И тайный зов, все тот же, тревожит чаще. Ах, Пестель, злодей, виновник всего!

"А признавайся-ка, Дуняша, на кого ты давеча глядела?"

Словно злая лихорадка мелко трясла нашего героя. Уже давно все спали, когда он, так и не избавившись от озноба, последовал за своими попутчиками. Но не успел он отдаться сну, как его забило сильнее, и он вскочил, подгоняемый неведомой силой, и побежал вон из избы, с постоялого двора, и бежал, покуда не очутился в знакомом коридоре, средь серых его стен, где опять слева на стене темнело пятно то ли от воды, то ли от выплеснутых щей. Рукоять пистолета горячила ему ладонь, зов о помощи раздавался то справа, то слева, то спереди. Скорей, скорей! Он торопил себя и задыхался и бежал по проклятому коридору к кому-то, зачем-то. Скорей, скорей!..

Тут его разбудили, и кто-то опять остался неспасенным.

Горела свеча. Спутники его торопливо одевались. Жандармы, и молоденький и унтер Кузьмин, находились здесь же и, закутанные в тулупы, напоминали ямщиков.

Наконец в двери тихонько постучали, вошел местный исправник, титулярный советник господин Поповский, как его небрежно представил ротмистр, не представляя ему, однако, своих спутников, как бы по забывчивости.

Исправник, на лице которого было написано страдание обойденного тайной человека, доложил ротмистру, что всё, мол, готово и люди с лопатами сидят в санях, дожидаючись.

Постоялый двор спал, когда они, предводительствуемые исправником, возносящим в руке мигающий фонарь, осторожно, словно тени, прокрались по лестнице, через сени и вышли вон.

Кибитки стояли у самого крыльца. В открытых дровнях в сене сидели молчаливые испуганные люди. Все устроились по своим местам, и ужасная вереница потянулась к селу Кирнасовке, туда, где, по рассказам, зарыты были страшные бумаги злодейского Павла Ивановича.

Перевалило за полночь, когда они достигли места. Ехали в полном молчании и разгружались так же. Сквозь темень проглядывали линия неподвижной реки, невысокий снежный берег да лес в отдалении. Фонари, прихваченные исправником, почти не светили, то есть желтые круги, падавшие от них, были малы и тусклы. Звякнули лопаты, кто-то выбранился испуганным шепотом.

Слепцов. Где же сие место, Николай Федорович?

Заикин. Погодите-ка, сударь. Я хочу оглядеться.

Исправник. А сей предмет железный или сундук?

Слепцов. Господин исправник, мы же с вами уговорились...

Исправник. Господи, вы меня не так поняли!

Слепцов. Может, вот здесь?

Заикин. Бог мой, да не дергайте вы меня!

Слепцов. На вашем месте я бы запомнил...

Исправник. Ежели не запомнили, так все напрасно...

Унтер Кузьмин. Ваше благородие, я на том конце стану, чтоб от села кто не подошел.

Слепцов. Ладно, ступай... Ну, что у вас?

Заикин. Пожалуй, здесь.

Исправник. Уж вы поточнее, милостивый государь. Ведь землю рыть, мерзлую землю.

Слепцов. Господин исправник, приказываю я и говорю я. Вы ведите рабочих.

0

48

Исправник. Да разве ж я претендую?

Заикин. Боже мой, какой позор, какой позор!

Слепцов. Возьмите себя в руки, Николай Федорович. Vous n'etes pas un homme(1).

Заикин. Легко говорить dans votre situation(2).

Лопаты глухо врезались в снег. Он был достаточно глубок и плотен, однако в скором времени уже обнажилась прошлогодняя трава. Послышался звук кирки, бьющей о мерзлую землю.

Слепцов. Дьявол! Так мы и до утра не управимся.

Исправник. Что вы, господин ротмистр. Люди застоялись - вмиг отроют. Ну-ка, ребята...

Заикин. Какой позор. Я совсем потерян.

Авросимов. Да вы успокойтесь. Сейчас найдут... Уж коли вам так того хочется...

Заикин. Оставьте меня...

Слепцов. Что?

Авросимов. Я успокаиваю господина Заикина. Он совсем не в себе.

Слепцов. Ну, что там?

Исправник. Покуда - ничего... Ежели предмет деревянный, он мог и сгнить, хотя... ежели срок недолгий...

