Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Норов Василий Сергеевич.


Норов Василий Сергеевич.

Сообщений 1 страница 10 из 20

1

ВАСИЛИЙ СЕРГЕЕВИЧ НОРОВ

https://img-fotki.yandex.ru/get/1353062/199368979.1a0/0_26f2c6_a59c41ea_XXXL.jpg

В.С. Норов. Портрет работы неизвестного художника. 1824 г.
Миниатюра, кость, гуашь. Из собрания О.Н. Арденс.

(5.4.1793—10.12.1853).

Отставной подполковник.

Родился в Ключах Балашовского уезда Саратовской губернии.

Отец — отставной майор, саратовский губернский предводитель дворянства Сергей Александрович Норов (17.09.1762, с. Дуровка Верхне-Ломовского уезда Тамбовской провинции Воронежской губернии - 16.3.1849, с. Надеждино Дмитровского уезда Московской губернии; похоронен в Николо-Пешношском монастыре в семейном склепе Норовых), мать — Татьяна Михайловна Кошелева (11.03.1766- 23.11.1838, с. Надеждино Дмитровского уезда Московской губернии; похоронена в Москве, в Донском монастыре).
Имения в разных губерниях и в них до 1500 душ. Воспитывался в Пажеском корпусе, куда зачислен пажом — 2.10.1801, камер-паж — 24.12.1810, выпущен прапорщиком в л.-гв. Егерский полк — 27.8.1812, участник Отечественной войны 1812 (Тарутино, Малоярославец, Красное, награждён орденом Анны 4 ст.) и заграничных походов (Люцен — награждён орденом Владимира 4 ст. с бантом, Бауцен, Кульм — ранен (18.8.1813) и награждён орденом Анны 2 ст., для лечения возвратился в Россию, затем вновь вступил в резервную армию и под начальством генерала от инфантерии Лобанова-Ростовского находился при блокировании крепости Модлин), подпоручик — 13.7.1813, поручик — 15.5.1816, штабс-капитан — 25.8.1818, капитан — 13.5.1821, за «непозволительный поступок против начальства» по высочайшему приказу выписан из гвардии в 18 егерский полк с содержанием под арестом 6 месяцев — 20.3.1822, «всемилостивейше» прощён, произведён в подполковники и назначен в пехотный принца Вильгельма Прусского полк — 9.10.1823, уволен от службы за раною — 1.3.1825.

Член Союза благоденствия (1818) и Южного общества.

Приказ об аресте — 22.1.1826, арестован в Москве — 27.1, доставлен в Петербург на главную гауптвахту — 31.1, в тот же день переведён в Петропавловскую крепость («присылаемого п[од]п[олковника] Норова посадить по усмотрению и, заковав, содержать наистрожайше») в №5 бастиона Трубецкого.

Осуждён по II разряду и по конфирмации 10.7.1826 приговорён в каторжную работу на 15 лет, срок сокращён до 10 лет — 22.8.1826.

После приговора отправлен в Свеаборг — 23.10.1826 (приметы: рост 2 аршина 5 2/8 вершков, «лицо смуглое, круглое, рябоватое, глаза чёрные, нос небольшой, остр, волосы на голове и на бровях чёрные, на левой ляжке имеет рану от пули»), переведён в Выборгскую крепость — 23.2.1827, переведён в Шлиссельбургскую крепость — 8.10.1827, по особому высочайшему повелению вместо ссылки отправлен из Шлиссельбурга в Бобруйск в крепостные арестанты без означения срока — 12.10.1827, в июле 1829 повелено содержать в роте срочных арестантов, но особо от других и в работу употреблять особо же, определён рядовым в 6 линейный Черноморский батальон — февраль 1835, унтер-офицер — 20.4.1837, уволен от службы с дозволением жить в имении отца — с. Надеждине Дмитровского уезда Московской губернии под секретным надзором — январь 1838, впоследствии с высочайшего разрешения переселился в Ревель (куда прибыл 6.6.1841), где и умер от рожистого воспаления ноги.
Похоронен там же на русском кладбище Александра Невского (Сизелинна).

Автор мемуаров об Отечественной войне 1812.

Братья:
Авраам (Абрам) (22.10.1795, с. Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии — 23.1.1869, С.-Петербург; похоронен в Голицынской церкви Сергиевой Приморской пустыни), впоследствии министр народного просвещения;
Леонид (при крещении назван Александр) (1798-1870), титулярный советник, литератор, поэт, переводчик;
Дмитрий (17.08.1802, с. Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии - 1.03.1868), поступил на службу 17.08.1818 юнкером в лейб-гвардии Егерский полк, в 1821 произведён в портупей-юнкеры, в 1822 - в прапорщики, в 1823 - в подпоручики, в 1827 - в гвардии поручики, с 20.01.1828 - в отставке для определения к статским делам, 25.04.1837 женился на Марии Павловне Савёловой, 12.03.1838 родилась дочь Елизавета;
Николай (6.05.1790 - 1791, Москва);
Михаил (4.04.1801, с. Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии - 25.04.1812, Москва; похоронен в Донском монастыре).

Сёстры:
Александра (март 1789, умерла в тот же день; похоронена в Зубриловке);
Марья (29.03.1794, с. Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии - 1794, там же);

Авдотья (Евдокия) (5.09.1799, с. Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии - 3.06.1835, Москва; похоронена в Донском монастыре), в октябре 1826 познакомилась с П.Я. Чаадаевым; была его другом;
Екатерина (18.04. 1806, Москва - 1864, с.Благовещенское Варнавинского уезда Костромской губернии; похоронена рядом с мужем),замужем за гвардейским капитаном Петром Николаевичем Поливановым;
Варвара (23.02. 1808 - 27.12.1810, с. Надеждино Дмитровского уезда Московской губернии; похоронена в приходской церкви Введения во Храм Богородицы). 

ВД, XII, 209-222; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 72

0

2

Алфави́т Боровко́ва

НОРОВ Василий Сергеев.

Отставной подполковник.

Принят в Союз благоденствия в 1818 году; вскоре отстал, а в 1823 году в лагере при Бобруйске сблизился с некоторыми членами и участвовал в заговоре арестовать покойного государя, ныне царствующего императора и барона Дибича. Но по прибытии в Бобруйск государя Николая Павловича Норов оставил заговорщиков и занялся снисканием себе прощения за проступки по службе, будучи переведен из гвардии тем же чином в армию. Во время пребывания там покойного императора рота Норова содержала караул на главной гауптвахте, почему он имел счастие охранять особу его величества. Потом вышел в отставку и прервал все по обществу сношения.

По приговору Верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 15 лет.

Всемилостивейшим же указом 22 августа повелено оставить его в работе на 10 лет, а потом обратить на поселение в Сибири.

0

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/910161/199368979.19f/0_26f2c8_9d64e7a3_XXXL.jpg

Неизвестный художник. Портрет Татьяны Михайловны Норовой, матери декабриста.
Первая четверть XIX в. Музей "Дмитровский кремль".

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/1338015/199368979.19f/0_26f2c9_8c0bf730_XXXL.jpg

Сергей Александрович Норов (17 сентября 1762, с. Дуровка Верхне-Ломовского уезда — 16 марта 1849, с. Надеждино Дмитровского уезда) — майор в отставке, предводитель саратовского губернского дворянства (1796—1799, с перерывом), надворный советник.

