Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Муравьёв-Апостол Сергей Иванович.


Муравьёв-Апостол Сергей Иванович.

Сообщений 11 страница 20 из 48

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/397894/199368979.18a/0_26e7fa_465d63f_XXL.jpg

Муравьёв-Апостол Сергей Иванович.
Копия О.И. Крылова с оригинала неизвестного художника.
Музей декабристов г. Петровска-Забайкальского.


О Сергее Муравьёве-Апостоле:

«Возвышенный и чистый характер Сергея Муравьёва-Апостола, светлый и образованный ум, нежное расположение к людям все эти прекрасные свойства приобрели ему всеобщее уважение и любовь всех знавших его. Черниговские однополчане офицеры и солдаты были ему беспредельно преданны».

М.А. Фонвизин.


«С. Муравьёв был человек замечательный по своему уму, своей доброте, своим знаниям и энергичному характеру. Солдаты обожали его. Его любил каждый, имевший счастье быть близким к нему. Сами тюремщики говорили о нём с уважением».

А.М. Муравьёв.

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/397894/199368979.18a/0_26e7ff_bc3636cb_XXXL.jpg

С.В. Капнист о С.И. Муравьёве-Апостоле:

«С. И. был сослан (в Бобруйск после истории 1820 года) за излишнее стремление его к добру, за свои человеколюбивые поступки с солдатами... Я имела случай оценить и ум, и благородство, и возвышенные чувства этого редкого человека... После службы в гвардии где умели ценить его достоинства, отдавая полную справедливость его уму и добрым качествам души его, он брошен был в Бобруйск, в страшную глушь, к необразованному и почти всегда пьяному полковому... Сергей Иванович страстно любил своего брата, гордился им... Все все улаживал и всех примирял...»

0

13

Невелёв Г.А.

К иконографии С.И. Муравьёва-Апостола.

https://img-fotki.yandex.ru/get/1049734/199368979.18b/0_26e80d_cc824f4f_XXXL.jpg

Словесные портреты декабриста не сохранились. В 1815 г. Н.И. Уткин выполнил акварельный портрет С.И. Муравьева-Апостола (Принцева 1983: 52, 186). Следующие по времени изображения — рисунки, выполненные между 19 января (доставление в Петербург) и 30 мая 1826 г. (окончание следствия). Портретные зарисовки, сделанные с декабристов после ареста, во время первых допросов и в период следствия, начавшегося 17 декабря 1825 г., были найдены в бумагах бывшего делопроизводителя Следственной комиссии А.А. Ивановского, впоследствии находились в собрании С.А. Жегалова (Государственный Эрмитаж; Всероссийский музей А.С. Пушкина) и в собрании А.А. Шахматова (Рукописный отдел Института русской литературы, коллекция А.А. Ивановского). Авторство рисунков не установлено. Изображения различаются по рисуночной манере: «жегаловские» рисунки — карандашный контур, все профильные; «шахматовские» рисунки — карандашный контур, с отделкой (тени, штриховка), носят следы поправок, некоторые повторно прорисованы пером по карандашному контуру; профильные зарисовки чередуются с анфасными. Аннотации под рисунками преимущественно позднего происхождения, сделаны («жегаловские» — карандашом, «шахматовские» — чернилами) разным почерком и во многих случаях неверны. Рисунки выполнены не одной рукой и не равноценны по иконографической достоверности (Невелев 1993: 115-122). Известно два портретных рисунка С.И. Муравьева-Апостола во время следствия: контурная профильная зарисовка в рост (Принцева 1990: 182, II, 46) и сцена допроса — декабрист нарисован также в профиль, в рост, допрос ведет А.Х. Бенкендорф, в его руках допросный лист, за столом сидят А.И. Татищев и В.Ф. Адлерберг (коллекция А.А. Ивановского). Эти изображения С.И. Муравьева-Апостола схожи, но не идентичны: иной профиль, иной рисунок волос, по-разному нарисован мундир (в сцене допроса — с пуговицами, позволяющими определить мундир пехотного офицера). Рисунок из коллекции А.А. Ивановского более достоверен, воспроизведенный в нем профиль, в отличие от «эрмитажной» зарисовки [копийной, по предположению Е.Е. Якушкина (Щеголев 1923: 64)], практически адекватно передает черты внешности декабриста, знакомые по портрету работы Н.И.Уткина, литографированному в 1858 г. А.Т. Скино по заказу брата декабриста, М.И. Муравьева: Апостола (Вейс, Гонтаева 1951: 307; Принцева 1990: 112, 204, III, 7). Два изобразительно идентичных портрета С.И. Муравьева-Апостола, принадлежавшие воспитаннице М.И. Муравьева-Апостола А.П. Созонович (Пушкин и его время 1987: № 86; Наше наследие 1991: 160), являются позднейшей, не имеющей документального значения портретной реконструкцией. Так, С.И. Муравьев-Апостол, подполковник Черниговского пехотного полка, изображен на этих портретах в однобортном мундире на девять пуговиц, который был введен для армейской пехоты в 1826 г. С.И. Муравьев-Апостол, арестованный 3 января 1826 г., носил двубортный мундир (с двумя рядами пуговиц). В таком мундире он предстал перед следствием и был зарисован там неизвестным художником (коллекция А.А. Ивановского). Автор портретной реконструкции явно не знал об изменении форменной одежды офицеров армейской пехоты и использовал, по-видимому, недостоверные иконографические источники (возможно, словесные). Допущенная ошибка впоследствии была замечена и исправлена. Неизвестный художник, исполнивший во второй половине XIX в. на основе принадлежавших П.А. Созонович изображений портрет декабриста (оригинал утрачен, известен в воспроизведении), нарисовал декабриста в положенном ему двубортном мундире (Деятели 1927: 120), но не воспроизвел при этом орденов и накинутой на плечи бурки — не исключено, что он имел в своем распоряжении зарисовки, сделанные в Следственной комиссии. Эти рисунки были известны, их фоторепродукции принадлежали В.Е. Якушкину, одна из них (сцена допроса С.И. Муравьева-Апостола) экспонировалась на Пушкинской выставке в Москве в 1899 г. (Альбом 1899: № 138).

0

14

Сергей Муравьёв-Апостол. Судьба декабриста.

Сергей Муравьев-Апостол, будущий герой Отечественной войны 1812 года и казненный декабрист, родился 28 сентября (9 октября по старому стилю) 1796 года в Санкт-Петербурге. Он был четвертым ребенком в семье Муравьевых. Его отец - Иван Матвеевич, премьер-майор, обер-церемонимейстер, чиновник в коллегии иностранных дел обласкан судьбой и императрицей Екатериной II. Мать - Анна Семеновна, сильная волевая женщина. Приставка Апостол к фамилии Муравьев появилась благодаря знакомству Ивана Матвеевича с двоюродным братом, проживавшим на Полтавщине. Когда-то отец И. М. Муравьева женился на знатной девице, дочери известного украинского гетмана Данило Апостола. Суровый гетман проклял беглянку и лишил наследства, однако внуки гетмана о проклятии забыли и побратались. Михаил Апостол радушно принял Ивана Матвеевича и отказал ему впоследствии деревню с крепостными, вместе с которым полагалась и фамилия. С тех пор Муравьевы стали еще и Апостолами.
   
В 1796 году на престол взошел Павел I. Благодаря императору, Иван Матвеевич сразу же получил чин действительного статского советника и был направлен посланником в Гамбург. Вся семья отправилась за ним. В 1801 году они возвращаются в Петербург, где император завел новые порядки. Теперь при встрече с ним дворянам предписывалось выходит из кареты и кланяться. Иван Матвеевич не унывает и старается приспособиться к новому укладу. Когда составился заговор о низвержении Павла и его устранении, И. М. Муравьев отказался участвовать в нем.
При Александре I Иван Матвеевич продолжает выполнять дипломатические поручения и не подвергается опале, несмотря на тесную дружбу с Н. П. Паниным. Последний был отправлен в отставку, и ему запрещено появляться в столицах. На этот раз дела призывают Ивана Матвеевича в Мадрид, вся семья:  Анна Семеновна и четверо детей (двое мальчиков и две девочки) отправляются за отцом. Однако, вскоре, под давлением Наполеона Бонапарта, российская миссия в Мадриде была отозвана. Иван Матвеевич возвращается в Петербург, жена и дети остаются в Париже. Там же появляется на свет пятый ребенок четы Муравьевых-Апостолов - Ипполит.

Сергей Муравьев-Апостол обучается во французском пансионе Хикса, он самый смелый и бойкий из всех детей, даже по росту он обгоняет старшего брата - Матвея. Несмотря на то, что дети живут заграницей и говорят только по-французски, Анна Семеновна прививает им любовь к Отечеству. Когда один из одноклассников Сергея говорит оскорбительное о России, тот бросается на обидчика с кулаками.
Приехав в Россию, Иван Матвеевич встречает холодный прием и почти сразу же подает в отставку. Жена посылает ему письма с настоятельными просьбами выслать денег, поскольку жизнь в Париже дорога. С 1808 года с детьми Муравьевых начинают заниматься по-русски. Российский посол во Франции, граф Толстой,  снарядил для этого своего секретаря: трижды в неделю Матвей и Сергей берут уроки родного языка. Оба мальчика в восторге.
Сергей был способным ребенком, учителя из пансиона хвалили его и даже прочили большие успехи в науке. Анна Семеновна подумывала о математической карьере для сына и советуется с генералом Бетанкуром, главным директором путей сообщения в России, который уверяет ее, что за точными науками будущее, но что лучше изучать их в Европе. Иван Матвеевич против, поскольку считает, что положении во Франции нестабильное и будет только ухудшаться, и что дворяне должны все-таки поступать на государеву службу и думать о военной карьере. В 1809 году семья воссоединилась, Анна Сергеевна возвращается с детьми в Петербург. На границе Пруссии с Россией дети Муравьевых, увидев казака, принимаются его обнимать с радостью воспринимая обретение Родины. Когда они вернулись в карету, в которой путешествовали от самого Парижа, их мать строго сказала: "Я очень рада, что долгое пребывание за границей не охладило ваших чувств к родине, но готовьтесь, дети, я вам должна сообщить ужасную весть; вы найдете то, чего и не знаете: в России вы найдете рабов!" Анна Семеновна имела ввиду крепостное право, строй при котором миллионы крестьян были лишены всего и имели только обязанности - натуральное рабство. С такого предупреждения и начинается знакомство Сергея с Родиной.
В 1810 году Сергей Муравьев-Апостол с легкостью сдает два экзамена на поступление в недавно образованное училище инженеров путей сообщения. Покровительствует наукам сестра императора Александра I - Великая княгиня Екатерина Павловна. Потерянные прежде связи при дворе Ивана Матвеевича потихоньку восстанавливаются. В то же самое время Анна Семеновна по дороге в имение на Полтавщине заболевает и спустя несколько дней умирает.
Во время Отечественной войны Сергей находится в Малоярославце при главном штабе армии, которым командует Кутузов. После сражения офицеров из корпуса путей сообщения отправляют обратно в Петербург продолжать учебу. Воспользовавшись связями отца, Сергей решает остаться при штабе, его берет к себе в отряд Адам Ожаровский (муж сестры Елизаветы). За храбрость в сражении при Красном Сергей Муравьев-Апостол получает золотую шпагу. В конце 1812 г. он уже в звании поручика с орденом Анны 3-ей степени. В 1813 году Сергей пишет сестре Елизавете из Петервальсдау: «Я живу вместе с братом [Матвеем], и поскольку мы в сходном положении, то есть без единого су, мы философствуем каждый на свой лад, поглощая довольно тощий обед… Когда граф Адам Ожаровский был здесь, я обедал у него, но, увы, он убыл, и его обеды вместе с ним».  Затем  Сергей участвует в битвах: при Лютцене, за что ему пожалован Владимир 4-й степени с бантом; при Бауцене, за заслуги произведен в  звание штабс-капитана; при Лейпциге - звание капитана. В 1814 году он состоит при генерале Раевском и участвует в битвах: Провен, Арси-сюр-Об, Фер-Шампенуаз, Париж. За сражение под Парижем Сергей получает Анну 2-ой степени.

В Париже Сергей находит брата Матвея, а также многочисленных кузенов и родственников. В марте 1814 года здесь можно встретить почти всех будущих декабристов. Братьям не терпится отправится домой, к отцу и младшему брату - восьмилетнему Ипполиту.
Возвращение в Россию становится очередным потрясением для Сергея Муравьева-Апостола. Народ, который хочет приветствовать победителей, героев войны 1812 года, полицейские разгоняют палками. Крепостные, которые проливали кровь на Бородинском поле и в других жестоких сражениях, вернувшись снова одевают ярмо барщины и оброка. Эти освободители - все те же рабы, ничего не изменилось, император не благодарен им, за то, что победили врага, а считает, что "каждый из них [речь идет о всех русских] плут или дурак". Будущий декабрист, видя все это, все более разочаровываются в императорской власти.
   
Иван Матвеевич Муравьев после смерти жены вновь женился и остается в деревне с молодой супругой и тремя детьми от второго брака. Тогда же в "Сыне Отечества" выходят его заметки, озаглавленные "Письма из Москвы в Нижний Новгород в 1813 году". В "Письмах" прославляется русский народ и осуждается пристрастие ко всему французскому и Франции в целом. В том же 1814 году умирает старшая сестра Сергея - Елизавета, супруга Ожаровского. Брат сильно переживает ее кончину, ищет утешения в религии, решает оставить службу и уехать заграницу доучиваться или поступать в университет. Отец не дает своего благословения, и Сергей остается в России,  вскоре он уже поручик Семеновского полка. В том же полку служит и брат его Матвей, Якушкин и другие вольнодумцы.
Вот как описывает декабрист Якушкин начало, положенное тайному обществу в доме Муравьевых: "Одни раз, Трубецкой и я, мы были у Муравьевых, Матвея и Сергея; к ним приехали Александр и Никита Муравьевы с предложением составить тайное общество, цель которого, по словам Александра, должна была состоять в противодействии немцам, находящимся в русской службе. Я знал, что Александр и его братья были враги всякой немчизне, и сказал ему, что никак не согласен вступить в заговор против немцев, но что если бы составилось тайное общество, членам которого поставлялось бы в обязанность всеми силами трудиться для блага России, то я охотно вступил бы в такое общество. Матвей и Сергеи Муравьевы на предложение Александра отвечали почти то же, что и я. После некоторых прений Александр признался, что предложение составить общество против немцев было только пробное предложение, что сам он, Никита и Трубецкой условились еще прежде составить общество, цель которого была в обширном смысле благо России. Таким образом, положено основание Тайному обществу, которое существовало, может быть, но совсем бесплодно для России". Тайное общество составилось 9 февраля 1816 года. Потом оба брата Муравьевых-Апостола вступают в масонскую ложу "Трех добродетелей", Сергей назначен ее церемонимейстером. А вообще он скучает, у него "избыток жизни", он то веселится, то философствует, то мечтает бросить службу. В Тайном обществе читают письмо Трубецкого, который утверждает, что несчастия в России прекратятся только со смертью Александра I. Многие хотят принести себя в жертву и собственноручно убить императора. Сергей категорически против, поскольку средства заговорщиков скудны ,и они не знают,  что будут делать после убийства императора, нет никакого плана "как им обустроить Россию". Кроме того, Сергей не хочет преступать заповедь "не убий!", даже и для благой цели. По словам Николая I, Александр I уже в ту пору знал о составившемся кружке будущих декабристов и даже был осведомлен о том, кто именно вызывался убить его.
Эмблемой основанного тайного "Союза благоденствия" был рой пчел - положить жизни на благо Отечества. Перед Сергеем Муравьевым-Апостолом как духовным вдохновителем, зачинателем бунта, остро стоит вопрос: нужно ли последовательное претворение в жизнь идей Союза, постепенное просачивание благих начинаний во все сферы государственной жизни и, таким образом, медленные перемены, или же стоит с оружием в руках добиваться своих идеалов: свободы, равенства и братства, но прежде всего избавления от рабства.
В 1820 году Семеновский полк, где продолжал служить Сергей Муравьев, переходит под начало Федора Шварца. Новый командир в курсе, что офицеры не применяют к солдатом телесных наказаний, однако, не взирая на это,  ужесточает практику экзекуций. Говорят, что существовало даже солдатское кладбище жертв аракчеевца Шварца. Офицеры направляют жалобу на начальника. За это первая гренадерская рота полка в полном составе отправляется в тюрьму. Другие ищут Шварца, чтобы отомстить, он прячется в навозной куче. Сергей Муравьев выводит свою роту вместе с одиннадцатью другими и усмиряет солдат, не давая им поднять бунт. Солдаты, уважающие поручика, послушно складывают оружие. Шварц лично просит у него прощения. Шварца, тем не менее, приговаривают к смертной казни, замененной увольнением от службы. Сергей вместе с другими офицерами все же попадает в военною тюрьму, но вскоре выходит из нее. Практически в это же время происходит знакомство Муравьева-Апостола с Михаилом (Мишелем) Бестужевым-Рюминым, их дружбе суждено сохранится до гробовой доски. После освобождения из крепости Сергея ссылают в армию, сначала в Полтавский (его родные края!), затем в Черниговский полк.
В мае 1821 года Александру I поступает донос о тайном обществе, в котором состоят офицеры. В доносе цитируется в том числе фамилия Муравьевых. Доносчик - Михаил Грибовский и сам член Союза Благоденствия, он не первый и не последний из своих, кто предает. Император не дает ходу делу, ссылаются на его слова "не мне их судить", которые он произнес помятуя об убийстве отца, фактически им же и санкционированном. Александра в ту пору уже занимают вопросы о преемнике. После его смерти трон должен перейти брату Константину, и он официально везде именуется наследником. На самом же деле подготовлены и спрятаны в надежном месте завещание Александра I и отречение Константина от трона. Брату Николаю, будущему Николаю I, уже в 1819 году сообщается, что именно он будет императором. Позже в 1825 году декабристы захотят, да не смогут воспользоваться сумятицей вызванной наличием двух наследников, каждый из которых вроде бы законный.   
В январе 1823 года мы находим Сергея Муравьева вместе с братом Ипполитом в Киеве. Сюда же съедутся и другие члены нового тайного общества, именуемого теперь Южным: генералы Волконский и Юшневский, полковники Пестель и Давыдов, прапорщик Бестужев-Рюмин. На заседании обсуждается введение республиканского правления в России, Сергей Муравьев предлагает не ждать более благоприятных обстоятельств, а создавать их самим, и настроен он решительно. Уже и следа не осталось от того осторожного юноши, который сомневался в средствах заговорщиков. Ознакомившись с "Русском Правдой" Пестеля он понимает, что само ничего не выгорит, и что нужно приложить усилия, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.
Крепнет дружба Сергея Муравьева с Бестужевым. Позже Пестель назовет их как бы одним человеком, настолько они мыслили в унисон и были преданы друг-другу. Мишель Бестужев восхищается Муравьевым. Уже перед смертью, в остроге, Муравьев будет просить прощения у Бестужева за то, что втянул его в дело, на что Мишель будет горячо заверять друга, что это он, напротив, увлекал того на бунт, и что готов умереть за него и за правое дело. Муравьев стал для Бестужева своего рода отцом, взамен настоящего, не заботящегося о сыне, родителя.
   
