Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » И.М. Муравьёв-Апостол. Письма из Москвы в Нижний Новгород.


И.М. Муравьёв-Апостол. Письма из Москвы в Нижний Новгород.

Сообщений 11 страница 20 из 20

11


ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ {*}

{* Издатели считают обязанностию принесть почтенному сочинителю сих писем, именем читателей своих, искреннюю благодарность за возобновление сих приятных подарков.}

Ты пеняешь мне, друг мой, -- и я виноват: давно не писал к тебе. Сперва поездка в Петербург пресекла мою с тобою переписку, потом последние политические происшествия привели душу мою в такое сильное движение, что я долго не в силах был приняться за перо.
Ты требуешь заключений моих о последних происшествиях!.. Не ожидай их. Как в мыслях, так точно и в деяниях есть степень выспренности, на которую взирая все умственные силы столь крепко потрясаются, что дух в нас изнемогает от избытка восторга, радости и изумления: вот действие, которое произвело надо мною взятие Парижа.
Александр!... торжество добродетели, мужества, великодушия!.. На это у меня есть слезы, а слов нет. Такой драмы, друг мой, еще не бывало на театре света. Забавники вправе сказать о ней, что она исчерпана в Шекспировском вкусе. И в самом деле: первое действие на Немане; второе в Москве; третие под Лейпцигом; четвертое за Рейном; пятое вне и в стенах Парижа, -- и как ход трагедии, так и развязка ее самая неправильная: везде Deus ex machina. {Бог из машины (лат.).}
Катастрофы нельзя предвидеть до самого конца: в предпоследнем явлении кровь еще льется на высотах Монмартра, а в последнем торжественный въезд Завоевателя в Париж; радостные клики -- побежденных, слезы -- восторга и благодарности... Ангел-миротворец! лишь ты вступаешь во град отриновенный -- и кажется, небо снимает с него проклятие, 25 лет на нем лежавшее; слепотствующие чада Франции зрят снова свет истины, оплакивают гибельное свое заблуждение и возвращаются в объятия отца своего, столь долго томившегося в изгнании. -- Великий! чье это дело? -- Божие, конечно! и твое, ибо ты избран на то Провидением. -- Нет, друг мой, не мне описывать такие события: орел прямо глядит на солнце, а мое слабое зрение не в силах снести блеска величия и славы, которыми Александр окружил себя и Отечество свое. Не только нам, современникам, но и в будущие времена трудно будет историку изобразить нынешнее происшествие.
Тит Ливий и Тацит мастерски описали1 кровавые битвы, народные смуты, ужасы тирании: но удалось ли бы им в равном совершенстве представить потомству величественнейшую нравственную картину: торжество кротости над дерзостию, свободы над рабством; одним словом, всех небесных добродетелей над всеми пороками ада? Не думаю; человек как будто осужден иметь более способностей сильно выражать зло, нежели добро: от того легче писать будет историю Бонапарта, нежели Александра, и от того Дант удачнее пел об аде, нежели о рае...
Кстати, речь зашла об аде, чтобы поговорить с тобою в последний раз о Бонапарте. Не поздравляешь ли ты меня, друг мой, с тем, что этот человек оправдал в полной мере мои о нем заключения? Не отдаешь ли ты мне той справедливости, что я на счет его никогда мыслей моих не переменял, никогда в нем не обманывался? -- что он в глазах моих никогда не был великим? -- Сколько голосов было против меня!
От того, что большая часть людей смешивает вместе два понятия, различные между собою: чрезвычайного и великого, -- не рассуждая, что человек может сделаться чрезвычайным единственно от обстоятельств, но чтобы истинно быть великим, надобно родиться таковым.
Никогда обстоятельства столько не благоприятствовали человеку, и никогда не бывало безумца, который бы так мало умел ими воспользоваться, как Бонапарте. От него зависело с 1801 года сделаться истинным героем, великим человеком, а он предпочел быть бичом рода человеческого.
Мудрено, кажется, будучи в полном уме, сделать такой странный выбор; и остается решить вопрос: умел ли Наполеон быть великим, да не хотел, или хотел да не умел? -- Я склоняюсь на последнее и заключаю, что неумение его происходило от двух причин: 1-я, недостаток истинных дарований; 2-я, вскружение головы его от обстоятельств, слишком ему благоприятных, в которых, как говорится, он не умел найти себя.
Одним словом, он... (простят ли мне такую дерзость бывшие его обожатели?) он совершенно с ума сошел; точно так помешался на всеобщей монархии, как Дон Кишот на восстановлении странствующего рыцарства; с тою, однако же, разницею, что герой Ламанхский был истинно добрый человек, а он злодей, -- что цель того была хотя мечтательная, но полезная, а этого мечтательная и пагубная, -- что кастильянец был храбр, чистосердечен и великодушен, а корсиканец дерзок, лукав и подл, -- что первый принимал кукол за людей, а последний людей за кукол, -- и особливо с тою большою разницею, что, читая "Дон Кишота", нельзя не полюбить его, а вспоминая о Наполеоне, нельзя не содрогнуться и его не возненавидеть.
Я ищу в Бонапарте хотя одной черты истинного величия и не нахожу ее. Все то, что в течение последних 13 лет служило к поражению умов, принадлежит не ему, а обстоятельствам; или, лучше сказать, -- этой политической горячке, которой от времени до времени бывают подвержены народы: все же то, что собственное его, носит на себе печать или безумной дерзости, или зверского свирепства, или самой низкой подлости. Первый шаг его на поприще власти ознаменован был трусостию; последний -- подлостию. По пословице: каков в колыбельку, таков и в могилку. Если бы не брат его Луциян,2 то не бывать бы ему никогда первым консулом, а если б не отец наш Александр, то он, может быть, и умер бы, оставя по себе людей, предубежденных на счет мнимого его величия: но Луциян поддерживал его, когда он струсил на пятисотном совете, а Александр, низложив тирана, осудил его -- жить.

Then yield thee, coward,
And live to be the shew, and gaze osth'time.
Well hâve thee, as our rarer monsters are,
Painted upon a pole and under-writ;
Here may you see the tyrant! {*}
{* "Macbeth". Act. V. Scene VII -- Перевод: Тогда покорись, коварный, и живи только для того, чтоб быть позором и посмешищем современникам. Пусть тебя показывают, как редкого зверя, под вывескою и с подписью: здесь можно видеть тирана.}
Рассуждая о нынешних происшествиях, я часто вспоминаю Шекспира; и это не удивительно: он был один из любимых моих собеседников во весь период, столь мрачно начавшийся и столь счастливо и славно для нас оконченный. Говорить, что этот исполинский гений был один из величайших живописцев сердца человеческого, -- было бы повторять то, что всем образованным людям известно; но как он не всякому русскому читателю коротко знаком и многим, конечно, не попадался в руки, то вздумалось мне привести здесь отрывок сцены, в которой Шекспир довершает изображения любимого героя своего Генриха V.3 Приложение всякий легко сделает. (Отрывок из сцены см. далее на с. 70) {*}.
{* Азинкурский победитель на самом поле сражения в сердечном умилении восклицает:

О! Cod thy arm was here!
And not to us, but to arm alone
Ascribe we all. When, without stratagem
But in piain Shock and even play of battle,
Was ever known so great and little lofs,
On one part and on th' other? --
Take it, God,
Torit is only thine.

Exeter.

T'is wonderful!

K. Henry.

Come, go we in procession to the village;
And be it death proclaimed through our host,
To boast of this, or take that praise from God,
Which is his only.

Fluellen.

Is it not lawful, an please Your Majesty, to teil how many is killed?

K. Henry.

Yes, Captain; but with this acknowleggement,
That God fought for us. -- --
Do we all holy rites;
Let there be sung: Non nobis and Te Deum.
The dead with charity enclosed in clay,
And then to Calais; and to English then;
Where never from France arrived more happy men!
Перевод: Генр. О Боже! Се перст твой виден здесь! Итак, не себе, но единой деснице твоей мы все приписуем. Случалось ли когда, чтобы без козней, грудь против груди, в открытом поле, с одной стороны, была столь великая, а с другой -- столь малая потеря? -- Прими, Всесильный? се дело рук твоих.
Экзетер. Чудесно!
Генр. Пойдем, друзья; за крестным ходом вступим в селение. Да под смертною казнию воспретится войску нашему величаться сею победою и приписывать себе хвалу, единому Богу принадлежащую.
Флуеллен. Но позволяешь ли, государь, объявить хотя о числе убитых?
Генр. Позволяю с тем однако же признанием, что поборником за нас был Бог. -- Пойдем, исполним священные обряды молебствия. Да воспоют: Не нам, не нам, а имени твоему и тебе Бога хвалим. По сем с христианскою любовию предадим земле остатки убиенных; потом в Кале, а потом отправимся в Англию, куда еще никогда не возвращались из Франции счастливейшие люди!}
Признаюсь, что мне было бы очень досадно, если бы это иначе кончилось, а теперь торжествую: конец увенчал дело, и Бонапарте, оставшись в живых после Монмартра, для того, чтобы писать историю свою, достойным образом окончил политическое свое бытие. С этим объявлением я навсегда с ним прощаюсь и благодарю его за то, что он меня не жаловал.4 Я же с моей стороны как прежде его ненавидел, так и теперь от всей моей души презираю.
Вот, друг мой, все то, что я мог сказать в ответ на требования твои: говорить достойным образом о славе, которою озарил нас Александр, не по силам моим, а писать к тебе о политических обстоятельствах вообще или бесполезно, или рано; потому что если ограничить себя рассказами о том только, что происходит, то на это есть газеты, если же из соображений настоящего с прошедшим выводить заключения о будущем, то не только что рано, да и признаться, что я до сих пор ничего не вижу такого, почему бы космополит мог основательно питаться надеждою на постоянство блага.
Ты меня спросишь; почему это? -- Я тебе скажу: потому что, если в 20 лет я, как и всякой другой, предавался прелестным мечтаниям воображения, зато переступив за 40, холодный рассудок сделал мне неприятную услугу -- разрушил очарование и показал вещи не в том виде, в каком они кажутся, а в том, в коем они действительно суть; например: я вижу, что в умах еще очень много брожения, а не вижу еще того, что может произвести осадку и отделить вещества вредные от полезных.
Я вижу совершенно ослабшими некоторые пружины, которыми прежде в устройстве и порядке двигалось общество, а в замену сих пружин не вижу еще никаких других. Таким образом, и на счет французов я не спешу радоваться. Желаю им всякого блага, не по христианской добродетели, повелевающей за зло платить добром, но потому, что, занимая средоточие Европы, французы более других народов могут иметь непосредственное влияние на счастие или несчастие образованной части рода человеческого. Но желать одно, а надеяться другое: чтобы вдруг переродиться целому народу, на это надобно чудо, а пока оное не совершится, я до тех пор все буду видеть во французах то же легкомыслие, ту же любовь к перемене, ту же способность увлекаться мечтами из крайности в другую.
Благоразумия и умеренности Лудовика XVIII-го нельзя довольно выхвалить; но кто поручится в том, что подданные его будут уметь ценить эти добродетели?.. Итак, подождем еще делать заключения: в истекшем веке, между множеством дурных семян, посеяно несколько и добрых; теперь они заглушены репейником и время жатвы еще не приспело. Счастливы внучата наши, если они будут уметь выполоть дурные травы и пожать плоды добрые с земли, -- удобренной кровию их предков!
Счастливы!.. как приятно желать этого и как трудно надеяться тому, которому История открыла, что род человеческий как будто осужден всегда обращаться в круге заблуждений, из коего редко-редко кто заглянет за черту и то подобно Моисею, который видел только обетованную землю, а не вступал на нее.5 Рим начался монархиею и подпал деспотизму. Тарквиний изгоняется,6 власть делится, и выходит Аристократия, то есть: вместо одного тирана -- сто. Против Аристократии борется Демократия, последняя одолевает первую и кончится -- ужаснейшею тираниею. Все тот же круг, из коего Рим выбиться не мог. Но что я говорю о древних! Французы, острые, скорые французы, в 20 лет пробежали вверх и вниз лестницу, по которой римляне тащились 700 лет! Как буря на море то вздымает волны до облаков, то опускает их в бездну, так страсти волнуют мысли наши и не дают им остановиться на благословенной средине, равно отстоящей от обеих крайностей. От того мы видим, что заблуждения самые противуположные по пятам следуют друг за другом. Вчера жарили на кострах еретиков, жидов и детей, рожденных от брака чорта с колдуньями, -- сегодня ничему не верят, -- а завтра -- кто знает? -- может быть, и св<ятая> инквизиция снова возникнет со всем прибором своих зеленых свеч и шапок с изображением чертей. -- То век такой, в котором все мчится по неизвестным морям, за корицей и гвоздикой; то настанет век сахарной -- т<о> е<сть> век, в котором химические лаборатории представляют избытки всего земного шара и сухими извлечениями заменяют торговлю обеих Индий.
Иногда полководцы в кружевных манжетах, а иногда и регистраторы в ботфортах. Должно, однако же, согласиться, что между костром инквизиции, между сахаром и свеклою, между лаптями и кружевом, конечно, есть средина: но вся беда в том только, что ее держаться не умеют. Природа говорит: пользуйся, но с умеренностию, а человек кричит: дай все вдруг проглотить. -- От этой неумеренности во всем столько нескладицы, столько противуречия, даже и в тех стремлениях, коих предмет сам по себе хорош и похвален!
Не знаю, успею ли еще раз писать к тебе из Москвы: я сбираюсь в деревню. Погода стала прелестная, а теперь и в душе моей так же чисто и тихо, как на небе. Вергилиевской Latis otia fundis {Лотос обретает покой (лат.).} ожидает меня.7 Я давно им не наслаждался: и мог ли я чувствовать прелести природы, тогда как сердце мое ежечасно трепетало о судьбе милых ему! Когда я мог себе сказать: ты наслаждаешься, а, может быть, в эту самую минуту роковой свинец... Мысль ужасная! -- Ах! спасибо и стократ спасибо ему... ему, который превознес, утвердил, прославил Отечество наше и завоевал -- мир.
Я таких мыслей, что и позднейшее потомство будет благословлять его победы за то, что он навсегда испортил ремесло завоевателей, сделавшись на сем поприще неподражаемым. И в самом деле, положим, что родится человек с равными Александровым качествами; {Это дело невозможное! -- Изд.} что, подобно ему, он будет одарен великодушием, человеколюбием, кротостию, мужеством, твердостию, храбростию -- даже и наружною красотою.
Но сколько еще потребно будет внешних, не зависимых от него обстоятельств, чтобы все сии достоинства могли во всем блеске своем явиться на позорище света! Надобно, чтобы он управлял таким народом, каков российский; чтобы Европа вся стенала под таковым же игом рабства. --
Возможно ли ожидать, чтобы все это могло опять встретиться вместе и так кстати, как в эпической поэме все части оной приведены к одной точке, к одной цели, с тем, чтобы выставить героя в самом выгодном и блистательном для него виде? --
Нет! Алкид наш на поприще славы воинской прошел до пределов возможности8 и на краю поставил столпы, за которые никто далее не пойдет. Nec plus ultra: {Дальше нельзя (лат.).} почему и можно надеяться, что в будущие времена люди, рожденные с сильным стремлением к славе, познав, что на поле брани не только что превзойти, но и сравниться с Александром невозможно, оставят непреодолимое и будут стараться не оружием, а иным чем пролагать себе путь к бессмертию.

0

12

ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ

В школе, где я учился, был один Профессор, страшный охотник до афоризмов и ревностный почитатель Сенеки. Как наставник Нерона заключал письма свои к Луцилию каким-нибудь кратким нравоучением,1 так наш Педагог никогда не пропущал, чтобы при выпуске из классов не потчевать нас какою-нибудь латинскою пословицею.
Однажды вздумалось ему подарить нас следующею: Ars longa, vita brevis. {Искусство обширно, жизнь коротка (лат.).} С этим благословением при отпуске мы пошли играть, и когда к ночи возвратились в покои, чтобы по обыкновению отработывать задачи к завтрашнему утру, тогда классный товарищ мой, вместо того чтобы приняться за тему, сложил порядочно все свои тетради и книги, запер их в ящик и начал раздеваться.
Удивленный таким его поступком, я спросил: что это значит? -- "Разве ты не слыхал того, что учитель сказал нам сегодня при выпуске из классов? Ars longa, vita brevis; не значит ли это: наука долга, а жизнь коротка? то есть: сколько ни учись, а жизни не станет на то, чтобы доучиться; ergo {следовательно (лат.).} -- не для чего и ломать себе головы по-пустому, -- а затем прощай, добра ночь!"
Афоризмы -- отделения -- или, как в общем смысле принято, краткие наставления опытности и мудрости, весьма хороши сами по себе, да только и приложение их требует большой рассудительности, а не то, по самой краткости и мнимой их ясности, они так удобны прикладываться криво и некстати, что нередко происходит от того удивительная в понятиях кутерьма. Ничем не удачнее классного товарища моего, я часто слышал приложение следующего стиха:

La critique est aisée et l'art est difficile. {*}
{* Критика легка, а искусство -- трудно (франц.).}

Плавный стих сей другого смысла в себе не заключает, кроме того, что легче находить пороки в других, нежели самому быть в искусстве совершенным; но стих сей, не дидактической, а просто принадлежащий разговору комедии, у нас какими-то судьбами сделался афоризмом. Переводя его буквально, говорят: критика легка, а искусство трудно, и лишь примется кто за критику, то Цензор стоит уже за плечами у него, и, грозя пальцем, повторяет:

La critique est aisée et l'art est difficile.

Критика легка! -- Что разумеют под словом критика? -- Неужели злую насмешку, шпынство личности, кощунство, брань? -- В этом смысле, конечно, критика легка, да и прибавить можно, что нет ничего на свете ее подлее.
Но такое понятие не есть определение, а бесчестие критики, которая по точному смыслу слова значит суд, производимый над каким-либо предметом искусства, в котором рассматривается художество отвлеченно от художника, с тем намерением, чтобы сделать справедливую оценку дарованию, показав красоты, но вместе и недостатки, тем вреднейшие, что толпа подражателей перенимает скорее слабые, нежели хорошие места. -- Вот что есть настоящая критика!
Предводимая беспристрастием, очищенным вкусом, учением не поверхностным, а глубоким, она не только что не легка, но едва ли уступает в трудности и самому искусству. -- Душевно желаю, чтобы такая критика возникла у нас как можно скорее, чтобы журналисты не трепетали от одного имени ее; чтобы писатели и художники видели в ней справедливую оценку своим дарованиям и чтобы актеры не сердились на нее, когда беспристрастный судья посоветует им словами Шекспира не пилить воздуха руками. {And do not saw the air too much with your hand thus; but use all gently. ("Hamlet 2", Act III, sc. 3.) -- Всем питомцам Талии и Мельпомены советую как можно чаще перечитывать Гамлетово наставление актерам.}3
По всему кажется мне, что нынешние французы почитают критику очень легкою, от чего происходит, что и самое искусство их сделалось очень нетрудным: стоит разложить перед собою бумагу, обмакнуть перо в чернила и писать все, что взбредет на ум, -- и выйдет то, что по большей части пишут нынешние французы. От того теперь у них хотя стонут день и ночь типографские станки, хотя полки в Парижских книжных лавках ломятся от тяжести печатного товара, хотя стихи и проза сыплются градом, а книги -- давно нет ни одной.
Взглянем же на росписи наших Глазуновых4 и признаемся с сожалением, что и у нас печатают очень много -- переводов с французского. "Так надобно, -- скажут мне, -- чтобы сперва было у нас много собственного своего, а потом критика возникнет уже сама собою". -- Нет! где столько печатают переводов с французского, как у нас, там критика становится уже необходимою не столько для оценки дарований у себя, как для обнаружения дурного вкуса в тех, которым единственно мы привыкли подражать.
Лессинг, один из величайших критиков, возник в Германии прежде еще, нежели образовалась истинная немецкая литература, и сколько он принес пользы отечественной словесности! А мы почти в том же положении, в котором находились немцы, когда Виланд начал писать и предрассудок Фридериха II противу своего языка5 действовал еще над многими умами. Но немцы, по крайней мере, всегда шли такою стезею, по которой рано или поздно должны были дойти до той степени совершенства, на которой теперь находятся: они всегда учились древним.
Мы же, напротив того, мало или вовсе не знакомы с настоящими подлинниками, приняли французский язык за классический, да хотя бы в нем держались одних мастерских произведений века Лудовика XIV, а то все без разбора принимаем, лишь бы оно было французское. От сего произошло то, что французы у нас одних до сих пор заменяют греков и римлян, а подлинниками нашими сделались французские переводы.
Поводом сих размышлений был попавшийся мне сегодня в руки французский перевод Клаудианова "Похищения Прозерпины".6 Мне вздумалось, друг мой, заметить в нем некоторые только места, по которым ты будешь уже в состоянии судить, какой мы получим драгоценный подарок, если кому-нибудь вздумается перевести Клаудиана с французского языка. -- Вот заглавие книги:
Œuvres complettes de Claudien, traduites en franèais pour la première fois, avec des notes Mythologiques, Historiques et le texte latin. -- A Paris, chez A. S. Dugour et Durand, Libraires, rue et Hôtel Serpente. Floréal, an XI. {*}
{* Полное собрание сочинений Клаудиана, впервые переведенных на франц. язык, с мифологическими и историческими примечаниями и латинским текстом. -- Издано в Париже, издателями А. С. Дюгуром и Дюраном, ул. Отель Сепрант. Год XI, месяц флореаль (франц.).}
Такая вывеска обещает много; посмотрим:
-- Бог ада посылает Меркурия к Зевсу, -- "вещает ему громовым гласом: все жители тартара вострепетали и умолкли" --