Слепцов. Мы же уговорились.

Исправник. Да вы меня не так поняли.

-------------------

(1) Вы не мужчина (фр.)

(2) в вашем положении (фр.).

Слепцов. Что-то пока ничего, Николай Федорович...

Заикин. Да?.. Может, к дороге поближе?..

Слепцов. Ведь должен быть ориентир. Вы же военный...

Заикин. Да, да, конечно... Вот здесь... Точно, вот здесь...

Исправник. Что, не то место?

Слепцов. Ах, Николай Федорович! Да возьмите себя в руки. Здесь, что ли? А может, здесь?..

Заикин. Сейчас, сейчас... Боже, какой позор!.. Немного к дороге поближе...

Слепцов. Ну вот, видите! Время же потеряно, черт. Вы не суетитесь, Николай Федорович, не нервничайте, а еще раз проверьте. Вот черт!..

Исправник. Поразительно, как это в моей округе что-то зарывают, а я и не знаю. Ежели б предмет был железный, его легче было бы найти, я уверен. Он что, в виде погребца, да?..

Слепцов. Уймитесь наконец. C'est malhonnete!(1)

Исправник. Je veux faciliter votre tache(2). Вы меня неправильно понимаете.

Заикин. Ну, что там? Что же?..

Слепцов. Покуда - ничего. У меня предчувствие, что ничего и не будет. Это место не похоже на то, где можно что-нибудь зарыть.

-------------------

(1) Это же непорядочно! (фр. ).

(2) Я хочу облегчить ваш труд (фр.).

Заикин. Боже мой, боже мой...

Авросимов. А может, и не зарывалось ничего, а так, слух пошел?

Слепцов. Что?

Исправник. Здесь тоже ничего. Aucun resultat(1). Может быть, ближе к лесу? Quoique j'en doute(2).

Слепцов. Эй вы, что за остановки? Давайте, давайте!

Исправник. Странная у вас компания.

Авросимов. Чем же сударь?

Исправник. Этот прекрасный подпоручик очень удручен, как будто решается его судьба. J'ai vu ses larmes(3).

Авросимов. Это от холода, сударь.

Исправник. Bien sur(4). Он что, причастен?

Слепцов. Ну, что там у вас?

Авросимов. Вы потише, сударь.

Исправник. Я так и знал. Quelle monstruosite!(5)

Слепцов. И опять ничего. Вот черт!

Заикин. Может, они плохо роют? Mais je me souviens, je me souviens(6).

Авросимов. Вы не можете осуждать.

Исправник. Нет уж, могу! И даже смею!

-------------------

(1) Никакого результата (фр.).

(2) Хотя я сомневаюсь (фр.).

(3) Я видел его слезы (фр.).

(4) Естественно (фр.).

(5) Какое чудовищное злодейство! (фр.).

(6) Я же помню, помню... (фр.).

Слепцов. Ну что еще? О чем вы?

Исправник. Господин ротмистр, мы напрасно теряем время.

Слепцов. Это еще почему?

Исправник. Ежели недавно зарыт предмет, ежели тут недавно зарывали, как же могла трава сохраниться? C'est impossible, impensable(1).

Слепцов. Черт! Trahison!(2) Что же вы молчали?

Исправник. Я было пытался, но вы, etant de mauvaise humeur,(3) всякий раз обрывали меня...

Слепцов. Вы всякий раз говорили о чем угодно, только не об этом... Мы теряем время и деньги!.. Николай Федорович, голубчик, что же это, а?

Заикин. J'ai rien a vous dire(4).

Слепцов. Ладно, до рассвета есть время. Сделаем передышку и попробуем еще раз. А вы, сударь, подумайте хорошенько, черт возьми! Мы не можем partir bredoille(5).

Авросимов. Сударь, вспомните о том, кто несчастнее вас...

Заикин. Оставьте меня!.. Неужели вам радостна будет моя гибель?

Авросимов. Это не гибель, а жертва...

-------------------

(1) Это же невозможно, исключено (фр ).

(2) Предательство! (фр.).

(3) находясь в нерасположении (фр.).

(4) Мне нечего вам ответить (фр.).

(5) уходить с пустыми руками (фр.).

Заикин. Я уже жертвовал... Ничего из сего не вышло...