На собраниях Южного общества вновь поднимается вопрос об уничтожение императора и всей его семьи. Пестель, а также Юшневский и В. Давыдов голосуют за полное истребление. Сергей Муравьев - против, вообще он стремится не вписывать Пестеля в петербургские маневры (когда наступит время), потому что боится, что тот на свой страх и риск все же решится на убийство. Переворот задумывается следующим образом: Северное общество начинает бунт в столице (Петербурге), а затем ему на помощь приходят полки с юга. Сложно договорится, кто начинает первым - Север или Юг. Пестель упирает на то, что начинать нужно в столице, иначе, если начать с юга у властей будет много времени, чтобы направить  войска на подавление. Быстрая революция в Петербурге и захват власти развяжут руки южным полкам и сделают их восстание легитимным. Большинством голосов был одобрен вариант Пестеля. Против были Муравьев и Бестужев. В южных губерниях практически во всех полках уже есть свои преданные члены общества, офицеры, ожидающие только сигнала к действию.
24 ноября 1823 года почти все члены Южного общества встречаются в имении Каменка на именинах майорши Е. Н. Давыдовой. О заговоре толкуется открыто, прямо за столом, но конечно завуалировано. Гости думают, что блестящие офицеры съехались ради прекрасных внучек хозяйки, однако, они меж  тем обсуждают реальные планы. Говорят, что Пушкин тоже должен был присутствовать в Каменке, но в последний момент Якушкин и другие сделали вид, что никакого общества не существует, а посему нет и никаких собраний.
В последующие полгода Сергей Муравьев на службе, занимается вопросами простых солдат, помогает им в составлении прошений или жалоб; Бестужев-Рюмин иногда ведет пропаганду либеральных идей перед офицерами соседних полков, в папке у него запрещенные стихи Пушкина, Рылеева, Дельвига. Наконец, назначается время восстания - май 1826 года, а может быть и раньше, но непременно на торжествах по случаю 25-летия царствования Александра I. Предлагается захватить его на маневрах на Украине. С этим согласен даже Пестель. Но император внезапно умирает, в ноябре 1825 года. Сергей узнает об этом, будучи в Василькове на празднике у Д. П. Трощинского. Как только объявили об этом, в ту же ночь братья Муравьевы покинули поместье и скрылись в неизвестном направлении, они были в смятении и даже представить не могли подобного поворота событий.
   
Император Александр I неожиданно  умирает в возрасти 48 лет после непродолжительной болезни в Таганроге. Эта внезапная смерть осложняется еще тем, что по завещанию Александра на престол должен взойти его младший брат Николай, в обход более старшего Константина Павловича, которого при жизни императора именуют наследником. И Константин и Николай в курсе положения дел и согласны с ним. Однако, министры и приближенные в растерянности и не знают, кого объявлять императором. Решают действовать по протоколу и приводить к присяге Константину, потом мол он отречется официально, а дальше будет новая присяга Николаю. К присяге приводятся все кроме казенных и крепостных помещичьих «крестьян и людей».
В Черниговском полку, где служит в это время Сергей Муравьев готовятся к присяге. По традиции с воцарением нового императора повсеместно объявляется амнистия, однако командир полка Гебель решает игнорировать данную традицию и на глазах у всех приказывает наказать двух солдат за воровство. Крики несчастных, общий переполох в связи с построением к присяге, ропот в рядах солдат – все это глубоко бередит душу молодого человека. Сергей Мурьваьев прямо на плацу теряет сознание. Солдаты, невзирая на окрики командира вернуться в строй, приводят его в чувство и помогают подняться, так проявляется бесконечная преданность  простых людей офицеру, заботящемуся о них.
В эпоху короткого междуцарствия, когда многие документы подписывались то именем покойного Александра I, то уже отрекшегося Константина, то еще не коронованного Николая деятельность декабристов усиливается, они все чаще собираются на собрания, шлют друг другу депеши, иногда забывая о простой осторожности. Полиция не дремлет, доносчики из числа членов Южного общества пишут и пишут доносы, в первых строках которых все чаще звучат имена Пестеля и Сергея Муравьева-Апостола. Наконец, заговорщики решают, что в случае отречения Константина они не будут присягать Николаю, а поднимут гвардейские полки и выведут их на Сенатскую площадь. В случае успеха должен быть назначен Государственный Совет при котором в качестве наблюдателя будет присутствовать один из руководителей декабристского движения.
13 декабря 1825 года по многочисленным доносам арестован Пестель.  Его допрашивают и обыскивают, однако никаких порочащих бумаг, относительно тайного общества у него обнаружено не было.
14 декабря – восстание на Сентаской площади.  Ипполит Муравьев в это же самое время едет с письмом на Украину. Официально начальство отправило его в полк для прохождения службы. Неофициально он везет письмо от северян южанам, от Трубецкого к полковнику Орлову, которого вызывают в Петербург, чтобы возглавить восстание. Путь Ипполита пролегает через Васильков, где, как ему известно, находятся и старшие братья, с которыми он надеется свидеться.  Еще только выехав из Петербурга Ипполит узнает о том, что в столице идут аресты, в связи с каким-то восстанием. Он предусмотрительно уничтожает письмо Трубецкого и поспешает в Васильков.
   
18 декабря Тайный комитет заседает в Зимнем дворце. Итог заседания – приказ об аресте практически всех членов Южного общества, в том числе Сергея и Матвея Муравьевых. Данный приказ направлен в Киев для приведения в исполнение.
Южные заговорщики в недоумении, из Петербурга никаких вестей, они не знают, что происходит, однако, осведомлены об аресте Пестеля. Наконец, в полк приходит известие о необходимости принести присягу Николаю. Сергей Муравьев понимает, что момент наступил.  25 декабря Черниговский полк приведен к присяге Николаю I. Братья Муравьевы присягу не приносят, так как направляются в штаба корпуса в Житомире. В Василькове на квартире Муравьевых остается Бестужев-Рюмин.  На подъездах к Житомиру сенатский курьер сообщает декабристам о восстании на Сенатской площади.  Отчаянье захлестнуло Сергея Муравьева, он решает, что нужно как можно скорее снестись с Польским обществом, которое обещало поддержку декабристам и говорит о том, что теперь цареубийство просто необходимо.
В Житомире братья Муравьевы обедают у генерала Рота, корпусного командира, обсуждают восстание в Петербурге, Сергей Муравьев даже шутит по этому поводу, чтобы не вызвать подозрений. Но Генерал благоволит к молодому полковнику и не подозревает, что уже завтра получит приказ о его аресте. На следующий день Муравьевы отправляются в Васильков, чтобы встретиться с другими заговорщиками и дать сигнал о начале выступления. Из Василькова – в Троянов.
26 декабря Гебель получает приказ об аресте Муравьевых и сразу же едет с ним на квартиру, где застает только Бестужева-Рюмина (приказ о его аресте запаздывает) и еще одного офицера. Все бумаги братьев немедленно конфискованы, сами же жандармы во главе с Гебелем скачут в Житомир, надеясь там найти заговорщиков.  Бестужев-Рюмин, взяв резвых лошадей, обгоняет Гебеля, чтобы предупредить друга.
Из Троянова Муравьевы отправились в Любар, Бестужев-Рюмин, а за ним и Гебель, едут по их следу.  В Любаре стоит Ахтырский полк, в котором служит двоюродный брат Сергея – Артамон Муравьев, тоже член Тайного общества, вызвавшийся в свое время убить императора.  В разговоре с Артамоном Сергей говорит, что не одобряет восстания на Сенатской, потому что северяне восстали без южан и южане теперь в большой растерянности.  Его смущает кровопролитие - в Петербурге декабристом Каховским был убит генерал Милорадович. Неожиданно появляется Бестужев-Рюмин, сообщающий о приказе арестовать Муравьевых.  Сергей понимает, что пора действовать и просит Артамона поднимать полк. Артамон отказывается, он хочет ехать в Петербург и объяснить новому императору, почему сложились Тайные общества, и чего хотят заговорщики. Артамон настаивает, что Николай обязательно поймет, что они не желали ничего дурного, но только стремились принести пользу Отечеству. Сергей Муравьев немедленно разрывает дружбу с Артамоном и отказывается иметь с ним дела. В тот же день из Петербурга выезжает курьер с приказом об аресте Ипполита Муравьева.
Узнав о том, что их велено арестовать,  Матвей Муравьев предлагает всем выпить шампанского и застрелиться, ибо дело проиграно. Что могут решить несколько полков из Ураины? Петербург там, далеко, и дело проиграно, тем более, что Артамон отказывается выступать.  Самоубийства, как мы знаем не произошло. Чуть позже по дороге в Бердичев Матвей вновь предлагает кончить жизни. Мишель Бестужев яростно протестует, Сергей берет слово с брата, что тот ни за что не наложит на себя руки. Матвей покоряется. Декабристы окольными путями возвращаются в Васильков, к полкам.  В то же самое время посланник Соединенных славян, тайного общества случайно открытого Бестужев-Рюминым, где-то недалеко от Василькова разыскивает братьев. Гебель и жандармы скачут по их следам, в Петербург доставляют арестованного Пестеля, Ипполит Мурвавьев-Апостол подъезжает к Киеву.
В ночь на 29 декабря командир роты Кузьмин получает от Сергея Муравьева записку следующего содержания: «Анастасий Дмитриевич! Я приехал в Трилесы и остановился на Вашей квартире. Приезжайте и скажите барону Соловьеву, Щепилле и Сухинову, чтобы они тоже приехали как можно скорее в Трилесы. Ваш Сергей Муравьев» Солдаты ликуют, наконец отыскался их начальник!  Офицеры Черниговского полка поскакали к Муравьевым в Трилесы, в тот же самый момент к Трилесам приехал и Гебель. Вошедшие офицеры нашли Сергея и остальных арестованными.  Они сразу же сориентировались в ситуации и разоружили жандармов, Гебель был тяжело ранен, путь на свободу декабристам был открыт. С этого вооруженного нападения и начинается южный бунт.
Полк двинулся на Васильков и занял его.  Майор Трохин, которого в полку не любили, пытается противостоять солдатам, те срывают с него эполеты и даже хотят убить, но Сергей Муравьев заступается за него и отсылает на гауптвахту под арест. Он не хочет пролития крови, не так должна свершаться задуманная им революция. Солдаты важно ходят по городу и напиваются в шинках. Сергей раздает деньги кабатчикам и купцам за то, что те поят и кормят полк.  На главной площади Василькова священник читает Катехизис, который завершается речью Сергея Муравьева. Говорит он, обращаясь к солдатам, следующее:  «Наше дело так велико и благородно, что не должно быть запятнано никаким принуждением, и потому кто из вас, и офицеры, и рядовые, чувствует себя неспособным к такому предприятию, тот пускай немедленно оставит ряды, он может без страха остаться в городе, если только совесть его позволит ему быть спокойным и не будет его упрекать за то, что он оставил своих товарищей на столь трудном и славном поприще, в то время как отечество требует помощи каждого из сынов своих».  По окончанию молебна, последовавшего за речью декабриста, в Василькове объявляется младший Муравьев-Апостол – Ипполит.
Чтение Катехизиса не произвело должного впечатления на солдат,  провозглашалось, что царя больше не будет и что один только Иисус Христос будет отныне именоваться царем.  Видя, что простому люду не понятны такие аллегории, Сергей Муравьев решил действовать именем Константина Павловича, неудавшегося наследника Александра I.  Это встретило одобрение среди солдат и воодушевленный проповедью полк, построившись поротно, отбыл из Василькова.
В новогоднюю ночь 1826 года агент Южного общества Мозалевский в Киеве разбрасывает как листовки читаннный в Василькове Катехизис. Его, вместе с тремя другими членами общества, сразу же арестовывают.  Мишель Бестужев пытается проникнуть в соседние полки, чтобы дать знак о начале мятежа, но затем возвращается, с трудом избавившись от жандармов, посланных по следам заговорщиков.  Посему Тамбовский, Пензенский, Саратовский полки, в которых силен революционный дух, не выступают, ибо остаются в неизвестности.  Из 17-ого Егерьского полка, расквартированного в Белой Церкви приходит известие о том, что он готов присоединиться к черниговцам.  Алексапольский, Кременчугский полки власти отводят подальше, чтобы пламя революционного пожара не перекинулось и на них. Ахтырский полк Артамона Муравьева бездействует.
Братья Муравьевы беспокоятся о младшем Ипполите. Позже Матвей Муравьев запишет:  «Мой меньшой Ипполит меня крайне огорчил своим неожиданным приездом. Он ехал из Москвы в Тульчин. Он решился с нами остаться, как я его ни упрашивал продолжать свой путь. Он сказал брату Сергею, что он имел к нему письмо от кн. Трубецкого; но что он истребил его в Москве, когда пришли арестовать Свистунова, с которым он жил. Содержание письма он не знал, истребив его в самое скорое время, он не успел его прочесть. Я пошел с меньшим братом на квартиру, где он переоделся и отпустил почтовых лошадей».  Несмотря на все уговоры Ипполит отказывается покидать старших братьев и желает  вместе с ними продолжать мятеж. Заговорщики отправляются в Мотовиловку, где их ждут две роты Черниговского полка, не приходившие в Васильков.  Командира одной из рот – нет, он бежал, второй командир, капитан Козлов, долго уговаривает солдат не присоединится к Муравьевым, солдаты молчат. Сергей Муравьев не стал настаивать и отпускает обе роты, которые отходят в Белую Церковь.  В распоряжении декабристов остаются около тысячи солдат и горстка преданных делу офицеров.  Крестьяне из деревни приходят благодарить Сергея Муравьева, он же в свою очередь обещает им сражаться за них и за правое дело.
2 января с утра весь полк выступает в направлении Мотовиловки, чтобы затем прийти в Белую Церковь. Муравьев надеется соединиться с квартировавшим там 17-м егерским полком. Но черниговцы не знают, что, пока они дневали в Мотовиловке и шли дальше, 17-й полк вывели из Белой Церкви и свой человек среди егерей — Вадковский уже под арестом. Настроение солдат падает, некоторые офицеры покидают мятежников, да и сами декабристы не знаю чего ожидать и как все повернется, это не добавляет им силы духа. Кроме того, в штабе армии уже знают о мятежных черниговцах, к Белой Церкви стягиваются верные властям, командиры дивизий и полков, но не под предлогом борьбы с революционерами. Власти пускают слух, что полк Муравьева идет мародерствовать и возможно будет грабить имение графини Браницкой, которое находится под Белой Церковью. Графиня владеет крупными капиталами, доставшимся от дяди, известного всем князя Потемкина.
   