Сергей Норов родился в 1762 году в селе Дуровке Верхне-Ломовского уезда семье отставного капитана Александра Семёновича Норова (1740—1799); мать — Авдотья Сергеевна Дурова (1746—1802).

Сергей Александрович в 1775 году поступил на службу в гвардию каптенармусом, через год он получил звание сержанта. В 1784 году Норов был выпущен из гвардии в Кинбургский драгунский полк, в звании капитана. В отставку он вышел в чине майора.

В начале 1790-х Норов с семьёй переехал из Москвы в имение Ключи Балашовского уезда. В 1796 году он был избран предводителем дворянства Саратовской губернии. Занимал эту должность до 1799 года (с перерывом на время упразднения губернии с 17 декабря 1796 по 16 марта 1797 года).

В 1803 году Норовы приобрели имение Надеждино Дмитровского уезда и переехали на жительство в Московскую губернию. В кампанию 1806—1807 годов С. А. Норов служил в штате главнокомандующего III области Земских войск генерала от инфантерии князя Сергея Фёдоровича Голицына, по представлению которого за отличную службу был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени. В 1806 году Норовы снова проживали в Москве, где после расформирования Земского войска в 1807 году, Сергей Александрович служил в Экспедиции Кремлёвского строения загородным смотрителем. Выйдя в отставку в 1808 году в чине надворного советника, Норов вскоре вновь перебрался в имение Надеждино.

В усадьбе Надеждино был построен деревянный дом с колоннами и мезонином, многочисленные флигели для взрослых детей и дворни, хозяйственные постройки, оранжереи, скотный двор и конюшни. Усадьба была окружена рощей, перед домом находилась круглая куртина, обсаженная цветами, за ней шли два пруда в окружении плакучих ив и тополей. В настоящее время от усадьбы осталась только церковь и деревянное здание бывшей земской школы.

На собственные средства Сергей Александрович построил несколько церквей, освящённых в честь Покрова Пресвятой Богородицы. Первая двухпрестольная каменная церковь с такой же колокольней была построена в 1829 году в имении Ключи Балашовского уезда. В 1838 году Норов начал строительство каменной церкви в имении Надеждино, освящение церкви состоялось в 1843 году (была разрушена в советское время). В 1845 году он построил каменную церковь в селе Овсянки Варнавинского уезда Костромской губернии[3].

Сергей Александрович Норов скончался в 16 марта 1849 года в селе Надеждине; был похоронен в Николо-Пешношском монастыре в семейном склепе Норовых.

Сергей Александрович Норов женился 1 октября 1788 года в Москве на Татьяне Михайловне Кошелевой (11 марта 1766 — 23 ноября 1838). Она принадлежала роду Воронцовых. Её мать, Анна Петровна, урождённая Хрущёва, была дочерью Дарьи Илларионовны Воронцовой. Скончалась в селе Надеждине; была погребена в Москве в Донском монастыре.

В браке родилось 11 детей — 6 сыновей и 5 дочерей, из них пятеро умерли в младенческом и детском возрасте:
Александра Сергеевна (май 1789) — умерла в тот же день; похоронена в с. Зубриловке.
Николай Сергеевич (6 мая 1790—1791) — родился в Москве.
Василий Сергеевич (1793—1853) — подполковник (разжалован в 1826 году), унтер-офицер в отставке, член тайного общества декабристов «Союз благоденствия».
Марья Сергеевна (29 марта 1794—1794) — родилась в с. Ключи.
Авраам (Абрам) Сергеевич (1795—1869) — российский государственный деятель, министр народного просвещения, учёный, путешественник и писатель.
Леонид Сергеевич (при крещении назван Александром) (1798—1870) — литератор, поэт, переводчик.
Авдотья (Евдокия) Сергеевна (5 сентября 1799 — 3 июня 1835) — родилась в с. Ключи; в октябре 1826 года познакомилась с П. Я. Чаадаевым, который приехал к тётке в с. Алексеевское; была его другом, но до конца жизни испытывала к нему глубокие чувства; вела с ним переписку на французском языке; в одном из писем она написала: «Всё моё счастье в Вас…»; Чаадаев редко отвечал на её письма или не отвечал вовсе; имела слабое здоровье и умерла на 36-м году жизни в Москве; похоронена в Донском монастыре; известно, что перед самой кончиной Евдокии Сергеевны Пётр Яковлевич навестил её в Москве, куда она приехала с матерью. За восемь месяцев до смерти, в 1855 году, Пётр Яковлевич написал завещание: «…Постараться похоронить меня или в Донском монастыре близ могилы Авдотьи Сергеевны Норовой, или в Покровском близ могилы Екатерины Григорьевны Левашевой. Если же то и другое окажется невозможным, то в селе Говейново, где похоронена тётушка моя, княжна Анна Михайловна Щербатова…»
Михаил Сергеевич (4 апреля 1801 — 25 апреля 1812) — родился в с. Ключи; умер в Москве, похоронен в Донском монастыре.
Дмитрий Сергеевич (17 августа 1802 — 1 марта 1868) — родился в с. Ключи; поступил на службу 17 августа 1818 года юнкером в Лейб-гвардии егерский полк, в 1821 году — портупей-юнкер, в 1822 — прапорщик, в 1823 — подпоручик, в 1827 гвардии поручик; с 20 января 1828 года — в отставке для определения к статским делам; 25 апреля 1837 года женился на Марии Павловне Савеловой; 12 марта 1838 года в браке родилась дочь Елизавета.
Екатерина Сергеевна (18 апреля 1806—1864) — родилась в Москве; была замужем за гвардейским капитаном Петром Николаевичем Поливановым; похоронена с мужем в с. Благовещенском Варнавинского уезда Костромской губернии.
Варвара Сергеевна (23 февраля 1808 — 27 декабря 1810) — умерла в с. Надеждине; похоронена в приходской церкви Введения во Храм Богородицы.

Своим детям Норовы дали хорошее воспитание и образование. Сначала они занимались с домашними учителями. С переездом в Московскую губернию, мальчики были устроены в престижные учебные заведения, девочки получили прекрасное домашнее образование.
Награды:
Орден Святого Владимира 4 степени;
Орден Святой Анны 3 степени.
Примечания:
1. Ныне с. Дуровка, Тамалинский район, Пензенская область, Российская Федерация.
2. Ныне д. Надеждино, Дмитровский район, Московская область, Российская Федерация.
3. Ныне д. Овсянка Семёновского района Нижегородской области.
Литература:
Еськина О. Ю. Душу спасает память… (к 125-летию со дня рождения Василия Сергеевича Норова) // Яхромские Вести. — 5 сентября 2008 г.
Еськина О. Ю. «Я любил мою страну по-своему» // Яхромские Вести. — 29 сентября 2009 г.
Календарь знаменательных дат Дмитровского района. 2013. Апрель.
Краткие сведения о церквях Саратовской Епархии, существующих при них причтах 1895—1897 годы. — Саратов, 1897 г.
Наумов О. Н. Семейный летописец Норовых // Известия Русского генеалогического общества. Выпуск седьмой. — Спб, 1997. — С. 64—72.