Авросимов. Да вы не сожалейте об том.

Заикин. Оставьте меня!.. Кабы вы знали про все, вы бы меня не мучили.

Слепцов. Да, действительно, глубже копать уже некуда. Вы ведь утверждали, что не глубоко, да?

Заикин. Говорил... Сударь, Николай Сергеевич...

Исправник. Люди готовы, можно начинать.

Слепцов. Мы начинаем, господин Заикин. Мы пробуем еще раз. На вашей совести...

Заикин. Хорошо, давайте еще раз... Помнится мне, что действительно ближе к лесу. Да, да, теперь вспоминаю. На той же линии, только ближе...

Слепцов. Здесь, черт возьми?

Заикин. Да, пожалуй...

Слепцов. Или здесь?

Заикин. Нет, нет, хотя, впрочем, возможно и здесь...

Слеп цов. Ну?

Заикин. Да, скорее всего, здесь... Да, я помню... Конечно... Николай Сергеевич, выслушайте меня...

Слепцов. А, черт... Господин исправник, приступайте...

И снова глухо ударили лопаты, и тяжелое дыхание копающих перемешалось с шорохом мерзлой земли. Что-то там бубнил ротмистр Слепцов, перебегая от одного мужика к другому, взмахивая руками в отчаянии или во гневе. Подпоручик черной тенью неподвижно застыл в стороне, и в его позе тоже сквозило отчаяние. Из лесу крикнула птица, кто-то позвал, пронзительно и тоскливо.

Мысль о том, что в сей тайной работе нет резона, все больше и больше терзала Авросимова. Действительно, уж коли страшен был заговор, так не бумажками этими, ради которых столько мук, и слез, и унижений. Или это опять игра? Уж не заигрались ли в нее, чтобы видимость была истинного служения? Вот и подпоручик так искренне, так чистосердечно восклицал, что, мол, все неправда, напраслина, что этого, мол, быть не могло, то есть не было склонности к цареубийству. Да мало ли, чего я понапишу! Нет уж, сударь, вы меня в действии уличите, а опосля и казните, а так я пред вами чист.

"А ежели он прав? - вдруг подумал наш герой с ужасом - Хотя кто же нынче посмеет это подтвердить? Противники-то разве подтвердят? А друзья ведь отрекутся..."

"Дуняша, как же ты от выкупа отказалась?"

А может, это ротмистр розовощекий ее принудил? Чего же она так печально глядела? Хотя чего же она так легко туда шла, словно в церковь, в своей домотканой рубахе? По этому скрипящему коридору?.. Ах, это не Пестелю по своему коридору идти... Жалеет ли он о своем поступке? Вестимо, жалеет, ежели бросился за кружкой перед ним, перед Авросимовым, который даже и не граф... Ах, вздор все, пустое. Вон он как перед графом сидит с дерзостью... Да где вы взяли дерзость-то? Как где? Или я не вижу? Да что вы, сударь, один страх и есть... Полноте, не страх вовсе, а скорбь... Да как он посмел, ротмистр несчастный, Дуняшу к себе силком заполучить?.. Как он мог правом своим воспользоваться, лицемер, говорящий, что они, мол, тоже люди!.. Ах, да оставьте вы, ей-богу, она как на праздник к нему шла... Вот как?

И надо было, покуда пистолет в ладони не охладел, ринуться к ротмистру в опочивальню, где он готовился к наслаждению, чтобы поднять его с ложа, его, считающего себя в полной безнаказанности. Ах, как вскочил бы он! "Перестаньте дрожать, сударь, я не разбойник. Надеюсь, вы не откажетесь от честного поединка... Где и когда?"

Исправник. Командир Вятского полка Пестель неподалеку здесь жил.

0

49

Авросимов. Ну и что?

Исправник. Хмурый был человек. Злодейство на его лице было написано. Как это он один, однако, против всех решился?

Авросимов. А нынче все против него...

Исправник. И поделом... Видите, как это ужасно, нарушать общий ход жизни!

Слепцов. Ну вот. Опять трава. Нас водят за нос, как детей! Предчувствие меня не обмануло. Я как знал, что вылазка будет неудачна. Николай Федорович, ваши шансы теперь - пыль. Vous comprenez a quel point votre situation est compliquee?(1)

Заикин. Боже мой, я сам во всем виноват! Какой невероятный позор. Je me sens menteur(2).