Ночью со 2 на 3 января к часовым подъезжают какие-то гусары. Черниговцы хотят стрелять, но гусарский офицер, подъехавший очень близко, начинает говорить о том, что поддерживает мятежников и обещает даже помощь. Невозможно было понять, то ли действительно гусары готовы соединиться с полком, то ли это был хитрый маневр, чтобы выведать обстановку.  Начальник штаба, генерал Толь окружает Белую Церковь и Васильков с помощью двух военных корпусов. Вечером 2 января Черниговский полк все еще в Пологах, Сергей беседует с Ипполитом о человеческой судьбе. Ипполит клянется «победить или умереть», Матвей Муравьев по прежнему печален и размышляет о самоубийстве, он понимает, что дело мятежников скорее всего проиграно, и надежды на соединение с другими дружественными полками больше нет.
3 января Черниговский полк отправляется в свой последний путь – по дороге на Житомир. Через 7 часов, в 11 утра останавливается в Ковалевке.  После обеда офицеры принимаются жечь бумаги, среди которых приказы об аресте и архив с перепиской Муравьевых и северян.  В час пополудни полк отправляется в Трилесы, а в Ковалевку из Трилес направляется генерал Гейсмар с пушками и четырьмя сотнями гусар. Солдаты толкуют, что лучше бы остаться в деревне, конница не будет атковать пехоту на улицах среди садов и оград. Но Сергей Муравьев решает идти открытой снежной степью, то есть срезать путь.  По военной логике идти через степь – это идти на верную гибель, однако, Муравьве пытается выторговать у судьбы последний шанс и может быть спасти солдат.   
Как только колонна солдат выступает из Ковалевки раздается первый залп из пушек, который сильно пугает людей. Впоследствии оставшиеся в живых декабристы гадают, был ли первый выстрел холостым, чтобы напугать или действительно стреляли боевыми по своим.  Бумаги, найденные в архивах подтверждаю тот факт, что стреляли боевыми.   
Генерал Михайловский-Данилевский, военный историк, сам не участвовавший в расстреле, позже запишет: «Когда Черниговский полк увидел себя в необходимости пробиваться сквозь гусар, против них стоявших, то, построившись в каре, он пошел с примерным мужеством на них; офицеры находились впереди. Я это слышал от того самого гусарского подполковника, который командовал эскадронами, посланными против Муравьева; он присовокупил, что он удивлялся храбрости черниговских солдат и опасался даже в одно время, чтобы они не отбили орудий, из которых по ним действовали, ибо они подошли к ним на самое близкое расстояние». Черниговцы идут прямо на пушки, надеясь, что свои не будут стрелять на поражение, но картечь бьет прямо в солдат. Сергей Муравьев пытается командовать, но его ранят в голову, поручик Щепилло и несколько рядовых падают мертвыми.  Солдаты, видя что подполковник ранен, теряют мужество: некоторые бросив оружие разбегаются, некоторые остаются с командиром и вскидывают ружья, понимая, что победителями им не выйти, но решают хотя бы дорого продать свою жизнь.
Гусары продолжают стрелять, и вот уже практически весь полк, рассосредоточился по полю, солдаты бросают оружие. Сергей Муравьев кажется оглушен и все ищет Матвея, постоянно спрашивая «Где мой брат?». А далее предоставим слово ему самому: «Когда же я пришел, - покажет он на следствии, -  в себя, нашел батальон совершенно расстроенным и был захвачен самими солдатами в то время, когда хотел сесть верхом, чтобы стараться собрать их; захватившие меня солдаты привели меня и Бестужева к Мариупольскому эскадрону, куда вскоре привели и брата и остальных офицеров».  В приговоре Сергею Мураьвеву будет фраза «взят с оружием в руках». Бестужев-Рюмин будет пытаться выгородить друга и говорить о том, что они и сами хотели сдаться. Следователи же будут опираться на показания Муравьева, говорившего, что его захватили, а не сам он сдался.
В пылу обстрела девятнадцатилетний Ипполит Муравьев стреляет в себя, полагая, что дело проиграно и его братья погибли. Позже, уже будучи арестованным, офицер Кузьмин тоже пустит пулю себе в лоб. Раненый Сергей Муравьев просит гусаров проститься с братом, тела погибших вместе с мятежниками привезли в Трилесы. Офицер дозволяет прощание. Кроме Ипполита со стороны мятежников погибло 4 рядовых и 3 офицера, многие ранены. Из усмиряющих никто не пострадал.
Арестованных конвоируют в Петербург. Пленных черниговских офицеров по дороге расспрашивают приставленные к ним гусары и, когда узнают цель и намерения восставших, тотчас начинают лучше обращаться с арестантами, жалеют, что не знали всего этого прежде: их уверили, будто Черниговский полк взбунтовался для того, чтобы безнаказанно грабить. По дороге Сергея Муравьева неоднократно допрашивают. В Могилеве генерал Остин-Сакен принимается бранить его, Толь удивляется смелости заговорщиков, как они не имея никакой военной силы, с одним полком решили устроить революцию. Братьев везут не вместе. Матвей прибывает в Петербург на два дня раньше Сергея.
По приезду в столицу Сергея ведут сначала в Главный штаб, а 20 января отправляют в Зимний дворец.  Ему  разрешают написать отцу.  Сергея допрашивает сам Николай I. Вот, что пишет об этом допросе император: «Одаренный необыкновенным умом, получивший отличное образование, но на заграничный лад, он был в своих мыслях дерзок и самонадеян до сумасшествия, но вместе скрытен и необыкновенно тверд. Тяжело раненный в голову, когда был взят с оружием в руках, его привезли закованного. Здесь сняли с него цепи и привели ко мне. Ослабленный от тяжкой рапы и оков, он едва мог ходить. Знав его в Семеновском полку ловким офицером, я ему сказал, что мне тем тяжелее видеть старого товарища в таком горестном положении, что прежде его лично знал за офицера, которого покойный государь отличал, что теперь ему ясно должно быть, до какой степени он преступен, что — причиной несчастия многих невинных жертв, и увещал ничего не скрывать и не усугублять своей вины упорством. Он едва стоял; мы его посадили и начали допрашивать. С полной откровенностью он стал рассказывать весь план действий и связи свои. Когда он все высказал, я ему отвечал:
— Объясните мне, Муравьев, как вы, человек умный, образованный, могли хоть одну секунду до того забыться, чтобы считать ваше предприятие сбыточным, а не тем, что есть — преступным, злодейским сумасбродством?
Он поник голову, ничего не отвечая…
Когда допрос кончился, Левашов и я, мы должны были его поднять и вести под руки»
На следующий день после допроса Сергей Муравьев пишет письмо императору, в котором просит «употребить на пользу отечества дарованные ему небом способности и выслать в отдаленный край», он также уповает на милость Николая и просит соединить его с братом.  На допросах он ничего не скрывает, прямо говорит о той миссии, которую возложило на него Тайное общество.  Бестужев-Рюмин также допрошен императором. Мишель просит в письме к государю не требовать от него назвать имен всех заговорщиков, он старательно выгораживает друга, Сергея Муравьева, и даже принимает на себя львиную долю ответственности за бунт. Второй аудиенции Николай ему не даст.
Шли месяцы; по камерам больше 500 заключенных; допросы Пестеля, Бестужева-Рюмина, Сергея, Матвея, Славян, Северян. Никому не весело, но Матвею и Бестужеву-Рюмину труднее, чем Сергею, ибо Сергей нашел в те месяцы особую линию поведения, по-видимому, наиболее точно соответствовавшую его характеру. Лишнего не говорит, но и не отпирается. В показаниях его не найти слов вроде «не скажу», «умолчу», отвечает на все вопросы, если не помнит, то, по-видимому, действительно не помнит: «Показание брата Матвея, что члены на последнем совещании в Лещине подтвердили торжественно честным словом принятое уже до того решение непременно действовать в 1826-м году, справедливо, и я, кажется, так же показал сие обстоятельство в моих ответах. Показание же полковника Давыдова о мнимой присяге Артамона Муравьева на евангелии посягнуть на жизнь государя не основательно». Сожалеет, но не кается и, по-видимому, внушает определенное уважение даже следователям: все ясно, взят с оружием в руках, умел восстать — умеет ответ держать.
Допрашивающих очень интересовал вопрос о том, кто именно собирался ликвидировать императора, говорилось ли только об убийстве царя или же всей царской семьи.  Об отмене крепостного права и введении Конституции практически не упоминают, главное - найти отягчающие обстоятельства, чтобы можно было применить самое суровое наказание.  Пестель и Сергей Муравьев наконец увиделись после долгих лет разлуки на очной ставке.  Матвей и Мишель Бестужев дают показания часто противоречащие показаниям Сергея. Когда ему указывают на это, он немедленно соглашается на то, что их показания верные, стремится отвратить от них десницу правосудия любой ценой, беря всю вину на себя.
   

Сергею разрешают написать письмо брату единственный раз. Ивану Матвеевичу позволили посетить сына в тюрьме. Отец увидит его в том же самом мундире, в котором взяли его, забрызганном кровью и с перевязанной головой.  В мае 1826 г.  И. М. Муравьева отсылают в Европу. В это время заключенных уже не водят на допросы и судебное дело кажется  конченным.  30 июня Верховный уголовный суд приговаривает пятерых декабристов к казни четвертованием. Вот имена приговоренных:  Павел Пестель, Кондартий Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин, Петр Каховский. Кроме того приговариваются к отсечению головы — 31, к вечной каторге —19, к каторжным работам на 15 и меньше лет — 38, в — ссылку или в солдаты — 27 человек. После приговора поступает высочайший указ Верховному уголовному суду: «Рассмотрев доклад о государственных преступниках, от Верховного уголовного суда нам поднесенный, мы находим приговор, оным постановленный, существу дела и силе законов сообразный.
Но силу законов и долг правосудия желая по возможности согласить с чувствами милосердия, признали мы за благо определенные сим преступникам казни и наказания смягчить».
Затем — 12 пунктов, заменяющих отсечение головы — вечной каторгой, вечную каторгу — двадцатью и пятнадцатью годами, а в конце — пункт XIII:
«XIII. Наконец, участь преступников, здесь не поименованных, кои по тяжести их злодеяний поставлены вне разрядов и вне сравнения с другими, предаю решению Верховного уголовного суда и тому окончательному постановлению, какое о них в сем суде состоится.
Верховный уголовный суд в полном его присутствии имеет объявить осужденным им преступникам как приговор, в нем состоявшийся, так и пощады, от нас им даруемые…
На подлинном собственной его императорского величества рукою подписано тако:
Царское Село Николай»
В суде ни один из приговоренных не присутствовал.  Решение Верховного суда было объявлено всем заключенным. Приговор о смертной казни им сказан не был, но они, конечно, догадались об участи друзей. Узнав о наказании более всего расстроились родственники заговорщиков. Екатерина Бибикова (родная сестра Матвея и Сергея) просила генерала Дибича разрешения о свидании с братом Сергеем и позволения выдать семье тело после казни. Николай I, которому всегда доносили о подобном, повелел просьбу сестры удовлетворить, однако в выдаче тела отказал. Комендант крепости Сукин, свидетель свидания, позже сказал, что «разлука брата с сестрою навсегда была ужасна». С Екатериной сделался нервный припадок и она лишилась чувств, Сергей подхватил ее на руки и привел в сознание,  она рыдала обхватив его колени, понимая, что больше никогда не увидит его живым. После встречи с сестрой Сергей долго молился и исповедовался.
По просьбе Сергея Муравьева Мишеля Бестужева помещают в соседнюю с ним камеру смертников.  Декабрист Розен позже запишет об этом: «Михаилу Павловичу Бестужеву-Рюмину было только 23 года от роду. Он не мог добровольно расстаться с жизнью, которую только начал. Он метался, как птица в клетке… Нужно было утешать и ободрять его. Смотритель Соколов и сторожа Шибаев и Трофимов не мешали им громко беседовать, уважая последние минуты жизни осужденных жертв. Жалею, что они не умели мне передать сущности последней их беседы, а только сказали мне, что они все говорили о спасителе Иисусе Христе и о бессмертии души. М. А. Назимов, сидя в 13-м нумере, иногда мог только расслышать, как в последнюю ночь С. И. Муравьев-Апостол в беседе с Бестужевым-Рюминым читал вслух некоторые места из пророчеств и из Нового Завета».  В ночь перед казнью Сергей пишет брату Матвею: «Любезный друг и брат Матюша… Я испросил позволения написать к тебе сии строки как для того, чтобы разделить с тобою, с другом души моей, товарищем жизни верным и неразлучным от колыбели, также особливо для того, чтобы побеседовать с тобою о предмете важнейшем. Успокой, милый брат, совесть мою на твой счет.
Пробегая умом прошедшие мои заблуждения, я с ужасом вспоминаю наклонность твою к самоубийству, с ужасом вспоминаю, что я никогда не восставал против нее, как обязан был сие делать по моему убеждению, а еще увеличивал оную разговорами. О, как я бы дорого дал теперь, чтобы богоотступные слова сии не исходили никогда из уст моих! Милый друг Матюша! С тех пор, как я расстался с тобой, я много размышлял о самоубийстве, и все мои размышления, и особливо беседы мои с отцом Петром, и утешительное чтение Евангелия убедили меня, что никогда, ни в каком случае человек не имеет права посягнуть на жизнь свою. Взгляни в Евангелие, кто самоубийца — Иуда, предатель Христа. Иисус, сам кроткий Иисус, называет его сыном погибельным. По божественности своей он предвидел, что Иуда довершит гнусный поступок предания гнуснейшим еще самоубийством. В сем поступке Иуды истинно совершалась его погибель; ибо можно ли усумниться, что Христос, жертвуя собою для спасения нашего, Христос, открывший нам в божественном учении, что нет преступления, коего бы истинное раскаяние не загладило перед богом, можно ли усумниться, что Христос не простил бы радостно и самому Иуде, если б раскаяние повергнуло его к ногам спасителя?.. Пред душою самоубийцы отверзнется Книга Судеб, нам неведомых, она увидит, что она безрассудным поступком своим ускорила конец свой земной одним годом, одним месяцем, может быть, одним днем. Она увидит, что отвержением жизни, дарованной ей не для себя, а для пользы ближнего, лишила себя нескольких заслуг, долженствовавших еще украсить венец ее… Христос сам говорит нам, что в доме отца небесного много обителей. Мы должны верить твердо, что душа, бежавшая со своего места прежде времени ей установленного, получит низшую обитель. Ужасаюсь от сей мысли. Вообрази себе, что мать наша, любившая нас столь нежно на земле, теперь же на небеси чистый ангел света, лишится навеки принять тебя в свои объятия. Нет, милый Матюша, самоубийство есть всегда преступление. Кому дано было много, множайше взыщется от него. Ты будешь больше виноват, чем кто-либо, ибо ты не можешь оправдываться неведением. Я кончаю сие письмо, обнимая тебя заочно с тою пламенною любовью, которая никогда не иссякала в сердце моем и теперь сильнее еще действует во мне от сладостного упования, что намерение мое, самим творцом мне внушенное, не останется тщетным и найдет отголосок в сердце твоем, всегда привыкшем постигать мое. — Прощай, милый, добрый, любезный брат и друг Матюша. До сладостного свидания!
Кронверкская куртина. Петропавловская Петербургская крепость, ночь 12 на 13 июля 1826 года»
Пока декабристы готовятся умереть на эшафоте этот самый эшафот сооружается. Четвертование было заменено на повешение, в связи с этим в Петропавловской крепости спешно изготовляют виселицу, а также репетируют на ней будущую казнь: привязывают к перекладине пудовые мешки с песком и проверяют выдержит ли веревка. Николай I предусмотрительно велит разделить приговорение к каторге и разжалованию одних и собственно смертную казнь пятерых, ход которой император лично составил в мельчайших подробностях.
Ранним утром 13 июля приговоренных выводят из темницы. Узник Горбачевский позже вспоминает: «Потом, после сентенции, в ту ночь, когда Муравьева и его товарищей вели из крепости на казнь, я сидел в каземате — в то время уже не в Невской куртине, а в кронверке, и их мимо моего окна провели за крепость. Надобно же так случиться, что у Бестужева-Рюмина запутались кандалы, он не мог идти далее; каре Павловского полка как раз остановилось против моего окна; унтер-офицер пока распутал ему и поправил кандалы, я, стоя на окошке, все на них глядел; ночь светлая была».  У эшафота собрались видные царедворцы: генерал-губернатор Голенищев-Кутузов отвечает за порядок, генералы Чернышев, Бенкендорф — личные представители императора; тут же и полицейские чины: обер-полицмейстер Княжнин, флигель-адъютант Николай Дурново, а также рота Павловского полка, десяток офицеров, оркестр, В. Беркопф, два палача, инженер Матушкин, сооружающий виселицу, человек 150 на Троицком мосту, да на берегу у крепости окрестные жители, привлеченные барабанным боем.  За день до казни на приговоренных декабристов надевают кандалы, опасаясь, что они покончат жизнь самоубийством. Пятерых велено повесить в четыре утра, снять в шесть и тогда же уничтожить виселицу.
Безымянный полицейский чиновник оставил описание казни декабристов: «Бестужев-Рюмин и Рылеев вышли в черных фраках и фуражках с обритою бородою, и очень опрятно одетые. Пестель и Муравьев-Апостол в мундирных сюртуках и форменных фуражках, но Каховский с всклокоченными волосами и небритою бородой, казалось, менее всех имел спокойствие духа. На ногах их были кандалы, которые они поддерживали, продевши сквозь носовой платок.
Когда они собрались, приказано было снять с них верхнюю одежду, которую тут же сожгли на костре, и дали им длинные белые рубахи, которые надев, привязали четырехугольные кожаные черные нагрудники, на которых белою краскою написано было „преступник Сергей Муравьев“, „преступник Кондрат Рылеев“» Однако, оказалось, что веревки не готовы, извозчик, который должен был их привезти где-то застрял, поэтому пятеро осужденных вынуждены ожидать этого извозчика прямо перед виселицей.  Еще нужно вырыть яму, поскольку столбы виселицы сделаны слишком короткими и ноги казненных должны стоять практически на земле. Пока заканчиваются приготовления узники бросают жребий, кому первому идти на казнь. Перед самой казнью Сергей молится, а затем пожимает руки товарищам.  Наконец все встают на скамье, руки их связаны за спиной, но они еще раз успеют их пожать – из петли, лица закрыты белыми колпаками. Когда скамью отняли оказалось, что трое повешенных сорвались – веревки соскользнули с шеи, неумелый палач не смог правильно затянуть петлю.  Сергей Муравьев сильно разбился, падая на землю,  у него была сломана нога, Рылеев и Каховский – двое других оставшихся в живых, были все в крови.
Запасных веревок не предусмотрели и спешно кинулись искать их в близлежащих лавках.  Только через 15 минут троих «спасшихся» вновь повесили, теперь уже окончательно. Через полчаса тела сняли и похоронили.
В момент смерти Сергею Муравьеву было 29 лет.