0

5

http://forumfiles.ru/files/0019/93/b0/56185.png

Иван-Ксавелий Ксавериевич Каневский (Каниевский). Портрет Авраама Сергеевича Норова, брата декабриста.
Варшава. 1857 г.

Авраам Сергеевич Норов (22 октября 1795, с. Ключи Балашовского уезда — 23 января 1869, Санкт-Петербург) — российский государственный деятель, учёный, путешественник и писатель.

Авраам (Абрам) Норов родился в 1795 году в селе Ключи Балашовского уезда в дворянской семье. Отец — отставной майор, саратовский губернский предводитель дворянства Сергей Александрович Норов (1762—1849); мать — Татьяна Михайловна Кошелева (11 марта 1766 — 23 ноября 1838). Авраам получил домашнее образование. С 1807 года он учился в Благородном пансионе при Московском университете, который не закончил.

10 марта 1810 года, сдав экзамены на звание юнкера, Норов был определён в лейб-гвардии артиллерийскую бригаду в Санкт-Петербурге. 30 июня 1811 года он был произведён в портупей-юнкера, а 25 декабря 1811 года получил звание прапорщика. С первых дней участвовал в Отечественной войне 1812 года в составе 1-й Западной армии. В Бородинском сражении прапорщик 2-й лёгкой роты гвардии артиллерии Норов, командуя полубатареей из двух пушек, защищавших Семёновские (Багратионовы) флеши, был тяжело ранен в правую ногу (ему ядром оторвало ступню). Ногу пришлось ампутировать по колено (впоследствии арабы прозвали его «отец деревяшки»). Несмотря на инвалидность, А. С. Норов не оставил военную службу и только в 1823 году, уже в звании полковника, перешёл на гражданскую службу. Занимал разнообразные должности по различным ведомствам.

С 1827 года А. С. Норов служил в Министерстве внутренних дел. В 1830 году он занял место правителя дел и члена Комиссии принятия прошений на Высочайшее имя. В 1849 году был назначен сенатором и помощником главного попечителя Человеколюбивого общества; в 1850 году — товарищем министра народного просвещения.

С 7 (19) апреля 1853 по 23 марта (4 апреля) 1858 года Норов был министром народного просвещения. При нём возросло количество студентов в вузах, была расширена программа преподавания по древним языкам, восстановлена практика командирования молодых учёных за границу (по избранию университетов). Авраам Сергеевич предпринимал попытки смягчения цензуры. Так, например, он ходатайствовал о дозволении придать огласке в печати обсуждение проекта судебных реформ, чему весьма противился министр юстиции граф В. Н. Панин. С 11 апреля 1854 года — член Государственного Совета. В 1856 году А. С. Норов возродил идею создания университета в Сибири, однако этот вопрос по ряду причин не был решён положительно. В 1856 году Норов получил чин действительного статского советника.

В 1840 году А. С. Норов стал членом Российской академии, а в 1851 году за литературные и научные заслуги был избран действительным членом Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук по отделению русского языка и словесности. В том же году Норова избрали председателем Археографической комиссии. Он также являлся членом Русского географического и многих других отечественных и зарубежных научных собраний и обществ.

В 1840 году А. С. Норов стал владельцем доходного дома в Санкт-Петербурге на углу Литейного проспекта и улицы Бассейной (ныне Некрасова). У него с 1857 года снимал квартиру Н. А. Некрасов.

По свидетельству П. П. Семёнова, после своих путешествий Норов проживал в родовом имении, которое находилось в селе Нижний Якимец Раненбургского уезда Рязанской губернии (ныне Новодеревенского района Рязанской области).

В 1866 году на пожертвования А. С. Норова была перестроена и заново освящена во имя Воскресения Христова церковь в Свято-Троицкой Сергиевой Приморской пустыни (не сохранилась).

Авраам Сергеевич Норов умер 23 января 1869 года, он был похоронен в Голицынской церкви во имя архистратига Михаила Сергиевой Приморской пустыни в Санкт-Петербурге.

Авраам Сергеевич Норов женился в мае 1836 года в Москве на Варваре Егоровне Паниной (7 июля 1814 — 21 апреля 1860) — дочери капитан-лейтенанта флота Е. А. Панина. У Норовых было трое детей, однако они умерли в младенчестве: Сергей (1837—1840), Георгий (1839—1841), Татьяна (1841—1841).

Все свободное время Норов отдавал литературе и истории, влечение к которым он испытывал с самого детства. Он много писал в стихах и в прозе. Ещё в 1816 году были опубликованы его первые переводы из Вергилия и Горация, а позднее переводы из классической итальянской поэзии: Ф. Петрарка, Л. Ариосто, Т. Тассо. К числу его высших достижений относят полный перевод Анакреона. Авраам Норов был полиглот, он владел английским, французским, немецким, испанским, итальянским, который знал до тонкостей, включая, например, сицилийский диалект, некоторыми славянскими (чешским и лужицким), латынью, древнегреческим, арабским, а также классическими и древнееврейским языками. Норов был первым русским учёным, умевшим читать иероглифическую письменность.

Авраам Норов был страстный библиофил. Его книжное и рукописное собрание, состоявшее из 16 тысяч экземпляров, являлось одним из лучших в России. Оно включало в себя памятники XV—XIX веков, в том числе 155 инкунабул: редчайшее издание «Естественной истории» Плиния, первое иллюстрированное издание «Божественной комедии», подборку первых и прижизненных изданий Дж. Бруно и Т. Кампанеллы и множество других раритетов. В библиотеке Норова были книги по археологии, философии, русской, всеобщей и церковной истории, лингвистике, математике, астрономии, греческие, византийские рукописи, автографы выдающихся русских и иностранных учёных, а также государственных деятелей. Коллекция А. С. Норова ныне хранится в Российской государственной библиотеке.

А. С. Норов был вхож в литературные салоны Москвы и Санкт-Петербурга. Он не принадлежал ни к какой литературной партии и печатался в журналах и альманахах противоборствующих направлений, в частности в «Полярной звезде», «Сыне Отечества», «Русском инвалиде» и других периодических изданиях. Был дружен с ведущими литераторами: В. А. Жуковским, О. М. Сомовым, И. И. Дмитриевым, П. А. Вяземским, О. И. Сенковским, близок с А. И. Кошелевым и другими.

В 1818 году Авраам Сергеевич был принят в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, а в 1819 году — в Общество любителей российской словесности. На заседаниях Вольного общества он познакомился с А. С. Пушкиным, общение с которым продолжалось в течение всей жизни последнего. Александр Сергеевич, во время работы над «Историей Пугачёва» пользовавшийся библиотекой Норова для исторических изысканий, был явно расположен к нему, обращаясь в письмах на «ты» и со словами «любезный полковник», «учёнейший собеседник», «честный человек, отличающийся благородством и душевной теплотой». На смерть Пушкина Авраам Сергеевич откликнулся стихотворением «Памяти Пушкина»:

Погас луч неба, светлый гений,
Умолк сей Бард полночных стран,
Чья слава в сонме поколений
Пройдет со славой россиян!