...tunc talia celso
Ore tonat: tremefacta silent dicente tyranno Atria
-- Il veut parler {Он хочет говорить (франц.).} (хочет: следовательно, не успел еще говорить; однакоже) au son de sa voix terrible, l'abyme se tait épouvanté -- sa bouche tonnante vomit alors {При звуке его ужасного голоса жители Тартара в ужасе замолкают -- из его гремящих уст изверглись тогда (франц.).} (когда все замолкло, а он еще не говорил) ces асcens; Tome 1. P. 11 {Эти звуки; том 1, с. 11 (франц.).}
Я в одиночестве, -- говорит Плутон, -- между тем как ты, Зевс, блаженствуешь, окруженный счастливыми чадами своими.
-- ...Те felix natorum turba coronat.
-- A tes cotés folâtre un essaim d'heureux nourrissons. {Вокруг тебя резвится рой счастливых питомцев (франц.).}
Подумаешь, что он говорит о детях какого-нибудь мещанина в предместии Сент-Оноре,7 а речь идет о рое первостатейных богов Олимпа. Как кстати тут употреблено слово резвится, folâtre! (Ibid.)
Клаудиан, описывая Прозерпину, говорит, что она достигла лет, к замужеству зрелых; что многие ищут ее руки и что Марс и Феб соперничают в любви в ней.
Jam vicina toro plenis adoleverat annis;
Virginitas: --
Personat aula procis, pariter pro virgine certant.
Mars clypeo melior, Phoebus praeetantior arcu.
Déjà touchait a Tage de l'hymen, Proserpine, passée des bras de Venfance dans les bras de la jeunesse. -- {Прозерпина, перешедшая из рук детства в руки юности, уже достигла возраста замужества (франц.).}
Какая счастливая передача из рук в руки! но все это ничего против: --
Mille amans remplissent à l'envi son palais de leurs soupirs. {Тысяча влюбленных непрестанно наполняют вздохами ее дворец (франц.).} Вот прямо французские любовники: и Марс, и Феб, без вздохов ни на час! -- Page 15. {Стр. 15 (франц.).}
Керера не хочет расставаться с дочерью, но, опасаясь похищения, скрывает ее в Тринаирии, где Киклопы сооружают ей жилище.8 Тщетная предосторожность! Зевс определил Прозерпине быть супругою Плутона9 и повелел Венере явиться, в отсутствие Кереры, к дочери ее, с тем, чтобы заманить ее из чертогов на поля Энны и чрез то доставить богу ада удобный случай похитить обреченную ему добычу. Венера, в исполнение воли отца богов, является к Прозерпине и приводит с собою Палладу и Диану,10 не подозревающих матерь любви в коварных замыслах ее. -- Тут Клаудиан описывает здание Киклопов: "высокую железную ограду, железом окованные врата, заклепы стальные" --

...stant ardua ferro
Moenia, ferrati postes: immensaque nectit
Claustra chalybs: --

Le fer en soutient les murs (du palais) {Железо поддерживает стены (дворца) (франц.).} -- (как будто контрфорсы)
le fer en forme les portes, barrières immenses, que fixent des gonds d'accier. {Из железа сделаны двери, громадные заграждения, которые закреплены петлями (франц.).}
Этому французу можно сказать по-французски: D'abord, Monsieur, les portes (Postes) ne peuvent être barrières, mais ne sont jamais des barrea-us; ensuite ferrati postes sont des portes ferrées et non pas de fer; et arpès tout les gonds ne fixent point les portes, mais servent à les faire rouler sur elles-mêmes, c.a.d. s'ouvrir et se fermer, ce qui est tout à fait le contraire de fixer une porte: d'où il s'ensuit que des gonds qui fixeraient, ne seraient au bout du compte que de méchans gonds, rouilles ou bien mal fabriqués, ce qui, certes, ferait peu d'honneur aux artisans des foudres de Jupiter. -- Il y apparence qu'au lieu de gonds, vous avez voulu dire battars. {Во-первых, сударь, двери ни в коем случае не могут запираться на засов; затем ferrati postes значит двери, обитые железом, а не железные двери; и кроме того, петли никак не закрепляются петлями, а служат, чтобы они могли вращаться, т. е. открываться и закрываться, что прямо противоположно укреплению дверей: из этого следует, что петли, которые укрепляли бы их, были бы в конце концов плохими петлями, проржавевшими или плохо сделанными, что, разумеется, сделало бы мало чести мастеровым, изготавливающим громовые стрелы Юпитера. -- Создается впечатление, что вместо петли вы хотели сказать щеколды (франц.).}
За сим следует в подлиннике описание, прекраснейшим поэтическим языком, трех главных предметов ковальной работы: 1) битья молотом, 2) раскаливания, 3) закаливания железа.
-- 1) nillum tanto sudore Pyraenom Nee Steroepes, construxit opus; 2) nec talibus unquam Spiravere notis animae; 3) nec flumine tanto Incoctum maduit lassa fomace metallum. {1) никоим образом нельзя создать таким тяжелым трудом творение Стеропу; 2) никогда не клеймили души таким раскаленным тавром; 3) не такой струей обожженной металл закаливается в угасающей печи (лат.).}
Переводчик знал, что flumen по-латине значит река, а, по-видимому, не ведал того, что в поэтическом языке flumen принимается вообще за воду, из чего вышло у него собственное свое рукоделье: "расплавленный металл, чугун" -- вот слова его:
On ne vit jamais Stérops et Pyraenum arroser leurs travaux d'une sueur plus abondante, les vents s'échapper avec plus de violence de leurs bruyans soufflets, et les métaux fondus, couler à plus grands flots du sein brûlant de la fournaise. {Никто не видел Стеропа и Пиренума, поливающих более обильным потом свои труды, ветров, более сильно вырывающихся (дующих) от их шумных мехов и более могучих потоков расплавленного металла, изливающегося из пылающей груди горнила (франц.).}
В Ролленевы времена и 12-летний школьник не сделал бы такой ошибки; ибо, учась, как в старину во Франции учились, он, конечно бы, знал, что глагол madeo никогда ни значит течь, а быть мокру, омочену, облиту -- page 23.
Уже богини Олимпа у Прозерпины; ночь наступает и -- apportait le repos et jonchait sur la terre les pavots languissans du sommeil. {Приносит отдохновение и покрывает землю томным снегом (франц.).}
Как бы осмелиться русскому варвару заметить варваризмы в просвещенном французе! но здесь он так глаза колет, что нельзя утерпеть и не сказать:
Monsieur! le verbe joncher est toujours suivi de la préposition de. Le plus grand de vos maîtres, Racine, a dit:

Et de sang et de morts vos campagnes jonchées,

Et non pas: le sang et les morts jonches sur vos campognes. -- Ainsi fallait-il dire: jonchait la terre de pavots et non pas jonchait sur la terre, etc. {*}
{* Сударь! Глагол joncher сопровождается всегда предлогом de. Величайший ваш поэт, Расин, сказал:

И кровью и мертвецами покрыты ваши поля,

а не: кровь и мертвецы покрылись на ваши поля. -- Итак, следовало сказать: jonchait la terre de pavots, a не jonchait sur la terre, и т. д. (франц.).}
Вторая песнь начинается описанием наряда Минервы11 и Дианы. -- Тритония, -- говорит Клаудиан, -- держит в руке копье ужасное, которое теряется в облаках: оно подобно древу --

Hastaque terribile surgens per nubila guro
Instar habet sylvae. {*}
{* И копье, подымаясь к облакам, подобно устрашающему дереву (лат.).}

Переводчик нашел в лексиконе, что sylva значит лес, и пишет:

Sa lance, que l'oeil épouvanté suit à travers
La nue, parait une forêt altiere. -- {*}
{* Его древко, за которым сквозь ночную тьму следит испуганный взор, кажется целым лесом (франц.).}

Une lance, que parait une foret! {Одно древко, которое кажется лесом! (франц.).} -- Никакого бревна принять за лес невозможно; это называется по-французски же:
Prendre des vessies pour des lanternes. {Попасть пальцем в небо (букв.: принять мочевой пузырь за фонарь) (франц.).}
Два пояса, -- продолжает Клаудиан, -- один под самою грудью, другой немного пониже, препоясуют стан Дианы, так что хитон ее опускается только до колен. -- Всякой удобно поймет, что таков должен быть костюм богини Ловитвы и что было бы ей очень неловко гоняться за зверьми, если бы платье ее болталось по пятам. -- Кто видел славную статую, известную под именем La Diana caniatrice, {Диана -- охотница (франц.).}12 тот узнает в ней изображение Клаудиановой мысли:

Crispatur genimo vestis Cortinia cinctu
Poplite fusa tenus; --

Crispatur genimo cinctu vestis Cortinia, quo vestis fusa est poplite tenus. {Развевается вдвое опоясанная одежда Кортинии, так что одежда опускается до колен (лат.).} -- Это так ясно, что ничего не может быть яснее на свете; как же сказано в переводе:
Une double écharpe fixe près du genou son vêtement? {Двойным шарфом привязана ее одежда у колен? (франц.).}
Ему бы самому обвязать колена, да и посмотреть, как бы он ушел от князя Смоленского из Москвы в Париж!13 -- Page 33.
Богини на поле. -- Зефир, по просьбе Энны, пестрит луга ее бесчисленными цветами! Ничто не может уподобиться прелестному разнообразию Флориных детей; таких красок нет ни в драгоценных каменьях, ни на хвосте павлиньем, ни в радуге:

Nec sic innumeros arcu mutante colores
Incipiens redimitir hyems cum tramite flexo
Semita discretis interuiret himida nimbis. {*}
{* Не столь разнообразные цвета дождь имеет в начале, чем перед концом, когда с переменой пути бороздит влажные тропинки водными потоками (лат.).}

Выше сего мы видели, как переводчик отыскал в лексиконе значение слова flumen; здесь точно так же он переводит буквально hyems -- зимою, отчего и выходит следующая, можно сказать, редкая штука:
L'arc tortueux, que Vhiver déscrit à son retour, présente à l'oeil des couleurs moins variées, lorsque chargé de pluie, il trace de verds sillons dans les airs partagés. {Извилистая дуга, которую зима описывает на возвратном пути, являет взору менее разнообразные краски, поскольку, полная дождя, она оставляет зеленые борозды на воздушном пути (франц.).}
Что это за извилистая дуга, которую являет зима по возвращении своем? -- Этого, я думаю, и г. Шуберт не отгадает:14 ибо в Клаудиане речь о дожде, не о зиме, а радужная дуга столь геометрически правильная дуга, что и подумать невозможно назвать ее (l'are tortueux) извилистою или излучистою. Итак, остается только с должным уважением к французу воскликнуть:
Crudum manducas Priamum Priamique pisinus. {Суровый Приам жует смоляного Приама (лат.).} -- P. 39.
Описывая красоту мест, где находятся богини, Клаудиан между прочим говорит:
Haud procul inde lacus (Pergum dixere Sicani) Panditur, et nemorum frondoso margine cinctus Vicinis pallescit aquis, admittit in altum Cémentes oculos, et late pervius humor Ducit inoffensos liduido euh gurgite visus, Imaque perspicui prodit sécréta profundi. {Невдалеке простирается озеро (сикане назвали его Пергусом), и, окруженное зеленеющей каймой рощ, оно мутится ближними водами; всматривающиеся в него глаза стремятся в глубину, а широко раздавшаяся волна ведет беспрепятственный взгляд под прозрачную воду, где светлая глубина открывает свои тайны (лат.).}
Воды Пергуса, у самых берегов, мутятся от ближних вод, то есть от впадающих в него ручьев и источников; но далее от берегов, к середине озера (in altum) {в глубине (лат.).} они так прозрачны, что можно видеть все, что ни есть на дне. -- Это ясно; послушаем же теперь логику переводчика:
Non loin s'étend le lac Pergus, bordé d'un cercle d'arbres verdoyans; les eaux des marais voisins troublent la limpidité de son cristal; cependant l'onde transparente permet un libre passage à l'œil curieux qui se promené sans obstacle dans ces vastes profondeurs, etc. {Невдалеке раскинулось озеро Пергус, окруженное зеленеющими деревьями; воды близлежащих болот колеблют ясность его волн; и все же прозрачные пятна позволяют любопытному взору свободно и беспрепятственно прогуляться в его обширные глубины, и т. д.}
Les eaux sont troublées et cependant l'onde est transparente! {Воды мутны, в то время как волны прозрачны! (франц.).} Англичанин бы на это сказал: this is indeed french reasoning! {Вот они, французские умозаключения! (англ.).} -- Но я, не называя этого вообще французским заключением, спрошу только переводчика, где он нашел эти болотные воды вблизи Пергуса, на полях Энны, где вечно царствует весна -- perpetuum ver est {... (там) вечная весна (лат.).} --
Как говорит Овидий о самых сих местах? 15 -- Каким образом воды могут быть и мутны, и прозрачны в одно время? -- Вот как нынешние французы переводят древних, а мы древних будем ли переводить все только с французов?
Page 39. Хор нимф и богинь рассыпается по лугу; Минерва и Диана не гнушаются участвовать в забавах и украшают головы свои цветочными венками.

(Tritonia) hastamque reponit,
Insolitisque docet galeam mitescere sertis;
Ferretis lascivit apex, horrorque recescit
Martius, et cristae placoto fulgure vernant.
Nec, quae Parthenium canibus scrutatur odoris,
Aspernata choros, libertatemque comarum
Injecta voluit tandem fraenare corona! {*}
{* (Тритония) откладывает в сторону копье и смягчает шлем непривычными венками; веселится железная верхушка и отступает страх Марса, и перья зеленеют умиротворенным блеском, вторя хороводам. Та, которая Парфенон обыскивала собаками по запаху, хочет укротить свободные волосы наброшенной на них короной (лат.).}

Вот поэт! -- Insolutis sertis galea mitescit! Apex ferratus lassivit! -- horror recessit! -- placato fulgure cristae vernant! {Непривычными венками смягчает шлем! -- верхушка железная веселится! -- страх отступает! -- умиротворенным сиянием зеленеют перья! (лат.).} -- Вот черты истинной живописи ума! -- Вот перевод французской:
Sa lance (de Pallas) repose sur le gazon; des tresses voluptueuses effacent Thorreur de son casque, et son panache dont le fer se joue avec les zéphyrs (joli petit jeu du fer avec les zéphyrs!); non une fureur martialle (какой поэтической оборот: non une -- и это вместо: horror recessit!) et lts feux de la foudre, mais les charmes de l'aimable printemps. Diane, qui dédaignait les choeurs des Nymphes... {Ee копье (Паллады) лежит на траве; роскошные жгуты скрывают ужасный вид ее шлема, и железо его султана играет с зефирами (премиленькая игра железа с зефирами!); не воинственный пыл (какой поэтический оборот: не, и это вместо: страх отступает!) и блеск молний, а очарование милой весны. Диана, которая презирала хоры нимф... (франц.).} Где он нашел, что Диана презирает хоры нимф?..
Отвращение и скука отнимают охоту продолжать! Взгляну только на брачный пир Плутона, и конец разбору. -- Уже Прозерпина похищена, и все жители Эреба готовятся праздновать бракосочетание владыки своего. -- Надобно заметить, что Клаудиан в сем описании следует в точности существующим брачным обрядам земли своей: -- Из толпы теней отличнейшие избираются в прислужники, -- к вратам чертогов привешивают цветочные венки; жены Елисейские окружают невесту; вид тартара переменяется; преступники отдыхают от мучений; струя не утекает из уст Танталовых;16 и даже Эвмениды, отложив страшные угрозы свои, тихо припевают в Эпиталаме.17

Occurunt propere lecta de plebe ministri. --
-- -- -- alii praetexere ramis
Limina --
Reginam casto cinxerunt agmine maires
Elysiae, --
Non aqua Tantalicus subducitur invida labris. --
Eumenides -- flexisque minis jam lene canentes --
-- -- -- {*}
{* Являются быстро избранные из толпы в прислужники.--
-- -- -- другие украшают венками порог --
Невесту окружают священным кругом жены Елисейские,
-- Не убегает враждебная вода от уст Танталовых. --
И Эвмениды, смягчив угрозы, уже нежно поют
-- -- -- (лат.).}

Soudain accourent des esclaves choisis dans le peuple des mânes: (ils) jonchent le palais de feuillages; -- les matrones de l'Elysée entourent Pro-serpine de leurs chastes essaims: -- le Tartare respire -- et Tonde, naguère jalouse, humecte les lèvres de Tantale {Внезапно прибегают рабы, избранные среди душ умерших: (они) засыпают дворец листвой; -- елисейские матроны окружают Прозерпину целомудренным роем; -- Тартар отдыхает -- и струя, некогда ревнивая, смачивает губы Тантала (франц.).} (мало прибыли, что humecte: в этом-то и вся казнь состояла, что по усу текло, да в рот не попадало!). -- Les Eumenides enchaînent leur courroux des doux concerts!!! {Эвмениды смиряют свой гнев нежным (сладким) пением (франц.).} -- Этого лучше ничего не найдешь, и сладкое, говоря о пении Эвменид (les doux concerts), никому, конечно, не приходило в голову, разве в одном том смысле, в котором фурии названы Эвменидами. Page 51 et 59.
Вот тебе, друг мой, образчик нынешней французской литературы. Если ты мне скажешь на это, что плохая была бы логика заключать по одному дурному переводу о состоянии словесности вообще, то я тебя попрошу, чтобы ты мне сказал: много ли в течение последних 30 лет вышло таких французских сочинений, которые по справедливости можно назвать книгами? -- По философии -- Дежерандо,18 да по истории Сисмонди,19 -- вот все то, о чем могу вспомнить после Анахарисова путешествия.20 Но переводятся ли Дежерандо и Сисмонди и часто ли их спрашивают во французских книжных лавках, не знаю; а вижу, что всех более теперь известен нам -- Шатобриан.2^ Нельзя, конечно, отрицать в нем как пылкости воображения, так и чистоты слога, хотя последнее сие достоинство для французов, а не для нас. -- Но что же он написал? -- "Путешествие в Иерусалим". -- Это в глазах моих лучшее его сочинение. Я с отличным удовольствием читал его поверку Тассовой топографии Иерусалима на самых святых местах и краткое обозрение африканской истории, но тут же должен признаться, что не мог видеть без крайнего сожаления, что человек, который захотел быть новым проповедником веры христианския во Франции, обесчестил перо свое, перо, истине посвященное, самым подлым ласкательством гнуснейшему из тиранов.--
О "Мучениках" его я ничего не умею сказать: поэма ли это в прозе или исторический роман, не знаю; да и того не ведаю, какая цель этого сочинения. -- Что же касается до "Гения христианства", то хотя бы восстали противу меня все благочестивые Гионши, со всем причетом русских, тайно в душе католичек, то я и тогда, несмотря на столь грозное ополчение, осмелюсь сказать, что не только цели этой книги не постигаю, но даже и заглавия оной не понимаю.
Пусть ум мой туп и не в силах постигать выспренности мыслей г. Шатобриана, но пусть же кто-нибудь сжалится надо мною и растолкует мне, что разумеется под Гением Христианства? -- Буде Гений тут значит Дух веры, сущность ее, то, с позволения сочинителя, я скорее буду искать его и найду в чистом его источнике, в Евангелии, нежели в томном звоне колоколов или на поминках родительских суббот.
Если же Гений (как все уверяют) относится к поэзии, то есть к поэтическим красотам, отличительно принадлежащим вере христианской, -- в таком случае я еще более теряюсь и представить себе не могу, как такой ревностный поборник религии, как Шатобриан, вздумал смотреть на нее с той единственной точки зрения, с которой, если можно сказать, она должна уступить идолослужению, по той самой причине, что политеизм основан на выдумках и чувственности, а христианская вера на отвлеченных истинах и нравственности.
Шатобриан отвлек меня от предмета моего. Я к нему обращаюсь: желаю, чтобы завелась у нас умная, здравая критика, чтобы составилось у нас общество наподобие того, которое в Лондоне издает журнал под заглавием "Edinburg Review", общество, которое бы рассматривало беспристрастно все то, что приходит к нам извне, а особливо французское. Это весьма важно! Вкус наш начинает только образовываться и может при самом развитии своем портиться, наподобие цветка, который вянет, не совсем еще распустившись.
Некто умный человек, которого мнения я уважаю, предложил мне однажды следующую дилемму: "Если бы вы, -- сказал он, -- находились принужденными избрать между латинским и французским языками, с тем условием, чтобы исключительно оставаться при одном из них: которому дадите вы преимущество, древнему или новому?" --
С первого взгляда вопрос сей покажется довольно затруднительным: избирая латинской язык, я должен отречься от всех сокровищ философии и наук, накопленных тремя веками просвещения, -- оставаясь же при одном французском, я лишаюсь источников всего изящного в литературе, -- в одну сторону влечет меня польза ума, в другую чувства души и прелести воображения, и я, как Алкид на распутий, не знаю, чьим последую внушениям, разума или сердца. --
Но дилемма сия, сколь ни хитра, а впрочем, похожа на Карнеадовы предложения о добродетели:22 сперва надобно принять непременное условие за основание, а не то рушится и предложение. Точно так, как если бы я сказал голодному человеку: выбирай одно из двух, хлеб или апельсин. Тут нет сомнения, что первый предпочтется: но посадим того же человека, без условия -- одно из двух, -- за стол, богатый разными яствами, и тогда мы увидим, что как питательное, так и вкусное, -- все подлежит к насыщению его. -- Мы сидим за богатым сим столом, и нужно нам только уметь выбирать себе пищу. Учиться новейшим языкам, в том числе и французскому, весьма хорошо; дурно только -- исключительное предпочтение одного.
Говоря же о французском, я нахожу, что он нам вреден еще и потому, что мы его слишком легко приобретаем, а учение, дабы быть полезным, непременно требует от ума усилия и трудов. -- Вот ответ мой на дилемму, предложенную, мне умным тем человеком.
Что же касается до толпы, которая кричит: -- нам нельзя обойтися без французского языка; своих собственных произведений у нас еще мало, а ум требует пищи, следственно, нельзя обойтися без французского языка! -- их жалко слушать. Заключение их изобличает или невежество, или упрямство в тех, которые, проведя век свой с одним французским языком, не хотят согласиться в том, что можно было заняться пополезнее.
Вечная их опора -- век Лудовика XIV. -- Прелестный! а я еще и в том соглашусь, что чрез отличных писателей помянутого века французский язык стал наряду с классическими. Но тем лучше для него: а для нас неужели он один классический? Неужели мы всегда будем давать ему преимущество над греческим и латинским? -- Если и на это упрямство скажет да, так я скажу: пусть же Егоровы наши, отложив в сторону Ра-фаелевы подлинники, предпочтительно учатся над копиями Луки Джиордана.23 -- Настанет ли скоро время, когда иностранцы не будут иметь права сказать о нас то, что некто испанец Мерула24 говаривал о единоземцах своих: Felices ingenio, infeliciter discunti! {Счастливые умы несчастливо учатся! (лат.).}