   
Автор: Жуковская Д.

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/397894/199368979.18b/0_26e820_28312195_XXXL.jpg

0

16

Натан ЭЙДЕЛЬМАН

"ДОБРОЕ ДЕЛО ДЕЛАТЬ..."

1823. Январь [1]

Лицейские, ермоловцы, поэты,
Товарищи! Вас подлинно ли нет?
Кюхельбекер

Там Пестель - для тиранов
И рать ...... набирал
Холоднокровный генерал
.

В черновых строках X, потаенной, главы «Евгения Онегина» еще мелькают такие слова: «кинжал», «в союз славянов вербовал»... Понятно, о чем и о ком идет речь («холоднокровный генерал» — очевидно, Волконский). Далее — о Сергее Муравьеве:

И Муравьев его склоняя,
И полон дерзости и сил
...союза торопил

Видимо, подразумевалось «порыв союза торопил». Поэт зачеркивает. Появляется: «Порывы торопил» — зачеркнуто; «Вспышку торопил» — зачеркнуто; «Минуты <вспышки> торопил» — зачеркнуто.

Строфа сохранилась только в черновике, но как выразительно это четырехкратное: торопил, торопил, торопил, торопил...

Так в последний раз, болдинской осенью 1830 года, на листках «Онегина», приговоренных к сожжению, появляется Сергей Иванович, еще «полный дерзости и сил», торопится...

Что произошло? Откуда эта необыкновенная решительность?

Сергей.

«Со времени вступления моего в общество, даже до начала 1822 года, когда я свиделся в первый раз, по переводе моем в Армию, с Пестелем в Киеве, я был самый недеятельный, а следственно малозначащий член, не всегда бывал на назначенные собрания, мало входил в дела, соглашался с большинством членов и во все время не сделал ни одного приема. С 1822-го года... имел деятельное участие во всех делах общества».

С Пестелем Сергей Муравьев давно знаком по Петербургу, но впервые увиделись на юге лишь год назад. Тогда разъехались, многого не решив; Пестель изложил свою «Русскую правду», план будущего переворота, временного правления после победы. Всем предложено думать; а так как переписываться, кроме вернейших оказий, не рекомендуется, съехаться же из разных украинских городов и местечек можно не иначе как на следующую контрактовую ярмарку — значит, думать целый год.

Однако Южное общество создано, и Сергей Иванович Муравьев возвращается в свой Полтавский полк, а затем переходит в Черниговский «по стезе добродетели и опасности». В январе 1823 года снова крещенская ярмарка.

Два генерала, Волконский и Юшневский, два полковника, Пестель и Давыдов, подполковник Сергей Муравьев-Апостол и — не по чинам — девятнадцатилетний прапорщик Михаил Бестужев-Рюмин: все из разных полков, дивизий, губерний, верст за 300—500 друг от друга, приехали в Киев на заседание. Его «торжественно открыл» полковник Пестель.

«Он спросил: „Согласны ли мы на введение республиканского правления в России?" — Мы сказали: „Да"»,— записал в дневнике самый юный из участников.

Пестель объясняет, как все произойдет: начнет Петербург, ибо там «средоточие всех властей», южане поддерживают удар, берут под контроль многие губернии, корпуса и — дело сделано!

Сергей Муравьев-Апостол вдруг возражает: «Не ждать удобных обстоятельств, а стараться возродить оные», то есть не надеяться на Петербург, а самим начать.

Левее Пестеля.

Только в плохих пьесах недеятельный герой вдруг становится самым деятельным. Какая-то пружина распрямилась, нечто важное произошло с Сергеем Муравьевым между Семеновским бунтом и Киевскими контрактами, но разве дознаешься у этого молчаливого, вежливого, добродушного офицера? Как же, когда же он сжег мосты, решился?

Нам сегодня не хватает, сильно не хватает фактов... Приходится кое-что вообразить, предположить.

Честный, чистый человек сначала, как правило, становится на сравнительно мирный путь — помогает солдатам, сеет разумное, не ждет быстрых результатов, но надеется на медленные всходы. Так думали одно время в Семеновском полку. Но честному и чистому вскоре приходится тяжко. Действительность является перед ним во всем своем безобразии. Дружеская доброта к солдатам? И полк разогнан, солдатам худо, офицерам горько.

И тут наступает самый важный момент — уже невозможно, неудобно, стыдно сойти, отступить. Неловко терпеть, начав вразумлять. Он бы, возможно, пораздумал, даже согласился с тем, что «вышел рано, до звезды», если б услыхал это мнение от своих. Трудно другое... Сергею Ивановичу, к примеру, неудобно не пожертвовать собою, тем более есть с кем обсудить важные подробности.

Позже, на следствии, Пестель скажет: «Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин составляют, так сказать, одного человека».

Сергей Муравьев-Апостол — Бибикову (из Бобруйска).

«Единственными приятными минутами я обязан Бестужеву... Не можете себе представить, как я счастлив его дружбою: нельзя иметь лучшего сердца и ума при полном отсутствии суетности и почти без сознания своих достоинств. В особенности я привязан к нему потому, что он очень похож на моего чудесного Матвея, который тоже не знает, как в нем много хорошего».

Бестужев-Рюмин.

«Здесь повторяю, что, пылким своим нравом увлекая Муравьева, я его во все преступное ввергнул. Сие готов в присутствии Комитета доказать самому Муравьеву разительными доводами. Одно только, на что он дал согласие прежде, нежели со мной подружился, это на вступление в Общество. Но как он характера не деятельного и всегда имел отвращение от жестокостей, то Пестель часто меня просил то на то, то на другое его уговорить. К несчастью, Муравьев имел слишком обо мне выгодное мнение и верил мне гораздо более, нежели самому себе. Это все Общество знает».

Так показывает на следствии подпоручик Полтавского пехотного полка, пытаясь спасти, выгородить лучшего друга. Но в его приведенном только что показании много правды. Отметим пока только слог, которым он пишет,— экзальтированный, поэтический, заметим его уверенность в том, что сердцем он познает больше, чем Пестель своим громадным умом! Здесь начинается загадка особенного обаяния этого молодого человека, о чем скажем позже, — а пока что «боярин» [2]

Сергей привозит «брата» Михаила на зимние контракты 1823 года, а два генерала и два полковника, кажется, сначала не очень довольны, но вскоре удивлены и даже несколько ошеломлены требованием Муравьева — Бестужева: «Не ждать удобных обстоятельств, а стараться возродить оные».

Сергей Муравьев.

«Каким образом поступить со всею императорской фамильей? — Мнения членов были: Пестеля, Юшневского, В. Давыдова, кн. Волконского: истребление всех.— Бестужева: одного государя.— Мое: никого».

«Votre frére est trop pur» — ваш брат слишком чист, надо покончить со всем царствующим домом. Эти слова Пестеля припомнил в крепости Матвей Муравьев-Апостол и объяснил их тем, что

«Сергей всегда имел мысль отдалить Пестеля от Петербурга в начале действий, чтобы ему не дать исполнить намерение его насчет истребления всей царской фамилии... Его сношения с Пестелем были довольно холодны, и, чтобы более еще не удалиться от него, он не говорил явно всем, но, впрочем, он очень откровенно сказывал о сем Пестелю».

Понятно, Матвей перед следователями преувеличивает разногласия между братом и Пестелем; Сергей Муравьев не для того думал опередить вспышку в столице, чтобы спасти императорскую фамилию. Просто по складу характера он размышляет преимущественно о самопожертвовании, а не о принесении в жертву других. Мы знаем и его последний аргумент: ведь нас в любой момент могут открыть, медленность умножает опасность, и может так случиться, что вообще ничего не сделаем...

Пестель, Юшневский, Волконский, Давыдов уговаривали: не будет царской семьи — не возникнет никакого движения для реставрации монархии; напоминали, что в Англии свергнутые Кромвелем Стюарты позже вернулись на трон; а во Франции целая провинция — Вандея — поднялась в защиту не истребленных до корня Бурбонов.

Но Бестужев-Рюмин, очевидно, при поддержке Сергея Муравьева, доказывает, что реставрация Стюартов и Бурбонов происходила совсем не потому, что сохранились «королевские фамилии», а, наоборот, из-за «тирании» новой власти и «жестоких мер, утомивших народ».

Отстаивавшие противоположную точку зрения приводили различные примеры из недавней итальянской, португальской истории, когда испуганные короли подписывали сначала все, что от них требовала революция, а затем переходили в наступление и казнили свободу.

Но упрямый прапорщик размышляет о том, что после переворота надо учитывать «опасность, каковой можно было бы подвергнуться со стороны какого-либо властолюбивого человека, который влиянием своим в народе или в армии захотел бы присвоить себе исключительную власть».

Пестель отвечает, и не раз, что не желает быть ни Вашингтоном, ни Бонапартом, что после победы непременно удалится отдел, и еще раз напоминает, что все решат события в Петербурге. Но снова и снова не соглашается молчаливый черниговский подполковник, напоминающий, что за Пиренеями достигли конституции, подняв восстание не в Мадриде, «испанском Петербурге», а на краю королевства, близ Кадиса и Севильи, что вполне соответствует Тульчину — Киеву. Поэтому — начать военное восстание здесь, на Юге, и побыстрее! Может быть, оттого он и не желает обсуждать судьбу царской семьи, что события станут разворачиваться за тысячу верст от ее местонахождения.

Наблюдая, как постоянно Сергей Иванович торопит, торопит, приходим к выводу, что его тяготит, угнетает медленность, неопределенность. К тому же скрываться, конспирировать не в его характере: он даже на такую ложь не очень способен. Еще больше огорчает, что кто-то другой в столице должен начать. Выходит, будто главное дело перелагается на других, а он всегда хочет труднейшее себе, на себя. Да так и вернее: неизвестно, как на Севере повернется, а здесь все в сво¬их руках!

Однако эти возвышенные, сильные чувства тут же сталкиваются со стальной логикой Пестеля: чем же мы виноваты, что служим на Юге, а не в Петербурге? Если начнем первые, царь через несколько дней узнает, и фельдъегери помчатся во все края, и народу в церквах, а также по полкам и дивизиям прочитают царский манифест об изменниках, бунтарях, и брат пойдет на брата, прольется кровь, неизвестно чем дело кончится. Неужели этого хотят Муравьев и Бестужев? Не проще ли, не лучше ли истребить Романовых в столице, и затем — быстрая бескровная революция?

Сергей. «Я стоял в своем мнении, хотя и противупоставляли мне все бедствия междуусобной брани, непременно долженствующей возникнуть от предлагаемого мною образа действия». Проголосовали: против Бестужева и Муравьева — два полковника и два генерала. Оставшиеся в меньшинстве заявляют: «Мы предлагаем оставить еще предложение впредь до другого времени, ибо вопрос таковой важности не может быть решенным шестью человеками». Все согласились.

Меж тем на военной карте южных губерний кроме дислокации всем известных полков, дивизий, корпусов возникает невидимая дуга: Тульчин, где возле штаба 2-й армии размещается, так сказать, главный штаб южан — Пестель, Юшневский; Каменка, где «управой» ведает Василий Давыдов; левый же край дуги почти упирается в Киев — Васильковская управа. Контуры будущего фронта, удара, броска.

Пестель, Волконский, Юшневский, Давыдов уезжают с киевской ярмарки, воодушевленные тем, что дело идет вперед, но обеспокоенные, как бы двое торопящихся не открыли огонь «без команды».

«Генерал-лейтенанту Роту за образцовое состояние вверенного ему 3-го корпуса выражаю мое благоволение.
Александр
Дано в лагере близ Бобруйска 1823 года сентября 12 дня».

Формула одобрительная, хотя и сдержанная. Как видно, Черни¬говский, Полтавский и другие полки прошли перед царем хорошо, но все же не так хорошо, как это сумел сделать через две недели близ Тульчина Вятский полк. У меланхоличного и усталого императора даже вырвалось: «Превосходно! Точно гвардия!».

Смотр окончен, даны отпуска. Царь, правда, что-то знает, и среди улыбок и благоволений как бы между прочим кидает Волконскому, что наконец-то генерал занимается делом, то есть своей дивизией, а не политикой. Предостережение не грозное. Во всяком случае, не соответствующее тем «минам», по которым сам монарх ходит в эти дни.

Идея Муравьева — Бестужева выглядела простой и ясной: захватить царя в районе Бобруйска. Если нужен удар сразу в сердце власти — вот оно здесь, на смотру. К Пестелю, другим директорам и управам несется весть о бобруйском плане, но в Тульчине решительно возражают. Пестель несколько раздраженно замечает, что у него найдется тысяча доводов против этого замысла. Ведь все министерства и управления расположены в Петербурге или Москве: узнав об аресте царя, станут действовать великие князья, и вся затея рухнет. Среди тысячи возражений нашлось и такое: как взять императора? Если, скажем, командир роты или батальона прикажет схватить царя, а солдаты откажутся повиноваться, что тогда делать?

— Тогда убьем,— отвечали из Бобруйска; Бестужев-Рюмин под первым предлогом скачет в Москву узнать, не будет ли оттуда поддержки. Однако у московских членов тайного общества ничего не готово.

Бобруйский порыв загнан внутрь. Сергей Муравьев и Михаил Бестужев печатают шаг во главе своих солдат. Царь благоволит и уезжает.

1. Впервые напечатано: Звезда. 1975. №12. С. 18-59. (Прим. «Скепсиса». Остальное – авторские примечания)

2. Боярами назывались вступившие в Южный союз члены Общества благоденствия. Остальные – братьями.

0

17

1823. Ноябрь

Почто, мой друг, почто слеза катится?
Радищев

Кареты, брички, всадники с четырех сторон света по дорогам, где «распустила грязь» поздняя осень — в Каменку, именно к этому времени уже завоевавшую себе место в истории: здесь Пушкин написал «Кавказского пленника» и еще ряд стихов, растянувшись на бильярдном столе; тут Якушкин и другие декабристы разыграли при поэте дискуссию о тайном обществе, и Пушкин загорелся, хотел участвовать, но было объявлено, что все это шутка...

Тебя, Раевских и Орлова
И память Каменки любя...

Празднуются именины генерал-майорши Екатерины Николаевны Давыдовой. Ее родня что ни человек — глава из истории. Старший сын — генерал Николай Николаевич Раевский, герой 1812-го и многих других кампаний, о котором Наполеон выразился, что «именно из такого материала делаются маршалы». Бабушка целует внучат: больного, желчного, остроумного «демона» Александра Николаевича Раевского; блестящего офицера, будущего героя кавказских войн Николая Николаевича-младшего (кому уже посвящен «Кавказский пленник» и будет посвящен «Андрей Шенье»); внучку Катерину с мужем, генералом и декабристом Михаилом Орловым; внучку Машеньку, пока еще Раевскую, но генерал Сергей Волконский уже среди гостей; еще и еще младшие Раевские, а рядом — клан Давыдовых: дети и внуки от второго брака хозяйки с генералом Львом Давыдовым — к этому времени ушедшим в другой мир вслед за первым супругом Екатерины Николаевны. Многие Давыдовы постоянно живут здесь в Каменке — полковники и герои прошедшей войны Василий Давыдов и родной брат его Александр.

У большинства гостей нет сомнения, что невесты-внучки — Раевские, Давыдовы, Бороздины — главная цель прибывающих военных друзей Василия Давыдова. Жених лучше жениха: полковник Пестель, подполковник Сергей Муравьев-Апостол, красивый офицер-вдовец итальянской фамилии Иосиф Поджио, Михаил Бестужев-Рюмин, хотя зелен, но из отличного богатого рода. По Пушкину — «разнообразная веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя...»

В бильярдной ли, в гроте, может быть, на мельнице собирались раза два для сокровенных разговоров, но большая часть вопросов обсуждалась при всех, на людях, когда провозглашались тосты за здоровье тех и той (мятежников, свободы).

В уже упоминавшейся сцене, сохраненной рассказом Якушкина - искусственно возбужденном споре о необходимости или вреде тайного общества,- мы обычно помним Пушкина, загоревшегося и обманутого. Но обратим внимание еще на две типические фигуры. Чревоугодник Александр Львович Давыдов посреди того диспута заснул, заснул отчасти от скуки, ибо уж не раз слыхал такие разговоры, сам их вел, даже славился отчаянным либерализмом.