Слепцов. Vos regrets, vuos pouvez les garder(3). Они не помогают. Ладно, хватит. Que les juges decident(4). Господин исправник, отправляйте мужиков.

Заикин. Господин ротмистр, Николай Сергеевич. Je veux faire un aveu important(5). Теперь уже все равно.

Слепцов. Что еще?

Авросимов. А может, рытье до завтра отложить? Обдумать все...

Заикин. Ах, оставьте с вашими советами, Бога ради! Николай Сергеевич...

Слепцов. Да говорите, черт возьми! Soyez donc un homme! (6)

-------------------

(1) Вы понимаете всю сложность вашего положения? (фр ).

(2) Я чувствую себя лжецом (фр.).

(3) Раскаяния оставьте при себе (фр.).

(4) Пусть решают судьи (фр.).

(5) Я хочу сделать важное признание (фр ).

(6) Ну будьте же мужчиной! (фр.)

Заикин. Теперь уж все равно. Vous avez ete bon envers moi, et moi j'ai abuse de votre bonte(1). Я лжец. Мне нет прошения. Вы были мне как брат, как отец, а я j'ai tout detruis(2).

Слепцов. Подпоручик, перестаньте жаловаться, в самом деле. Je ne veux pas en entendre parler(3). Садитесь, господа, в кибитку.

Вот снова лошади рванули и понесли одуревших от усталости и разочарований людей к месту их ночлега.

В светелке, после того как расстались с неугомонным исправником, случилось маленькое происшествие, которое послужило началом дальнейших новых испытаний нашего героя.

Всему на свете есть предел, а нынче, то есть в эту злополучную ночь, душа Авросимова взбунтовалась. Истерзанный общим ходом дела, он, словно разъяренный зверь, затаившийся в кустах и выжидавший удобного момента, подкарауливал свою жертву, в которую велением души превратился ротмистр Слепцов. Все теперь в ротмистре возбуждало в нем гнев: и голос, и улыбка, и то, как он ходит, как ест, как стакан подносит ко рту...

- Послушайте, - сказал ротмистр подпоручику, сидящему на своей лавке в обреченной позе, - вы взялись меня одурачить? Я на вас положился и получил за это. Надо было мне держать вас за арестанта, а не за друга, в которого я поверил и которого полюбил всей душой.

-------------------

(1) Вы были ко мне добры, а я злоупотребил вашей добротой (фр.).

(2) растоптал это все (фр.).

(3) Я не желаю слушать (фр.).

Тут несчастный подпоручик заплакал, не стесняясь.

- Николай Сергеевич, - сказал он, плача, - я хочу вам сказать... но это, если вы... если это останется меж нами...

- Что же вы можете мне сказать? Что вы теперь можете?.. Ну говорите, говорите... Я даю слово...

- Николай Сергеевич, - проговорил подпоручик с трудом, - делайте со мной, что хотите... Я рукописи не зарывал...

При этих словах ротмистр побледнел и долго пребывал в оцепенении.

- Для чего же вы всё это проделали? - с ужасом и стоном спросил он наконец. - Вы понимаете, что это значит? Что же теперь, сударь?.. Но мне даже не потерянное время и невыполненный приказ столь ужасны, сколь ваша неблагородная ложь...

- Господин ротмистр, - проговорил подпоручик уже в полном отчаянии, - не называйте меня лжецом, - слезы так и текли по его лицу. - Да, я обманул вас, но в обмане моем не было злого умысла. Когда братья Бобрищевы-Пушкины отреклись от сего, а они, они ведь зарывали сии злополучные бумаги!.. так я решил взять на себя вину их... Всю дорогу, видя ваше со мной обхождение, я страдал и метался, понимая, что поступаю с вами подло, ввергнув вас в авантюру... Но поймите человека, очутившегося средь двух огней!

- Нет! - крикнул ротмистр дрогнувшим голосом, словно борясь с собой. Нет! Вы не смели, черт возьми, морочить голову мне, господину Авросимову, следствию и государю! - Вдруг он поник и сказал с болью: - Как вы сами себя наказали! Как отягчили свою судьбу...

- Я не хотел зла, не хотел зла, - пуще прежнего зарыдал подпоручик.