0

13

ПИСЬМО ТРИНАДЦАТОЕ

Когда Гораций написал, что Nil admirari (ничему не удивляться) есть способ быть счастливым,1 то, конечно, он тогда потерял из виду прекрасное свое правило середка на половине, потому что, если и положить, что всему удивляться есть свойство дурака, зато ничему не удивляться принадлежит такой апатии, которую один только Пиррон мог поставлять целью человеческого блаженства.
Я думаю, напротив того, что удивление есть единственный источник всех наших познаний, ибо оно есть причина любопытства, без которого ничто не было бы в силах преодолеть врожденную в нас лень и внушить непреоборимое желание познать причины всему тому, что мы видим вне и ощущаем в себе. Неизмеримое поле удивлению!
И вменит ли мне кто в порок, что я изумляюсь при наблюдении каждого феномена зримого или нравственного мира, или паче еще при созерцании таинственного обоих сих миров сочетания! -- Нет, конечно! Итак, удивлению можно дать полную свободу: но где должно остановиться любопытству? -- Вот вопрос, вот камень преткновения метафизики, которая и до сих пор, кажется, более занимается определением ума и действий его, a priori, нежели показанием пределов, за которые нельзя вступить без опасности, показанием того рубежа, где природа, останавливая полет дерзкого испытателя, гласит ему: Hucusque licet!.. {До какой степени можно! (лат.).}
Тщетно гласит природа! Гений Рима не удержал Кесаря; он переступил за Рубикон:2 так и дерзкий ум человеческий всегда прейдет за пределы возможного; стяжанные им сокровища возбудят в нем лишь вящую жадность к новым; он все будет стремиться выше и выше. -- Обман, конечно, но обман великолепный, ибо в нем кроется таинственное предчувствие нашего предназначения -- вечности.
Память и воображение суть два первые орудия, служащие к сооружению всех наук, следовательно и философии. К памяти принадлежит прошедшее: ряд минувших наблюдений; к воображению -- будущее: созерцание возможного, -- анализ и синтезис. Тот и другой, без взаимной помощи, недостаточны: первый увлекает к самому грубому эмпиризму; последний удобен теряться в идеализме, и следствием злоупотребления того и другого -- мучительное сомнение. -- Где же искать спасения от сих противуположных крайностей? -- В равном употреблении обоих орудий: памяти и воображения, -- в слиянии обеих метод, аналитической и синтетической, в этой счастливой средине, которая равно отстоит как от Гоббова эмпиризма, так и от идеализма Спинозы.3
Как над каждым человеком в юности, так и над обществом человеческим в младенчестве его всего сильнее действует воображение: оттого мы видим, что и первые порывы ума к познаниям основываются более на догадках, нежели на испытаниях. Школы Талесова в Ионии, Пифагорова в Италии4 стремятся проникнуть в тайну природы, изыскать начало вещей; но первая видит в стихиях причину всех явлений, последняя в таинственном сочетании чисел. Это первый шаг Философии.
Она заблуждалася, конечно, но и в самом заблуждении своем принесла пользу и расширила пределы ума: ибо, хотя обманывалася в методе, но предмет ее -- "постичь вещей начало" -- не переставал быть великим; довольно было бы услуги ее в том, что она произвела Анаксагора,5 сего мудреца, который силою духа своего уразумел, что стихии одни лишь орудия всемогущего и всеблагого Существа. Это был второй шаг Философии, приготовивший блистательнейший век в Греции, век Сократа, Платона и Аристотеля.
Величайший из мудрецов древности, страдалец за истину, Сократ первый начал не доверять увлекающим воображение ипотезисам и, обратив внимание внутрь себя, принял здравый смысл руководителем в исследованиях нравственных истин: дилемма в учении его сделалась первою степенью к опытной Философии. Он ясно постиг, что рассудку должно быть посредником между памятью и воображением, между опытом и умозрением, между действительным и возможным. Богатое наследие, сии сокровища ума его перешли к ученику его Платону, а по нем к Аристотелю.
Оба они соорудили здание умозрительной философии; но первый успел более в украшении, и с тех пор Метафизика, подобно реке, текла в тех же берегах, разливалась по ту или другую сторону, мелела в туманные дни невежества и, наконец, с XVI века снова восприяла быстрое течение и снова разливается из берегов своих.
Обогатилась ли река сия водами против того, что она была в источнике своем?.. Кажется, очень мало: но она обогатила, утучнила разлитиями своими земли, к берегам прилежащие, и в этом судьба ее была подобна алхимии: камень философской не отыскался, но те, которые искали его, хотя тщетно рыли землю для себя, зато приготовили основание, на котором Лавуазье соорудил здание нынешней химии.
Дети часто бывают скучны вопросами своими: зачем? почему? -- Мы сердимся и с нетерпением заставляем их молчать; полагая, с основа-тельностию, что любопытство дерзко, когда рассудок еще не образован. -- Но ум человеческий в некоторых отношениях не то ли же самое дитя? --
Где пределы любопытству? Где остановятся вопросы его? -- Я мыьилю: следственно, я есмъ. -- Есмь я, есть и не я. -- Что такое я и не я? Это все -- мир. -- Что такое мир? -- Общий порядок. -- Что есть общий порядок? -- Законы согласия. -- Кто дал законы? -- Бог. -- Что такое Бог?.. -- Дерзкое дитя! умолкни:

Wait the great Teacher Death, and God adore! {*}
{* Жди великого Учителя -- смерть, и почитай Бога! (англ.).}

Три предмета занимают метафизика: основательность человеческих познаний; начало оных; их действительность. -- На вопрос: "Есть ли что-нибудь основательное в наших познаниях?" -- Ничего -- отвечает скептик; Догматист утверждает: все то, что увлекает внутреннее мое убеждение. -- На вопрос: где начало наших познаний? -- В впечатлениях на чувства, -- отвечает эмпирик; умозритель полагает его единственно в доводах разума. -- В чем действительность познаний? -- Материалист относит ее к действию внешних предметов на органы чувственности; идеалист -- исключительно к внутренним действиям ума. -- Не таким ли образом решены были вопросы сии от Пиррона до Беля и Юма, от Платона до Лейбница и Канта, от Демокрита до Гобба и Эльвециуса? 6
Если бы можно было мне осмелиться сделать свое заключение, то я бы сказал: главная ошибка состоит в том, что метафизики вздумали доказывать то, что не подлежит никакому доказательству. Индийские космографы, дабы дать себе отчет в равновесии земли, утвердили ее -- на черепахе. Кантовы ученики сравнили с сими индийцами предшественников своих в Метафизике. --
Умный, почтенный Якоби7 соглашается с ними и признает в них еще то достоинство, что они под черепаху подставили другую черепаху. -- Сколько еще будет черепах!... Но я, дерзновенный! мне ли осмелиться судить о судьях разума! О тех, которые, силою идеализма, поставили себя вне круга человеческих понятий, для того чтобы лучше судить о орудиях самих сих понятий! -- Весьма бы уничижительна была для меня неспособность моя постигать все отвлеченности трансцендентальной философии, если бы не примирило меня с самим собою приключение, которое навсегда живо останется в памяти моей.
В 1797 году, проезжая в первый раз чрез Кенигсберг и почитая первым долгом путешественника видеть в каждом городе все то, что заключается в нем достойнейшего примечания, я добился чести, хотя с некоторым трудом, быть представлену Канту. Он принял меня благосклонно и ласково. Откуда я еду, куда, зачем: после первых сих вопросов речь зашла о немецком языке, о литературе, и я, обрадовавшись встрече такого предмета, на счет которого могу что-нибудь сказать, завел разговор о знаменитейших писателях, как то: о Лессинге, Гердере, Шиллере и, наконец, о Клопштоке.8 О сем последнем я осмелился спросить мнения Кенигсбергского Философа. -- Выспренность мыслей его, -- отвечал мне Кант, -- удивительна; но признаюсь вам... я не всегда его понимаю. -- Такое заключение первого Философа Германии о первом поэте, земляке его и современнике, поразило меня так, что я и теперь как будто вижу перед собою Канта и улыбку его, которою он сопровождал признание свое, -- улыбку, напоминающую мне нечто Вольтеровское, судя по изображению его Гудоном.9
По прошествии некоторого времени я поселился в Гамбурге. Тогда жил в Альтоне10 Клопшток: я с ним познакомился. Жена его любила петь, а он страстно любил жену и музыку. Это послужило первым поводом к нашему сближению, ибо в то время Дюссек был у меня каждый день, а Жарновик и жил у меня в доме.11 Далее -- связь наша стала короче; она произвела искреннюю привязанность, основанную -- с моей стороны, на боготворении в нем всех дарований, чарующих ум, со всеми добродетелями, пленящими сердце, -- с его стороны, может быть, единственно на том, что мы невольно платим любовью тем, которые нас любят. --
Никогда я не забуду счастливых минут, которые я провел с добрым, почтенным Клопштоком! -- Благосклонность его ко мне была столь велика, что он сам прочел со мною несколько отрывков из "Мессиады", несколько од своих. В одно из сих чтений Кантово о нем заключение так живо мне пришло на память, что я не мог утерпеть, чтобы не спросить Клопштока, что он думает о трансцендентальной Философии? -- Что я думаю? -- отвечал любезный старец. -- Она очень хороша, только слишком высока. Мы, поэты, ищем красоты; Философы -- истины. Наши предметы в природе, а Философы нередко ищут, на что бы опереться за пределами природы; от чего исходит, что я -- не всегда понимаю Канта.
Вот первостатейные философ и поэт, которые друг друга не понимают! -- Не мне разрушить такое недоумение --
Non nostrum inter vos tantos componere lites {Не мое дело разрешать такие споры между вами (лат.).} -- a скажу, что если некоторые только, особливо одаренные, люди будут в силах постигать отвлеченности Кенигсбергской школы, за то весьма многие будут восхищаться прелестью Клопштоковой музы. -- Певец бессмертия и добродетели! Я ли тебя забуду? -- Нет! -- я вижу тебя пред собою; вижу на устах твоих улыбку, не сарказм обличающую, а всю доброту ангельской твоей души; слышу тот самый голос, которым ты мне читал:

О dann sollen die Lippen sich erst, die den Liebenden sangen,
Dann die Augen erst, die seinetwegen vor Freude!
Oftmals weinten, sich schliessen; dann sollen mit leiserer
Klage Meine Freunde mein Grab mit
Lorbern und Palmen umpflanzen {*}
{* О, тогда сперва должны сомкнуться уста, воспевавшие возлюбленного,
Потом закрыться глаза, которые из-за него часто от радости плакали!
Потом должны мои друзья с тихим стенанием
Мою могилу обсадить лаврами и пальмами (нем.).}

-- Ах! и еще вижу тебя, держащего на коленях Лизу мою -- тогда прекрасное дитя! -- Ты обещал ей счастье... счастье! -- Там! -- там, Клопшток, сдержи слово свое! --

0

14

ПИСЬМО ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Я, друг мой, бежал из Москвы от лихорадки, а еще вдвое того от разных слухов о Бонапарте.1 Первая, промучив меня три месяца, отстала; от последних я сам отстал. Чистой деревенской воздух лучше хины лечит от лихорадки, а от политических недугов ума ничто так не полезно, как -- уединение. Здесь я могу мыслить сам собою, сам себе давать отчет в понятиях моих; в большом городе это дело невозможное: там толпа толкователей заглушит криком своим и не мой рассудок. Есть умы, как говорит Шекспир, которые беспрерывно разъезжают по большой дороге; из чужой колеи ни направо, ни налево; своего ничего нет. От них уши вянут: если они слышали от кого-нибудь А, то повторяют за ним: А, А, А; услышат В -- и закричат во все горло: В, В, В! -- Здесь ни А, ни В до меня не доходят, и я, неразвлеченный чужими толками, могу следовать собственным моим понятиям о вещах.
Признаюсь тебе, друг мой, что внезапное появление Бонапарта так поразило меня сначала, что я не скоро опомнился от удивления. Я долго мучил себя вопросами: зачем он появился? зачем выпустили его из Эльбы? зачем он оставался в живых? и проч. Мучил себя, и ничего удовлетворительного не мог сказать себе в ответ, потому что, обращая внимание мое на одного Бонапарта, а не на французский народ, я вращался в кругу ложных понятий. Из него я вырвался, коль скоро площадный шум перестал глушить меня; тогда завеса спала с глаз моих, и я увидел ясно, что задача Бонапартова появления давно уже была решена Тацитом: Nero a pessimo quoque semper desiderabitur, {Нечестивцы всегда будут тосковать по Нерону (лат.).} т. е. по Нероне всегда будут французы {Сколько я ни рылся в лексиконах, а для выражения слова Pessimus ничего лучше не приискал как: французы (Pessimus -- злые, дурные по природе, безнравственные -- лат.).} тосковать. Гальба или Оттон,2 Массена или Ней3 -- для них все равно, а чего же лучше, как и Нерон жив?4 -- Им лишь бы не царствовал добрый король их, желавший счастия народу своему и хотевший дать ему правление представительное, с одним словом: на законах основанную свободу. Но в этом грубо ошибся Лудовик:5 народ, дошедший до такой степени разврата, на каковой стоят теперь французы, повинуется не законам, а одним только штыкам да палкам. Стихия его есть -- безначалие, и в ней пребудет он до тех пор -- не сказать ли словами Бонапарта? -- пока имя Франции не сотрется с Европейской карты.
Когда я смотрел на новейшие происшествия с этой точки зрения, то первый мой выигрыш состоял в том, что я понял ясно, сколь безрассудно упрекать великодушию, оставившему Бонапарта в живых. Если бы не он, так был бы другой: в этом нет никакого сомнения. Якобинцы употребили давнишнее орудие свое -- метлою, чтобы вымести вон из Франции Бурбонов, и не жалели бы о ней, если бы она и изломалась в предприятии.
Напротив того, она послужила им лучше, может быть, нежели они сами ожидали. Клятвопреступник с 1000 разбойниками проходит безо всякой остановки от песков Канны6 до Парижа, посреди миллионов народа, который, сложа руки, смотрит спокойно на шествие его и ожидает равнодушно, кому велят поклоняться и кого проклинать.
Неужели и тут действовал заговор Нея и подобных ему, или заговор целой армии, которой и не было на пути в довольном числе, чтобы подать изменнику сильную руку помощи, в случае, если бы народу вздумалось противиться намерениям его? --
Нет! тут действовали, с одной стороны, общая воля развратнейших из смертных (Pessimi quique), {Худшие из развратнейших (лат.).} с другой -- скотская апатия людей, родившихся и взросших в безначалии, которым, подобно римлянам 3-го века, все равно, кому ни служить рабами: Иллирийскому ли мужику или потомку Флавианского дома.7
Просмотри, пожалуй, друг мой, письмо, которое я писал к тебе в прошлом годе и где обещался не говорить более о Бонапарте. Я, так же как и он, не сдержал слова моего. Виноват: но, по крайней мере, в утешение мое согласись, что я тогда не разделял общего мнения на счет французов. "Как космополит (сказал я) не смею еще предаваться надеждам на постоянство счастия..." Я знал французов, и происшествия слишком оправдали предчувствия мои.
Хоть я подвергаюсь прослыть Нострадамусом, а не утерплю, друг мой, чтобы не сказать тебе, что я предвижу не много доброго французам. По мнению моему, Бонапарту не сносить головы своей: от внешних или домашних ударов (я скорее ожидаю от последних) он падет, и скоро. Якобинцы восстановили его, они же ему и шею сломят, тем легче теперь, что талисман его уже за 3 года пред сим сокрушился в России.
Тогда пойдет перелад вещей, обыкновенный и естественный такому народу, каковы французы: от законного правления к тирану; от тирана к республике, в смысле французском, т. е. к общей вещи для одних только разбойников, и от такой республики опять к тирану. Между тем, и Бонапарту нет другой роли, кроме той, которую он прежде играл: снова угождать вооруженным шайкам своим и, буде удастся, занять их грабежом вне Франции; снова отличать, из миллионов гнусных рабов своих, некоторых отпущенников и вручать им власть грабить народ, дабы набивать свои и их карманы; снова учреждать в Елисейских полях и на Карусельной площади позорища и празднества, до коих так жадна чернь -- la canaille de Paris. {Парижская чернь {франц.).} Это всего меньше будет стоить ему, а не менее прочего полезно. Монтань8 сказал: "On repaît les yeux du peuple de ce de quoi il avait à paître son ventre, a {Глаза народа кормят тем, чем он набивает себе чрево (франц.).} -- сколь нужно кормить глаза народа, это знали все тираны, от времен оподлевших римлян до подлейших французов наших дней. Вдобавок ко всему Бонапарте пожалует еще доброму и великому народу своему новую конституцию... Французам конституцию! Можно ли это выговорить без смеха! Для вас, господа, Альфиери давно уже начертал9 ее, хорошо и ясно; вот она:

Bastone е Borsa,
Borsa e Bas tone; е a tuo placer poi gira,
E voira, e scrivi, e chiaochiera, e connerti,
E sconnetti: Baston, Borsa, Bastone, --
Quest'e il cadice eterha... dei Francesi. {*}
{* L'Uno. Comedia. Atto IL Sc. 1: "Палки да деньги; деньги да палки -- и при этом ворочай, как душе угодно: переменяй, пиши, болтай, складывай и раскладывай, а палки, деньги да палки -- вот тебе и вечная конституция", -- только что не дописал: французам; а что тут подразумевал их, в этом нет ни малейшего сомнения. Я знал Альфиери в бытность мою во Флоренции. Знакомиться с ним было весьма трудно. Надобно было некоторым образом представить о себе свидетельства в ненависти к французам вообще, и к Бонапарту в особенности: мне небольшого труда стоило снискать к себе его благосклонность.}
Может ли быть что свободнее хартии, дарованной Лудовиком французам! Но они ее отвергли, по той единственно причине, что не свобода им нужна, а освобождение от наказания и от всех уз, которые налагают законы на гражданина. Без веры, без чистоты в нравах никакая Республика существовать не может; а поелику во Франции веры почти совсем нет, а нравы развращены до неимоверной гнусности, то ожидать в ней свободного правления так же смешно, как бы мечтать, что тигры вместе с ослами могут пастись в одном стаде.
Отвратим взоры наши от сего печального зрелища. В самое ненастье, когда весь горизонт покрыт густыми, мрачными облаками и нет места на небе, где бы проглядывало солнце, барометр начинает подниматься и уже предвещает хорошую погоду, так и я, из самых недр густого политического мрака хочу предвидеть будущие счастливейшие дни.
Назовем настоящее время Эпохою перерождения. В конце XVIII века Европа достигла до той степени благоденствия, на которой, по вечным законам движения, ей остановиться было невозможно. Она была не в силах более возвышаться, и ей должно было спуститься; сход ее был столь ужасным испытанием, что едва не возвратилась она к варварству, от которого веками и медленно избавлялась. Умы обуялись всеми родами фанатизма. Неизбежные сего последствия, безначалие и беспорядок расторгли все узы, связующие общества народов; и, наконец, зверская война, 20 лет продолжавшаяся, превратила всю Европу в дикий стан воинский, довела ее до той точки унижения, от которой, по тем же законам движения, ей должно было снова воспрянуть -- и она восстает. Утомленная бедствиями, изнуренная в силах, но обогащенная опытами и изученная в великом училище народов и царей, в училище злополучия, она познает, что, если философу можно мечтать о совершенстве неограниченном, зато законодателям должно иметь в виду одно только возможное.
Пространное поле открывается для наблюдателя. Сколько предрассудков, освященных уважением веков, которые уже более не существуют! и сколько возникает новых мнений, которые также укоренятся и в очередь свою соделаются предрассудками, во зло или во благо рода человеческого! Феодализм, гражданская (а не политическая) свобода, всеобщая Монархия основаны были на тех предрассудках, которые уже более не существуют. Каких последствий ожидать от сей перемены в мнениях?
Вместо феодализма, сего давно истлевшего и с просвещением несовместного политического тела, Германия ожидает нового порядка вещей, в котором с большею точностию и справедливостию определятся права народов и власть их повелителей.
Франции -- заплатившей истощением сил своих за то, что она гналася за двумя химерами: сперва за гражданскою свободою, потом за всеобщею Монархиею, -- Франции предстоит или перестать быть, или покориться благодетельной силе, которая ее принудит, против воли ее, если не быть самой счастливою, то, по крайней мере, не мешать счастию других.
Может быть, английские Катоны10 желают Франции первого: delenda Francia! {Франция подлежит уничтожению! (лат.).} -- Но, подобно Риму, нашла ли бы Англия истинную свою пользу в уничтожении соперницы своей? -- Англия, повелительница морей, удивление света законами своими, -- и Англия, пресыщенная славою и сокровищами, может быть, уразумеет наконец, что эгоизм в последствиях своих столько же пагубен государству, как и частному человеку...
Испания, обязанная злейшим врагам своим, Годою (принцу де ла Пас) и французам,11 сознанием собственных сил своих, лишь оставлена была действовать сама собою, то и показала удивленному свету, что может совершить патриотизм, твердость духа и терпение, когда чувства сии не умерщвлены развратами двора. Конечно, набеги варваров-французов разорили землю ее, но зато и подвинули народ испанский вперед теми двумя веками, которыми он отставал от прочих европейских держав. Ему нельзя было слишком дорого заплатить за преимущество чувствовать свое достоинство и знать, что он в силах предпринять и исполнить. Может быть, невежество и суеверие будут и еще покушаться восстановить сокрушенные олтари свои; но вотще: разум человеческий, сделав шаг вперед, может на нем остановиться, но возвратиться -- уже невозможно: времена средних веков протекли навсегда.
Но при всех сих надеждах, которым так охотно верит сердце друга человечества, любитель изящного останется ли равнодушным к жребию, ожидающему Италию? -- Италию -- Отечество Героев! Колыбель просвещения Европы!
Прежде, нежели позволить себе какие-нибудь догадки на счет будущего состояния сей любимой природою земли, нужно отвечать на следующий вопрос: "Какие причины осудили Италию на политическое ничтожество, из которого она не могла выйти с тех самых пор, как вечный град перестал давать законы вселенной?"
Разнородность частей политического ее состава, -- вот ответ мой. В Италии есть венецианцы, пьемонтезцы, тосканцы, римляне, неаполитанцы, а итальянцев -- нет! Древний Рим, покорив весь полуостров, соединил все области оного во единое тело и превратил всех итальянцев в римлян: напротив того, ныне расторгнуты все узы, существовавшие между разнородными племенами Италии, и сим расторжением причинено ей более вреда, нежели и самыми набегами варваров.
Я думаю, что если бы Лангобарды утвердились в Италии или бы императору Фридерику II удалось привести мысль свою в исполнение,12 -- скажу еще более, -- если б папы, как владыки светские, овладели ею от гор Альпийских до мессинского пролива, то земля сия могла бы, в таком случае, принять совсем иной политических вид. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Раздробленная на враждебные между собою части Италия лишилась политического характера; ослабленная в нравственности примерами разврата, потеряла этот дух бодрости, которой в силах дать одна религия: ибо без нее никакой народ не может долго пребыть в независимости; с нею же какая бы внешняя опасность ни угрожала, всякое государство преодолеет ее и устоит: чему доказательство и пример мы видели незадолго и недалеко от себя. Повторим: разделение на части, между собою несогласные, и упадок в ней веры суть две главные причины ее порабощения!
Чугунный скиптр суеверия и деспотизма лежит на развалинах Афин и Спарты. Отечество Леонида и Аристида13 стонет под двойным игом варварства и тиранства; новый Грек проходит по Марафонскому полю и не подозревая, какой священный прах он попирает ногами: но не будь турков в Европе, возвратись Греция образованию -- и, кто знает! может быть, снова возникнут Греки. Я никогда не поверю, чтобы люди на земле перерожались, как горох: правление, воспитание' -- вот что изменяет их. -- А ты, Италия, земля благословенная, где начал рассветать день просвещения; земля, богатая сокровищами природы, всегда изобилующая великими мужами, Италия! -- ты сама виновница всех бедствий своих.
Ты забыла бессмертного певца Воклюзы,14 который вотще кричал тебе: единство! вотще говорил:

Virtù, contro al furore,
Proverà, Гагте e fifa cpmbatter corto:
Che Tantico valire
Negli Italici cuor non è ancor morto. {*}15
{* Доблесть вопреки страху
Докажет в скоротечном бою,
Что древняя храбрость
Еще не умерла в сердцах итальянцев (итал.).}

0

15

ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ

Сельская жизнь

Я могу сказать о себе, что всегда страстно любил деревню. Когда был помоложе, когда пылкость страстей, рассеянность, честолюбие устремляли всю деятельность ума моего к шумному кругу большого общества, и тогда сердце мое тайно вздыхало по сельской жизни. Удавалось ли мне, хотя на короткое время, вырываться из городских стен, и я чувствовал себя совсем другим человеком: мне казалось, что я дышал и мыслил свободнее. Бродя по рощам, с Вергилием или Томсоном в руках, я, в беседе их, по целым дням забывал, что есть города на свете; а когда приходило время расставаться с полями и опять возвращаться туда, где все следы природы изглажены, то сердце мое сжималось от грусти, и я повторял за Горацием:

О rus! quando ego te aspiciam!1 quandoque licebit
Nunc veterum libris nunc somno ac inertibus horis
Ducere sollicitae jucunda oblivia vitae? {*}
{* Жилища сельские! когда я вас узрю!
Когда позволено мне будет небесами
Иль чтением, иль сном, иль праздными часами
Заботы жития в забвенье погрузить?--
Перевод M. H. Муравьева.2}

-- Наконец пламенное желание мое исполнилось: я счастлив, друг мой! я в деревне! -- Ты спросишь меня: в чем состоит благополучие мое? Я тебе скажу: оно такого рода, что его можно ощущать, а не описывать. Забываю прошедшее, не забочусь о будущем; все бытие мое сосредоточено в наслаждении настоящим; и все, что ни окружает меня, веселит сердце мое и услаждает чувства.
Спокойство, ничем не нарушаемое, жизнь, не знающая злобы, тишина, обширные долины, ароматный воздух, священный сумрак дубрав... Чего более! Каждая мысль моя -- чувство; каждое биение сердца -- роскошь. Какие сладостные минуты, в которые человек может благодарить Бога за то, что он существует! И не лучше ли одна такая минута, в которую я, в полном убеждении совести, могу сказать: я счастлив! -- чем целый век, проведенный в суетных исканиях честолюбия или в пустом шуме светской жизни?
В проезд мой из Москвы сюда я имел случай удостовериться, что у нас еще очень мало охотников до сельской жизни. Едучи на долгих,3 я останавливался везде, где привлекала меня красота местоположения, и таким образом подробно осмотрел множество прелестных усадеб, в которых... Увы! по большой части живут только управители. Сколько видел я прекрасных, но опустелых домов, с садами, заросшими крапивою! -- Здесь стоит замок с куполом, со всеми затеями великолепной архитектуры, но он 30 лет стоит недостроен, и гранитный помост его начинает уже зарастать мохом. Вид печальный запустения!

A naked subject to the weeping cloud,
And waste for churlish winters tyranny! {*}
{* Беззащитный объект для дождевой тучи
И лишняя работа для жестокой тирании зимы (англ.).}

Инде видел барской дом, с кровлею, отчасти обвалившеюся, без окон, без дверей: развалина не от времени, а от небрежения. Где ни спросишь о помещике, везде почти один ответ: в Питере. -- Давно ли был у вас? -- Или: никогда, или: давно, проездом.
Надобно признаться, что из европейских народов англичане лучше всех умеют и любят жить в деревнях, а что еще того похвальнее, любовь их к сельской жизни есть плод настоящего их просвещения. Совсем тому противное произошло у нас: мы с образованием начали покидать деревни, и от того у нас множество дворян, которые, по словам Ювенала, {*} в бедной пышности проживают в столицах, тогда как в поместьях своих и они бы могли жить боярами, а еще того лучше -- наслаждаться жизнию. Конечно, есть люди, которым должно жертвовать собою для общей пользы, -- о тех ни слова; но большая часть нашей братии, как говорится, коптит небо! Не лучше ли было бы нам дома унаваживать свои нивы? Так нет! проклятое честолюбие! -- "В городах ведь толпа людей: сем-ко и я взмощусь на плечи народу и буду казаться выше другого". -- Бедняк! народ расступится, а ты -- плюх! и лежишь в грязи. -- Не помню, где я читал и о котором английском короле, только анекдот мне очень понравился. -- Вот он: -- Лорды любили еще тесниться в дымном Лондоне, а королю их это не нравилось. Он им говорил: "Государи мои! я отдаю полную справедливость вашему усердию и благодарю вас за честь, которую вы мне делаете, -- наливать мне вино, распоряжать моею кухнею, держать мне стремя или носить при себе ключ от моей спальни; но... согласитесь сами, что в ваших поместьях вы как военные корабли на Темзе, а здесь в Лондоне как рыбачьи лодки в море!" -- Удачное сравнение и весьма ясное для того, кому случалось видеть суденочки, которые на Неве, как челноки, чуть мелькают, тогда как на Пахре5 и они бы казались, по крайней мере, барками.
{* Hic vivimus ambitiosa
Paupertate omnes.
Juv. Sat. III. vers. 185. (Это здесь общий порок: у всех нас кичливая бедность.
(Ювенал. Сатира III, ст. 183) (Перевод Д. Недовича и Ф. Петровского)}
Часто врачи советуют больным своим жить в деревне для воздуха: я бы и здоровым советовал почаще жить в деревне для исправления или подкрепления нравственного здоровья. Никто не оспоривает существования тесной связи между телом и душою и что, вследствие сего, чистый воздух, какого никогда в больших городах не бывает, принося пользу физическому нашему составу, должен непременно иметь сильное влияние и на душу.
Но это еще действие посредственное, а я утверждаю, что сельская жизнь должна непосредственно излечивать многие нравственные недуги, лишь бы одержимые оными не противились предписаниям благотворной природы. Не говоря теперь о прочих болезнях, заражающих в многолюдстве, я назову только честолюбие: от него деревня -- радикальное лекарство; и вот сему доказательство в повести, которую напишу теми самыми словами, коими слышал оную от соседа моего.
"Филотим родился с душею доброю и с умом, способным к истинному просвещению, но воспитание дало самолюбию его ложное направление, и он взрос и возмужал, полагая все блаженство жизни в том, чтобы достичь до такой степени, на которой любимец счастия отличается от толпы смертных -- шитым золотом кафтаном и лентами. Стремление к превосходству, конечно, есть потребность души благородной, но, по несчастию, Филотим смешивал в понятиях своих превосходство с превосходительством, а Фортуна, благосклонная ко многим другим, ничем его не лучше, против него одного заупрямилась и ни в малейшем не хотела угодить его самолюбию. Такая неудача хотя во всякое время раздражала его, но пока он был еще молод, то поддерживала его надежда на лучшее счастие; когда же он переступил за тридцать и увидел, что все сверстники его ездят цугом, а он один четверней, что на всех сыплются ленты, а на него ни одна не упадает -- тогда потерял надежду, и бодрость его оставила. Он изнемог под бременем гнетущей его горести: мрачная меланхолия им овладела, и бедный Филотим, унылый, бледный, не в силах уже был даже и притворно улыбаться, когда слышал о чьем-либо производстве.
В таком положении жизнь его висела на нитке, и та было порвалась от шутки. Несколько шпыней, приметивших слабость Филотимову, согласились между собою позабавиться на его счет. Они уверили его, что в какое-то наступающее торжество он получит чин и ленту и что они видели доклад у министра и сами читали имя его в списке производства. -- Чего очень хочется, тому легко верится: Филотим ожил. Наступил день торжества, и он до света встал и разрядился.
Первая его карета гремит на дворцовой площади; первый он вбегает в залы, в которых полотеры еще натирали пол -- и без того скользкой. -- С каким нетерпением Филотим ожидал обнародования производства -- это можно легко вообразить.
Но кто может представить себе положение его, когда, перечитав несколько раз список, он не нашел в нем своего имени! -- Лист, заключавший в себе столько обрадованных, для него одного был Медузиною головою: он остолбенел, лишился языка, движения. Увидя его в таком положении, один из его знакомых отвез его домой. Филотим опомнился только на другой день, окруженный врачами, и тут пошли ежедневные консультации, на которых не было двух человек одного мнения.
Один говорил: Левкофлегматия; другой кричал: Эретизм; третий того громче утверждал, что есть замешательство в Пересталтике; и один Бог знает, сколько бы продолжалося ученое прение сие, на счет жизни и кармана бедного Филотима, если бы, наконец, не одержал победы один из громогласнейших Эскулаповых детей, тем упорнее устоявший в мнении своем, что во всех случаях он видел всегда одно и то же, именно: Метастаз, вследствие чего и Филотиму должно было покориться приговору, иметь в печени желчевый Метастаз. На этом остановилось.
Врач-победитель взял больного на свои руки, лечил его год, два и, наконец, до того долечил, что он не мог уже и пальцем пошевелить. Дело становилось плохо: но как поборнику Метастазов надобно было устоять в своем и доказать, что Метастаз и он правы,6 а виноват один только Филотим, то он и послал его оправляться (чуть не сказать отправляться) на чистом воздухе в деревне: точно так, как лондонские врачи посылают неизлечимо больных своих -- к Бристольским водам.7
Филотим был так слаб, что не мог и сидеть в карете: его лежащего отвезли в деревню. Это было в первых числах мая, когда природа, обновляясь, дарует жизненные силы всему творению и, волнуя сердце человеческое неизъяснимым чувствованием радости, внушает ему какое-то таинственное предчувствие счастия. Больной был так слаб, что не мог пользоваться сим благотворным влиянием; однако же и над ним природа подействовала, как паллиатив.
В городе он не мог и подумать вставать с постели; в деревне, с самых первых дней, начал сидеть в креслах и вскоре потом ходить по комнате. Тело, как будто против воли его, приходило в силу, тогда как мучительный призрак все еще гнездился в сердце и терзал его. Мечты, источник его несчастия, преследовали его в деревне и не давали ему покоя ни днем, ни ночью. То тот, то другой из знакомых представлялись воображению его обвешанные лентами, осыпанные звездами; и призраки сии нарушали спокойствие его даже и там, где ленты и звезды всего менее нужны.
В одно утро, предавшись, более обыкновенного, мучительным размышлениям своим, он подошел к открытому окну и машинально устремил взоры на поле. Крестьянские дети, здоровые, прекрасные, резвились на лугу и взапуски гонялись за бабочками. -- "Счастливый возраст! -- сказал, вздохнув, Филотим, -- когда мечты занимают, веселят и не оставляют горечи в обманутом сердце... мечты! -- Филотим!.." -- И он отошел от окна, как будто устыдясь самого себя. -- Это было первое благотворное впечатление.
Филотим мыслями пронесся к прелестным явлениям детских лет своих. -- Кто не любит вспоминать о них! -- Представил себе, как он сам бегивал по тем же лугам, где теперь видел мальчиков, вспомнил и о сверстниках своих, но без лент, без звезд, а играющих с ним и от всего сердца веселящихся.
В таких размышлениях он опять подошел к окну и в первый раз почувствовал ароматный запах березок, приметил цветы на лугу и услышал голос жаворонка. Он сел в приятной задумчивости, из коей вскоре извлек его крестьянской мальчик, быстро идущий по дороге и поющий во все горло. -- "Куда, молодец?" -- закричал Филотим. -- "На пашню, барин!" -- был ответ юноши, с которым он еще удвоил шаг. -- "Постой, друг, куда спешить?" -- "На пашню, барин. Батюшка пашет на милость твою под яровое, а вот уже солнце высоко, так я несу ему покушать". -- "Спеши, любезный, спеши покормить отца; только скажи мне одно слово: счастлив ли ты?" -- "Ах, барин, как не быть счастливу! Видишь ли, какую нам Бог дает погоду! Взгляни на рожь: этакой всход, что как посмотришь на ниву, так сердце запрыгает от радости. А ведь нам, барин, здоровье, урожай, да добрый помещик, так мы и счастливы". -- Сказав это, он пустился бежать во всю мочь.
Здоровье да хлеб -- и с этим он счастлив! -- говорил про себя Филотим. -- Он думает... Но на что думать о счастии? надобно чувствовать его! -- Так, дитя природы! я верю тебе: ты счастлив! Ты исполняешь священный долг, ты служишь отцу своему, ты... -- а я! -- кому служил? -- Отцу? -- Нет, в 15 лет голова моя кружилась химерами в столице; я изредка посещал старика, и то еще вменял в большую жертву, что на несколько дней вырывался из вихря сует, для того, чтобы предаваться в объятия родителя и природы. Тень священная, суди меня! -- Я не заслужил быть счастливым!" -- Проговорив это, Филотим горько зарыдал.
Слезы для скорбного сердца то, что дождь для земли после долгой засухи: душа Филотимова облегчилась и оживилась; он почувствовал себя другим человеком, и с самой этой минуты природа престала быть мертвою в глазах его. Во весь день сей он не вспоминал ни о звездах, ни о чинах, и даже ночь провел спокойно: мечты не возмущали его сна. Когда он проснулся, первое его движение было подойти к окну: ему опять хотелось видеть играющих детей; но утро было ненастливое, и на лугу не было никого.
"Вот образ жизни моей! -- сказал Филотим. -- Вчера солнце светило, дети резвились; день прошел, и сегодня уже пасмурно! -- Но всем ли так, как мне? -- Нет! -- Родитель мой! Солнце на тебя светило во всю жизнь твою! Небесная улыбка сопроводила последний вздох твой, и жизнь твоя, как тихая вечерняя заря, погасла на земле для того, чтобы возобновиться в чистых источниках бессмертия! -- Как все предметы здесь напоминают мне о тебе!.." Сказав это, он подошел к отцовской библиотеке.
Надобно знать, что тогда уже несколько лет прошло, как Филотим лишился отца своего. Он был при кончине его, отдал ему последний долг и на другой же день, отправясь обратно в столицу, запер библиотеку и взял с собою ключ, который всегда держал при себе. -- С тех пор он теперь только, в первый раз, решился войти в эту комнату. Отворяя дверь -- рука его задрожала. Он переступил за порог -- и священный трепет объял все чувства его. Все в комнате было на том же месте, как при жизни отца; все так же, как накануне болезни его; одна только перемена: кресла стариковы стояли пустые. -- Филотим оставался долго неподвижен у порога; тысячи воспоминаний, сладких и горьких вместе, представляли воображению его ряд минувших лет: ему казалось, что тень отцовская окружала его со всех сторон.
Наконец, устыдясь собственной своей слабости, он решился подойти к креслам и увидел пред ними то, чего в первом смущении не приметил -- налой, а на нем открытую псалтырь, ту самую, которую отец его ежедневно читал. Филотим взглянул на книгу, и первый стих, который представился глазам его, был следующий:
"Человек яко трава; дни его, яко цвет сельний. Яко дух пройде в нем, и не будет, и не познает к тому места своего, -- милость же Господня от века и до века на боящихся его!"8
Что псалтырь случилась открытою на этом самом месте, это обстоятельство самое простое -- действие случайности; но в расположении ума, в котором находился Филотим, оно представилося ему сверхъестественным; ему казалось слышать глас отца, взывающего к нему из могилы. -- "Так! -- вскричал он, -- я слышу тебя, родитель мой! Ты вещаешь мне из гроба и указываешь путь, по которому ты прошел поприще добродетельной и безмятежной жизни своей. Клянусь тебе, клянусь сею священною книгою, на которую я столько раз видел каплющие слезы твои, слезы благоговения и небесной радости, -- клянусь посвятить остаток дней моих на подражание тебе!" С сею клятвою, в восторге произнесенною, Филотим вдруг почувствовал радость, которой давно душа его не вмещала: яркий луч надежды блеснул в оживленном его сердце.
Таким образом Филотим сперва сделался способным чувствовать прелести природы; потом душа его наполнилась некоторою таинственною надеждою, предчувствием блага -- и этим совершился первый, главный подвиг к его излечению. Не доставало еще уму его упражнений, которые, отвлекая его от ложных понятий, столько вреда ему причинивших, дали бы воображению его новое направление к предметам, вместе занимательным и полезным. И тут отцовская библиотека послужила главным орудием к совершенному его исцелению. Он был верен принятому обязательству: не проходило ни одного дня, чтобы он не провожал в ней по нескольку часов, и вскоре почувствовал, что для мыслящего человека хорошие книги лучшие друзья, коих укоризны справедливы без желчи, насмешки остры без злости, а советы всегда истинны и полезны. Чтение сделалось потребностию ума его, а плодом оного -- убеждение в том, что в людстве человек теряется, а находит себя в уединении.
Переродился Филотим. Душа его спокойна, ум занят; хлебопашество, садоводство доставляют ему приятные упражнения, а физические науки сделались страстию его. Никогда он прежде не желал, с такою жадностию, ленты, с каковою теперь ожидает успеха от химических опытов своих. Одним словом, Филотим здоров, счастлив и каждый день благодарит Бога, внушившего доктору мысль послать его в деревню.
Однако при всем том, что ум его занят и душа спокойна, он чувствует в сердце какую-то пустоту, которой сам себе объяснить не может. Однажды случилось ему повстречаться на большой дороге с едущими стариком и старухою, крестьянами его. Он остановил их: "Куда, старинушка?" -- "В город, отец наш". -- "Зачем?" -- "Купить кое-что: мы женим внука". -- "Не раненько ли, друзья?" -- "Может быть, и рано, да нам захотелось, чтобы он еще при нас женился. Вот, батюшко, мы с старухою 45 лет живем и друг от друга не слыхали дурнова слова. Как мы, так и сын наш живет с своею подругою. Авось Бог благословит и внучат наших, а они пусть при нас еще поучатся, как вести хозяйство, как угождать друг другу, как не всякое лыко ставить в строку. Мы (не в осуд бы сказать милости твоей), мы ведь, отец наш, не как господа: нам жена и друг помощник; вместе смеемся, вместе плачем. Худо с женою как ладу нет, а без жены и того хуже: одному кусок в горло нейдет..." -- "Счастливый путь, друзья, Бог с вами!"
Возвращаясь домой, Филотим неоднократно повторял: одному кусок в горло нейдет! -- За ужином, против обыкновения, аппетит его не так был хорош. На другой день, в библиотеке, когда он читал Циммермана о уединении, слова стариковы: "одному кусок в горло нейдет" -- невольно в мыслях повторялись и отвлекали внимание его от чтения. Он положил книгу и пошел по аллее, ведущей к большой дороге.
Подходя к рогатке, видит проезжающую коляску. Это был сосед его, добрый и умный человек, приехавший, со всем семейством своим, погостить к Филотиму. Хозяин обрадовался гостям и повел их к дому. На дороге пошли расспросы.
"Здоров ли наш друг?" -- сказал сосед, -- "Слава Богу, -- отвечал Филотим, -- однакоже..." -- "Однако же! что, разве худо принимаются итальянские тополы или не удается сахар?" -- "Совсем не то: и тополы принялись, и сахар удается -- но..." -- "Но! однако же! -- это не ответ друзьям, сердечное участие принимающим во всем до тебя принадлежащем. Филотим, будь почистосердечнее". -- "Так откровенно вам сказать: все хорошо, да только... одному кусок в горло нейдет". -- В эту минуту Филотим и Ларисса, старшая соседова дочь, взглянули друг на друга. Ларисса покраснела и потупила глаза в землю; а Филотим, хотя сто раз прежде видел ее, но тут как будто впервые приметил, что она приятна, любезна, что ей лет под 30 и что с нею бы ему пошел кусок в горло.
   Предложение Филотима, соглашение Лариссы, брак, семейственное счастие -- все это не входит в состав моей повести. Довольно сказать, что Филотим счастливый супруг, отец детей здоровых и прекрасных, одним словом, столько благополучен, сколько человеку дано быть благополучным на земле. -- В один вечер, когда он сидел с женою за чайным столиком, принесли ему письма с почты и при них газеты и журналы.
Первое, что попалось ему в руки, был список производства, по случаю какого-то торжества. Не мог он не вспомнить о действии, которое такие листки производили над ним за несколько тому лет, и не мог при том утерпеть, чтобы не расхохотаться, вообразив себе прежнее безумие свое. Ларисса спросила его о причине смеха.--
"Здесь было бы долго об этом говорить, друг мой, -- отвечал Филотим, -- а мы пойдем гулять, и я тебе подробно расскажу, как глупость моя довела было меня до края гроба, в который бы я и сошел преждевременно, не вкусив счастия на земле, если бы доктор... не избавил меня от неизбежной смерти". -- "О! этот доктор, -- прервала жена, -- заслуживает как твою, так и мою живейшую благодарность!" --
"Правда твоя, -- сказал Филотим, -- и я теперь только вспоминаю, что ничем еще за то его не наградил: завтра же пошлю ему богатую золотую табакерку..." -- "А я, -- прибавила Ларисса, -- наполню ее червонцами. Да чем же он вылечил тебя?" -- "Деревнею". -- "Как деревнею?" -- "Предписал мне жить в деревне", -- "Конечно, он расчел, что чистый деревенский воздух будет тебе полезен?" --
"Нет! он расчел, что мне вовсе жить нельзя, и для того, чтобы сбыть меня с рук, отправил меня умирать в деревню..." -- "Так за что же его дарить?" -- "А вот за что: какая ни была причина, побудившая доктора выслать меня из города, не менее того я ему обязан, что я в деревне, что я здоров, что я твой муж. Впрочем, что нам за нужда до того, что он будет чуфариться, приписывая исцеление мое своему искусству? В душе своей он знает, что меня поставило на ноги, а потому и другим, может быть, посоветует -- жить в деревне"".