Это стихотворение Норов намеревался напечатать в 1837 году в «Литературных прибавлениях» к «Русскому инвалиду», но цензура не пропустила его в печать. Оно было опубликовано уже после смерти Норова, в 1871 году в журнале «Русский архив». Смерть Пушкина потрясла Норова. Он почти совсем отходит от литературной деятельности, занявшись изучением религии и древней истории.

В 1821—1822 годах Норов совершил первое заграничное путешествие, посетив Германию, Францию, Италию и Сицилию. О путевых впечатлениях он рассказал в ряде очерков и стихотворений («Поездка в Овернь», «Литературный вечер в Риме», «Остров Нордерней. Послание к Д. П. Глебову» и других), которые были напечатаны в различных русских периодических изданиях. Его первой книгой стало «Путешествие по Сицилии в 1822 году». В 1827 году А. С. Норов, будучи чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел, был прикомандировали к адмиралу Д. Н. Сенявину, с которым он совершил два заграничных плавания, в частности, участвовал в проведении русских судов до Портсмута и обратно. В результате в «Литературной газете» Дельвига-Пушкина в 1830 году появился очерк Авраама Сергеевича «Прогулка в окрестностях Лондона» с указанием: «Виндзор, августа 20, 1827».

8 августа 1834 года А. С. Норов увольняется в отпуск и отправляется как паломник-исследователь в путешествие на Святую землю «для поклонения Гробу Господню». Он побывал в Палестине, Малой Азии и Иерусалиме. При изучении и описании Палестины и окружающих её стран Авраам Сергеевич руководствовался, с одной стороны, текстом Библии, с другой, принимал во внимание открытия историков и филологов-ориенталистов. Он старался избегать описания тех мест, о которых уже имелись сведения других путешественников. Авраам Сергеевич одним из первых россиян совершил путешествие по Египту и Нубии, на парусном судне он проплыл весь Нил и исследовал Северный Судан. Учёный собрал ценный материал по географии, экономике и культуре населяющих эти страны народов. Результатом этого путешествия, длившегося с 1834 по 1836 год, стали книги «Путешествие по Святой Земле в 1835 году» (1838) и «Путешествие по Египту и Нубии в 1834—1835 гг.» (1840). Таким образом, А. С. Норов по праву может считаться зачинателем русской библейской археологии.

Благодаря А. Норову коллекция Эрмитажа пополнилась бесценной статуей Мут-Сохмет (XV век до нашей эры). Порфировое изваяние, полузасыпанное песком, Авраам Сергеевич обнаружил в Карнаке среди развалин небольшого храма и выкупил его у местных властей.

В 1861 году Норов предпринял второе путешествие на Святую землю, которое он описал в книге «Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток», вышедшей в свет в 1879 году, уже после смерти автора, под редакцией В. Н. Хитрово. Норов иллюстрировал свои дневники рисунками. Так, например, во время второго путешествия на Святую землю, находясь в Александрии, он копировал в катакомбах фрески подземной христианской церкви.

Материалы, собранные А. С. Норовым, до сих пор не утратили ценности, поскольку многие памятники, которые он видел, на сегодняшний день утрачены.

Последним печатным изданием А. С. Норова была рецензия на роман Л. Н. Толстого «Война и мир», вышедшая в 1868 году сначала в журнале «Военный сборник», а затем отдельным изданием. А. С. Норов вступал в полемику с писателем, заявляя, что не всё в романе отражено исторически точно. В своей рецензии, написанной в форме воспоминаний, автор уделил много внимания описанию Бородинского сражения, в котором он, будучи шестнадцатилетним юношей, принимал участие.
Ф.И. Тютчев - А.С. Норову

Тому, кто с верой и любовью
Служил земле своей родной —
Служил ей мыслию и кровью,
Служил ей словом и душой,
И кто — недаром — провиденьем,
На многотрудном их пути,
Поставлен новым поколеньям
В благонадёжные вожди…

4 января 1856 г.

Сочинения:
«Путешествие по Сицилии в 1822 году» (ч. 1-2., СПб., 1828).
«Путешествие по Святой земле в 1835 году» (1838).
«Путешествие по Египту и Нубии в 1834—1835 гг.» (СПб., 1840).
«Путешествие к семи церквам, упоминаемым в Апокалипсисе» (СПб., 1847).
«Защита Синайской рукописи Библии от нападений отца Архимандрита Порфирия Успенского», (СПб., 1863).
«Война и мир (1805—1812). С исторической точки зрения и по воспоминаниям современника. По поводу сочинения графа Л. Н. Толстого Война и мир» / из № 11-го Военного сборника (СПб., 1868).
«Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток» (СПб., 1879).
Масонство:

В 1816 году Авраам Сергеевич Норов вступил в петербургскую масонскую ложу «Соединённых друзей», куда входили также П. Чаадаев, А. Грибоедов, П. Пестель и А. Бенкендорф. 10 февраля 1819 года Норов был принят в другую масонскую ложу под названием «Три добродетели» (Санкт-Петербург). Там, 6 сентября того же года он был возведён в степень подмастерья. 8 сентября 1819 года Норов перешёл в ложу «Елизаветы к добродетели» (Санкт-Петербург), где был возведён через некоторое время в степень мастера-масона. С начала 1820-х он отсутствовал на собраниях лож, так как в 1821—1822 совершал путешествие по Западной Европе, посетив Германию, Францию, Италию.
Награды:
Орден Святого Владимира 2 степени;
Орден Святого Владимира 4 степени с бантом — за Бородино;
Орден Святого Александра Невского;
Орден Белого орла;
Орден Святой Анны 1 степени;
Орден Святого Станислава 1 степени;
Орден Спасителя 1 степени (Греция);
Золотая медаль в память освобождения помещичьих крестьян;
Знак отличия за 35 лет безупречной службы.

Фамилия А. С. Норова указана в списке Министров просвещения на памятной доске, установленной на фасаде здания бывшего министерства Просвещения в Санкт-Петербурге (улица Зодчего Росси, 1/3).

0

6

ПО ВЫСОЧАЙШЕМУ УМЫСЛУ

Тревожные предчувствия мучили Норова еще задолго до Рождества. Он объяснял себе это скукой, присущей сельской усадьбе в зимнюю пору, особенно если ты одинок. Ведь после выхода в отставку не прошло еще и года, сказывается коренная перемена обстановки, всего характера жизни... Отсюда и угнетенное состояние.

В январе нового, 1826 года и до его подмосковного Надеждина долетели слухи о событиях в Петербурге. Вот откуда тревожные предчувствия! Тут уж не усидишь у камина с книгой в руках... Его товарищи и единомышленники вышли на открытый бунт против тирании, существующего порядка в Отечестве. Ужели потерпели поражение? Ужели бесславно и позорно окончились все мечтания и труды, которым отданы годы и душевные порывы? А может, слухи недостоверны? Надобно встретиться с давним другом Фонвизиным...

Порывистый по своей природе, Василий Сергеевич велел запрячь сани тройкой и, потеплее одевшись, отправился в Москву.

В доме Фонвизиных на Рождественском бульваре не раз собирались члены тайных обществ. Михаил Фонвизин был для них авторитетом. Теперь он уже более трех лет в отставке, но и отставного генерала навещают многочисленные гости. Фонвизин, думалось Норову, наверняка полнее осведомлен о происшествиях в северной столице.