Милостивый государь, жизнь раскрывала перед нашим героем множество страниц. Он повидал молчаливых преступников, с дерзостью встречавших вопросы судей, не желавших отрекаться от собственных злодейств; были и другие истекающие слезами и раскаивающиеся. Их раскаяния начинались с порога, и уж трудно было, даже невозможно было их остановить, Бог им судья... Но это была новая страница, когда на глазах Авросимова свершилось чудо падения от страстного взлета в бездну, от самопожертвования к рыданиям и страху, ах, ведь недавно совсем этот мальчик дух свой укреплял благородным стремлением, а тут вдруг повернулся спиной к собственному благородству.

- Что же нам делать? - спросил ротмистр, когда страсти несколько поулеглись. - Участь ваша будет ужасна, господин подпоручик, ежели не найдется кто-либо в сем осведомленный, ежели вы его не найдете... Ведь должен был кто-то с вами об том разговаривать...

- Да, да, конечно, - проговорил подпоручик, едва сдерживая рыдания... Такой человек есть... Дозвольте мне с ним встретиться, и я уговорю его раскрыть вам тайну.

- Кто он?

- Сударь, - вновь зарыдал подпоручик, - я назову вам человека, ежели вы пообещаете мне... дадите слово... Ежели в вас осталась хоть капля былого ко мне расположения, вы дадите слово, что оставите его имя в тайне... ибо он к сему делу совершенно непричастен... Если вы дадите слово... Ему просто показали, где зарыта рукопись, а какая - он не ведает... ежели вы дадите слово... ежели вы дадите слово...

- Назовите же мне его, - сказал Слепцов несколько в растерянности. - Время уходит. Я даю вам слово.

- Вы слышите? - обратился Заикин к нашему герою. - Он дает слово... Вы дали слово, господин ротмистр, Николай Сергеевич, что не предпримете к названному лицу никаких мер...

- Сей человек, - проговорил Заикин строго, - мой родной брат Фединька Заикин, который здесь... в Пермском полку подпрапорщиком... ежели вы дозволите мне с ним увидеться...

- Нет, - сказал ротмистр. - Это исключено. Вы напишете ему письмо. Горе вам, ежели он упрется! Я предвижу ужасный поворот в вашей судьбе...

- Сударь...

- Я хочу спасти вас. Еще одна возможность...

- Я не стою вашей доброты...

- Вы напишете ему как бы из Петербурга, поняли?.. Как бы из крепости пишете, - оцепенение покинуло ротмистра. Он заходил по светелке. - Вы тоже пишите, господин Авросимов... - шепнул он нашему герою. - Вы пишите подробный отчет о случившемся. - И снова громко: - Время не ждет. Я постараюсь раздобыть в полку фельдъегеря нынче же... - Исчезнувший было румянец вновь заиграл на его щеках. - Не медлите, господа, - рассвет.

Подхваченные этим вихрем, и узник, и вольный дворянин равно заторопились, и в желтом сиянии свечи их перья помчались по бумаге, разбрызгивая петербургские чернила.

Не буду утруждать вашего внимания донесением Авросимова, ибо он ничего не добавил к безуспешной ночной работе, свидетелями которой вы уже были, а господин подпоручик Заикин написал следующее:

"Любезнейший брат Фединька

я знаю верно что Павел Пушкин тебе показал место где он зарыл бумаги, мне же он показал и видно неверно, я чтоб спасти его взял на себя вызвался и жестоко быв обманут погибаю совершенно. Тотчас по получении сей записки, от Николая Сергеевича Слепцова покажи ему сие место, как ты невинен, то тебе бояться и нечего ибо ты будешь иметь дело с человеком благородным моим приятелем который ни мне ни тебе зла не пожелает. Прощай будь здоров и от боязни не упорствуй, ибо тебе бояться нечего а меня спасешь.

Любящий тебя брат твой

Николай Заикин.

Прошу тебя ради Бога не упорствуй, ибо иначе я погибну, чорт знает из чего из глупостей от ветрености и молодости. Если я пишу тебе сию записку, то ты смело можешь положиться на Николая Сергеевича Слепцова, ибо я ему совершенно открылся. Помни что упорство твое погубит меня и Пушкиных ибо я должен буду показать на них. Прошу еще раз не бойся и покажи".