0

16

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПИСЕМ В НИЖНИЙ НОВГОРОД

ПИСЬМО 1

Слава Богу, друг мой! После долгого отсутствия из России ты опять на пепелище своем, на родимых берегах Волги. Радуюсь возвращению твоему, и особливо радуюсь тому, что ты возвратился со всею живостию чувства любви к отечеству. Шесть лет прожил ты в блистательнейших столицах Европы; как человек образованный, примечал свойства, нравы, обычаи, законы разных народов; как просвещенный знаток в художествах восхищался произведениями изящных искусств; как философ, наблюдал успехи разума в обществе -- и наконец, обогащенный неистощимым сокровищем мыслей, понятий, воспоминаний, ты опять приютился в уголке своем и живешь в нем, как будто бы не выезжал из него; а что всего лучше, он тебе нравится, может быть, еще более прежнего.
Поверь мне, друг мой, в этом чувстве заключается очень много хорошего: полупросвещение делает человека взыскательным, снисходительность есть печать истинного просвещения. С нею человек ума превосходного, хотя мыслями царит над толпою, но в общении уживается со всеми, потому что ни от кого не требует невозможного, довольствуется ловить рассеянные черты добра, семена будущего и гнушается одним тем, что нарушает нравственную красоту человека.
На упрек твой, что я с лишком год не писал к тебе, я бы мог оправдаться тем, что не знал, куда посылать к тебе письма мои; но лучше правду сказать: все это время я был озабочен переездом моим сюда. Ты давно заметил во мне свойство, противное магнитной стрелке: ту неведомая какая-то сила влечет на Север; меня -- все тянет к Полудню. Двенадцать лет и более, проведенных мною в землях, на которые солнце не всегда косо глядит, так меня отучили от холода, что я уже сделался нежильцом для мест, где ртуть слишком сжимается. Правда, я и здесь не под Неаполитанским небом, однако же в саду моем, на открытом воздухе, растет виноград, иногда доспевает -- и этого уже для меня довольно.
На предложение твое возобновить переписку, которую я вел с тобою в разлуке нашей в Нижнем Новгороде, я охотно соглашаюсь, и не боюсь того, чтобы письма мои показалися тебе незанимательными, потому что они будут писаны из глуши. Нет места, общества, сословия, состояния, в которых бы нечего было наблюдать. Где есть люди, тут есть чему и учиться, а я чем долее живу на свете, тем более уверяюсь в том, что первая наука для человека есть человек. Она не только что нужна, она и прекрасна: примиряет нас с другими и с собою, открывает утешительную истину, что если нет совершенно доброго, зато нет и совершенно худого человека.
Из рук Творца все исходит совершенным, и может ли статься, чтоб исключением была одна душа человеческая? Нет, конечно, нет: предрассудки помрачают ее, страсти вводят в заблуждение, пороки искажают -- но это кора: под нею душа всё душа, т. е. в существе по превосходству прекрасное, временно страждущее, угнетенное и которое когда-нибудь должно возвратиться к первобытной чистоте своей. Плодом сего убеждения будет к злу -- ненависть, к злым -- сожаление.
В рассуждении самого себя скажу тебе, что я положением своим здесь доволен. В доме занимают время мое книги, сельское хозяйство, а вне дома я нахожу рассеяние в обществе соседей моих, из коих одни просто добрые, другие добрые простяки, а некоторые и не просто чудаки -- и все это вместе не без занимательности для наблюдателя. В картинах общества больших городов, особливо столиц, все краски сливаются в один тон, и едва можно различить одно лицо от другого; в деревнях, напротив того, где люди большую часть года живут в тесном кругу семейств своих, в независимости от суждения посторонних и никогда не носив или сбросив с себя оковы подражания, каждое лицо имеет свои резко отличительные черты, в которых по образу жизни, обхождению и малейшим особенностям живо выражается на поверхности то, что происходит внутри. От этого живописцу нравственного человека искать должно оригиналов не в городах, а в деревнях, ибо там мода одевает рабов своих в ливрею единообразия, а здесь свобода оставляет на волю каждого наряжаться, как ему хочется.
Как в переписке моей с тобою я буду часто иметь случай говорить о сношениях моих с тем или с другим из моих соседей, то нужно тебя предварительно познакомить с ними. Для этого я, снаряжая здесь волшебный фонарик мой, в котором ты увидишь главные черты действующих лиц драмы, в коей я играю свою маленькую ролю. Смотри!
Вот! -- В семи верстах от меня поместье, или, как сам помещик называет, latifundium г-на А. -- Примечаешь ли эти куполы, выглядывающие из густоты лесной? Это храмы сельских божков, Пана, Сильвана, Нимф.1 Классическая земля! -- Там открывается дом -- надобно бы ожидать в греческом вкусе или по крайней мере италиянскую виллу -- но вместо того готическое здание с огромными воротами, украшенными египетскими Кариатидами,2 Сфинксами, гиероглифами и с крупною надписью на верхней перекладине: Inveni portum! {Найди пристанище! (лат.).}
Ты уже догадываешься, что это жилище не просто чудака, и этого бы довольно на первый случай -- но жизнь его до переселения в здешние места представляет столь любопытные черты, что я решился, закрыв теперь фонарик мой, занять тебя некоторыми из его приключений.
А. -- с нескольких лет воспитывался в Германии, и долго там учился в университетах. Слушав предпочтительно Гейне3 и других сему подобных эллинистов и филологов, он исключительно пристрастился к древней литературе, и с тех еще пор археология сделалась его страстию. Возвратившись в отечество свое, А. -- по примеру всех молодых дворян -- вступил в военную службу; а как он хорошо учился не одним языкам, но и математическим наукам, то его тот же час определили в какую-то крепость инженерным офицером.
Там был комендантом человек добрый, невзыскательный, и который требовал от подчиненных своих, чтобы они только по должности своей поступали по силе Военного Регламента; но молодой наш офицер по вверенной ему части вздумал руководствоваться правилами древней Полиоркетики, и от этого возникло между ним и начальником его несогласие.
Случилось им обедать вместе у протопопа. Разговор, хотя в доме служителя церкви, зашел не о богословии, но о военном ремесле. Комендант стал выхвалять Фридриха II;4 А. -- вопреки ему, превозносил Ксенофона;5 тот ставил выше всех сражение Кагульское;6 молодой офицер отдавал справедливость баталионам-кареям,7 но все эти, говорил он, agmina quadrata и cuneata {войска, построенные четырехугольником и клинообразно (лат.).} должны уступить превосходному устройству легионов в битве Фарсальской.8 Слово за слово -- из разговора вышел спор.
Хозяин, приметив, что комендантский нос необыкновенно побагровел (что, впрочем, могло быть последствием весьма вкусных наливок, коими трапеза была уставлена), и, желая восстановить согласие между собеседниками, начал поучительное слово свое к А.: Juvenem oportet esse... {Юноше подобает быть... (лат.).} Но комендант, не дав миротворцу кончить речь свою, перебил ее, сказав: "Батюшка! отложим теперь латынь в сторону, а как я слыхал от вас, что у г-на офицера много книг, то пожалуйте спросить его, читал ли он когда-нибудь Воинский Устав?" -- "Я, ваше высокоблагородие, -- отвечал Полиоркет, -- читал и Энея Тактика".9 -- "Энея!" -- вскричал с сердцем комендант (при этом встали из-за стола); "Энея!" -- повторял он, взяв шляпу и трость. -- "Энея! Энея!" -- бормотал он еще про себя, сходя с крыльца и шагая скорым маршем по соборной площади.
Самые невинные речи могут иногда сделаться предосудительными, потому только, что они некстати выговорены. Например, в этом случае А. не имел намерения ни оскорблять начальника своего, ни чваниться перед ним преимуществом своим в классической стратегии, а просто, увлеченный любовью к древности (trahit sua quemque voluptas, {каждого влечет собственная страсть (лат.).} как он сам говорил о себе),10 он ошибся в том только, что назвал Тактика, о коем начальник его никогда не слыхал.
Это бы еще ничего, но по несчастию комендант наш знал об одном Энее, именно о малороссийском наизнанку,11 а как он сам был малороссиянин, то тотчас и представилось ему, что офицер смеется над ним, шпыняет, ругается, одним словом, всё то, что воображение малюет на уме, когда раздражение водит кистью его.
Последствия сего раздражения для бедного А. были весьма неприятны. По жалобе коменданта наряжен был над ним суд за поношение начальника грубыми словами. По счастию, аудитор был человек умный, который, открыв все дело при первом допросе, представил его начальству в настоящем оного виде, и это спасло молодого офицера. Он отделался от суда только с выговором и с приказанием впредь быть осторожнее, особливо же по службе всегда согласоваться с волею командира, а не с Полиоркетикою Энея. -- Слушаю, -- отвечал А. -- судившим его. -- Victrix causa Dus placuit, sed victa Catoni! {Дело победителей было угодно богам, а побежденных -- Катону (лат.).}12 -- и с сими словами подал просьбу в отставку.
Если мне не удалось, рассуждал он, полезным быть отечеству на поприще оружия, то почему бы не искать другого, на котором я могу также отличиться? Ничто не мешает: Cedant arma togae! {Пусть оружие уступит место тоге! (лат.).}13 и вот А. -- преобразованный в наместническую тогу,14 сидит за красным столом асессором уголовной палаты. Кто бы подумал, что он тут занимается уложением, тот бы весьма ошибся: у него в голове были иустиниановы институты,15 пандекты и особливо Pro Rabirio, Pro Muneribus, Pro Roscio Amerino {"В защиту Риберия", "О дарах", "В защиту Росция Америна" (лат.).} и вообще все Pro и In, {"В защиту" и "Против" (лат.).} какие только есть в Цицероне.
Долго он был только слушателем и хотя плохо понимал дела из экстрактов, коих слог казался ему не довольно ясным, однако же не мог не заметить странности в председателе своем, который, по какому-то особенному убеждению, всегда находил богатых правыми, а бедных виноватыми. Наскучило ему наконец только что подписывать определения и с другой стороны горя нетерпением отличиться защитою какого-нибудь невинно осуждаемого, он решился познавать дела не по экстрактам, а из целого производства оных. Предприятие страшное! И кто знает, каковы диалектика и слог сего рода бумаг, тот должен признаться, что не легко на такой подвиг пуститься; однако же, как от него зависит честь и жизнь гражданина, то, сколь бы ни велик был труд, он не может остановить благородной души человека. Так рассуждал А., принявшись за работу; и действительно, скоро представился ему случай отличиться. Это было дело, как называется у нас, казусное.
Некто морской офицер, служивши лет 20, возвратился от антиподов в Кронштадт16 и выпросился в отпуск, чтобы посетить бедное отцовское пепелище и оставшихся на нем сестер своих. Приехав на родину, он нашел дом свой разоренным, имущество расхищенным, сестер прибитых; и это все от доброго соседа, которому нравилось поместьице его, слишком близкое, чтобы не пожелать его.
Для другого самый простой способ был бы стараться куплею приобресть имение; но добрый этот сосед давно уж с успехом употреблял другой, гораздо проще: metaphorice {метафорически (лат.).} вытирать соседей, т. е. всячески обижать их, потом на них же жаловаться и, наконец, всякого рода истязаниями выводить их из терпения до того, чтобы они сами из домов своих бежали, не оглядываясь, лишь бы только не иметь с ним дела.
В сем последнем периоде испытания находились несчастные сироты, когда явился к ним брат их, гость неожиданный, о котором лет 10 слуха не было. Легко представить себе можно, какое впечатление сделало на душе морского офицера состояние, в котором он нашел дом и ближних своих. Первое движение его было утешать сестер, ободрять их; ибо он и сам не сомневался, что найдет верную защиту в правосудии.
В таком уповании подает он просьбу куда следует, и по первой инстанции -- оправдан добрый сосед; по второй -- прав сосед: одним словом, как ни явно обличены бесчеловечные поступки его следствием на месте и доказательствами свидетелей, он все прав; потому что офицер богат был только честию, а комиссары имели общую с председателем странность.
Вышел, наконец, моряк из терпения. В минуту запальчивости говорит он при многих: "Если я столько несчастлив, что не могу найти суда против злодея, то останется мне только разведаться с ним по-своему". Худо, конечно, он сделал, что так погрозил сопернику, ибо, где есть законы, там никому не должно разведываться по-своему. Кто, однако же, не простит такого выражения, в пылу справедливого гнева из уст вырвавшегося, человеку, который беспрестанно видит у себя на левом боку орудие, которым слишком часто заглаживаются оскорбления,17 иногда на одном воображении основанные!
Впрочем, он только сказал, а не сделал и тотчас поскакал в столицу искать защиты у самого источника правосудия. Между тем как он едет, кто-то неизвестный исполнил приговор свой над соперником его без согласия комиссаров. В один вечер, как уже смеркаться начинало, добрый сосед, возвращаясь домой, ехал под леском, как вдруг выскочили из него люди с лицами, сажею вымаранными, подхватили его, завели в чащу и -- хотелось бы мне придумать выражение попристойнее, но, не находя оного, должен просто сказать -- высекли его.
Такое приключение для другого показалося бы не весьма приятным; для него, напротив того, оно обратилось в торжество, и если бы не беспокойный зуд части, которая называется одним именем с парламентом, {Rump-parliament in 1659.} бывшим в Англии по смерти Кромвеля,18 то он, конечно бы на радости дал сельский праздник. Да как не радоваться? -- До сих пор он был только прав; недоставало ему, чтобы моряка сделать виноватым: чего лучше, как то, что с ним случилось! Офицер грозил ему; после угроз вскоре его... известно что; правда, что офицера уже тут не было, зато тут свидетели, готовые показать, хотя под присягою, что они в числе биченосцев видели такого-то. Этого ничего не может быть яснее. Закипело вновь дело, с тою только разницею, что истцем сделался сосед, а, впрочем, потекло оно старым порядком, т. е. по первой инстанции моряк виноват, по второй -- виноват и, кажется, будет виноватым и в уголовной палате, где мы оставили дело его в руках А.
Настал день к слушанию оного; а как председатель ни от кого не ожидал противоречия, то и определение уже заготовлено. Читают, А. молчит, рассуждают -- он всё ни слова, поджидает определения, чтобы тут-то и грянуть: Quosque tandem! {Доколе, наконец!.. (лат.).}19 -- и произвести действие тем сильнейшее, что оно неожиданно. Вот, наконец, и определение: "Поелику Иван Иванов сын такой-то, быв в компании и находясь в трезвом положении, произнес слова: я де с ним (имя рек) разведаюсь по-своему; поелику вслед за сим Петр Харитонов сын такой-то мучительски биен был батогами, от коих багровые знаки и поднесь носит на спине и прилежащих к спине частях тела своего; то поелику чрез сие и чрез свидетелей, к присяге приведенных, ясно доказано, что виновник много крат помянутого биения батогами Петра Трифонова сына есть много крат же помянутый Иван Иванов. Приказали...".
-- Постойте! -- возразил А., прервав чтение: хотя malum minatum et damnum secutum... {угроза и воспоследовавший ущерб... (лат.).}
"Позвольте, г-н асессор, -- перебил речь его председатель, -- доложить вам, что здесь в присутственном месте, пред зерцалом, не благопристойно говорить по-французски..." -- По-латыни! -- шепнул ему докладчик, бывший семинаристом. -- "По-латыни? -- продолжал председатель, -- того хуже! Вы еще, государь мой, весьма зелены, мало опытны и плохо еще в делах сведущи".
-- Что я молод, -- сказал асессор, -- это справедливо; но я надеюсь со временем от сего порока исправиться; что же касается до сведений моих, то, сколь они ни малы, но я знаю, что, как асессор, я имею здесь голос: и потому представляю вам, что хотя бы alibi {Техническое слово. Значит: небытность подозреваемого в том месте, где сделано преступление неизвестным человеком. Ред.} и не было ясно доказано, то и в таком случае моральные доказательства недостаточны к осуждению, если они не подкрепляются материальными.
"Те, те, те, те! -- защелкал, надувшись, председатель. -- Государь мой! вспомните, при чем и с кем вы говорите! Я, сударь, никогда никого не марал; здесь, сударь, речь не о материалах".
-- Вы меня не поняли, -- продолжал асессор, -- я никогда не говорил, чтобы вы кого-нибудь марали, и речи нет о материалах, а материя о деле. Намерение мое состоит в том, чтобы доказать вам, что все доводы, в определении приведенные, недостаточны к убеждению меня в винности обвиняемого; а напротив того, утверждают меня в мнении моем, что он ни в чем не виноват. Ясно доказанное его alibi не оставляет на сей счет ни малейшего сомнения. Итак, не лучше ли постараться отыскать настоящих виновников побоев, нежели поступить, как говорит пословица: Qui asinum non potest, Stratum ejus caedit {Кто не может (побить) осла, бьет его попону (лат.).}.
Пока он говорил пословицу, докладчик, понявший из нее одно только слово asinus, перевел его на ухо председателю, который, вскочив со стула, ударил кулаком по столу так, что чуть чернильницы не опрокинулись, и во всё горло закричал:
"Протоколист! сюда, протоколист! пиши журнал: в заседании сего 6-го майя 1793 года в полном присутствии, пред сим зерцалом, асессор А. обругал председателя и прочих членов палаты сея, назвав их ослами".
Все члены встали и в знак согласия повторили: ослами!
-- Я на это и похожего ничего не сказал, -- возразил A.: qui asinum...
"Слышите ли, господа? Господин секретарь! вы знаете по латыни: скажите, что значит азинус?"
-- Осел, ваше высокородие! -- отвечал с низким поклоном латинист.
"Протоколист! пиши: вторично ругаясь, обругал, назвав нас ослами".
-- Я, -- перебил речь с досадою А., -- никогда не называл вас... "Ослами! пиши, протоколист!" Ослами! ослами! -- подтвердили все прочие члены, и эхо повторенного имени сего безвинного животного так громко раздалось по всей палате, что А. не удалось уже ни слова вымолвить в оправдание свое. Журнал написан, подписан, скреплен, заседание кончилось, и асессор наш пошел домой с твердым намерением подать челобитную в отставку.
Этот род сочинения на гербовой бумаге, как всем известно, не многого труда стоит; но А. хотелось присовокупить к нему orationem apologeticam; {оправдательную речь (лат.).} и между тем как он ее писал, потребовали его в другую уголовную палату, однако же не асессором, а подсудимым.
Там он промаялся года три -- и слава Богу, что не долее! Дело было запутанное; нужны были справки, потом надобен был точный перевод пословицы; и хотя учитель губернской школы, а после оного один дьячок трудились над оным, но судимый асессор отверг оба их перевода как неверные. Ближняя семинария, наконец, разрешила трудную эту задачу; однако же и тем дело не кончилось: надобно было еще открыть, подлинно ли существует такая пословица или она выдумана асессором, в чем, без сомнения, заключалась немалая важность. По счастию, А., одаренный необыкновенною памятью, не запинаясь, объявил, что она находится в Тите Петронии Арбитре.20
Но где отыскать эту книгу, дабы удостовериться в истине слов ответчика? Один из присутствующих, поучёнее прочих, объявил, что о двух последних книгах он не знает, но в рассуждении первой помнит, что ему случилось брать у приятеля на прочтение весьма забавную трагедию "Титово милосердие"...21
"Братец, -- сказал, толкнув его, сосед, -- ты говоришь о французской книге, а здесь речь о латинской".
Это заключение как светом озарило собрание. Бросились в ближайшее книгохранилище и там лишь спросили о Тите, Петронии и Арбитре,22 то библиотекарь, побледнев, дрожащим голосом отвечал им: "Образумьтесь! какие книжицы ищете вы в месте сем?" -- Они, полагая, что смущение старца происходит от неведения причины их посещения, рассказали ему все то, что надобно было знать о пословице. Тогда, покачав головою, библиотекарь сказал им: "Слепотствующие! Петроний, о коем вопрошаете, есть треклятый язычник,23 коего единое имя сквернит уста, изрекающие оное. Не токмо призывающий его во свидетели, но и тайно читающий во храмине своей повинен уже есть истязанию".
Приговор сей ученого библиотекаря дал самый дурной оборот делу А. -- Однако же, как говорит Санчо, нет ничего на свете, что бы как-нибудь да не кончилось;24 то и дело асессорово, хотя не хорошо, да кончилось тем, что его от должности отрешили и сверх того взыскали с него большую пеню за бесчестие, как водится, по чинам, начиная от председателя до сторожа.
С тех пор А. -- сказав: Spes et fortuna valete! {Прощайте, надежда и удача! (лат.).} -- приехал сюда и начертал над воротами своими надпись, которую я тебе показывал в фонарик.
И действительно, он обрел пристанище тихое и счастливое. Существенное благополучие его состоит в том, что он муж жены препочтенной и отец детей прекраснейших; но сверх того (и это весьма много для него значит) он еще блаженствует в том, что здесь ничто ему не мешает давать полную волю игре классического воображения своего.
Здесь он пашет по Исиоду и Вергилию;25 здесь завел псовую охоту по наставлениям. Ксенофона26 и всем собакам своим дал имена из 7 гл. Кинигенетики.27 Сельское хозяйство его заведено по Колумелле и Варрону,28 а один хутор устроен им в точности по правилам Катона.29
Словом сказать, у него всё по-гречески и по-римски; и когда он дает обед, то советуется не столько с поваром своим, как с Афинеем.30 Это последнее было бы довольно накладно для гостей; но жена его к классическим блюдам присовокупляет свои простые, а любезность ее и гостеприимство столь приятно оживляют беседу, которую муж ее называет симпосион, что я нигде с таким удовольствием не провожу времени, как в доме соседа А.