Камердинер Фонвизиных, всегда приветливый, простодушно улыбающийся, на этот раз встретил Норова в заметной растерянности и даже с испугом. Наконец, узнав гостя, он проговорил:

— Михаил Александрович в отъезде... Они третьего дня отбыли в Петербург.

— С Натальей Дмитриевной?— спросил Норов.

— Нет, генеральша дома. Разрешите доложить?

— Непременно.

Юная жена Фонвизина была в крайне нервном возбуждении.

— Голубчик, Василий Сергеевич,— начала она, едва сдерживая слезы,—Михаила увезли...

У нее перехватило дыхание. Но и это единственное слово «увезли» сказало Норову все.

Несколько овладев собой, Фонвизина стала рассказывать.

— Мы были в Крюкове по делам имения... Михаил Александрович любит иногда совершать загородные прогулки, дышать, как он говорит, крещенским  воздухом. И меня приучил к тому... Живем там, ничего не подозревая, день, другой.  И  вдруг видим:  останавливается  у крыльца незнакомая тройка, врывается в дом жандармский офицер с приказом об аресте Михаила... Велено, говорит, доставить в Петербург... Ужасно, ужасно, Василий Сергеевич... Меня покидают силы. Мне страшно и в Крюкове, и в этом московском доме...

— Участь Михаила Александровича ждет и меня,— задумчиво промолвил Норов.

— Бог с вами, Василий Сергеевич, вас-то за что?

— У меня, дорогая Наталья Дмитриевна, счеты с новым монархом начались с детства...

Погруженная в свое горе, она не придала значения его словам. И у него не было желания продолжить мысль об отношениях с человеком, ныне восшедшим на трон.

Фонвизина тем временем вдруг преобразилась, заговорила о своей решимости, в связи с арестом мужа, действовать в духе сложившихся обстоятельств, сообщила, что завтра поутру выезжает в Петербург и останется там до выяснения окончательной участи Михаила Александровича.

— Я готова разделить с ним все тяготы, какими бы они ни оказались...

Норов смотрел на молоденькую, еще недавно полную поэтических грез женщину и понимал, какой ураган прошел за два дня через ее душу и как, вместе с тем, закалил ее.

Через минуту она спросила гостя:

— О неизбежности своего ареста вы говорите по мистическим предчувствиям или по другим основаниям?

— Мистике я не  подвержен, Наталья Дмитриевна. Я опираюсь на науку здравомыслия.

— Не осуждайте мою религиозно-мистическую натуру,— сказала она,—хочу посоветовать вам... Пока я буду в отъезде, поживите в нашем пустующем доме, не спешите в свое Надеждино.

— Какая тут связь? — удивился Норов.

— В доме этом жандармам теперь делать нечего. Бумаги мужа они переворошили... Кому придет в голову искать здесь еще одного государственного преступника?

— Чему быть — того не миновать,— убежденно сказал он и добавил:— Впрочем, ради любопытства, пожалуй, следует поступить по вашему совету...

— Поживите, поживите на свободе,— заключила Фонвизина.

... Однако свобода Норова после того длилась ровно две недели. Вопреки наивным надеждам Натальи Дмитриевны его нашли и арестовали в доме Фонвизиных и в последний день января доставили в столицу. Ночью привели во дворец к императору.

В первое мгновение на лице царя отразилась усмешка злорадства, затем ее сменила свирепость.

— А, Норов! яростно воскликнул император.— И ты был на площади?

— Нет,— спокойно    ответил    Василий   Сергеевич.— Я только что из Москвы, где жил неотлучно...

— Врешь! — с  силой  топнул   ногой   Николай.—Ты был на площади с другими злодеями!

Норов смотрел в его глаза и думал: «Бешеный. Таков он с детства». Вспомнилось давнее... Мальчики Василий Норов, учившийся в Пажеском корпусе, и великий князь Николай играли во дворце в оловянные солдатики. Армия Норова брала верх над войсками Николая. В бессильной злобе великий князь смахнул со стола солдат своего противника, после чего «главнокомандующие» вцепились друг в друга...

Вспомнив это, Норов едва заметно улыбнулся, что подлило масла в огонь. Император еще больше рассвирепел:

— Злодеи! Я всех вас расстреляю, повешу, сгною в казематах!

— Что-нибудь одно, ваше величество,— невозмутимо заметил Норов.

— Ты еще разговариваешь?!— Николай вплотную подошел к Норову, стал срывать с него ордена. Срывал, бросал на пол, топтал. Все с тем же хладнокровием Норов сказал:

— Ваше  величество, вы  топчете  изображения  святых...

— Связать его, заковать, увезти в крепость!— закричал Николай.

Наблюдавший эту сцену командир гвардейского корпуса генерал Воинов поспешил вывести Норова из царского кабинета. А Николай тем временем наскоро подготовил записку коменданту Петропавловской крепости: «Присылаемого подполковника Норова посадить по усмотрению и, заковав, содержать наистрожайше».

С этого дня жизнь Норова целиком перешла во власть Николая, зависела от изобретательности его умыслов и мести. Самодержец не забыл ни одного столкновения с гордым офицером. А столкновений разных было немало...

Чего стоит виленская история! Гвардия возвращалась с зимовки в западных губерниях в Петербург. В Вильно великий князь Николай устроил смотр полкам. Придравшись к капитану Норову за какие-то упущения по службе, Николай сделал ему грубый публичный выговор. Такого не мог стерпеть Норов, вгорячах вызвал великого князя на дуэль, хотя знал, что высокая особа царствующего двора в этом случае не может дать удовлетворения. Кончилось тем, что Норов, а за ним еще пятеро офицеров в знак протеста против грубого попрания офицерской чести подали прошения об отставке. О скандале узнал император и указал Николаю на его непорядочность. Великий князь вынужден был уговаривать Норова взять обратно прошение об отставке.

Теперь император Николай не выпускал Норова из виду и придумывал наиболее унизительные формы подавления его гордого духа, его чести. После оглашения приговора Норова не отправили вместе со всеми в Сибирь, а перевезли из Петропавловской крепости сперва в Свеаборгскую, затем в Выборгскую и Шлиссельбург-скую крепости. Ни одно из этих мест заточения не стало конечным в умыслах царя. Николай держал в памяти Бобруйскую крепость...

Ее начали сооружать летом 1810 года на случай войны на западе России. На возвышенности при слиянии Березины и Бобруйки трудились многие тысячи солдат и крепостных крестьян. В войну с Наполеоном крепость хорошо послужила русским. После того еще много лет она достраивалась, совершенствовалась в целях универсального ее использования. Здесь отбывали срок приговоренные к каторге, томились государственные преступники. Для нас она важна вот еще какими событиями. К осени 1823 года здесь вызревал конкретный план офицерского заговора против императора Александра. В лагерях под Бобруйском, да и в самой крепости находились полки, в которых служили наиболее активные члены тайного общества — Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Повало-Швейковский, а также Норов. Сюда в сентябре обещал прибыть государь, а пока здесь хозяйничал генерал-инспектор инженерных войск великий князь Николай Павлович. Заговорщики толковали меж собой, что судьба даровала им случай, который нельзя упустить: они арестуют в крепости его величество и потребуют от него конституцию. Но... бобруйский план по разным причинам оказался обреченным на провал. В ту осень обо всем этом будущий император Николай ничего не знал, зато в ходе следствия над заговорщиками с особым вниманием он слушал объяснения Норова:

— Наконец прибыл покойный государь император. Я был тогда за младшего штаб-офицера в 18-м егерском полку... Весь наш батальон послан был в караул в крепость, а моя рота, как карабинерная, на главную гауптвахту. Во весь сей день я занят был своей должностию... и в сию ночь имел счастие охранять священную особу покойного императора...