Заметим и другого участника беседы: генерала Раевского, избранного «президентом» этого собрания. Декабристы разыгрывают сцену, кончающуюся тем, что «тайного общества не существует», и Пушкин разочарован. Но поэт позже заметит, что в России о существовании заговора не знала только полиция. И генерал Раевский такой уж мальчишка, что верит, будто это розыгрыш и в самом деле никакого общества нет? Конечно же, Раевский многое знал и, уважаемый всеми заговорщиками, не видел смысла в заговоре. Он убеждал двух своих сыновей не примыкать к тайному обществу. От Сергея Волконского, когда тот будет свататься к Марии Раевской, потребует генерал обещания выйти из заговора (но Пестель, шафер на той свадьбе, тогда же возьмет от жениха прямо противоположную клятву).

Сейчас, сто пятьдесят лет спустя, мы нечасто различаем годы - похожими кажутся 1815-й, 1821-й, 1823-й, 1825-й: не все ли одно, преддекабристское время!

А на самом деле - светлый, молодой 1815-й, задумчивый, но полный надежд 1820-й, сумрачный, зловеще тихий 1823-й... Позволительна параллель с Испанией. И Риего был всего лишь командир батальона. Подняв восстание в Андалузии, он дает Мадриду три года свободы. Но Фердинанд VII Бурбон берет верх, крестьяне выдают Риего, его отправляют в крепость. 7 ноября 1823 года повешен. Прожил 38 лет.

Южане обсуждают, что сделать, «чтобы не следовать примеру дурному Гишпании и оградить себя от возможности неудачи».

Член Южного общества отставной штабс-капитан Иосиф Поджио, кажется, именно на тех ноябрьских именинах 1823 года влюбится, позже сделает предложение и получит согласие Марии Бороздиной, вопреки воле отца-сенатора. Счастливый Поджио проезжает через Васильков, где Бестужев-Рюмин спрашивает его об участии в тайном обществе.

«Как хотите вы,— отвечает Поджио,— чтобы я держался прежнего намерения?» Через два года в известном «Алфавите» декабристов будет записано: «Поджио Иосиф... при разговоре с Бестужевым-Рюминым, избегая ложного стыда казаться робким, вызывался вести заговорщиков на цареубийство, и действительно думал сие исполнить, но вскоре раскаялся».

Стремительного Бестужева-Рюмина любовь настигает здесь же, в Каменке: Екатерина Андреевна Бороздина, другая дочь сенатора, родная сестра Марии Бороздиной-Поджио. Родители молодого человека, однако, находят, что в 20 лет, при столь малых чинах и без права выходить в отставку, не женятся. Бестужев, разумеется, обращается за помощью к лучшему другу. Не укорял ли — зачем жениться, если скоро «на тот свет идтить»? Или подполковник не возразил ни слова, зная горячую натуру подпоручика, не желая огорчить, боясь разрушитель¬ной силы подавленного чувства?

Сергей Иванович берется за перо. В качестве посредника между сыном и родителями избран муж двоюродной сестры С. М. Мартынов, весьма почитаемый старшим поколением Бестужевых-Рюминых.

Сохранился примечательный ответ Муравьева-Апостола на одно из писем Мартынова, ответ, сквозь который хорошо видны даже те послания, что к нам не дошли.

«...есть ошибки, которые в молодом человеке являются предзнаменованием будущего его превосходства, пламенная душа, деятельный ум, твердая, но еще плохо управляемая воля могут направить человека к ошибочным действиям, которых посредственность избегает просто вследствие своего бездействия, а между тем общество, которое инстинктивно, вероятно, делается покровителем посредственности, с остервенением нападает на него при первом его ложном шаге. Счастлив в таком случае тот, кто может найти снисходительного друга, который его поддержит и направит! Но сколько других людей, отвергнутых равнодушным светом, задетых боязнью оказаться смешными, этой выдумкой новейшего времени (и надо обладать мужеством большим, чем обыкновенно имеешь, чтобы презирать эту боязнь), впадает в апатию, в недоверие к самим себе и чувствует, что в их расслабленных душах иссякает навсегда источник благородных мыслей и великих деяний».

За спокойными строками почти что мольба — посмотрите на него иначе, заметьте хоть частицу того необыкновенного, что я в нем замечаю! «Сколько людей растрачивает в преступных излишествах свойственную их характеру энергию, которая, будучи хорошо направлена, могла бы быть полезна, но которую общество не признало и оскорбило. Эта картина, милостивый государь, не преувеличена; кто в течение своей жизни не почувствовал, как отчаяние входит в его душу при виде того, как организовано общество... Я часто беседовал об этом предмете с Бестужевым, который также имеет некоторое право говорить о нем; он обязан этой суровой школе скороспелостью своей опытности и той наблюдательностью, которая поражает всех, кто его знает. То, что я говорю здесь, также дань моей благодарности; мне доставляет удовольствие отплатить ему, ибо он часто мне был полезен своими советами при разных обстоятельствах, что дало мне привычку и необходимость советоваться с ним...»

Мы можем представить, как сближался Бестужев со старшим «снисходительным другом» и как сильно обратное влияние. Ясно, что автор письма и его лучший друг не мирятся с равнодушием, «дурно организованным обществом» и думают, как его переменить.

Возможно, Мартынов догадывался, сколь опасны опытность и наблюдательность его кузена. Впрочем, множество разговоров велось в открытую — Бестужев-Рюмин не раз ошарашивал дворянское собрание или родственное сборище зажигающими речами, правда, никогда не переходящими за известную конспиративную грань, но все же очень неосторожными.

Родственник отвечает Бестужеву-Рюмину (который намекнул, что невесту ничто не пугает). «Молодая особа, которую сейчас ничто не пугает, обманывает самое себя относительно будущего так же, как и ты, и так же раскается...»

Он решительно не желает ходатайствовать перед старшими Бес¬тужевыми. Из Москвы приходит окончательный отказ. Молодой Бестужев-Рюмин отправляет Мартынову письмо, завершающее всю историю:

«Вы не можете себе представить ужасное будущее, которое меня ожидает. К счастью, возле меня находится друг, который разделяет мои печали, утешать меня в них было бы сверх сил...»

Укротила бы женитьба неистового заговорщика? Кто знает... На следствии скажет мимоходом, что жизнь с некоторых пор стала ему недорога.

Предмет же его любви, Катя Бороздина, через полтора года, в августе 1825-го, выйдет за подпоручика-декабриста Владимира Лихарева, которого через пять месяцев арестуют; однако жена за мужем не последует, как обещала первому жениху, и дядю своего Василия Давыдова в Сибири не увидит; воспользовавшись правом на развод с государственным преступником, она выйдет замуж вторично и больше никогда не встретится с Лихаревым, которому суждено сложить голову на Кавказе. Лихарев же никогда не видел и только кое-что слышал о своем сыне Николае, родившемся через пять месяцев после ареста отца...

Однако сейчас — Каменка, ноябрь 1823-го, любовь и взаимность...

Из пяти повешенных один Рылеев был отцом семейства; Каховский и Бестужев-Рюмин незадолго до гибели пережили любовь и расставание. Пестель думал о браке. Одинок и Муравьев-Апостол.

Но вот его письмо из тюрьмы к отцу:

«Осмеливаюсь поручить вашим попечениям, мой дорогой отец, двух маленьких сирот, которых я усыновил; они находятся теперь в Хомутце. Их метрические свидетельства и другие бумаги должны находиться там же. Один из них болезненный; у него золотушная опухоль на колене, для которой доктора давно мне советовали кавказские воды. Они найдут в вас, дорогой отец, покровителя более им полезного, чем я».

Кроме этих строк, мы решительно ничего не знаем о детях. Доктора давно советовали воды, значит, дети давно на попечении Сергея Ивановича; однако, судя по тексту, Иван Матвеевич, кажется, слышит о них в первый раз.

Обычно в ту пору дворяне усыновляли своих внебрачных детей. Скорее всего, так было и здесь (если б это были дети какого-нибудь приятеля, солдата, их постарались бы обеспечить, но не усыновлять). Можно лишь предполагать, что связь была долгой (двое детей); что мать этих сирот сблизилась с Муравьевым на Украине (дети доставлены в Хомутец).

Сдержанный Муравьев-Апостол не расскажет об этом никому.

Пестель, Давыдов, Волконский, Сергей Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин заканчивают каменские беседы.

Испанская революция погибла... Из этого факта следует вывод — народ испанский (и российский тож) для революции не готов; приниматься за подготовку к мятежам рано. Но возможно и следующее заключение: раз в Испании так худо кончилось, значит надо в России лучше, крепче взяться, чтобы чужих ошибок не повторять. Если же народ еще не проснулся, значит, тем меньше необходимо его прямое участие в деле: освободить, пока «спит». Но солдаты? Очень просто. Пестель советует возбуждать у них неудовольствие, но не открывать сокровенных целей тайного общества. Позже один офицер-декабрист скажет, что легко поднимет солдат на восстание — выкатит бочки вина, вызовет песенников, скомандует: «Ребята, за мной!»

Муравьев и Бестужев с этим не совсем согласны, но — Испания, Испания!.. А тут Пестель развивает свою излюбленную тему: Фердинанд VII сначала все подписал, затем, при удобном случае, все взял обратно, да еще вдохновил, освятил все виды контрреволюции. Стало быть, «Карфаген должен быть разрушен»: сначала удар в Петербурге, уничтожение всей династии — и дело обеспечено. Однако Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин колеблются: заранее планируемая казнь им не по душе. Они уступают большинству, но главный спор не о том. Снова и снова Муравьев-Апостол заклинает, уверяет, уговаривает восстать на Юге, быстрее, стоит начать — и все запылает. Разве можно рассчитывать на инициативу северян, когда друг и брат Никита Муравьев недавно шутя воскликнул: «Если вы восстанете, меня здесь, в Петербурге, на гауптвахту посадят».

Иногда кажется, будто они хотят скорее скинуть с плеч невыносимую обузу — заговор, тайну. Были такие люди в российском подполье (сорок лет спустя, например, Николай Серно-Соловьевич), которым стыдно, унизительно, неловко прятаться, таиться: в конспирации ведь какой-то элемент лжи, они же не могут лгать — и поэтому скорее наружу, взрыв...

И Пестель опять с трудом сдерживает неистовых, рисуя, какая резня, междоусобица начнется, если Днепр начнет раньше Невы. Они не слишком симпатизируют друг другу, Сергей Муравьев и Пестель. За двумя планами, кроме всего прочего, и два типа личности, две психологические системы. У одного более разума, расчета, анализа. У другого преобладает стихия, вдохновение, побольше взять на себя, ввязаться в драку, а там видно будет. Кто более прав — Муравьев или Пестель? Большинство историков находит, что Пестель: в России решает столица. Убили Павла I — по стране разлетелись фельдъегери с вестью об «апоплексическом ударе». Страна быстро присягнула новому монарху. Одним наблюдателем-иностранцем было замечено, что «правильно расположенная гвардейская рота» может сыграть куда большую роль, чем удаленные от столицы корпуса и армии.

Однако муравьевская решительность, быстрота, важность инициативы — тоже не последние слагаемые в успехах революции. Видно, каждый из двух лидеров Южного общества владел частью истины.

Но дисциплина берет верх. Большинство придерживается точки зрения командира Вятского полка, причем Пестель заверяет, что сам вскорости отправится в Петербург для решительных разговоров.

Офицеры возвращаются к гостям и проявляют внимание к своим друзьям, к внучкам Раевским, Давыдовым, Бороздиным, но кое-кто замечает особенную грусть похожего на Наполеона черниговского подполковника.

Именно в этом настроении, по рассказам одного из друзей, Сер¬гей Иванович «раза три предлагал начать действие, и безуспешно, ибо, когда доходило до дела, все задумывались». По рассказу же другого приятеля, «для отечества Сергей Муравьев-Апостол готов был жертвовать всем; но все еще казалось до такой степени отдаленным для него, что он терял терпение; в такую минуту он однажды выразил свое чувство:

Je passarai sur cette terre,
Toujours réveur et solitaire,
Sans que personne m’ait connu.
Ce n’est qu’au bout de ma carrière,
Que par un grand trait de lumière
On verra ce qu’on a perdu.

Позже троюродный брат сочинителя Михаил Лунин так переведет эти строки:

Задумчив, одинокий,
Я по земле пройду, не знаемый никем.
Лишь пред концом моим, внезапно
озаренный.
Познает мир, кого лишился он.

Но стихи — эпизод, пауза, минутное право подумать только о себе...

Заканчивается веселое празднество. Гости разъезжаются — иные, не думая ни о чем, другие, предчувствуя близость главного часа.

Полковник Пестель направляется в Петербург для решительных разговоров.

0

18

1824. Лето

«У вас, в Петербурге, ничего не делается, сидят сложа руки, у нас, на Юге, дела идут лучше»,— так сказал Пестель в присутствии некоторых северных лидеров. Отпуск командира Вятского полка длился почти полгода. Из столицы заехал в смоленское имение родителей, оттуда возвратился на Юг. Письменные известия о делах общества за редчайшим исключением запрещены, и на Украине смутно знают о петербургских делах.

Вдруг в Белой Церкви появляется Пестель. Княгиня Браницкая, конечно, приняла бы друзей ее родственников Раевских в своих роскошных хоромах, где останавливался сам царь во время южных маневров. Но скорее всего встретились члены общества в походной палатке-балагане или, может быть, в отдельной комнатке лучшей белоцерковской корчмы.

Психологическая ситуация ясна и в то же время напряженна: беседуют лидеры, из которых двое едины и подозревают в собеседнике недостаток истинного чувства, а тот находит немало смешного и неуместного в тоне, в суждениях Муравьева и Бестужева.

Однако общий интерес, план действий много важнее личных привязанностей, и разговор чрезвычайно интересен. Сначала Пестель, конечно, передает привет от Матвея Муравьева-Апостола, который — свой человек в столице — помогал Пестелю в разных переговорах с северянами.

Среди северных — сообщает Пестель — появились энергичные люди, на которых можно положиться: Оболенский, особенно Рылеев. Там, в столице, состоялся первый разговор Рылеева и Пестеля, в ходе которого, для испытания собеседника, полковник был «и гражданином североамериканской республики, и наполеонистом, и террористом, то защитником английской конституции, то поборником испанской». Для еще большего оживления дел на Севере Пестель создал там из нескольких верных офицеров филиал Южного общества. Однако и с главными вождями северян удалось договориться: в ближайшем будущем, до 1826 года, два общества сольются. Когда же власть будет взята, соберется Учредительное собрание и решит, какой строй установится в новой России.

Трудная часть разговора! Чем больше подробностей о петербургских спорах, о неудовольствии, с которым северяне (особенно Никита Муравьев, Трубецкой, Тургенев) принимают некоторые Пестелевы идеи, тем более правы Сергей Муравьев и Михаил Бестужев, что надо выступать здесь, на Юге. А чем ярче Пестель представляет успехи северян, тем резче видны его уступки петербуржцам.

Конечно же, Пестель ничего не скрывает от товарищей, разве что несколько приглушает свои не слишком отрадные впечатления.

Впрочем, споры с Севером еще не закончены. Пестель не отказывается от «Русской правды», читает здесь, в Белой Церкви, новые отрывки, и возникает магия сильных, суровых, справедливых слов.

«Народ российский не есть принадлежность какого-либо лица или семейства. Напротив того, правительство есть принадлежность народа и оно учреждено для блага народа, а не народ существует для блага правительства».

Полковник, подполковник и подпоручик выходят из палатки.

Пестель опытным глазом видит многое и многих. Вот Кузьмин, младший офицер из бедных дворян, выпущенный из кадетского корпуса в армию. В Черниговском и других полках таких немало. Между ними и людьми вроде братьев Муравьевых, Бестужева-Рюмина, Волконского, Пестеля — большая дистанция; в гвардии такие, как Кузьмин, не служили; в столице, если и бывали, то проездом; за границей — только в походах, по-французски не умеют.

Доходов у них почти никаких — только от службы; дворянство порою сомнительно, как, например, у прапорщика Ивана Сухинова, сына бедного чиновника-хуторянина. В будущем, очутившись в одной каторжной тюрьме с энциклопедически образованными людьми — Никитой Муравьевым, Луниным, братьями Бестужевыми,— эти пехотные офицеры о многом узнали. Начало же этим университетам — в Черниговском полку и других южных войсковых частях.

На белоцерковских маневрах мелькание лиц.

Капитан Андрей Федорович Фурман — сын саксонского агронома, служивший недолго в гвардии и высланный на Юг.

Рядовой Флегонт Миронович Башмаков, старше Муравьева-Апостола больше чем на двадцать лет (когда Сергей Иванович родился, он был сержантом артиллерии), участник множества сражений, в том числе итальянской кампании Суворова. К сорока годам — полковник артиллерии, затем — за растрату казенных денег — разжалован в солдаты без лишения дворянства.

Барон Вениамин Николаевич Соловьев, штабс-капитан, командир роты в Черниговском полку. Его отец — рязанский помещик, владевший шестью крепостными!

Рядовой Игнатий Ракуза, из могилевских дворян, дослужился до поручика, но «за грубость и дерзость противу начальства» сослан в солдаты с лишением дворянства.

Поручик Михаил Щепилло прослужил три года, прежде чем получил первый офицерский чин, затем — командир роты в Черниговском полку.