0

17


ПРИМЕЧАНИЯ

В настоящее издание, помимо "Писем из Москвы в Нижний Новгород", включены произведения, так или иначе связанные с этим текстом: ранние и позднейшие статьи, заметки, письма Муравьева-Апостола. Из дошедшего до нас его литературного наследия в издание не включены "Путешествие по Тавриде", представляющее специальный интерес, ранние переделки пьес Р. Б. Шеридана "Школа злословия" (1793) и "Ночь ошибок" О. Голдсмита ("Ошибки, или Утро вечера мудренее"; 1794), прозаические переводы 1-й и 3-й сатир Горация (1811--1812) и перевод комедии Аристофана "Облака" (1821).
За помощь в переводе и атрибуции иноязычных текстов составитель выражает признательность О. В. Бударагиной, Н. П. Генераловой, В. В. Дудкину, В. В. Иваницкому, М. В. Никулиной.

0

18

ПИСЬМА ИЗ МОСКВЫ В НИЖНИЙ НОВГОРОД

Появившись в 1813--1815 гг. в "Сыне Отечества" (далее СО), "Письма из Москвы в Нижний Новгород" никогда не переиздавались в полном виде. Первые 7 писем в качестве образчика публицистики времен наполеоновских войн были перепечатаны журналом "Русский архив" (1876. No 10. С. 129--154). "Письмо шестое" вошло в "Собрание образцовых сочинений и переводов в прозе" (СПб., 1824. С. VI). Отдельные фрагменты "Писем" перепечатывались в разного рода статьях и популярных пособиях вроде "Истории русской словесности" А. Д. Галахова (2-е изд. СПб., 1892. Т. 2. С. 276--281), книги М. Н. Каткова "Наша учебная реформа" (М., 1890. Прилож. 2) и т. д.
В настоящем издании "Письма" приводятся по тексту первой публикации с сохранением некоторых характерных особенностей орфографии и пунктуации оригинала. Например, мы сохранили характерное для того времени написание таких слов, как "галстух", "безотговорочно", "естьли", "пропущал", "физиогномия", "имянно", "танцовать", "противуречия" и другие, а также употребление окончаний -- ой ("английской мальчик", "конной завод" и т. п.) и -- ый в случаях -- "именный указ..." и др. Подстрочные примечания, не имеющие указания на источник (в том числе и переводы, не имеющие пометы), принадлежат автору. Переводы с указанием языка (в скобках) принадлежат составителю.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

СО. 1813. Ч. 8. No 35. С. 89--97.

1 Расставаясь со мною на берегах Волги, где мы вместе ощутили... -- Адресат "Писем" в данном случае условен: бывший житель Москвы, волею военных перипетий очутившийся на чужой стороне. К осени 1812 г. в Нижнем Новгороде оказалось большое количество москвичей, покинувших столицу перед приходом в нее неприятеля. Ср. в письме К. Н. Батюшкова к Н. И. Гнедичу от 13 октября 1813 г. из Нижнего Новгорода в Петербург: "Мы живем теперь в трех комнатах, мы -- то есть Катерина Федоровна (Муравьева. -- В. К.) с тремя детьми, Иван Матвеевич (Муравьев-Апостол. -- В. К.), П. М. Дружинин, англичанин Евенс, которого мы спасли от французов, две иностранки, я, грешный, да шесть собак <...> Здесь Карамзины, Пушкины, здесь Архаровы, Апраксины, одним словом -- вся Москва..." (Батюшков К. Н. Соч. М., 1989. Т. 2. С. 234). Батюшков уехал из Нижнего в феврале 1813 г.; Муравьев-Апостол -- несколько раньше. Возможно, что, представляя условного "адресата" своих "Писем", автор имел в виду как раз Батюшкова, с которым в период изгнания в Нижнем общался наиболее часто и активно.
2 ...довольствуйся не описанием Москвы, а описанием безо всякого систематического порядка впечатлений. -- Известное "описание Москвы" Батюшкова -- очерк "Прогулка по Москве" (1811) -- могло быть известно Муравьеву-Апостолу; на него он здесь и намекает.
3 В событиях нашего Отечества все чудесно: как будто читаешь Ариоста. -- Упоминание "чудес", напоминающих поэму Лодовико Ариосто (1474--1533) "Неистовый Роланд", тоже "отсылает" к беседам автора "Писем" с К. Н. Батюшковым, особенно выделявшим Ариосто среди мировой поэзии ("Возьмите душу Вергилия, воображение Тасса, ум Гомера, остроумие Вольтера, добродушие Лафонтена, гибкость Овидия: вот Ариосто!" -- Батюшков К. Н. Соч. Т. 2. С. 202). В письме к Н. И. Гнедичу от 29 декабря 1811 г. сохранилось свидетельство, что Батюшков в этот период занимался переводом 34-й песни "Неистового Роланда"; из этого большого ("листа три") перевода до нас дошел (в составе того же письма) лишь небольшой фрагмент, посвященный как раз "Астольфову путешествию в луну" -- "дурачеству" и "сумасбродности" окружающего мира: "Увы, мы носим все дурачества оковы..." (там же. С. 201--203). Можно предположить, что Муравьев-Апостол, сравнивая "события нашего Отечества" с "чудесами" Ариосто, имеет в виду как раз этот -- не дошедший до нас -- перевод Батюшкова.
4 ...Со времен Дария. -- Имеется в виду древнеперсидский царь Дарий I (550-- 485 до н. э.), сын Гистаспа, знаменитый завоеватель древности, распространивший свое господство в Азии до реки Инда. Дарий был популярен в русской культуре благодаря "Истории" Геродота.
5 Испанию я примечаю не в Европе, а в Мексике и Перу. -- С XVI в. Мексика и Перу, завоеванные конкистадорами Кортеса и Писарро, были колониями ("вице-королевствами") Испании; в 1810 г. и в Мексике, и в Перу вспыхнули восстания против испанского владычества, в результате которых, после многолетней борьбы, Испания вынуждена была признать независимость того и другого государства. Положение Перу как испанской колонии вызывало сочувственные отклики в русской литературе; см., например, стихотворение Гнедича "Перуанец к испанцу" (1805), которое истолковывалось как призыв к борьбе с рабством и тиранией.
6 Португалии я бы и не доискался на карте, если б она <...> не смотрела на Бразилию. -- Бразилия со времени открытия (1560) считалась владением Португалии; с 1808-го по 1821 г. Бразилией правил изгнанный с родины Наполеоном португальский король Иоанн IV.
7 Vis consili expers mole mit sua. -- Латинское крылатое выражение, пришедшее из оды Горация (III. 4, 65): "Сила, лишенная разума, рушится от своей громадности сама собой".
8 ...можно с Клавдианом сказать... -- Клавдиан Клавдий (ок. 375--404), последний из великих латинских поэтов, творения которого тесно переплетаются с историческими событиями IV века. Приводится цитата из поэмы Клавдиана "Похищение Прозерпины" ("De raptu Proserpinae").
9 ...delenda Francia! -- Образование по типу крылатого латинского изречения "Delenda est Carthago!" -- "Карфаген должен быть разрушен!".
10 Discite justitiam moniti et non tempere Divos! -- Цитата из "Энеиды" Вергилия (VI, 620); в современном переводе (С. Ошерова) звучит так: "Не презирайте богов и учитесь блюсти справедливость". Эти слова в "Вергилиевом аде" возглашает не Тезей, а Флегий, который поджег в Дельфах храм Аполлона.

0

19


ПИСЬМО ВТОРОЕ

СО. 1813. Ч. 8. No 36. С. 129--139.

1 Как Лаланд мог быть безбожником? -- Жозеф-Жером-Франсуа де Лаланд (1732--1807), знаменитый французский астроном, создатель звездного каталога, выпущенного в годы Великой французской революции. Начал свою деятельность с наблюдения огромной кометы 1744 г.
2 ...как говорит Мильтон. -- Джон Мильтон (1608--1674) -- английский поэт; приводится цитата из его поэмы "Потерянный рай".
3 ...я не таков, как Поппе. -- Александр Поуп (1688--1744) -- английский поэт; далее приводится цитата из его "Послания к Ричарду Темплю, лорду Кобхему" (1734).
4 ...стихи из элегии Уеста, Греева друга. -- Томас Грей (1716--1771) -- английский поэт; Бенджамин Уэст (1738--1820) -- английский художник.
5 ...видел всю дорогу от Москвы до Владимира, усеянную гражданами, ищущими спасения в бегстве. -- Дальнейшее описание Муравьева-Апостола всеми своими деталями напоминает поэтическое описание тех же бедствий войны в послании Батюшкова "К Д<ашко>ву": "Я видел сонмы богачей, / Бегущих в рубищах издранных; / Я видел бледных матерей <...> Как, к персям чад прижав грудных, / Они в отчаянье рыдали..." и т. д. (Батюшков К. Н. Соч. Т. 1. С. 190--191).
6 Quiquid delirant reges, plectuntur Achivi. -- Гораций. "Послания". I. 2, 14.
7 ...что может быть глубокомысленнее Невтона. -- Исаак Ньютон (Newton; 1643--1727), гениальный английский физик и математик.
8 ...добрее Марка Аврелия... -- Марк Аврелий (Антонин, 121--180), один из наиболее замечательных римских императоров, сторонник стоицизма.
9 Постой, господин Галль! -- Франц-Иосиф Галль (1758--1828), немецкий и французский ученый, основатель френологии -- учения о зависимости особенностей человеческого мозга от внешнего строения черепа (теория черепных бугров).

ПИСЬМО ТРЕТИЕ

СО. 1813. Ч. 9. No 39. С. 3--13.

1 ...все Академии в свете, даже Парижский Институт. -- Имеется в виду знаменитая Французская Академия (или Французский Институт -- Institut de France), основанная в 1635 г., прославленное ученое сообщество для развития науки.
2 Но я скорее соглашусь с Дантом, который в аде своем выдумал особливый лимб для этаких холодных философов. -- В четвертой песне "Ада" "Божественной комедии" Данте Алигьери описан лимб (лат. limbus -- кайма), первый круг ада, в который отправляются души добродетельных нехристиан.
3 Не говорю я о том, что они были при Св<ятом> Лудовике, о просвещении в век Лудовика XIV... -- Имеются в виду короли Франции Людовик IX Святой (1215--1270) и Людовик XIV (1643--1715).
4 ...на трон Генриха IV -- Генрих IV (1553--1610), французский король, даровавший значительные права гугенотам и вынашивавший проект создания европейской федерации ("христианской республики").
5 ...Мартышка-Сегюр. -- Граф Луи-Филипп Сегюр (1753--1830) в молодости участвовал в американской освободительной войне, был французским посланником в Петербурге; затем оказался членом Учредительного собрания, а при Наполеоне исполнял должность церемониймейстера двора, за что был произведен в сенаторы и стал пэром Франции.
6 ...забавного Касти. -- Джамбатиста Касти (1721--1803), итальянский поэт, отличавшийся остроумными, легкими и подчас скабрезными рассказами в стихах и экспромтами.
7 ...служить Баррасовой наложнице. -- Жозефина Богарнэ (1763--1814), до того, как стала женой Наполеона Бонапарта, была любовницей виконта Поля-Франсуа де Барраса (1755--1829), главы термидорианской реакции и президента Конвента.
8 ...разводной жены Леграна, бывшей тогда еще не женою, а наложницей Талейрана. -- Имеется в виду Катрин Ноэль Ворле Гран (1762--1835), известная под именем "Индианка", разведенная жена одного служившего в Индии чиновника и любовница знаменитого дипломата Шарля-Мориса Талейрана; в 1802 г. Талейран, по приказу Наполеона, предупреждавшего дипломатический скандал, вынужден был жениться на своей любовнице.
9 ...приучить потомство Гракхов ползать у ног Тиверия. -- Гракхи, братья Тиберий (162 до н. э.--133 до н. э.) и Гай (153 до н. э.--121 до н. э.) -- знаменитые политические деятели и ораторы Древнего Рима, отстаивавшие права мелких землевладельцев и неродовитых граждан. Тиберий Нерон (42 до н. э.--37 н. э.), римский император; тиран, получивший известность своим извращенным распутством.
10 Natio comoeda est! -- Крылатое латинское изречение, пришедшее из "Сатир" Ювенала (III, 100), употребленное для характеристики греков эпохи упадка.
11 ...в Италии был бы начальником Бандитов... -- Итальянское bandito -- буквально "изгнанник" (суффиксальный дериват от глагола bandire -- "изгонять, ссылать").
12 ...в России -- Пугачевым... -- Сопоставление Наполеона Бонапарта с Емельяном Пугачевым (1744--1775), предводителем знаменитого крестьянского восстания, было в системе воззрений русских людей того круга, к которому относился Муравьев-Апостол, чрезвычайно значимым, а позднее это сопоставление повлияло на истолкование фигуры Пугачева Пушкиным (см.: Кошелев В. А. Пушкин: История и предание. СПб., 2000. С. 312--318).
13 Таррагона... -- Город в Испании на берегу Средиземного моря.
14 Бургос -- испанский город в Старой Кастилии.
15 Последний из подвигов в Гветарии... -- Имеется в виду эпизод, происшедший после сражения при Виттории (Испания) 21 июня 1813 г., в котором англичане и испанские герильос (партизаны) оттеснили французские войска к Пиренеям.
16 ...можно сказать с Ювеналом. -- Ювенал. "Сатиры". III. 100--102.

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

СО. 1813. Ч. 9. No 44. С. 211--234.