«Какой ужас!— подумал Николай, слушая Норова и вглядываясь в его черные глаза.— Какой злодей был в охране... Немыслимо, что могло быть. Шайка злоумышленников, один из которых этот Норов, на все готова пойти...»

Через два года после расправы над декабристами Николай еще вспомнит о Василии Норове, узнике Шлиссель-бургской крепости. И отправит его на каторжные работы в ту самую Бобруйскую крепость с письменным повелением: «Содержать в числе вечных арестантов». Земляных работ в оной крепости хватит, на его век... Самое место ему там, где вынашивал дерзостные замыслы. Пусть предается теперь воспоминаниям.

Семь лет, изо дня в день, черная работа. Нередко заявляли о себе тяжелые раны, полученные под Кульмом и в других сражениях. Однако бывший подполковник не падал духом. Мучило лишь одиночество. Норов сокрушался, что не отправили его в Сибирь. В большой артели товарищество плодотворно и радостно, а тут после работы — в одиночную камеру, под замок. Не с кем словом перекинуться...

«Что касается до моих занятий,— писал он одной из своих сестер,— так как уже нет ни одной книги, которой я бы не прочел, и теперь только перелистываю, иногда рисую карандашом и рву, курю, хожу взад и вперед по комнате...»

Нет, это не бездумное, не бессмысленное времяпровождение! В голове узника вызревало нечто конкретное. Вскоре на чистом листе бумаги появится заглавие: «Записки о походах 1812 и 1813 годов, от Тарутинского сражения до Кульмского боя». Жить деятельной жизнью в любых условиях, даже в положении каторжанина — это главная черта высокообразованного человека, в особенности если он наделен природными дарованиями.

Отечественная война тревожила его память. Теперь понятны слова из письма: «рисую карандашом и рву». Прямо сказать о «Записках» не мог — переписка контролировалась тайной канцелярией. А сами «Записки» могли существовать только безымянными. Он тем не менее работал с упорством и наслаждением. Восстанавливая по памяти наиболее яркие эпизоды войны, Норов выдерживал свое повествование в духе документальной точности и публицистической страстности. Ему запало в душу четверостишие Константина Батюшкова:

С Суворовым он вечно бродит В полях кровавыя войны. И в вялом мире не находит Отрадной сердцу тишины.

И строки эти легли в «Записки» эпиграфом, служили автору своеобразным камертоном в работе. Василий Норов и теперь оставался человеком военным, всерьез подумывал об участии в деле на Кавказе, отправил по инстанции ходатайство о переводе туда рядовым.

Воспоминания окончены, рукопись отправлена в Петербург. И хотя у автора не было уверенности в издании книги, дни ожидания результата наполнились тревожно-радостными муками.

В конце 1834 года замужняя сестра Екатерина писала Василию Сергеевичу, что они с мужем собираются навестить его. К тому времени он жил уже более свободно, мог отлучаться из крепости на квартиру, нанятую для него матерью Татьяной Михайловной. После письма сестры Норов жил ожиданием радостной встречи с родными.

Но приехал только муж Екатерины Петр Николаевич Поливанов. Зато он привез Норову большой сюрприз: несколько экземпляров его «Записок», изданных в Петербурге, и весть о высочайшем разрешении на перевод Норова рядовым в 6-й линейный Черноморский батальон. Как и предвидел Василий Сергеевич, книга его напечатана без имени автора, но и в таком виде он принял ее как самое дорогое земное сокровище. Тут же стал листать, всматриваться в строчки, выстраданные в крепости. Не пропали его труды! Они послужат русским людям как живое свидетельство соотечественника.

... На Кавказ Норов прибыл ранней весной, незадолго до своего дня рождения. Об этом дне он вспомнил в дороге при случайном разговоре с ямщиком, который по совпадению тоже рожден 5 апреля. Вот через несколько дней стукнет сорок два, а он, заслуженный подполковник, наденет солдатскую шинель и отправится в экспедиции, чтобы под пулями добывать выслугу или смерть... Осталась ли в нем прежняя душевная стойкость? Да, и еще раз — да! Никто не отнял у него и дарований в делах военных. Не зря еще в ранней юности его любимым предметом стала военная история. И любовь эта с годами только крепла, утверждалась.

Он умел быстро осваиваться в любой обстановке, потому-то и в солдатской шинели не чувствовал себя униженным, чаще просто не думал об этом. Крутые повороты на его жизненном пути случались и в лучшую пору службы. Будучи гвардейским капитаном, он совершил, как отмечалось в аттестации, непозволительный поступок против начальства, шесть месяцев содержался под арестом, а в итоге переведен из гвардии в армию. Для дворянина такой перевод считался серьезным наказанием. Но уже в следующем году по представлению того же начальства произведен в подполковники. Полезность офицера Норова была очевидна и в гвардии, и в армии.

Нельзя сказать, что после каторжной крепости ему было уютно на Кавказе. Скорее — наоборот. Судьба распорядилась так, что 6-му линейному батальону определено действовать в самых гиблых местах Черноморского побережья по линии Сухум — Бамборы — Пицунда — Гагры — мыс Адлер и далее на северо-запад.

Таланты Василия Сергеевича определяли ему особое положение среди рядовых батальона. К его знаниям и опыту обращались известные генералы Кавказского корпуса, приглашали его на военные советы, привлекали к разработке отдельных операций.

Рядовой Норов, отличный топограф и тактик, в экспедициях с особой зоркостью вглядывался в дороги и тропы, бухты и ущелья. Целенаправленная наблюдательность помогла ему организовать сухопутное сообщение в Абхазии. Он же предложил командованию план похода от Сухума в Цебельду, план, увенчавшийся успехом. Позже он разрабатывал операцию у мыса Адлер. И все это делал добровольно, по зову сердца, увлеченно и самозабвенно. В то же время участвовал во всех горячих операциях, шел, как правило, в передовой цепи. Не легкомыслие, а отвага виделась во всех его поступках и трудах.

... Чтобы хоть малость проникнуть в душу этого человека, стоит вчитаться в его письмо к Поливановым (сестре и ее мужу), написанное Норовым незадолго до отъезда из Бобруйска на Кавказ: «Ваш путь из Москвы будет лежать по тем самым местам, которые мы прошли в 1812 году. Остановитесь у церкви села Бородина и помолитесь о тех героях всех наций, которые пали на этих полях... Когда проедете Смоленск и Красное, в трех верстах от этого последнего доедете до деревни Доброе, остановитесь на минуту и вспомните о Вашем друге Василье: тут, у небольшого мостика, в овражке, почти в деревне, со стрелками бросился я в штыки на батальон 108-го полка французов, и там был убит храбрый наш полковник граф Грабовский...»