Почти все они 1795-1800 годов рождения: двадцати пяти — тридцатилетние мужчины. Пятидесятилетний Башмаков переживет почти всех (правда, после тридцати лет, проведенных в Сибири, он не найдет сил воспользоваться амнистией и закончит свои дни в Тобольске на восемьдесят пятом году жизни)...

«4 мая 1825 г. произведен я в офицеры, 6-го получил повеление отпра¬виться в полк в местечко Васильков, 9-го выехал из Петербурга.

Давно ли я был еще кадетом? Давно ли будили меня в шесть часов утра, давно ли я твердил немецкий урок при вечном шуме корпуса? Теперь я прапорщик, имею в сумке 475 р., делаю что хочу и скачу на перекладных в местечко Васильков, где буду спать до осьми часов и где уже никогда не молвлю ни единого немецкого слова...

При мысли о моей свободе, об удовольствиях пути и приключениях, меня ожидающих, чувство несказанной радости, доходящей до восторга, наполнило мою душу».

Это начало загадочного чернового отрывка, сочиненного Пушкиным около 1829 года; последующее описание дороги и особенно станции перешло затем в текст «Станционного смотрителя». В начале отрывка, где сообщается, куда назначен юный офицер, автор пишет и зачеркивает «В Ч. полк». В Черниговский полк. Отрывок кончается «на самом интересном месте» — сохранился только неясный план продолжения: «Дождик, коляска, gentleman, любовь. Родина».

Пушкин знавал Муравьевых, Пестеля, Бестужева-Рюмина, был знаком с гарнизонным бытом в украинских местечках и хоть не встречал юных офицеров-черниговцев, но хорошо представлял этот тип: молодого человека лет 19-20, как Ипполит Муравьев-Апостол, который перед восстанием получил в Петербурге первый офицерский чин. Правда, Ипполита не посылали в Васильков, он сам поехал.

Впервые изучивший этот отрывок Ю. Г. Оксман обратил внимание на то, что среди черниговских бунтовщиков было пять прапорщиков, вроде Александра Мозалевского, в восемнадцать лет произведенного в подпрапорщики, а через четыре года, перед восстанием,— в прапорщики (кадетского корпуса он не кончал, но в них учились другие юные офицеры, например разжалованный Ракуза).

Что должно было произойти с симпатичным пушкинским юношей, не ведаем, но знаем, что стало с теми, кто на самом деле в мае 1825-го служил в полку, расположенном в Василькове и окрестностях.

«Сергей Муравьев успел привязать к себе не только офицеров, но и большую часть нижних чинов Черниговского полка, особенно же в командуемом им батальоне. И потому в содействии Черниговского полка он совершенно был уверен»,— эта формула из «обвинительного заключения» обобщала показания разных людей. Допытывались, чем взял Муравьев-Апостол целый полк? Отвечали, что ничем особенным — добротой.

Фланговый (по-тогдашнему флигельман) первого батальона Черниговского полка «солдат храбрости испытанной, доброго поведения», бывший прежде в походах и во многих сражениях, начал с 1823 года совершать частые побеги и был приговорен к кнуту и каторге. Сергей Иванович пожалел старого солдата, поручил своему человеку передать деньги палачу, чтобы он пощадил приговоренного.

Пестель, наблюдающий солдат в белоцерковском лагере, вполне одобряет поступок Муравьева: те, кто узнают про милостивого офицера, охотнее пойдут за ним и не нужно их «смущать» подробностями о цели общества.

Сергей Муравьев. «Приходили ко мне солдаты, бывшие в Семеновском полку, Пензенского Гульбин, Тамбовского Малафеев и Иванов, Саратовского Федот Николаев, Анойченко, Греков и другие, коих имен не припомню. Я с ними разговаривал о тягостях службы, бранил ее, вспоминал им старый полк, спрашивал их: помнят ли они своих старых офицеров, помнят ли меня? Говорил им, что я уверен, что они от своих старых офицеров никогда и нигде не отстанут».

В следственных делах 1826 года множество, более ста имен бывших семеновских солдат, попавших в разные полки на Украине: от сильно замешанных рядовых Федора Анойченко и Федота Николаева до музыканта Гришутки (без пояснения, это имя или фамилия).

Впрочем, споря с Пестелем, васильковцы, видно, не раз говорили, что не всем открываются, а сотне-другой семеновцев и другим надежнейшим.

«Мы всегда думали,— не раз повторит Бестужев-Рюмин,— что солдаты к солдатам пристанут и что достаточно одной роты, чтобы увести весь полк». По этому расчету выходило, что можно увлечь 60 000 человек.

«Белоцерковские совещания» окончились. Последняя просьба Муравьева и Бестужева — «поднять дух» Тизенгаузена: командира Полтавского полка одолевают сомнения, тяжелые предчувствия, он порывается перевестись в другую часть, и однажды Сергей Иванович упадет перед ним на колени и попросит не изменить данному слову.

Пестель, такой же полковой командир, как и Тизенгаузен, на прощальном обеде говорит о близкой развязке, о больших успехах тайного общества, о важных людях, ему сочувствующих; он, конечно, приукрашивает и вдруг увлекается, как Бестужев-Рюмин, и сам почти верит своему рассказу. Мы догадываемся, каков был разговор и настроение.

Позже, в казематной безнадежности, полный худших предчувствий, Пестель вспомнит, как он и его друзья приходили в сильнейшее воодушевление, восторг, воображая, как прекрасно все устроится после революции.

«Moi, toujour eprouvé, moi, qui sais mon ouvrage». — «Я, испытанный, я, знающий свое дело». Этим стихом из Вольтерова «Танкреда» Бестужев-Рюмин должен был закончить письмо, если срочно понадобится предупредить заговорщиков в Варшаве. Предупредить, что начинается...

Он неутомим, неукротим, не знает препятствий — готов ежеминутно пуститься в Москву, Киев, Хомутец, к полякам, в Тульчин. Сегодня Бестужев-Рюмин совещается с Муравьевым-Апостолом о новом плане захвата или убийства императора на ближайшем смотре, завтра несется к Пестелю, который рекомендует еще раз объяснить полякам, что их строй после восстания должен быть сходен с российским — без монарха и аристократии.

Метеор Бестужев с портфелем, всегда наполненным запретными стихами Пушкина, Рылеева, Дельвига, вдруг обнаруживает тайное общество Соединенных славян в 8-й артиллерийской бригаде и других частях, зажигает их своей неистовой страстью.

Пестель, радуясь новым силам, понимает, что каждый успех опасен — это довод за скорейший удар, меньше шансов удержать «васильковских».

«Взгляните на народ, как он угнетен. Торговля упала, промышленности почти нет, бедность до того доходит, что нечем платить не только подати, но даже недоимки. Войско все ропщет. При сих обстоятельствах нетрудно было нашему обществу распространиться и прийти в состояние грозное и могущественное. Почти все люди с просвещением или к оному принадлежат, или цель его одобряют: многие из тех, коих правительство считает вернейшими оплотами самовластия,— сего источника всех зол,— уже давно ревностно нам содействуют. Самая осторожность ныне заставляет вступить в общество; ибо все люди, благородно мыслящие, ненавистны правительству — они подозреваемы и находятся в беспрестанной опасности. Общество по своей многочисленности и могуществу вернейшее для них убежище. Скоро оно восприемлет свои действия — освободит Россию и, быть может, целую Европу».

Так выступает Бестужев-Рюмин в балагане, походной квартире, перед двадцатью офицерами на маневрах близ местечка Лещин. Большинство слушателей были старше годами и выше чинами, но видели в двадцатидвухлетнем офицере представителя огромного тайного механизма, который вот-вот придет в движение. И Соединенные славяне клянутся в верности тайному обществу, целуя образок, который Бестужев-Рюмин снял со своей шеи.

Они преувеличивали — бессознательно и сознательно. «Для дела» старались преувеличить силы, возможности, и сами начинали верить, что так оно и есть, что одна рота поднимет любой полк, что первый успех, первый «свободы крик» оглушит врага.

Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин выбрали и подготовили зажигательные уставы. Читая строки древних пророков о равенстве и братстве, они слышат в них обращение к самим себе и оттого загораются и зажигают аудиторию.

Кажется, один только Иван Горбачевский сомневается и удивляется, находя, что «вера противна свободе».

С Севера приезжает полковник Трубецкой и в спорах с Пестелем принимает сторону Муравьева и Бестужева.

Воодушевленные рассказами Бестужева, клятвой на образе, цитатами из писания, Соединенные славяне готовы хоть сейчас приступить к делу и желают ехать в Таганрог, куда той осенью отправляется царь Александр. Прибывший с Севера кузен и друг полковник Артамон Муравьев предлагает свои услуги для нанесения немедленного удара. Но Артамон нужен для других дел — он командир Ахтырского гусарского полка, способного дать революции сотни сабель.

Когда же?

Торжественно, честным словом подтвердили, что восстанут в мае 1826 года, а если нужно будет, то и раньше: ожидаются торжества по случаю двадцатипятилетия царствования Александра и маневры на Украине в присутствии государя. Тут его и взять.

Бестужев-Рюмин вспоминал позднее:

«На другой день первого нашего визита к Артамону Муравьеву пришел Тизенгаузен к нам на квартиру. Сергея Муравьева не застал дома и, зачавши со мною (Бестужевым-Рюминым) разговор о желании Артамона, чтобы мы немедленно восприняли действия, сказал мне следующее: „Как же начать, когда у нас ничего не готово". Я ему отвечал: „Что вы подразумеваете под словом ничего: перед началом революции должны быть две вещи готовы. Первая — это хорошая конституция, ибо, изготовя ее прежде восприятия действий, мы избегнем долговременности и ужасов революций английской и французской; другая вещь — та, чтоб иметь под рукой значительное число войск благонадежных. Я не согласен с Артамоном в немедленном начале, но не полагаю, чтобы мы могли безопасно откладывать предприятие наше далее будущего года; тогда с большею вероятностью в успехе можем начинать".— „Разве через десять лет",— отвечал Тизенгаузен».

Уникальный, чудом сохранившийся документ (таких было, может быть, немало, но сожжены, были скрыты навеки от исследователей) показывает нам отчаянную, трагическую, безнадежную попытку Матвея Муравьева-Апостола переубедить брата.

Матвей — Сергею (из Хомутца в Васильков).

«Я был крайне неприятно поражен, дорогой друг, тем, что ты мне сообщаешь в твоем последнем письме. Я с нетерпением ждал тебя, а теперь приходится отказаться от надежды скоро тебя увидеть. Что касается меня, милый друг, я несомненно приехал бы. Я бросил бы все свои купанья. Но мне было строго приказано не ездить к тебе. Отец получил предостережение от Николая Назарьевича, а ты знаешь, как этот последний хорошо осведомлен. Правительство теперь постоянно настороже, и если оно не действует так, как следовало бы ожидать, то у него на то есть свои причины. Юг сильно привлекает его внимание, оно знает, какой там царит дух, и меня крайне огорчает то, что ты действуешь, словно прекратились всякие подозрения... Мы еще весьма далеки от того момента, когда благоразумно рисковать; а риск без здравого рассуждения поведет лишь к потере людей и затягиванию дела, может быть, до бесконечности...»

Настроение Матвея Ивановича объясняется, однако, не только опасениями.

Сообщив, что единства между северянами и южанами нет, Матвей Иванович в том же письме недружелюбно отзывается о «тщеславии Пестеля», выступает против переговоров с поляками.

«Принятый образ действий, на мой взгляд, никуда не годен, не забывай, что образ действия правительства отличается гораздо большей основательностью. У великих князей в руках дивизии, и им хватило ума, чтобы создать себе креатур. Я уж и не говорю о их брате[3], у которого больше сторонников, чем это обыкновенно думают. Эти господа дарят земельные владения, деньги, чины, а мы что делаем? Мы сулим отвлеченности, раздаем этикетки государственных мужей людям, которые и вести-то себя не умеют. А между тем плохая действительность в данном случае предпочтительнее блестящей неизвестности. Допустим даже, что легко будет пустить в дело секиру революции; но поручитесь ли вы в том, что сумеете ее остановить?.. Силы наши у вас в обществе — одна видимость, нет решительно ничего надежного. Нужен прочный фундамент, чтобы построить большое здание, а об этом-то менее всего у вас думают...»

Это письмо, случайно сохранившееся в бумагах Сергея, облегчило впоследствии судьбу «государственного преступника» Матвея Муравьева-Апостола.

0

19

1825. Ноябрь-декабрь

В их планах — четкая направленность:

Лунин — похищение Александра I по пути из Петербурга в Царское Село.

Якушкин — выстрел в императора и в себя.

Шаховской, прозванный друзьями тигром,— захват, умерщвление царя.

В Бобруйске (Сергей Муравьев, Бестужев-Рюмин, Норов) — захват царя.

Белая Церковь (офицеры из Южного общества, переодетые в солдатские шинели) — убийство царя.

Матвей Муравьев — убийство царя, после того, как от брата Сергея долго нет писем, и Матвей решает, что тайное общество раскрыто.

Вадковский, Свистунов — выстрел в царя из специального духового ружья.

Соединенные славяне (из Лещинского лагеря) — убийство царя в Таганроге.

Бывшие семеновские солдаты — «истребление монарха» из ружья во время смотра.

Артамон Муравьев — убийство царя в Таганроге.

Якубович — убийство Александра I в Петербурге.

Наконец, смотр 1826 года — восстание, захват, истребление царя.

Все это миновало Александра I, расставшегося в Таганроге на сорок восьмом году с жизнью 19 ноября 1825 года.

Но вернемся к письму Матвея Муравьева-Апостола. Что стоит за его словами:

«Правительство теперь постоянно настороже... Юг сильно привлекает его внимание...»?

«Ваше Превосходительство,
Милостивый Государь!

Ваше Превосходительство изволите усмотреть из рапорта Вятского пехотного полка капитана Майбороды, который я имел честь препроводить сего числа при донесении за 17, важные обстоятельства, в оном заключающиеся...

Из слов его можно было заключить, что полковник Пестель имеет около себя довольно значительное число сообщников, которые имеют за капитаном Майбородою весьма бдительное наблюдение, так что, может быть, и поездка, им предпринятая теперь, не останется от них скрыта.

С совершенным почтением и проч... подписал:
генерал-лейтенант Л оггин Рот. 25 ноября 1825 года в Житомире».

Рапорт Аркадия Майбороды начинался так:

«Ваше Императорское Величество,
Всемилостивейший Государь!

С лишком уже год, как заметил я в полковом моем командире полковнике Пестеле наклонность к нарушению всеобщего спокойствия».

Майборода представил список из сорока пяти имен.

Номером 10 шел «Матвей Муравьев-Апостол, отставной. Слышал о нем от Лорера».

Номер 25 — «подполковник Сергей Муравьев-Апостол... Слышал от Лорера и Пестеля».

Номер 45 — «прапорщик Бестужев-Рюмин. Слышал от Пестеля».

Специальный следователь, генерал-адъютант Чернышев, прислан¬ный во 2-ю армию, рапортует:

«Но как лица, оговариваемые Майбородою в дерзновенном сообщничестве, находятся в разных местах государства и под разными управлениями, мы признали за лучшее, до воспоследования высочайшего повеления, ограничиться тем, чтобы:

Взять от полковника Пестеля подробные объяснения.

Капитана Майбороду оставить под арестом, единственно для отклонения подозрений со стороны участвующих в обществе.

За всеми лицами, оговариваемыми Майбородою и принадлежащими к 2 армии, особенно же за майором Лорером, полковником Леманом и капитаном Фохтом, учредить секретный, но бдительнейший надзор...»

Васильков же, где располагаются части 1-й армии, пока в тени; за Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым даже не велят учредить надзор, Майборода только слышал, но не видел.

3 ноября член тайного общества легкомысленный прапорщик Федор Вадковский вручает унтер-офицеру Шервуду письмо для передачи Пестелю:

«Дорогой и уважаемый друг!

Сергей, брат Матвея, которого я осведомил о мерах недоверия, принятых по отношению ко мне правительством, должен был сообщить Вам, что за мной ходили по пятам, непрерывно следили за моим поведением, записывали имена лиц, меня посещавших, и тех, у кого я бывал, а мои начальники имели предписание следить, не пытаюсь ли я влиять на молодежь,— и обо всем доносили раз в месяц... В нескольких случаях и при приеме членов я действовал инстинктивно и совершенно незаконно. Шервуда, например, я принял в степень боярина, не имея на это никакого права; простите меня, глубокоуважаемый друг, за эти отклонения. Вообразите себе человека, полного огня и усердия, как я, который в течение полугода находится в невозможности оказать малейшую услугу нашей семье и не имеющего даже соседа, способного его понять, с которым он мог бы рискнуть поделиться своими чувствами».

В письме говорилось о близком перевороте, упоминались фамилии нескольких членов общества.

Шервуд быстро доставляет текст в Таганрог, и начальник Главного штаба Дибич срочно отправляет донесение в столицу. Вся диспозиция событий основана на максимальных скоростях, которыми двигались люди того века: всадник, тройки — не более двадцати километров в час. Донос Шервуда отправлен из Таганрога 10 декабря, в столицу приходит семнадцатого... Скачут и скачут на предельных скоростях — фельдъегери, генералы, офицеры, чиновники.