0

50

- Николай Сергеевич, но вы дали слово, вы дали слово, - сказал подпоручик, вручая ротмистру письмо.

Слепцов, весь кипя, схватил письмо и донесение, составленное Авросимовым, и исчез, и вскоре наши герои услышали, как кибитка умчалась от постоялого двора.

Наш герой, будучи не в силах видеть отчаяния, обреченности и падения молодого офицера и не имея способов поддержать его, ибо молодой офицер полностью его не замечал, вышел вон из дома, чтобы просвежиться по морозцу, а когда воротился, застал возле дверей светелки двух уже знакомых жандармов, которые, даже несмотря на сильную духоту, не сымали с плеч казенных тулупов. Их присутствие снова неприятно кольнуло его, тем более что унтер Кузьмин, развалившись прямо на полу перед дверью, и не подумал убрать свои ноги перед шагающим Авросимовым, мало того - предерзостно поглядел в глаза нашему герою.

Заикин лежал на лавке в любимой своей позе, подложив руки под голову, и слезы медленно текли по щекам.

- Все кончено, - вдруг сказал он, едва наш герой вошел в светелку. - Что же теперь будет, сударь? Теперь мне и жить нельзя после всего. - Авросимов спервоначала удивился, что подпоручик обращается к нему, а после удивление сменилось участием, такова уж была натура нашего героя. - Что же с Фединькой будет? Подвел я мальчика, подвел! Будто и можно положиться на слово ротмистра, да сомнения меня грызут... Я очень ослаб. Знаете, даже вот рук подымать не хочется... Не нарушит ли ротмистр слова?..

- Вы успокойтесь, - посоветовал Авросимов. - Даст Бог...

- Не даст, - вдруг засмеялся подпоручик. - Не даст, да и всё тут. Уж коли раз не дал, так больше и подавно... Уж коли с Пестелем не дал... С Пестелем, сударь!

- Вы отрекаетесь? - без удивления, даже как бы равнодушно спросил наш герой. - Нет, вы говорите... Отрекаетесь? Уж если отрекаетесь, то чего махать кулаками? Ведь верно?..

- Полноте, не давите на меня... Вы знаете, как я пришел к нему? Какие прекрасные бури бушевали во мне? Как я горел?.. Вот то-то, сударь... Все было отринуто: любовь, суета жизни, личное устройство. Нетерпение сжигало меня, нетерпение, сударь. Картины, одна прелестнее другой, возникали в моем юношеском воображении, подогреваемые рассказами старших моих товарищей. Когда я засыпал, я видел перед собой предмет своего вожделения - страну, где ни подлого рабства, сударь, ни казнокрадов и грабителей, ни унижения одних другими, вы слышите? Ни солдатчины со шпицрутенами, но где добродетель и просвещение во главе... И синие моря, и зеленые горы, и воздух чист и ясен. Ну чего вам еще? Нет грязных трактиров, где умирают в пьянстве, нет постоялых дворов, где хозяева - клопы и тараканы, нет рубища... Господи, всего лишь два года назад в моей голове созревало все это! И тут я пришел к нему, как простой пастух к Моисею. И я увидел его холодные глаза. Господи, подумал я, неужто я смешон?

- Как вы это себе мыслите? - спросил он.

Я рассказал ему с жаром молодости, с азартом, сударь.

Тут он усмехнулся.

- Это прелестно, - сказал он, - а практически как вы представляете себе движение к сей прелестной цели? Представляете ли?

Я сказал, что постепенно, приуготовляя армию, мы поставим правителей перед необходимостью согласиться с нами...

- Под угрозой штыков?

- Что вы хотите этим сказать, господин полковник?

- Вы все-таки уповаете на армию, - снова усмехнулся он. - Значит, вы не отрицаете силы, стоящей перед вами?

- Нет, нет, - горячо возразил я. - Армия выскажет общее мнение. С этим нельзя не считаться...

- Ликвидация противоборствующей силы входит в предначертания любой революции, - сказал он.

Голова моя закружилась, когда я услыхал сей жестокий приговор. Зеленые леса пожелтели. Моря, сударь, высохли. Пустыня окружала меня, выжженная пустыня, и в центре ее возвышался злой гений с холодным взором.