Более чем на двадцать лет удалился он от тех событий, а память сохранила такие подробности! Но, пожалуй, больше всего восхищает его просьба помолиться о героях всех наций. Да, он признавал и чтил героизм как своих соотечественников, так и противной стороны.

Участвуя в Кавказской войне, Норов с грустью размышлял о бессмысленном кровопролитии здесь. В восемьсот двенадцатом году все было ясно: надо было отбивать нашествие наполеоновских полчищ, спасать Отечество. А тут? И опять в его раздумья врывались живые картины, свидетельствующие о чести, отваге и ловкости тех, против которых он шел в цепи. В этом — честный поступок, честный взгляд, нравственная суть Норова.

Весной 1837 года бывший подполковник дослужился наконец до чина унтер-офицера, а в начале следующего года по болезни уволен от службы и отправлен в родное Надеждино под секретный надзор, без права куда-либо отлучаться. Коли ставилось ему такое крепостническое условие, то Василий Сергеевич пожелал поселиться в отдельном флигельке, а не в большом отчем доме. Не восстановленный в дворянстве, он находился в положении отверженного и лишен так необходимого общения со старыми друзьями и знакомыми. Впрочем, таковых почти не осталось ни в Москве, ни в округе. Одни еще томились в Сибири, другие на Кавказе, иные ловили чины при дворе...

Во флигельке ему и хорошо, и неспокойно. Хорошо, что никто не лишил его воспоминаний... Помнит себя ребенком в имении Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии, когда отец был саратовским предводителем дворянства, помнит Пажеский корпус, царский дворец... Петербург дал ему знания, помог проявиться и расцвесть талантам... Сознательную, взрослую жизнь свою он расчленял на три периода: двенадцать лет офицерская служба в гвардии и армии, десять — крепости и каторга, три года на Кавказской войне. Какой отрезок жизни он с чистой совестью положит на алтарь Отечества? Конечно, тот, что описан им в «Записках»... А мы, читатель, вправе считать подвигом всю его жизнь как образец благородства, мужества и высокого патриотизма.

Младший соузник Норова по Петропавловской крепости Дмитрий Завалишин впоследствии вспоминал: «Особенно жаль было Норова. Он был изранен и сильно страдал от ран. Но как ни тяжелы были физические условия для всех, как ни сильны страдания многих. не было и тени того, что называется унынием. Норов беспрестанно напевал какие-то стихи, то русские, то французские».

Таким же противником уныния он вышел из Кавказской войны, хотя с еще более подорванным здоровьем. В любую непогоду он надевал кавказскую бурку, вскакивал на коня и ехал в Татьянино к Поливановым, благо, отлучаться к ним не запрещено... Но с годами силы убывали, здоровье подтачивалось быстро. Когда в 1845 году Поливановы переезжали в Одессу, Норов направил императору прошение о том, чтобы ему разрешили выехать с сестрой. Василий Сергеевич объяснял свою просьбу необходимостью лечения морскими купаниями, грязями и теплым климатом. Его величество и на этот раз не выпустил Норова из поля своего зрения, не оставил умысла мщения. Вместо Одессы царь определил Норову для житья северный Ревель.

Там и окончились дни его одинокой жизни.

0

7

https://img-fotki.yandex.ru/get/1028622/199368979.19f/0_26f2cc_ed7dbe47_XXXL.jpg

Неизвестный художник. 1-я четверть XIX в. Портрет Татьяны Михайловны Норовой, ур. Кошелевой, матери декабриста.
Миниатюра, акварель. Из собрания О.Н. Арденс.

0

8

"ЧЕСТЬ И ДОЛГ ВЕЛЯТ СРАЖАТЬСЯ..."

Давид Бутовецкий

Альманах «Факел», 1990.г.

Мы постыдились бы быть в покое, когда и честь и долг велят сражаться, и мы друг перед другом покажем, что мы русские и воспитаны в честных и благородных правилах.
Василии Норов

Ранним утром 22 ноября 1838 г. в своей подмосковной усадьбе Надеждино тихо, как и жила, отошла в мир иной Татьяна Михайловна Норова. Оцепенев, сидел у остывающего тела матери сын ее Василий, опальный декабрист, воротившийся недавно под кровлю отчего дома. Большая его ладонь покоилась в восковых, изуродованных ревматизмом старушечьих пальцах. Что-то удерживало сына от того, чтобы освободить руку.

Чего не отдал бы он, чтобы снова, придя в материнские покои, усесться на скамеечку у ее ног и говорить, говорить о пережитом. Много не успел он сказать ей, самому дорогому для него человеку. И вот ее нет.

Старушки в черном пришли обмывать охладевшее тело. Мысль о том, что чужие руки будут касаться родного лица, словно пружиной вскинула Василия Сергеевича. Кривя губы, он стремительно выбежал из комнаты.

«Коня мне!»

Мишка, его верный слуга, уже вел в поводу любимого Норовым Зайчика. Вскочив в седло, Василий Сергеевич хлестнул лошадь арапником. Конь поднялся на дыбы и сразу взял в намет. Всадник, казалось, был невменяем, он не различал дороги, не пригибал головы перед больно хлещущими ветками Вперед, куда глаза глядят! В эти минуты он не хотел видеть никого из родных.

«Не так ли и я цепляюсь за родимую ветвь? — думалось Норову — Отец, братья, сестры. Кто из них мне дорог и близок так, как была дорога матушка?»

Вспомнились братья: Митя мастерски читал басни в гостиных, Саша писал унылые элегии. Раненный в ногу под Бородином Авраам — тихоня, созерцатель и книгочей — совершил путешествие к гробу господню в Иерусалим, о чем и оповестил любителей благочестия в только что вышедшей изрядной книжице.

Как далеки они от того, что он пережил, что нес в сердце своем! Душой отдыхал он лишь у сестер Дуняши и Кати. Бедная Дуня! Сжигаемая изнутри неразделенной любовью к блистательному Петру Чаадаеву, она зачахла в молодых летах. А тот, занятый одною философией, не разглядел своего счастья.

Остался позади большой, окрашенный в розовый цвет дом с мезонином, с рядом белых колонн и жухлым лужком перед ним. Давно опали лепестки роз, которые так любила матушка. Оголенным стоял и дуб, посаженный когда то Василием. Последние ржавые листья на нем стойко сопротивлялись натиску борея.

Труднее всего было с отцом. Надменный крепостник в черном фраке, с белым жабо, с орденом Владимира и медалью «Ополчение 1812 года», был он суров и капризен, подавлял всех в доме властным характером. Дворня трепетала от одного его взгляда. Да и гостям было в тягость видеть за каждым стулом лакея во фраке и белых перчатках. Кусок застревал в горле.

— Шклаверы, рабы, что их мало? — раздраженно бросал Василий.

— Васенька, говори по-французски для людей, — останавливал его отец, доставая щепоть табаку из золотой табакерки.

В знак протеста сын, хмурясь, уходил из-за стола. Он не мог смириться с тем, что по установленному правилу рекрутов, отправляемых в Москву, заковывают в железо. Память о поре, когда он сам звенел кандалами, не давала покоя.