Один из главных заговорщиков Трубецкой забегает 12 декабря в петербургский дом Муравьевых-Апостолов, чтобы узнать у них новости насчет междуцарствия. Там известно, что прибыл, наконец, курьер с окончательным и бесповоротным отречением Константина.

Конечно, нам было бы очень важно и интересно понять Ивана Матвеевича в эти дни, угадать его безразличие или скрытое волнение по поводу горячих сыновей, возможной перемены власти, мятежных замыслов — поставить во главе страны новых людей... Однако Иван Матвеевич мало говорит — больше слушает.

По мнению заговорщиков, «все предвещало скорую развязку разыгрываемой драмы». 11 декабря на многолюдном совещании у Рылеева было решено, в случае отречения Константина, не присягать Николаю, поднять гвардейские полки и привести их на Сенатскую площадь.

В случае успеха «Сенат должен был назначить временными правителями членов Государственного совета: Сперанского, Мордвинова и сенатора И. М. Муравьева-Апостола. При временном правительстве должен был находиться один избранный член Тайного общества и безослабно следить за всеми действиями правительства»,— так записал позже Иван Якушкин со слов участников событий.

Вечером 13-го они — в последний раз на квартире Рылеева. В это самое время Государственный совет в Большом покое Зимнего дворца снова присягает — теперь императору Николаю. В числе присягавших — сенаторы Мордвинов, Сперанский, которые, несомненно, имели какие-то сведения. Сенат и Синод соберутся для присяги на следующее утро, о чем извещен и сенатор Иван Муравьев-Апостол.

«Одержите сначала верх, тогда все будут на вашей стороне»,— сказал будто бы Сперанский декабристу Корниловичу.

В тот же вечер, 13 декабря, на юге арестован Пестель.

«Генерал-адъютантов Чернышева и Киселева
Рапорт

Прибыв <в местечко Линцы.— Н. Э.>, мы тотчас окружили дом полковника Пестеля секретным надзором так, что из оного никто не мог ничего вынести, и коль скоро явился капитан Майборода, по отобрании от него словесных изъяснений, приступили к строжайшему осмотру для отыскания бумаг, касающихся до цели и плана Тайного общества. Первое место, указанное Майбородою, был большой шкаф. По раскрытии оного найдены (кроме многих бумаг) те два зеленые портфеля, в которых Пестель, по словам Майбороды, всегда хранил тайные свои бумаги. Но сии портфели были пустые и покрытые густою пылью, при внимательном обозрении коей мы удостоверились, что оные в таком положении оставались немалое время без всякого употребления. Пересматривая с тем же вниманием все бумаги, в том шкафе находившиеся, мы не нашли в них ничего, до изыскиваемого предмета относящегося... Потом, следуя указаниям Майбороды, произведен был столь же строгий осмотр не только во всех других шкафах, столиках и прочей мебели, и вообще в комнатах и на чердаке дома, занимаемого Пестелем, но и в полковом цейхгаузе, где хранятся вьюки и другие вещи его, в бане, в погребах и прочих надворных строениях, но нигде ничего подозрительного не оказалось... При сем неудачном следствии обыска обманутый в надежде своей капитан Майборода приписывал оное тому, что полковник Пестель содержал себя в большой осторожности...»

Петербург, 14 декабря. Николай I посылает флигель-адъютанта полковника Бибикова в Гвардейский морской экипаж, но моряки уже шли на площадь «бунтовать».

«На площади народ волновался и был в каком-то ожесточении. Завидя флигель-адъютанта полковника И. Г. Бибикова, проходившего в одном мундире через площадь, народ бросился на него и смял его. Вероятно, флигель-адъютант поплатился бы жизнью за свой мундир, если бы Михаил Кюхельбекер не подоспел к нему на помощь. Кюхельбекер уговорил народ, увел его за цепь, дал ему свою шинель и выпроводил его в другую сторону»,— это один из эпизодов 14 декабря глазами Пущина и Оболенского.

Флигель-адъютанта доставляют домой (рядом, у Исаакия) в неважном виде, к немалому огорчению жены Екатерины Ивановны, урожденной Муравьевой-Апостол, и тестя Ивана Матвеевича. Семья, конечно, радуется, что, слава богу, в Петербурге нет Сергея и Матвея, которые неминуемо замешались бы вдело, где столько их друзей. К счастью, нет в городе и юного, горячего квартирмейстерского прапорщика Ипполита: начальство командировало его на Украину во 2-ю армию. Он был бы похож на того молодого офицерика (из неоконченного пушкинского рассказа), который радуется, что не нужно больше зубрить немецкий и впереди — гарнизонная свобода. Но дорога не майская, как у Пушкина, а декабрьская. И везет Ипполит письмо одного важного человека к другому — полковника Трубецкого к генерал-майору Орлову: вождь северян приглашает скорее прибыть в столицу видного деятеля тайных обществ, чтобы тот возглавил заговорщиков.

Итак, Ипполит в дороге, на Сенатской площади — приятели Сергея и Матвея, из близких же родственников — кузен Александр Михайлович Муравьев, двадцатитрехлетний корнет кавалергардского полка. Стоит он не в мятежном каре, а среди правительственных войск, но все равно вскоре попадет в крепость.

Другие же родственники к 14 декабря оказались кто где. Никита Муравьев — в орловской деревне, полковник Артамон — на юге, Лунин — в Варшаве.

В тот же вечер и назавтра по всем дорогам помчатся из Петербурга тройки, и пройдет несколько дней, прежде чем известие достигнет Москвы, больше недели — Киева, десять дней — войск 3-го корпуса генерала Рота.

Еще по пути в Москву Ипполит слышит (наверное, от проезжавшего курьера), что в Петербурге бунт, идут аресты. Письмо Трубецкого предусмотрительно уничтожается. Преодолевая сопротивление станционных смотрителей и небывалые задержки в пути из-за летящих фельдъегерей, Ипполит Муравьев торопится, если не к рождеству, то к Новому году, в Васильков к двум старшим братьям.

18 декабря. С 6 с половиной пополудни до полуночи. Второе заседание тайного комитета (в Зимнем дворце). Присутствуют военный министр Татищев, генерал-фельдцейхмейстер, великий князь Михаил, князь Александр Голицын, генерал-адъютант Голенищев-Кутузов, генерал-адъютант Бенкендорф, генерал-адъютант Левашов.

1. Слушали: высочайшие резолюции на поданную 17 декабря записку о взятии поименованных лиц:

Вадковский — «уже взят»; Булгари — «снестись с губернатором»; Орлов —- «взять под арест, оставя покуда в Москве»; Александр и Николай Раевские — «снестись с губернатором и взять под арест»; Муравьев (Никита) — «послано»; Пестель, Крюков, Шишков, Лихарев, Лузин, Юшпевский — «снестись с графом Витгенштейном, буде еще не взяты, то чтобы сейчас сие исполнить»; Скарятин — «взять, где найдется»; Майборода — «уже ожидается».

2. По рапорту начальника штаба (по донесению Шервуда): Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, полковник Граббе — «взять и прислать».

Приказ запечатан, вручен офицеру — и фельдъегерская тройка мчится на юг. До Киева 1232 версты и еще 36 — до Василькова. Где-то на полдороге жандармы обгоняют Ипполита Муравьева-Апостола.

Бестужев-Рюмин получает в Бобруйске известие о кончине матери в Москве. Друзья находят, что ему нужно во что бы то ни стало ехать — и для утешения больного отца, и для того, чтобы связаться с москвичами, петербуржцами, понять, что там происходит.

Сергей Муравьев уже знает, что арестован Пестель. Бестужев-Рюмин, недавно лишенный родительского благословения, теперь оплакивает мать, жалеет отца. И полная неизвестность — что в Петербурге? Во 2-й армии? У Соединенных славян? Пестеля везут в столицу. Сигнала к выступлению не дает (хотя под арестом мог передать что угодно).

Рано поутру ротные командиры — Соловьев и Щепилло — приходят к полковому командиру с рапортом. Подполковник Гебель спрашивает, между разговорами: знают ли они причину вызова в штаб? Соловьев отвечает, что он слышал, будто бы присягать новому государю. Гебель подтверждает, прибавляя, что боится, как бы «при сем случае не было переворота в России». Соловьев отвечает с улыбкой, что всякий переворот всегда бывает к лучшему.

Однако подполковник Муравьев-Апостол 25-го не присягает. С ночи выехал вместе с братом Матвеем, чтобы одолеть две сотни верст до штаба корпуса в Житомире. На васильковской квартире его ночуют Бестужев-Рюмин и бывший полковник, рядовой Башмаков.

Жандармы с приказом об аресте, между тем, уже подъезжают к Киеву.

25 декабря на последней станции перед Житомиром Сергей и Матвей встречают сенатского курьера. Курьер подошел к Матвею и сообщил, что его отец здоров, рассказал о событиях 14 декабря и о том, что дом, в котором жил Иван Матвеевич, обстреляли картечью.

Так одиннадцать дней спустя они узнали о восстании на Сенатской площади.

«Сведав в Житомире о происшествии 14-го декабря в Петербурге, хотя и не со всеми подробностями, но заключая из слышанного мною, что дела Общества плохи, я решился вовлечь поляков в такой поступок, после коего им оставалось бы только возмутиться. Будучи у гр. Мошинского, я ему говорил, что хотя Общество польское и обещало в случае возмущения в России не выпускать великого князя из Варшавы, но Обществу нашему вернее кажется лишить его жизни, и что я имею на сей счет бумагу, которую прошу его сообщить в Директорию их Общества. На сие мое предложение гр. Мошинский, не дав мне никакого ответа, сказал только, что он никак не смеет принять писанного мнения, ибо это против законов их Общества, и тем разговор наш кончился».

Спокойный, деловой тон показания, сделанного почти через пять месяцев Сергеем Муравьевым, едва передает то, о чем мы можем догадываться: горечь, отчаяние и хуже всего — неизвестность, что делается и что делать. Нужен еще один сигнальный выстрел:, может быть, он раздастся в Варшаве? И Сергей Муравьев, не соглашавшийся на тайных съездах с убийством членов царской фамилии, пишет, что «это единственный случай, в который я отступил от правила, мною руководствовавшего, во время нахождения в Обществе». Просит убить Константина...

А губернский город Житомир охвачен рождественским весельем, корпусный командир генерал Рот приглашает подполковника на обед.

Матвей Муравьев вспомнит, что, приехав в Житомир, его брат поспешил к корпусному командиру, который подтвердил слышанное от курьера. «Об отпуске Бестужеву нечего уже было хлопотать. Рот пригласил брата отобедать у него. Во время стола не было другого разговора, кроме как о петербургском событии».

Позже, на каторге, офицеры-черниговцы вспоминали, что «Муравьев шутил вместе с Ротом насчет петербургских событий». Нелегко вообразить, что это были за шутки и как держался Муравьев-Апостол. Сохранилось только воспоминание одного из обедавших, что подполковник нечаянно пролил на белую скатерть красное вино...

Рот в общем благоволил Сергею Муравьеву-Апостолу, дважды представлял его в полковые командиры, однако бывших семеновцев не разрешают продвигать по службе. Муравьев же знает, каков его корпусный командир, и понимает, что при любом исходе заговора одному из них не жить.

Может быть, в те же часы, когда обедают у Рота, Иван Матвеевич в Петербурге сидит за рождественским столом с семьей, в центре которой выздоравливающий Илларион Бибиков. Его — начальника канцелярии Главного штаба — дожидаются разнообразные бумаги об арестованных и подозреваемых.

Ипполит празднует рождество в одиночестве на какой-то почтовой станции.

Курьер, везущий генералу Роту приказ об аресте братьев Муравьевых, прибудет завтра. Чтобы ускорить арест мятежников, жандармы едут прямо в полки. Некогда!

Вечером 25-го братья садятся в коляску и несутся в Васильков кружным путем, чтобы увидеться с другими заговорщиками, связаться с нетерпеливыми Соединенными славянами, узнать о положении дел или дать сигнал к восстанию — как договаривались на тот случай, если кого-нибудь откроют.

И в эти самые дни и часы гул петербургской канонады достигает наконец Приднепровья. По всем городкам и местечкам, где стоят роты, батальоны, полки, дивизии южных корпусов, разливается слух о 14 декабря.

В Василькове вечером, по случаю полкового праздника, на бал к Гебелю приглашены все офицеры, избранные горожане, знакомые помещики с семействами. Вдруг во время веселья растворилась дверь, и в зал вошли два жандармских офицера: поручик Несмеянов и прапорщик Скоков.

«Мгновенно,— вспоминает очевидец,— удовольствия были прерваны, все собрание обратило на них взоры, веселие превратилось в неизъяснимую мрачность; все глядели друг на друга безмолвно, жандармы навели на всех трепет. Один из них подошел к Гебелю, спросил его, он ли командир Черниговского полка, и, получа от него утвердительный ответ, сказал ему: „Я к вам имею важные бумаги"».

Приказ об аресте Муравьевых.

Жандармы и Гебель скачут по следу в Житомир. Кузьмин, Сухинов готовы действовать: схватить Гебеля или, может быть, пробраться в Петербург и там напасть на нового императора. Барон Соловьев считал, что нужно найти Муравьевых и «что они заблагорассудят, то мы и будем делать». Щепилло предлагал отнять бумаги Муравьевых, пока они запечатываются у Гебеля. Бестужев-Рюмин сгоряча согласился было на последнее, но раздумал и тут же, ночью, поскакал в местечко Любар, где, он знал, должны появиться братья Муравьевы. Он берет лучших лошадей, обгоняет жандармов на первой же станции и летит спасать друга.

Командир Александрийского гусарского полка Александр Захарович Муравьев[4] не был членом тайного общества, но он — двоюродный брат Апостолов и родной брат Артамона Муравьева... Его арестуют, допросят и... выпустят. Рассказ Александра Захаровича прост и правдив: 26 декабря утром он присягнул Николаю I вместе с офицерами своего полка и пригласил их обедать. На квартире, к радости своей, нашел близких родственников Сергея и Матвея, особенно удивившись Матвею. Сергей объяснил, что, отобедав у корпусного командира, «счел за неприличным не побывать у меня и у брата моего командира Ахтырского гусарского полка полковника Артамона Муравьева 3-го...» Среди офицеров начался разговор о 14 декабря, и кузен сказал Сергею, что зять его, полковник Бибиков, во время тех событий помят (о чем стало известно из письма, полученного женою одного офицера). «Сие известие весьма огорчило Муравьевых-Апостолов, и после того они были весьма молчаливы в продолжении всего стола...»

Александр Захарович знает или догадывается, почему загрустили братья. Из-за 14 декабря, поражения северян? Но эту новость Сергей и Матвей услышали еще вчера. Из-за Бибикова? Мысль о крови, междоусобице всегда их беспокоила. Они решились, но потом постоянно мечтали о военной революции, быстрой и бескровной.

И вот среди первых вестей — «помят Бибиков», муж любимой сестры Екатерины, да и сам, судя по нескольким сохранившимся письмам, добрый товарищ Сергея и Матвея. Все смешалось, все идет не так, как желали.

Вскоре братья простились со всеми и поехали в местечко Любар.

В местечке Любар стоит Ахтырский гусарский полк, которым командует полковник и член тайного общества Артамон Муравьев, недавно вызывавшийся на цареубийство. Никем не узнанный, промчался вслед братьям Бестужев-Рюмин. Еще через несколько часов появился Гебель с жандармами.

Третий день рождества. 27 декабря. Сергей и Матвей приезжают к Артамону Муравьеву. Сергей не нажимает, ничего не предлагает, только спрашивает о готовности нижних чинов. Конечно, толкуют о 14 декабря.

Муравьевы грустны, озабочены, подавлены. Как восстать, дать сигнал, если больше нет никакой надежды на Петербург, если молчат или не могут высказаться другие директора тайного общества? Правда, предложение, сделанное в Житомире полякам, показывает, что Сергей Иванович держит палец на курке и только не знает, может ли сам скомандовать «пли» или — не стрелять без приказа.

Последние минуты неизвестности...

Обстоятельства сами вторгаются, освобождают от выбора, дела более трудного, чем тяжелейшее исполнение: появляется неожиданно Бестужев-Рюмин.

«— Тебя приказано арестовать,— сказал он, задыхаясь, Сергею Муравьеву,— все твои бумаги взяты Гебелем, который мчится с жандармами по твоему следу.

Эти слова были громовым ударом для обоих братьев и Артамона Муравьева».

(Как восстановил Иван Горбачевский последовавшую затем сцену? Ведь из четырех ее участников двое вскоре погибнут, одного надолго изолируют от друзей, и только Артамона можно было в Сибири расспросить, но факты таковы, что Артамон вряд ли захотел бы вспоминать... И тем не менее, оставляя на совести автора некоторые подробности, историки уверены в большой правдивости рассказа.)

«— Все кончено! — вскричал Матвей Муравьев.— Мы погибли, нас ожидает страшная участь: не лучше ли нам умереть? Прикажите подать ужин и шампанское,— продолжал он, оборотясь к Артамону Муравьеву,— выпьем и застрелимся весело.

— Не будет ли это слишком рано? — сказал с некоторым огорчением С. Муравьев.

— Мы умрем в самую пору,— возразил Матвей,— подумай, брат, что мы, четверо, главные члены и что своею смертью можем скрыть от поисков правительства менее известных.