- Стало быть, - пробормотал я, - пушкам надлежит стрелять, а крови литься?

Он снова усмехнулся:

- Когда бы можно было без того, я первый сложил бы оружие и надел бы хитон и сандалии.

- Но благоденствие!.. - воскликнул я.

- Не говорите громких фраз, - оборвал он сурово. - Желание добра - точная наука.

- Какое же добро на крови-то? - ужаснулся я.

- Лучше добро на крови, чем кровь без добра, - отрубил он.

"Что же это должно означать? - подумал я с отчаянием. - Или не правы мои старшие товарищи? Нет, это невозможно. А он, неумолимый и точный, как машина, ежели он не прав, чего ж они тогда боятся и любят его?"

Разве я мог тогда ответить на все эти вопросы?

Обетованная земля моя оскудела, кровь, и пепел, и хрип бесчинствовали на ней. "Остановись! - твердил я самому себе. - Это умопомрачение!.." Но остановиться я уже не мог. Вот как. Нынче же разве это есть отречение? От чего ж мне, господин Авросимов, отрекаться, коли сие и не мое вовсе, а чужое?..

Еще один слабый друг с поспешной радостью заторопился прочь, не боясь осуждения, ибо осуждать было некому.

- Стало быть, не от мыслей, а от него отрекаетесь, - с грустью промолвил Авросимов, жалея все-таки подпоручика.

- Нет, - покачал головой Заикин, - от него - нет. Я не способен на бесчестье. Я же говорю вам, что это грех был не верить ему.

За дверью глухо переговаривались жандармы. И снова нашему герою показалось, что это он, Авросимов, не сделавший никому никакого зла, и есть узник, что будто вот они вдвоем с подпоручиком привезены сюда под конвоем и связаны общею судьбою и что подпоручик уже сломлен, а Авросимову только еще пришел черед. Сейчас явится ротмистр, потерявший свое очарование, суетливый, как распоследний писарь, вернется, и произойдет нечто, отчего придется нашему герою валяться в ногах и отрекаться. Бледного и печального повезут его в Петербург, и там, в крепости, поведет его плац-майор Подушкин погибнуть в каменном мешке.

Тем временем уже ощутимо вставал февральский рассвет. Внизу ругались ямщики. Скрипел колодезный ворот. Запах печеного хлеба струился по дому. Подпоручик погрузился в кошмары на своей лавке и хрипел, и вскрикивал, и метался.

Авросимов погасил свечу, и светелка, едва тронутая серой дымкой, окружила его и погребла, словно крепостной каземат; где-то сейчас, наскоро перекусив, летел равнодушный фельдъегерь к Петербургу; где-то ротмистр вился вокруг Фединьки Заикина, чем-то его соблазняя, а может, напротив, - пугая; где-то Милодорочка в чужом дому просыпалась после любовных утех; где-то Пестель стряхивал со столика утреннего прусачка, не ведая о своей судьбе, но внутренне содрогаясь.

Авросимов выглянул в оконце. До земли было недалеко. Можно вполне, повиснув на руках, соскочить, и вон - лес темнеет... Ах, Господи, как хорошо на воле!

В этот самый момент на двери щелкнула задвижка. Страшная мысль ударила в голову нашему герою, он кинулся к двери и толкнул ее плечом, со всего маху. Она не поддалась. Подпоручик закричал во сне что-то несуразное... Тут страх еще более завладел Авросимовым, и вспомнились глаза ротмистра, как он спрашивает: "И чего вас со мной послали?..."

- Отвори, дьявол! - крикнул Авросимов и загрохотал в дверь кулаками. Никто не отзывался. - Отвори, убью!..

- Вы на себя потяните, - сказал за спиною подпоручик.

Авросимов, как безумный, рванул дверь и вылетел в коридор. Жандармов не было. Он сбежал вниз, через сени, - на улицу, пробежал шагов двадцать и остановился.

"Господи, - подумал он, тяжело дыша. - Как хорошо на воле-то! Да пусть они разорвутся все и провалятся со всеми своими бурями и завистью! Да пусть они сами чего хотят и как хотят! Пусть расплачиваются сами и отрекаются, да... и пусть расплачиваются!.."

0


Вы здесь » Декабристы » ЛИТЕРАТУРА » Булат Окуджава. "Бедный Авросимов".