1 ...приятели мои Археонов и Неотин. -- Литературные фамилии "приятелей" автора образованы от греческих слов archaios ("древний") и neos ("новый").
2 Аристофан -- (ок. 446--385 до н. э.) древнегреческий драматург, отец комедии.
3 О Менандре мы не можем судить иначе, как по холодному его подражателю Тереницю... -- Из наследия древнегреческого драматурга Менандра (ок. 343--ок. 291 до н. э.), создателя "новоаттической комедии", к началу XIX в. были известны лишь немногочисленные отрывки (это наследие обогатилось благодаря последующим находкам). Римский комедиограф Теренций (ок. 195--159 до н. э.) прославился своими переработками пьес Менандра ("Девушка с Андроса", "Самоистязание", "Евнух", "Братья").
4 Плаут его повеселее... -- Имеется в виду Тит Макций Плавт (ок. 250--ок. 184 до н. э.), римский комедиограф.
5 ...взять характер скупого в латинском комике и сличить его с французским Арпагоном... -- предлагается сравнить образы скупцов в комедиях Плавта "Клад" и "Пленники" и характер Гарпагона в комедии Мольера "Скупой".
6 Лафонтен неподражаемый. -- Жан де Лафонтен (1621--1695), французский поэт-баснописец.
7 ...апологи Фригийского мудреца и подражателя его Федра. -- Имеются в виду произведения древнегреческого баснописца Эзопа (VI в. до н. э.) и латинского баснописца Федра (ок. 15 до н. э.--ок. 70 н. э.).
8 ...уродливая Кастрова трагикомедия "Сидово молодечество". -- Драма испанского драматурга Гильена де Кастро-и-Бельвиса (1569--1631) "Юность Сида" ("Las mocedades del Sid") была обработана Пьером Корнелем (1606--1684) в трагедии "Сид" (1637).
9 ...в отечестве Ксенофана живут теперь Румелийцы... -- Ксенофан из Колофона (ок. 570--480 до н. э.), древнегреческий философ, поэт и рапсод, первый представитель элейской философии; Румелия -- область на севере Греции, находившаяся в начале XIX в. под турецким владычеством,
10 ...рабов Дивана? -- Диван -- государственный совет в мусульманских странах.
11 ...итальянцы Альфиери. -- Витторио Альфиери (1749--1803), итальянский поэт, создатель национальной трагедии.
12 Ипполит на сцене французской... открывающийся в любви к Арисии. -- Имеется в виду трагедия Жана Расина (1639--1699) "Федра" (1677).
13 ...холодной в стихах декламации, которой Вольтер хотел присвоить честь эпопеи. -- Имеется в виду эпическая поэма Вольтера (Франсуа Мари Аруэ, 1694--1778) "Генриада" (1728), осознанная уже при жизни автора как художественная неудача.
14 ...поверя Буало, и ты видишь в "Освобожденном Иерусалиме" одну только мишуру... -- Французский теоретик классицизма Никола Буало-Депрео (1636--1711) в стихотворном трактате "Поэтическое искусство" ("L'art poétique", 1674) с издевкой отозвался об эпической поэме Торквато Тассо "Освобожденный Иерусалим".
15 Ифланд на театре своем представляет немцов... -- Август Вильгельм Иффланд (1759--1814), немецкий актер и драматург, один из создателей "мещанской драмы".
16 ...Шеридан англичан... -- Ричард Бринсли Шеридан (1751--1816), английский драматург; перевод его комедии "Школа злословия" (1777) на русский язык (1793) принес И. М. Муравьеву-Апостолу первую литературную известность.
17 ...если взять Ариоста и прочесть несколько вступлений к песням поэмы его... -- Каждая из песен поэмы Аодовико Ариосто (1474--1533) "Неистовый Роланд" открывается "вступлением", не имеющим прямого отношения к сюжету и напоминающим стихотворную притчу.
18 ...англичане, и не упоминая о Шекспире, Мильтоне, Драйдене, Томсоне, выставят ряд историков, таковых, как Юм, Фергюсон, Робертсон... -- Джон Драйден (1631--1700), английский поэт, драматург и критик, один из основоположников английского классицизма; Джеймс Томсон (1700--1748), английский поэт, создатель описательной поэмы "Времена года"; Дэвид Юм (1711--1776), английский философ и историк, автор "Трактата о человеческой природе" и "Истории Англии"; Адам Фергюсон (1723--1816) и Вильям Робертсон (1721--1793), английские историки.
19 ...немцы укажут на Виланда, Аессинга, Гете, Шиллера. -- Кристофор Мартин Виланд (1733--1813), немецкий писатель; Готхольд Эфраим Лессинг (1729-- 1781), драматург и критик, один из основателей немецкой классической литературы.
20 ...колебаться между "Преображением" Рафаэля и "Сабинками" Давида. -- "Преображение" -- последнее творение величайшего итальянского живописца Рафаэля Санти (1483--1520), признанный в начале XIX в. образец ясной гармонии творчества и завершенности форм живописи; "Сабинки" -- картина французского живописца Жака-Луи Давида (1748--1825) "Похищение сабинянок", вызвавшая в свое время фурор своими натуралистическими элементами.
21 ...между Альбаном и Буше. -- Франческо Альбани (1578--1660), итальянский живописец "болонской школы", прославившийся подробным изображением мельчайших деталей и чрезвычайно популярный в XVIII в.; Франсуа Буше (1703--1770), французский живописец, чья слава после его смерти совершенно угасла из-за обвинений в развращающем влиянии его картин на молодое поколение.
22 ...между операми Монсиньи и Паизелла... -- Пьер-Александр Монсиньи (1719--1817), один из создателей французской комической оперы.
23 Спроси Воронихина... -- Андрей Никифорович Воронихин (1759--1814), архитектор и живописец; совершил четыре поездки за границу, где изучал перспективу, пейзажную живопись и архитектуру.
24 ...спроси Егорова, познал ли бы он Рафаэля из Джиордановых списков? -- Живописец Алексей Егорович Егоров (1776--1851) в 1803--1807 гг. в Италии специально изучал творения Рафаэля; плодовитый неаполитанский живописец Лука Джордано (1632--1705) прославился копированием картин Рафаэля и Микеланджело, копии его находились, в частности, и в России.
25 ...Пирр в "Андромахе" его, Ахиллес в "Ифигении", Ипполит в "Федре", Нерон в "Британике" -- не те идеалы, которые мы воображаем по начертаниям в Омере, Вергилии, Еврипиде и Таците. -- Расин в своих трагедиях использовал античные сюжеты и мотивы, но непременно переосмысливал их в духе своего времени.
26 ...Феокритовы пастухи срисованы в опере с танцовщиков. -- Древнегреческий поэт Феокрит (конец IV--1-я пол. III в. до н. э.), создатель жанра идиллий, небольших сценок из "пастушеского" быта.
27 ...Фосс начертал прелестную "Луизу" свою в Эйтине... -- Имеется в виду идиллия Иоганна Генриха Фосса (1751--1826) "Луиза" (1795), сентиментальная картинка сельской немецкой жизни.
28 ...подражатель приторного Флориана... -- Французский писатель Жан-Пьер Флориан (1755--1794) приобрел известность своими пасторальными повестями и романами ("Галатея", "Блиомбери" и др.).
29 Scribimus indocti doctique poemata passim. -- Гораций. "Послания". II. 1, 115.

ПИСЬМО ПЯТОЕ

СО. 1813. Ч. 9. No 45. С. 259--270; Ч. 10. No 46. С. 24--33.

1 Я возьму для этого двух мальчиков, уроженцев Петербурга и Лондона... -- О характере "англомании" Муравьева-Апостола см.: Кошелев В. А. Феномен Англии в "Письмах из Москвы в Нижний Новгород" И. М. Муравьева-Апостола // Русская культура и мир. Материалы науч. конф. Нижний Новгород, 1993. С. 166--168.
2 Мальчик-англичанин в 7 лет отдается в школу, в Вестминстер или Итон... -- Наиболее престижными учебными заведениями в Англии XVIII в. считались школа при Вестминстерском аббатстве (в аристократической части Лондона) и "коллегиум" в небольшом городке Итоне (недалеко от Виндзора).
3 A peine nous sortions des portes de Trézéne... -- Начальная фраза монолога Терамена о гибели Ипполита из финальных сцен трагедии Ж. Расина "Федра" (действ. 5, явл. 7).
4 ...выписками из писем г-жи Севинье... -- Маркиза Мари де Рабютен Шанталь Севинье (1626--1696) на протяжении 20 лет писала письма дочери, в которых, рассказывая о новостях Парижа и Версаля, довела до совершенства французское эпистолярное искусство.
5 ...из Вольтерова "Siècle de Louis XIV"... -- "Век Людовика XIV" (1751), исторический труд Вольтера.
6 ...танцует королевин менуэт и гавот. -- Старинные французские танцы умеренной быстроты.
7 ...может быть, выйдет из него Томсон или Гре... -- Джеймс Томсон (1756-- 1814), Томас Грей (1717--1771) -- английские поэты.
8 ...готовится в нем будущий Веллингтон... -- Артур Колли Веллингтон (1768--1852), английский полководец, победитель Наполеона.
9 ...не мешало младшему Сципиону восхищаться стихами Омера. -- Знаменитый римский военачальник, победитель Карфагена, Публий Корнелий Сципион Младший (185--129 до н. э.) был к тому же замечательный оратор и знаток греческой литературы.
10 Англичанин в 15 лет оставляет школу и отправляется в Оксфорд... -- Оксфордский университет был самым старейшим (осн. 1249) и известным в Англии.
11 Стремящийся идти по следам Нельсона... -- Английский адмирал Горацио Нельсон (1758--1805), уничтоживший в битве при Трафальгарском мысе французский флот.
12 ...я бы тогда и с Филаретом поспорил в пальме духовного витийства. -- Имеется в виду один из знаменитых представителей духовного красноречия в начале XIX в.: либо Филарет (в миру Федор Георгиевич Амфитеатров, 1779--1857), епископ калужский, либо Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов, 1782--1867), с 1812 г. -- ректор С.-Петербургской духовной академии, впоследствии митрополит московский. Оба Филарета в 1810-е гг. прославились своими духовными сочинениями, ставшими образцами церковного красноречия.
13 Отец Отечества, при первом воззрении на землю благодатную... -- "Отец Отечества" -- официальный титул, который возложил на себя Петр Великий.
14 Новые университеты возникают в Харькове, в Казани, в Дерпте, в Вильне. -- Имеется в виду реформа просвещения, проведенная в первые годы царствования Александра I. В январе 1803 г. Россия разделена на 6 учебных округов; в центре четырех округов были открыты университеты: Дерптский (восстановлен в апреле 1802), Виленский (восстановлен в апреле 1803), Харьковский (открыт в 1805) и Казанский (открыт в 1804).
15 ...как Ахиллеса окунула матушка его в Стиксе... -- Имеется в виду указание на послегомеровский миф, переданный Гигином (I в. до н. э.) о том, что Фетида, стремясь сделать тело Ахиллеса неуязвимым, окунула его в священную реку Стикс (при этом единственно уязвимым местом оказалась пятка, за которую Фетида держала сына).

0

20

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

СО. 1813. Ч. 10. No 48. С. 97--105.

1 ...так пишет, не помню где-то, Шлецер... -- Август Людвиг фон Шлецер (1735--1809) был с 1762-го по 1769 г. адъюнктом при Академии Наук в Санкт-Петербурге; специалист по древней русской истории.
2 ...всему есть место: est modus in rebus. -- Крылатое латинское изречение из "Сатир" Горация (II, 1, 106).
3 ...выкладывая Невтонов бином... -- Бином Ньютона, математический двучлен, требующий изощренного решения.
4 ...он гордится теперь Кондорсетами... -- Мари-Жан-Франсуа-Никола де Кондорсе (1743--1794), французский математик, философ и политик; сделал попытку установить закономерности развития истории и ее основные этапы.
5 Появляются Монтань, Малерб... -- Мишель Монтень (1533--1592), французский писатель и мыслитель, автор "Опытов"; Франсуа де Малерб (1555--1628), французский поэт, реформатор языка и стихосложения.
6 ...возникают Корнель, Расин, Фенелон... -- Франсуа де Салиньяк де Ла Мот Фенелон (1651--1715), французский писатель и религиозный деятель.
7 ...под Министерством Кольберта... -- Маркиз Жан-Батист Кольбер (1619-- 1683), французский государственный деятель, управлявший финансами Франции при Людовике XIV; создал систему экономического меркантилизма.
8 ...с которыми на ряду становятся геометры Даламберт и Мопетрюи... -- Имеются в виду члены кружка создателей французской "Энциклопедии" математик и философ Жан д'Аламбер (1717--1783) и астроном и геодезист Пьер-Луи Мопетрюи (1698--1759).
9 ...лже-мудрец Фернейский... -- Вольтер.
10 ...опершись на Кондорсета, Лаланда... -- Жозеф-Жером-Франсуа де Лаланд (1732--1807), французский астроном.
11 ...осуждены ломать себе голову над Лакруа... -- Сильвестр-Франсуа Лакруа (1765--1843), французский математик, профессор, составитель курса дифференциального исчисления.

ПИСЬМО СЕДЬМОЕ

СО. 1813. Ч. 10. No 49. С. 137--155.

1 ...я первой раз с эспонтоном в руках пошел на караул во дворец. -- Эспонтон (эспадрон) -- тупая сабля (палаш), употреблявшаяся для обучения фехтованию.
2 При святом крещении ее назвали в угодность бабки ее Татьяною... -- О влиянии этого письма на именование героини пушкинского "Онегина" см.: Кошелев В. А. 1) "Ее сестра звалась Татьяна..." (Об имени пушкинской героини) // Болдинские чтения. Горький, 1988. С. 154--163; 2) Татьяна Ларина и "русская традиция" (К постановке вопроса) // Проблемы современного пушкиноведения. Сб. науч. трудов. Псков, 1991. С. 31--40.
3 ...а я, не придумав ничего слаще, в ответ ей: бон-бон!.. -- от франц. bonbons -- конфеты, сласти.

ПИСЬМО ОСЬМОЕ

СО. 1814. Ч. 11. No 2. С. 62--73.

1 Primim aliquid da... -- Эпиграф из VIII сатиры Ювенала (68--69). Ср. перевод Ф. Петровского: "...свое покажи нам / То, что можно как надпись врезать...".
2 ...понес ее укладывать на роспуски. -- Здесь роспуски -- сани (дроги) для перевозки клади.
3 Витгенштейн... -- Фельдмаршал граф Петр Христианович Витгенштейн (1769-- 1843) был главнокомандующим русскими войсками во время заграничного похода 1813--1814 гг.
4 Граф Александр Сергеевич Строганов -- (1733--1811), известный благотворитель и меценат, был членом Государственного Совета и президентом Академии Художеств.
5 Прелестные идеалы Ивии и Психеи... -- т. е. олицетворения телесной (Ивия -- Ио) и душевной (Психея) красоты.
6 ...я привык с малолетства заниматься прелестными аттитудами... -- от французского attitude -- поза, положение.
7 ...дочерям Вашим следовало бы подражать Грациям, а не Вакханкам... -- Грации -- римские богини красоты, соответствовали греческим харитам; вакханки -- почитательницы бога виноделия Вакха (греческого Диониса), участники вакханалий, сопровождавшихся безудержными оргиями и развратом.
8 Не смех ли детям представлять... -- цитата из оды Г. Р. Державина "Мой истукан" (1794), написанная после изваяния бюста поэта работы скульптора Рашета.
9 ...мне хочется выдать на будущий 1814 год "Адрес-календарь", в котором, до 8 класса включительно, на каждое имя будет портрет. -- Адрес-календарем называлась издаваемая Правительствующим Сенатом книга, содержавшая поименный список должностных лиц всех правительственных учреждений России; "8 класс" -- гражданский чин коллежского асессора, приравнивавшийся к майору.
10 ...будет иметь у себя Лафатера... -- Иоганн-Каспар Лафатер (1741--1801), швейцарский писатель и психолог, основатель "физиономики", науки о соотношении человеческого характера с его внешним обликом; в 1772--1778 гг. Лафатер издал обширное приложение к "Физиономике", снабженное многочисленными гравюрами, демонстрирующими те или иные черты лица, определяющие характер человека.
11 ...годовой доход наш отправился в Царьград... -- Царьград -- др.-рус. название Стамбула (Константинополя), столицы Турции.
12 Atollens numero famanque et fata nepotum. -- Цит. из "Энеиды" Вергилия (VIII. 731).

ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ

СО. 1814. Ч. 11. No 3. С. 97--109.

1 Монтескье сказал, что честь -- пружина всех новейших образованных государств -- неточная цитата из "Мыслей" Шарля Луи де Монтескье (1689--1755), французского писателя и философа.
2 Хотя я неоднократно читал Саллустия... -- Гай Саллюстий Крисп (86--35 до н. э.), римский политический деятель и историк. Приведенная выше цитата открывает его основной исторический труд "О заговоре Катилины". В современном переводе (В. О. Горенштейна) она звучит так: "Всем людям, стремящимся отличаться от остальных, следует всячески стараться не прожить жизнь безвестно, подобно скотине, которую природа создала склоненной к земле и покорной чреву".
3 Таков был Цицерон... -- Марк Туллий Цицерон (106--43 до н. э.), римский оратор, политический деятель и писатель.
4 ...я до сих пор был философ без огурцов. -- Заключительный пуант из басни И. А. Крылова "Огородник и Философ" (1811).
5 ...монумент...прочнее меди и пирамид -- цитата из оды Горация "Exegi monumentum..." (III. 30, 1--2).
6 Non omnis moriar! -- цитата из той же оды Горация (30, 6).

ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ

СО. 1814. Ч. 12. No 7. С. 19--30.

1 Rari nantes in gurgite vasto! -- Крылатое выражение из "Энеиды" Вергилия (I, 118).
2 Мне пришло на мысль, что я волшебным жезлом... -- Следующее за тем рассуждение Муравьева-Апостола стало основой монолога Чацкого в "Горе от ума" о "французике из Бордо" (Грибоедов А. С. Полн. собр. соч. СПб., 1995. Т. 1. С. 335 -- 336. См. также: Белкин Д. И. Отзвуки "Писем из Москвы в Нижний Новгород" И. М. Муравьева-Апостола в "Горе от ума" и "Евгении Онегине" // Проблемы творчества А. С. Грибоедова. Смоленск, 1994. С. 105--106).
3 ...презабавное смешение языков!.. -- выражение "смешенье языков" было использовано Грибоедовым в его "Горе от ума" (см.: Фомичев С. А. Комедия А. С. Грибоедова "Горе от ума": Комментарий. М., 1983. С. 78--80; Кошелев В. А. "Нижегородский язык" (Об одной грибоедовской номинации) // Русская культура и мир. Материалы Второй Междунар. науч. конф. Нижний Новгород, 1994. Ч. 2. С. 17--19).
4 Я тогда невольно вспоминаю третью Ювеналову сатиру... -- Речь идет о бедном, но честном римлянине Умбриции, который покидает развратный Рим, где нет места честному труду из-за интриг греков и выходцев с Востока.
5 К нам, на Любских судах, вместе с устерсами и Лимбургским сыром, приплывали целые грузы французов... -- Любские суда -- торговые корабли, нагруженные в Любеке, вольном порту, расположенном на территории, пограничной Германии и Дании; с 1813 г. был во главе ганзейского торгового союза, осуществлявшего в России торговлю европейскими товарами. Лимбургский сыр изготавливался в голландском городе Лимбурге; в восприятии Муравьева-Апостола этот сыр ("живой сыр" с пищевыми червями) -- такой же образчик "модного гастрономического разврата", как и устрицы. Эти рассуждения подали Пушкину мысль описать "космополитическое" застолье Онегина ("Евгений Онегин". 1, XVI). См. об этом: Белкин Д. И. Указ. соч. С. 107--108.
6 Viscera magnatum... -- Ювенал. "Сатиры". III. 72.
7 Ingenium velox... -- Там же. 73--80.
8 Француз Монголъфье -- Иосиф Мишель Монгольфье (1740--1810), французский фабрикант, изобретатель воздушного шара и парашюта.
9 Natio comoeda est... -- Ювенал. "Сатиры". III. 100--103.
10 ...священные подвиги на полях Маратонских и в ущелье Термопил... -- На Марафонской равнине афинское войско под командованием Мильтиада в 490 г. до н. э. разгромило персидскую армию; в 480 г. до н. э. греки во главе с Леонидом в течение нескольких дней мужественно защищали Фермопильское ущелье от персов.
11 ...пунический язык был в моде у римлян до нашествия Аннибалова... -- Ганнибал (247--183 г. до н. э.), главнокомандующий карфагенскими войсками в Испании во время 2-й Пунической войны, разгромивший римскую армию. "Пунический язык" -- язык, на котором разговаривали финикийцы-карфагеняне.
12 ...и у нас был Фабий... -- Диктатор Квинт Фабий Максим Веррукос (ум. в 203 г. до н. э.) вел против войск Ганнибала сдерживающую войну; получил прозвище "Кунктатор" ("Медлитель"); "русским Фабием" в начале XIX в. называли М. И. Кутузова.
13 И наш Сципион уже в Африке... Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (235--183 до н. э.), командующий римского войска в войнах с Ганнибалом; в 204 г. руководил высадкой римских воинов в Африке; впоследствии консул Рима; с ним Муравьев-Апостол сравнивает Александра I, находившегося с войсками во Франции.
14 ...смычок в руках моих никогда не будет тем, что он в руках у Роде. Пьер Роде, известный скрипач начала XIX в.

ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ

СО. 1814. Ч. 16. No 34. С. 39--54.

1 Тит Ливий и Тацит мастерски описали... -- Римские историки Тит Ливий (59 до н. э.--17 н. э.) и Публий Корнелий Тацит (ок. 55--ок. 120).
2 Если бы не брат его Луциян... -- Младший брат Наполеона Люсьен Бонапарт (1775--1840), член законодательного собрания Франции, был накануне переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 г.) избран президентом Нижней палаты -- Совета пятисот; в организации заговора и его осуществлении Люсьен проявил гораздо большую решительность, чем брат.
3 ...отрывок сцены, в которой Шекспир довершает изображение любимого героя своего Генриха V... -- Далее приводится финал 8-й сцены четвертого акта исторической хроники Шекспира "Генрих V" (1599). Герой этой хроники, король Генрих V, со своей прямой, исходящей из законности политикой, становится шекспировским идеалом монарха. Муравьев-Апостол прямо "применяет" этот идеал к Александру I, покорителю Наполеона.
4 ...благодарю его за то, что он меня не жаловал. -- В период активной дипломатической деятельности (1798--1800 -- министр-резидент в Любеке, Гамбурге и Копенгагене; 1802--1805 -- полномочный посол в Испании) Муравьев-Апостол всюду активизировал деятельность антифранцузской и антинаполеоновской коалиции.
5 ...подобно Моисею, который видел только обетованную землю, а не вступал на нее. -- Согласно Библии (Пятикнижие Моисея), Моисей, вождь и законодатель еврейского народа, выведший сынов Израилевых из египетского рабства, не был удостоен чести войти в землю обетованную.
6 Тарквиний изгоняется... -- Тарквиний Гордый (VI в. до н. э.), последний из царей Древнего Рима.
7 Вергилиевской Latis otia fundis ожидает меня. -- Имеется в виду дидактическая поэма Вергилия "Георгики", в которой римский поэт ищет идеал в трудовой деятельности селянина,
8 Алкид наш на поприще славы воинской прошел до пределов возможности... -- Воинские победы Александра I сравниваются с деятельностью афинского государственного деятеля и полководца Алкивиада (ок. 450--ок. 404 до н. э.).

ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ

СО. 1814. Ч. 17. No 39. С. 3--17; No 40. С. 49--60.

1 Как наставник Нерона заключал письма свои к Луцилию каким-нибудь кратким нравоучением... -- Луций Анней Сенека (ок. 4 до н. э.--65 н. э.), государственный деятель, философ и писатель; был воспитателем будущего императрра Нерона; здесь имеются в виду его "Письма на моральные темы", посвященные проблемам практической морали; Луцилий (младший), римский поэт, друг Сенеки.
2 Ars longa, vita brevis. -- Часть афоризма, приписываемого Гиппократу.
3 ...судья посоветует им словами Шекспира не пилить воздуха руками. -- Ср. то же в переводе Б. Л, Пастернака: "Говорите, пожалуйста, роль, как я показывал: легко и без запинки. Если уж вы собираетесь горланить ее, как большинство из вас, лучше отдать ее городскому глашатаю. Кроме того, не пилите воздуха этак вот руками, но всем пользуйтесь в меру. Даже в потоке, буре и, скажем, урагане, учитесь сдержанности, которая придает всему стройность" (Шекспир. "Гамлет"; акт 3, сцена 2).
4 Взглянем на росписи наших Глазуновых... -- Глазуновы -- фирма книгопродавцев и книгоиздателей в Москве и Петербурге; основана серпуховским купцом Матвеем Петровичем Глазуновым в 1782 г.
5 ...предрассудок Фридриха II противу своего языка... -- Фридрих II Великий (1712--1786), король Пруссии, видный политик и полководец; был к тому же философом, музыкантом и композитором; предпочитал в быту и в творчестве французский язык.
6 ...перевод Клаудианова "Похищения Прозерпины". -- Клавдий Клавдиан (ок. 375--ок. 408), последний из великих латинских поэтов; "Похищение Прозерпины" -- мифологический эпос Клавдиана; Прозерпина -- латинская форма имени греческой богини плодородия Персефоны.
7 ...какого-нибудь мещанина в предместий Сент-Оноре... -- Сент-Оноре -- пригород Парижа.
8 Керера не хочет расставаться с дочерью... скрывает ее в Тринарии, где Киклопы сооружают ей жилище. -- Церера, древняя италийско-римская богиня полей, земледелия и хлебных злаков, мать Прозерпины; Циклопы -- в греческой мифологии сыновья Урана и Геи, непобедимые великаны и искусные строители.
9 Зевс определил Прозерпине быть супругою Плутона... -- Плутон, греческий бог, владыка несметных богатств подземного царства.
10 ...приводит с собою Палладу и Диану... -- Паллада -- прозвище Афины, вечно девственной богини мудрости; Диана (греч. Артемида), богиня женственности и плодородия.
11 ...описанием наряда Минервы... -- Минерва, римская богиня искусств и талантов, покровительница ремесел.
12 Кто видел славную статую, известную под именем "La Diana caniatrice"... -- Имеется в виду статуя "Артемида с ланью" работы Леохара (IV в. до н. э.), хранящаяся в Лувре.
13 ...как бы он ушел от князя Смоленского из Москвы в Париж! -- Имеется в виду М. И. Голенищев-Кутузов (1745--1813), получивший в 1812 г. чин генерал-фельдмаршала и титул светлейшего князя Смоленского.
14 Этого, я думаю, и г. Шуберт не отгадает... -- Федор Иванович Шуберт (1758--1825), русский астроном и метеоролог, академик.
15 Как говорит Овидий о самых сих местах? -- Имеется в виду III книга "Метаморфоз" Овидия.
16 ...струя не утекает от уст Танталовых... -- Мифологический царь Фригии, наказанный за гордость тем, что, стоя по горло в воде, не мог напиться: струя воды постоянно ускользала от него (Гомер. "Одиссея". II. 582--592).
17 ...и даже Эвмениды, отложив страшные угрозы свои, тихо припевают в Эпиталаме. -- Эвмениды -- богини мщения; Эпиталама -- свадебная песня.
18 По философии -- Дежерандо... -- Барон Жозеф-Мария Дежерандо (1772-- 1842), французский публицист и философ-эклектик.
19 ...по истории Сисмонди... -- Жан-Шарль-Леонард Сисмонди (1773--1842), французский экономист и историк.
20 ...после Анахарсисова путешествия... -- "Путешествие молодого Анахарсиса в Грецию" (1788), сочинение французского археолога Жана-Жака Бартелеми (1716-- 1795).
21 ...всех более теперь известен нам -- Шатобриан. -- Виконт Франсуа Огюст де Шатобриан (1769--1848), знаменитый французский писатель.
22 ...похожа на Карнеадовы предложения о добродетели... -- Древнегреческий философ-стоик Карнеад Киренский (215--130 до н. э.) прославился своими софизмами, в которых отказывал божеству в вечности, мудрости, добродетели и т. п.
23 ...пусть же Егоровы наши, отложа в сторону Рафаэлевы подлинники, предпочтительно учатся над копиями Луки Джиордана... -- См. примечание 24 к "Письму четвертому".
24 ...некто испанец Мерула... -- прозвище священника дона Херонимо Мерино (1770--1847), одного из руководителей испанских партизан-гверильяс, сражавшихся против французов.

ПИСЬМО ТРИНАДЦАТОЕ

СО. 1815. Ч. 19. No 6. С. 217--228

1 Когда Гораций писал, что Nil admirari (ничему не удивляться) есть способ быть счастливым... -- Первый стих 6-го "Послания" Горация из его 1-й книги: "Nil admirari prope res est una, Numici...".
2 Гений Рима не удержал Кесаря; он переступил за Рубикон... -- Эпизод о переходе Цезаря через Рубикон (реку, служившую границей между Умбрией и Цизальпинской Галлией), вопреки запрещению Сената, описан в "Сравнительных жизнеописаниях" Плутарха и в "Жизни двенадцати цезарей" Светония.
3 ...равно отстоит как от Гоббова эмпиризма, так и от идеализма Спинозы. -- Имеются в виду философские системы Томаса Гоббса (1588--1679) и Бенедикта Спинозы (1632--1677).
4 Школы Талесова в Ионии, Пифагорова в Италии... -- Фалес из Милета (ок. 625--547 до н. э.), основоположник наиболее ранней греческой философии; Пифагор с острова Самос (VI--нач. V в. до н. э.), философ, религиозно-нравственный реформатор.
5 ...она произвела Анаксагора... -- Анаксагор из Клазомен (ок. 500--428 до н. э.), основоположник афинской философской школы.
6 ...от Пиррона до Беля и Юма, от Платона до Лейбница и Канта, от Демокрита до Гобба и Эльвециуса... -- Пиррон из Элкиды (IV--III вв. до н. э.), греческий философ, основатель "скептической" школы; Пьер Бейль (1647--1706), французский философ и публицист; Дэвид Юм (1711--1776), английский философ, историк и экономист; Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646--1716), немецкий философ, математик и физик; Демокрит из Абдер (V в. до н. э.), греческий философ-атомист; Томас Гоббс (1588--1679), английский философ-материалист; Клод Адриан Гельвеций (Эльвециус, 1715--1771), французский философ-материалист.
7 Умный, почтенный Якоби... -- Фридрих-Генрих Якоби (1743--1819), немецкий писатель и философ, представитель "философии чувства и веры".
8 ...и, наконец, о Клопштоке. -- Фридрих-Готлиб Клопшток (1724--1803), немецкий поэт, прославившийся своими одами и эпической поэмой "Мессиада" (1751 -- 1773).
9 ...нечто Вольтеровское, судя по изображению его Гудоном. -- Имеется в виду знаменитая статуя "Вольтер, сидящий в кресле" (1781), созданная скульптором Жаном Антуаном Гудоном (1741--1828) по заказу Екатерины Второй.
10 Тогда жил в Альтоне Клопшток... -- Альтона, город в прусском шлезвигском округе, на Эльбе, недалеко от Гамбурга.
11 ...в то время Дюссек был у меня каждый день, а Жарновик и жил у меня в доме. -- Популярные французские пианисты Жак Дюссек и Луи Жарновик, скрывавшиеся от преследований в русской миссии в Гамбурге.

ПИСЬМО ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

СО. 1815. Ч. 23. No 29. С. 85--99.

1 ...от разных слухов о Бонапарте. -- Имеется в виду эпизод "Ста дней" Наполеона, когда 1 марта 1815 г. он покинул остров Эльбу, куда был сослан, высадился во Франции, потом занял трон Людовика XVIII.
2 Гальба или Оттон... -- Имеется в виду описанное Плутархом и Светонием противостояние римского императора Сервия Сульпиция Гальбы (3--69) и его ближайшего помощника Марка Сальвия Отона (32--69): Отон поддержал мятеж Гальбы, направленный против Нерона, а когда Гальба был провозглашен императором, в январе 69 г. сверг Гальбу и провозгласил императором себя.
3 Массена или Ней... -- Имеется в виду противостояние двух маршалов Франции, Андре Массена (1758 --1817) и Мишеля Нея (1769--1815); один из них в период Ста дней остался верен Людовику XVIII, другой поддержал Наполеона и решился на предательство.
4 ...а чего же лучше, как и Нерон жив? -- Клавдий Друз Германик Цезарь Нерон (37--68), римский император, прославившийся своими зверствами и гонениями на христиан; здесь под Нероном разумеется Наполеон.
5 ...грубо ошибся Лудовик... -- Людовик XVIII (1755--1824), король Франции после падения Наполеона.
6 ...от песков Канны... -- Канн -- город на юге Франции, неподалеку от которого Наполеон высадился 1 марта 1815 г.
7 ...Иллирийскому ли мужику или потомку Флавианского дома. -- Со времен Геродота "иллирийцами" называли большую группу неразвитых племен, заселявших восточное побережье Адриатики; с III в. н. э. некоторые римские императоры происходили из Иллирии (Диоклетиан, Юстиниан и др.); Флавии -- римское родовое имя, известное по двум императорским династиям, одна из которых (Веспасиан, Тит, Домициан) правила в 69--96 гг., вторая (от Константина I до Юлиана) -- с 293 по 363 г.
8 ...Монтань сказал... -- Мишель Монтень (1533--1592), французский мыслитель и писатель; далее приведена фраза из его "Опытов" ("Essays"),
9 ...Альфиери давно уже начертал... -- Далее -- цитата из комедии Витторио Альфиери "Единственный" (акт 2, сцена 4), посвященной сатирическому изображению тирании как формы правления.
10 ...английские Катоны... -- Римские политические деятели и трибуны Марк Порций Катон Старший (234--149 до н. э.) и Марк Порций Катон Младший (95 -- 46 до н. э.) прославились тем, что были ярыми противниками имперской формы правления и сторонниками демократии.
11 Испания, обязанная злейшим врагам своим, Годою (принцу де ла Пас) и французам... -- Испанский политический деятель Манюэль де Годой Альварец де Фария (1767--1851), будучи министром иностранных дел, повел "антианглийскую" политику, заключил в 1795 г. Базельский мир с Францией (отсюда его прозвище: "князь мира"), вследствие чего Испания проиграла Англии войну, ее флот был разбит в Трафальгарской битве, а Наполеон вступил с войсками в страну; это вызвало народное восстание, во время которого Годой едва спасся бегством.
12 ...или бы императору Фридерику II удалось привести мысль свою в исполнение... -- Римско-германский император Фридрих II (1194--1250), организатор успешного крестового похода, ведший многолетнюю борьбу с ломбардскими городами и с римскими папами.
13 Отечество Леонида и Аристида... -- Леонид, в 488--480 до н. э. царь Спарты, командовал союзным войском в битве при Фермопилах; Аристид (ум. ок. 468 до н. э.), политический деятель в Афинах, один из стратегов в Марафонской битве.
14 Ты забыла бессмертного певца Воклюзы... -- Воклюз -- село во Франции, в котором в течение шестнадцати лет жил Франческо Петрарка (1300--1374).
15 Virtù, contro al furore... -- Из CXXVIII канцоны Петрарки.

ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ

Сельская жизнь

СО. 185. Ч. 24. No 36. С. 119--141.

1 O Rus! quando ego te aspiciam!.. -- Гораций. "Сатиры". II. 6, 60--62. Возможно, что этот эпиграф послужил в свою очередь источником знаменитого эпиграфа ко второй главе "Евгения Онегина" Пушкина.
2 Жилища сельские! когда я вас узрю! -- Представленный Муравьевым-Апостолом перевод M. H. Муравьева датирован 1789 годом.
3 Едучи на долгих... -- Так называлась езда на "своих" лошадях, которых не меняли на почтовых станциях, давая им отдохнуть.
4 Hic vivimus ambitiosa... -- Ювенал. "Сатиры". III. 185.
5 ...тогда как на Пахре... -- Пахра -- приток реки Москвы.
6 ...поборнику Метастазов надобно было устоять в своем и доказать, что Метастаз и он правы... -- Игра слов: метастаз -- развитие болезни на месте, отделенном от ее источника, и Метастазио (1698--1782), итальянский поэт, знаменитый оперный либреттист.
7 ...к Бристольским водам. -- Бристоль, город на юго-западе Англии, известный своими минеральными источниками.
8 "Человек яко трава..." -- Псалом 102, 15--17. Ср. в синодальном переводе: "Дни человека, как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его. Милость же Господня от века и до века к боящимся Его".


ПРОДОЛЖЕНИЕ ПИСЕМ В НИЖНИЙ НОВГОРОД

ПИСЬМО I

Вестник Европы (далее -- ВЕ). 1824. No 2. С. 121--142. Разд. "Изящная словесность".
В этот период слава Муравьева-Апостола достигла апогея, и в ВЕ в январе--феврале 1824 г. появляются две показательные публикации: помимо продолжения "Писем", продолжение "Путешествия по Тавриде" -- Отрывки из "Путешествия по Тавриде" И. М. Муравьева-Апостола в 1820 г. (1824. No 3. С. 174--205). Возможно, автор собирался действительно продолжить свои замыслы, но намерение это, в связи с начавшейся его службой в Сенате, было, вероятно, оставлено, и никаких следов его позднейшего обращения к "Письмам" до нас не дошло.

1 Это храмы сельских божков, Пана, Сильвана, Нимф. -- Пан -- греческий бог-защитник пастухов, изобретший пастушью свирель, лесной демон, представлявшийся в виде получеловека с ногами козла. Сильван -- италийский бог лесов, лугов, усадеб и садов, отождествлявшийся с греческим Паном. Нимфы -- низшие божества, дочери Зевса, олицетворявшие силы природы.
2 ...с огромными воротами, украшенными египетскими Кариатидами... -- Кариатида -- скульптурное изображение задрапированной женской фигуры, которое использовалось вместо колонны.
3 Слушав предпочтительно Гейне... -- Кристиан Готтлоб Гейне (1729--1812), профессор Геттингенского университета, специалист по классической филологии, издатель и комментатор древних памятников античной словесности, стремившийся рассматривать античную культуру в ее историческом развитии.
4 Комендант стал выхвалять Фридриха II... -- Фридрих II Великий (1712--1789), король Пруссии, прославившийся своими завоеваниями и организацией военного дела.
5 ...вопреки ему, превозносил Ксенофона... -- Ксенофонт Афинский (ок. 430--355 до н. э.), историк и писатель, участвовавший в походах и написавший ряд военно-стратегических и исторических сочинений.
6 ...тот ставил выше всех сражение Кагульское... -- Сражение русских войск под командованием П. А. Румянцева с турецкими при реке Кагул (Молдавия) 12 июня 1770 г.
7 ...отдавал справедливость баталионам-кареям... -- Каре -- тактический прием построения пехоты четырехугольником для отражения атак кавалерии; применялся древними римлянами.
8 ...превосходному устройству легионов в битве Фарсальской... -- Имеется в виду битва между Цезарем и Помпеем (48 до н. э.) возле города Фарсал; воспета римским поэтом Луканом в эпосе "Фарсалия".
9 ...читал и Энея Тактика... -- Эней Тактик, малоизвестный политический деятель и полководец Аркадийского союза в 367 г. до н. э., один из древнегреческих военных писателей; из его книг сохранились лишь фрагменты труда об осадном деле.
10 ...trahit sua quemque voluptas... -- Вергилий. "Буколики". II. 65.
11 ...знал об одном Энее, именно о малороссийском наизнанку... -- Комендант путает Энея Тактика с мифологическим Энеем, ставшим героем поэмы Вергилия "Энеида"; поэма эта в свою очередь стала объектом ряда травестийных переделок, в частности, "Энеиды" И. П. Котляревского (1798, 1809), в которой в образах троянцев, карфагенян и латинян автор вывел украинцев с их бытом, языком и общественными отношениями.
12 ...Victrix causa Dus placuit, sed victa Catoni... -- Лукан. "Фарсалии". I. 128.
13 ...Cedand arma togae! -- Высказывание принадлежит Цицерону; тога здесь -- атрибут мирного времени.
14 ...преобразованный в наместническую тогу... -- Наместник -- представитель верховной власти в римских провинциях; тога -- в Древнем Риме мужская верхняя накидка из белой шерсти, ставшая "официальной" одеждой для должностных лиц.
15 ...у него в голове были иустиниановы институты... -- Юстиниан I (482--565), император Восточной Римской империи; стремясь к экономической и политической стабилизации государства, провел, в частности, собрание и кодификацию законов действовавшего римского права.
16 ...возвратился от антиподов в Кронштат... -- Антиподы (греч.), люди, живущие на противоположной стороне земного шара.
17 ...человеку, который беспрестанно видит у себя на левом боку орудие, которым слишком часто заглаживаются оскорбления... -- Имеется в виду шпага -- символ дворянской чести.
18 ...беспокойный зуд части, которая называется одним именем с парламентом, бывшим в Англии по смерти Кромвеля... -- Оливер Кромвель (1599--1659), лорд-протектор Англии, после смерти которого был создан парламент, иронически названный Ramp (огузок, нижняя часть спины).
19 Quosque tandem!.. -- Начало знаменитой первой речи Цицерона против Катилины, которая изучалась во всех гимназиях и изучается до сих пор как пример энергичности и выразительности латинского языка.
20 ...она находится в Тите Петронии Арбитре. -- Петроний Арбитр, Тит (по другим сведениям -- Гай), придворный Нерона, заколовшийся в 66 г. по приказу императора за предполагаемое участие в заговоре Пизона; автор сохранившегося в отрывках сатирического романа "Сатирикон".
21 ...весьма забавную трагедию "Титово милосердие"... -- Имеется в виду первая русская музыкальная трагедия "Титово милосердие" (1777; автор стихов Я. Б. Княжнин, автор музыки Е. И. Фомин), представлявшая собою переработку французской трагедии П. Л. Бюирета де Беллуа "Тит" и итальянской оперы П. А. Д. Метастизио "Титово милосердие". Русская музыкальная трагедия, представлявшая апологию сильной государственной власти, была очень популярным театральным представлением в конце XVIII--начале XIX в.
22 ...и там лишь спросили о Тите, Петронии и Арбитре... -- Вопрос обличает невежество судей, не имеющих понятия о том, что имена римских патрициев состояли из трех частей: имени собственного, родового и прозвищного.
23 ...Петроний, о коем вопрошаете, есть треклятый язычник... -- Возмущение старца связано прежде всего с содержанием романа Петрония "Сатирикон", в котором даны правдивые зарисовки нравов эпохи империи, отражены ее пороки, прежде всего грубая эротика и извращения.
24 Однако же, как говорит Санчо, нет ничего на свете, что бы как-нибудь да не кончилось... -- Санчо Панса, персонаж романа Сервантеса "Дон Кихот Ламанчский" (ч. 1, гл. 10).
26 Здесь он пашет по Исиоду и Виргилию... -- Имеется в виду эпическая поэма Гесиода "Труды и дни", прославляющая честный крестьянский труд и житейскую мудрость, и дидактическая поэма Вергилия "Георгики" ("О сельском хозяйстве").
26 Здесь завел псовую охоту по наставлениям Ксенофона... -- Ксенофонт Афинский, помимо исторических и политических трудов, оставил ряд бытовых трактатов, в их числе трактат "Об охоте" ("Kynegetikos"), подлинность которого оспаривается учеными.
27 ...собакам своим дал имена из 7 гл. Кинигенетики... -- В 7-й главе трактата "Об охоте" ("Kynegetikos") приведены советы по называнию охотничьих собак.
28 Сельское хозяйство его заведено по Колумелле и Варрону... -- Имеются в виду трактаты крупнейших римских ученых-агрономов Луция Юния Модерата Колумеллы (I в. н. э.) "О сельском хозяйстве" ("De re rustica") и Марка Теренция Варрона (116--27 до н. э.) под тем же заглавием.
29 ...один хутор устроен в точности по правилам Катона. -- Римский политический деятель Марк Порций Цензорий Катон Старший (234--149 до н. э.) для своего сына писал учебники по самым разным отраслям наук; из этих учебников полностью сохранился лишь труд "О сельском хозяйстве" ("De agri cultura").
30 ...советуется не столько с поваром своим, как с Афинеем. -- Афиней (ок. 200 н. э.), греческий грамматик, автор сочинения "Пирующие ученые", где рисуется застольная трапеза ученых мужей, беседующих о различных областях искусства, культуры, литературы и грамматики.

0


Вы здесь » Декабристы » ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ » И.М. Муравьёв-Апостол. Письма из Москвы в Нижний Новгород.