— Это отчасти правда,— отвечал С. Муравьев,— но, однако ж, еще не мы одни главные члены Общества. Я решился на другое. Артамон Захарович может переменить вид дела».

План был ясен: Артамон поднимает полк, движется в Троянов к брату Александру Захаровичу, который тут уж не устоит. Затем два гусарских полка занимают Житомир, арестовывают генерала Рота и овладевают корпусом; до артиллерийской бригады, где служат друзья из Соединенных славян, всего двадцать верст — и Сергей Муравьев пишет им приказ о начале восстания и движения на Житомир...

Но полковник Артамон Муравьев не соглашается поднять полк, не соглашается связаться с артиллеристами, отказывается дать Сергею и Матвею свежих лошадей.

Артамон.

«Я сейчас еду в С. Петербург к государю, расскажу ему все подробности об Обществе, представлю, с какою целью оно было составлено, что намеревалось сделать и чего желало. Я уверен, что государь, узнав наши добрые и патриотические намерения, оставит нас всех при своих местах, и, верно, найдутся люди, окружающие его, которые примут нашу сторону».

Сергей Муравьев.

«Я жестоко обманулся в тебе, поступки твои относительно нашего Общества заслуживают всевозможные упреки. Когда я хотел принять в Общество твоего брата, он, как прямодушный человек, объявил мне откровенно, что образ его мыслей противен всякого рода революциям и что он не хочет принадлежать ни к какому Обществу; ты же, напротив, принял предложение с необыкновенным жаром, осыпал нас обещаниями, клялся сделать то, чего мы даже и не требовали, а теперь, в критическую минуту, ты, когда дело идет о жизни и смерти всех нас, ты отказываешься и даже не хочешь уведомить наших членов об угрожающей мне и всем опасности. После сего я прекращаю с тобою знакомство, дружбу, и с сей минуты все мои сношения с тобою прерваны».

Горбачевский (много лет спустя).

«Не позволяя себе обвинять поведение кого-либо из членов в сии критические минуты, можно, однако, заметить, что если бы Артамон Муравьев имел более смелости и решительности в характере и принял немедленно предложение Сергея Муравьева поднять знамя бунта, то местечко Любар сделалось бы важным сборным пунктом восставших войск. Стоит только взглянуть на карту, чтобы убедиться, что Любар был почти в самой средине войск, когда при восстании они сошлись бы в самое короткое время, как радиусы к своему центру».

В этот самый день из Петербурга на Юг помчат приказ об аресте Ипполита...

Итак, Петербург уже проиграл, и поддержки северян не будет: два-три лишних полка — только больше крови прольется... А, впрочем, кто знает логику восстания?

Смотря какая погода: из снежного шарика либо капли воды, либо — громадный, непрерывно растущий ком... Артамон Муравьев, пожалуй, спасает множество жизней. Свою в том числе (умрет на поселении в 1845 году).

Но «каша заварена», люди втянуты, теперь нет права на сомнение и обратный ход.

Главный упрек Артамону — что он сам себя извинил, простил. Не взял тяжесть на себя, не заплатил ценою более дорогой, чем его жизнь.

Заметим, кстати, что когда Матвей предлагает выпить шампанского и застрелиться, Артамон молчит.

Матвей Муравьев через полвека подтвердит:

«Когда Бестужев приехал в Любар нам объявить, что ведено нас арестовать и отправить в Петербург, я предложил брату в присутствии Артамона Муравьева застрелиться нам обоим, я сделал вновь сие предложение брату и Бестужеву, когда мы ехали в Бердичев, где мы переменили лошадей, брат было согласился на мое предложение, но Бестужев восстал против оного, и брат взял с меня честное слово, что я не посягну на свою жизнь».

Бросив сломанную коляску, окольными путями, на телеге-форшпанке, нанятой у любарских евреев, на тех же измученных лошадях, которые везли от Житомира, они, не думая о цели, уплачивая по три рубля серебром за версту, пробираются обратно в Васильков. А невдалеке от них — такой горючий материал, десятки тысяч солдат: полки Черниговский, Полтавский, Ахтырский, Александрийский, Пензенский, Саратовский, Тамбовский, Алексапольский, 8-я артиллерийская бригада, и еще, еще...

Гебель с жандармами несется по пятам. Приказ об аресте разослан. По соседнему шляху скачет, ищет, недоумевает обеспокоенный посланец Соединенных славян.

Пестеля везут в Петербург.

Ипполит Муравьев-Апостол приближается к Киеву.

Матвей.

«Брат Сергей полагал, что не так скоро могут найти наши следы — деревня Трилесы в стороне, на старой Киевской дороге. Мы легли спать».

Братья валятся с ног после бессонных ночей, но Мишель Бестужев-Рюмин торопится в путь. Он все же решается скакать к Славянам: раньше, в Любаре, до них было всего двадцать верст, но Артамон не пускал; теперь очнулся, но до артиллеристов уже не двадцать, а двести. Бестужев летит в дорогу, но вскоре узнает, что и его самого уже ищут. Проезда к Соединенным славянам нет. Переодевшись, Бестужев-Рюмин пробирается обратно в Васильков...

«Анастасий Дмитриевич! Я приехал в Трилесы и остановился на Вашей квартире. Приезжайте и скажите барону Соловьеву, Щепилле и Сухинову, чтобы они тоже приехали как можно скорее в Трилесы.

Ваш Сергей Муравьев».

В ночь с 28-го на 29-е эта записка доставлена солдатом, проскакавшим сорок пять верст, командиру роты Кузьмину. Офицеры долго будут помнить, с какой радостью они читали это известие. Конец пятидневной неизвестности: Муравьев зовет! Как нужен людям призыв, и если бы сам Муравьев мог получить хоть несколько таких строк, подписанных Пестелем... Юшневским... Волконским!

Ночью, сквозь начинавшуюся метель, отправятся из Василькова в Трилесы черниговские офицеры, тогда же, в полночь, подъезжают к спящему рождественскому селу полковник Гебель и жандармский подпоручик Ланг.

На каторге Горбачевский запишет, видимо, со слов Артамона Муравьева: «Командир Ахтырского полка под разными предлогами задержал Гебеля несколько часов и где-то дал возможность С. Муравьеву и его товарищам доехать до деревни Трилесы (единственная услуга, оказанная им тайному обществу и Сергею Муравьеву)». Кажется, так оно и было.

Сергей.

«Кузьмин, Щепилло, Соловьев, Сухинов... вошедши в комнату, нашли меня арестованным, и, когда Кузьмин подошел к брату, лежащему в другой комнате, с вопросом, что ему делать, он ему отвечал „ничего "; а я на тот же самый вопрос отвечал: „избавить нас"».

Офицеры вышли к солдатам, которые, конечно, готовы постоять за любимого командира батальона.

Затем Щепилло видит жандарма Ланга, думает, что тот подслушал их разговор, и берет ружье, стоящее в углу сеней. Однако Соловьев, махнув рукой, отводит смертельный удар.

— Оставим его в живых, лучше мы его арестуем; для нас достаточно этого.

Первое вооруженное действие — и первая нерешительность. Ланг, рослый испуганный мужчина, на коленях перед Сергеем Муравьевым просит о пощаде по-французски (знак принадлежности к одной касте). Его выводят, сажают в дом к священнику — он тут же бежит и первый извещаете случившемся начальство дивизии.

Гебель зовет жандармов и вместо этого получает от Щепиллы штыковой удар, только что предназначавшийся для Ланга. Сергей Муравьев выбивает окно и хочет выскочить. Часовой Василий Доминин действует по уставу и собирается колоть бегущего арестанта. Ефрейтор Алексей Григорьев останавливает солдата пощечиной. Сергей Муравьев дает ефрейтору двадцать пять рублей. Оба — солдат и ефрейтор — будут после в числе активнейших повстанцев.

Сергей Муравьев.

«Происшествие сие решило все мои сомнения, видев ответственность, к коей подвергли себя за меня четыре офицера, я положил, не отлагая времени, начать возмущение».

Судьба круто повернулась, но снова сама распорядилась: младшие офицеры уже начали — отступать бесчестно.

Много лет спустя историки будут рассуждать: Сергей Муравьев оправдывался, будто начал восстание случайно, побуждаемый младшими офицерами, в то время как (историки знают) он только и делал с 25-го по 29-е, что стремился зажечь где-либо огонь возмущения... Все так. Но Сергей Иванович не оправдывается, когда говорит об ответственности четырех офицеров: он объясняет, что толчком было не нарушение, а соблюдение чести.

Матвей. «Брат собрал солдат... сказал им, что от них теперь зависит, быть счастливыми или нет.

«Брат собрал солдат... сказал им, что от них теперь зависит, быть счастливыми или нет.

После сих слов роты построились, и мы пошли...»

4 Девять Муравьевых так или иначе замешаны в декабристском движении: трое Муравьевых-Апостолов, их двоюродные братья Артамон Захарович, Александр Захарович; их троюродные братья — Никита Михайлович и Александр Михайлович Муравьевы. Наконец, два шестиюродных брата — Александр Николаевич, Михаил Николаевич.

0

20

1825. 31 декабря

Со времени Пугачевского восстания впервые целый город, хоть и небольшой, не подчиняется императорской власти — уездный город Васильков.

У Василькова Сергей Муравьев встречается наконец с Бестужевым-Рюминым. Здесь объявляется двум ротам: «Мы, братцы, идем доброе дело делать».

Ненавистный солдатам майор Трухин отправлен на гауптвахту под арест. Солдаты кричат «ура», братаются — кто же выстрелит в своих!

Радуются освобожденные арестанты, радуется барон Соловьев, он целует своих солдат, объясняя, что срок службы будет не двадцать пять, а пять или десять лет.

Радуются разжалованные в рядовые Игнатий Ракуза и Дмитрий Грохольский, возвращая себе офицерское звание, форменные сюртуки и палаши.

Отцы города перепуганы. Сергей Муравьев велит их успокоить, раздает квитанции за взятую провизию, и они тоже начинают испуганно улыбаться.

Иван Сухинов позабыл о семи старых ранах (в руку, плечо, голову) — память о Лейпциге и других битвах прошедшей войны; начались счастливейшие дни его жизни.

Это он командует авангардом, вошедшим в город, и срывает эполеты с майора Трухина. Это он высматривает, не хочет ли кто сбежать к неприятелю, и приходит на квартиру к перепуганному подпоручику Войниловичу, наблюдая, чтобы тот «не отстал от полка». Это он забирает знамена и полковую казну на квартире Гебеля; угрожает наказать смертью тех, которые забудут военную дисциплину, оставят ряды без приказания офицера.

Генерал, командир 9-й дивизии, в которую входит Черниговский полк, ездит в большом огорчении вокруг Василькова, встречает нескольких солдат, велит уйти от греха — те советуются с одним из самых уважаемых фельдфебелей Михеем Шутовым (он не знает еще, что 23 декабря подписан приказ о присвоении ему чина подпоручика!).

«— Что вам командующий,— отвечает Шутов и изъявил к оному в дерзких выражениях явное презрение».

Потом будут размышлять, судить ли Шутова офицером или фельдфебелем. Решили, что

«Михей Шутов, хотя по высочайшему его императорского величества приказу в 23-й день декабря прошлого 1825 г. отданному произведен в подпоручики, но таковой чин объявлен не был», и потому ведено судить и приговорить «в числе главнейших соумышленников в прежнем его (солдатском) звании».

Приговор будет ужасен (но это в 1826-м, пока же еще не кончился 1825-й).

А «солдат-полковник» Башмаков и капитан Фурман, на которых очень рассчитывает Сергей Муравьев, не появляются в Василькове, неделю сидят за картами и вином в деревне в двадцати пяти верстах от города... Но обоим все равно суждена Сибирь.

Вдруг появляется на заставе проезжающий штаб-ротмистр Ушаков, опаздывающий в свой гусарский полк и ни о чем не подозревающий. На другой день он доложит начальству, что у городских ворот Василькова был задержан мятежниками Черниговского полка и отведен к подполковнику Муравьеву-Апостолу; тот отпустил его, просмотрев бумаги и выразив сожаление, что ему нечем его угостить.

Начальство (все тот же Рот) нашло позже, что штаб-ротмистр Ушаков виновен в праздных разъездах по разным местам. И Ушакова посылают на двухнедельную гауптвахту.

Попросту говоря, его заподозрили в том, что толковал с мятежниками не только об угощении. Бестужев-Рюмин позже признается, что, хотя Ушаков ни с кем из мятежников знаком не был, «он воспламенился и желал нам успеха». Восставшие же просили штаб-ротмистра рассказать о виденном офицерам своего полка.

Воспламенившийся офицер занимал Муравьева-Апостола и его товарищей именно потому, что они с ним прежде не были знакомы: значит, многие могут так воспламениться, как воспламенились несколько черниговских офицеров — Петин, Апостол-Кегич и другие, на которых не очень-то надеялись.

«31 декабря 1825 года перепуганные обыватели Василькова стали свидетелями удивительного зрелища. Во втором часу зимнего дня на городской площади был провозглашен единым царем Вселенной Иисус Христос».

Так историк начинал рассказ о необыкновенном документе, который длинной декабрьской ночью переписывали полковые писаря.

На немощеной площади перед собором святого Феодосия выстраиваются пять рот Черниговского полка, шестьдесят музыкантов, взявшие вместо инструментов оружие; четырнадцать офицеров, не считая братьев Муравьевых и Бестужева-Рюмина.

Священник читал громко и внятно, утверждали офицеры, позже помогавшие составлять «летопись» событий Ивану Горбачевскому.

«ПРАВОСЛАВНЫЙ КАТЕХИЗИС
Во имя отца и сына и святого духа.

Вопрос. Для чего бог создал человека?

Ответ. Для того, чтоб он в него веровал, был свободен и счастлив.

Вопрос. Что значит быть свободным и счастливым?

Ответ. Без свободы нет счастья.

Вопрос. Для чего же русский народ и русское воинство несчастно?

Ответ. Оттого что цари похитили у них свободу.

Вопрос. Каким же образом ополчиться всем чистым сердцем?

Ответ. Взять оружие и следовать за глаголющим во имя господне... и, низложив неправду и нечестия тиранства, восстановить правление, сходное с законом божиим».

Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин приготовили цитаты из Ветхого и Нового завета, и дух древней проповеди захватывает их самих.

Зачаровывает, овладевает старшими, опытными офицерами обладающий «гипнотическим даром» зеленый подпоручик Бестужев-Рюмин; и, конечно, это он настоял на чтении Катехизиса, хотя Матвей Муравьев противился.

Солдаты Черниговского полка кричат «ура» Сергею Муравьеву-Апостолу, который берет слово после священника... И теперь опять предоставим слово Горбачевскому, который мог записать впечатления офицера, стоявшего у собора,— барона Вениамина Соловьева. Много лет спустя в забайкальской каторге им представляется, что цель была достигнута — третья присяга не Константину или Николаю, но богу: сердца зажглись.

По крайней мере, с точки зрения двадцатичетырехлетнего штабс-капитана Соловьева.

«— Наше дело,— сказал Муравьев по окончании чтения, обратясь к солдатам,— так велико и благородно, что не должно быть запятнано никаким принуждением, и потому — кто из нас, и офицеры, и рядовые, чувствует себя неспособным к такому предприятию, тот пускай немедленно оставит ряды, он может без страха остаться в городе, если только совесть его позволит ему быть спокойным и не будет его упрекать за то, что он оставил своих товарищей на столь трудном и славном поприще и в то время как отечество требует помощь каждого из сынов своих.

Громкие восклицания заглушили последние слова С. Муравьева. Никто не оставил рядов, и каждый ожидал с нетерпением минуты лететь за славою или смертью».

Действие этой драматической сцены усилил неожиданный приезд молодого свитского офицера, который с восторгом бросился в объятия Сергея Ивановича. Это был младший из Муравьевых — Ипполит.

А что чувствуют солдаты? Ведь они и без Катехизиса поднялись. Те ли слова сказаны на площади?

Сергей Муравьев (на допросе). «Прочтение Катехизиса произвело дурное впечатление на солдат».

Сергей Иванович, возможно, выгораживает солдат, принимая побольше вины на себя.

Матвей Муравьев. «О Катехизисе я знал, но никогда не одобрял, так как я оный считал ребячеством».

Игнатий Ракуза. «Когда читали солдатам Катехизис, я слышал, но содержания оного не упомню. Нижние чины едва ли могли слышать читанное».

Сергей Муравьев. «Приметив же, что прочтение Катехизиса произвело дурное впечатление на солдат, я решился снова действовать во имя великого князя Константина Павловича. К тому же брат Ипполит по дороге часто слышал толки об этом имени».

«Глаголющий во имя господне» не пожелал превратиться в исступленного проповедника, доводящего до экстаза себя и других.

А ведь появление Ипполита оттуда, из столицы, да еще как раз во время клятвы, легко объяснить как чудо, благую весть, сигнал от настоящего царя!

Если бы так, эффект был бы в десять раз сильнее, чем от Катехизиса! Знал ли о том Сергей Иванович? Знал, конечно. Но он не был способен на такие спектакли.

Пока же коротко звучит команда «в поход!», жители крестятся и благословляют солдатиков — около тысячи человек выходят из города по старинному тракту.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Муравьёв-Апостол Сергей Иванович.