...Давно уже Зайчик перешел на легкую рысь. Между тем тучи сгустились, заморосил дождь. Накинув башлык, запахнувшись в бурку. Норов снова погрузился в мрачные мысли.

Пожалуй, вся жизнь его могла бы сложиться иначе, не сведи его судьба в детстве с Николаем, нынешним самодержцем, чья грубость и жестокость сделались притчей во языцех.

Поистине роковым стал для него день, когда императрица Мария Федоровна обратила свое монаршее внимание на него, маленького пажа Васеньку Норова.

— Милый мальчик, я разрешаю тебе играть с Николя, — милостиво произнесла царица.

Обласканный придворными, фрейлинами, какими-то чопорными старухами, предстал он наконец перед Николаем. Глаза у великого князя были навыкате и смотрели не мигая. Совенок, да и только.

— Пошли играть в солдатики! — тоном приказа предложил Николай.

Игра увлекла мальчиков. Но когда гренадеры Норова стали теснить неприятеля, сметая чурбачки, изображавшие фортеции, Николай внезапно смахнул на пол оловянные фигурки.

— Это бесчестно! — воскликнул Василий. Кровь хлынула ему в лицо, щеки запылали.

Приоткрыв рот, Николай смотрел на маленького храбреца. Да как он смел! Еще миг — и они сцепились друг с другом.

Более во дворец дерзкого пажа не приглашали. Это, впрочем, имело благие последствия: все свободное время Василий отдавал самообразованию. С увлечением читал французских и немецких классиков. Любимым предметом была история, охотно чертил он карты, неплохо рисовал, беря уроки у выпускника Академии художеств.

Приближался выпуск из Пажеского корпуса, когда грянула гроза Двенадцатого года. С началом войны отошли в прошлое, улетучились мелкие обиды. Опасность, нависшая над Отечеством, требовала от каждого самопожертвования и мужества.

В октябре Норов уже на передовых позициях, участвует в деле. Прапорщик лейбгвардии Егерского полка в свои девятнадцать лет полон восторженных надежд и честолюбивых помыслов. Первое его послание домой, в Надеждино, писанное на поле при реке Наре, должно было утешить сурового отца и дать покой сердцу матери, молящей бога сохранить в сече жизни ее сыновей — Василия и Авраама.

ОТ НАРЫ ДО КУЛЬМА

«Здравствуйте, папенька: целую ваши ручки и прошу вашего благословения, — писал Василий отцу. — Богу угодно было, чтобы братец пролил кровь свою за Отечество и попал в руки неприятеля, но человеколюбивого. Доктора искусные, и рана его заживает... Я прибыл в армию с неделю. Третьего дня мы атаковали французов столь счастливо, что они бежали от нас, как овцы. 37 пушек и один знак достались победителям. Гордый Наполеон найдет здесь гроб своей славе и воинам своим.

О себе скажу вам, что восхищен всем, что каждый день вижу. Наконец я в своем месте и чувствую себя способным быть полезну Отечеству. Живу я как нельзя лучше в походе: военная музыка и гром орудий рассеивают всякую печаль. Готов ежеминутно лететь в сражение. Поручите нас божьему промыслу и будьте спокойны. Сын ваш Василий Норов».

Следующее письмо он напишет лишь спустя два месяца из Вильны. Да и когда было писать: после ночной вылазки под Тарутином последовала битва при Малоярославце, ночная экспедиция при деревне Клементино, битва под Красным. Далее — преследование неприятеля до Вильны. Командующий вручил ему на биваке первую награду — орден Святой Анны.

«Поздравляю вас с радостью: братец оставлен в Москве, вылечен от раны и хотел скоро отправиться к вам... Я по милости божьей до сих пор здоров. Был под ядрами и пулями, но жив, — успокаивает он родителей. — Правда, что трудно в походе, но когда и служить, как не теперь? Как можно думать о спокойствии, когда дело идет о спасении Отечества. Тот день, в который я первый раз был в сражении, был самый счастливый для меня в жизни. Любовь к Отечеству и вера, вот о чем помышлял я ежеминутно и часто даже не примечал падающие около меня ядра.

Последнее сражение... было под Красным. Мы день и ночь преследовали неприятеля... недалеко от Смоленска настигли мы Французскую армию. Целый день продолжалась сильная канонада с обеих сторон; наконец, ведено нам было атаковать в штыки, и наш полк, построясь в колонну, первый на них ударил, закричав «ура!». Все, что нам сопротивлялось, положено было на месте, множество взято в плен. Корпус маршала Нея был отрезан и истреблен...

С тех пор мы гнали безостановочно неприятеля к Березине... Гвардия остановилась в Вильне, куда приехали Государь и великий князь, а армия преследует остатки французов в Пруссии».

Егерский полк, совершив быстрый и трудный марш, вышел к границам Силезии.

«Мы оставили Россию и идем теперь в иностранных землях, но не для завладения оными, а для их спасения... Мы идем на Запад с войной для мира».

Так думал не один Норов. Сердца солдат и командиров наполнялись чувством гордости от сознания великой освободительной миссии, выпавшей на долю русской армии.

Май 1813 г. Из лагеря под Бауценом Василий сообщил, что представлен еще к одному ордену — за кровопролитное дело под Люценом.

«Сражение продолжалось два дня сряду, — писал он в Надеждино. — Наш полк прикрывал батареи, коими Французы с дьявольской силой стремились овладеть; но мы не дали им завладеть ни одним колесом. Здесь же были мы четыре часа в перекрестном огне; около меня убито и ранено 230 человек. Меня самого крепко ударило выхваченною ядром землею ..»

В тот день он впервые задумался о цене победы. Но и дальше он готов все претерпеть, «лишь бы доставить славный мир нашему Отечеству».

Тяжести похода, невзгоды службы сблизили его с простыми солдатами. Он заботится о них, чуток к их нуждам. Усачи-егеря в свой черед сердечно полюбили юного командира. Когда он был тяжело ранен под Теплицем (случилось это 18 августа 1813 г.), они вынесли Норова на руках с поля боя. Об этом Василий сообщает отцу из Праги месяц спустя.

«Не скрою от вас, что я ранен пулею в ляжку рана не легка. Рад, что успел заслужить внимание моих начальников и любовь товарищей и солдат, особливо сих последних, кои сами не щадили своей жизни, чтобы вывезти меня живого из Французских рядов. Особенно лестно мне было получить всеобщую похвалу от всего полка.

За Бауценское дело получил я орден св. Владимира 4-й степени и вновь представлен к награждению (Речь шла об ордене Анны 2-й степени. - Д.Б.). »

В сражении при Кульме, где разгорелся жесточайший бой и не раз сходились в штыки, где Ермолов объявил, что здесь надо было победить или умереть, Норов снова в первых рядах. Храбрецу вручают Кульмский крест, награду, которой он очень гордился.

Ушел вперед полк, где долго еще будут вспоминать храброго офицера. Без него вступят в Париж освободители Европы. Лежа на госпитальной койке, Василий думал о том, что судьба все же была к нему милостива. Он участвовал в величайшей из войн и не уронил своей чести. Слава задела его своим крылом, будущее, казалось, не сулило горя.

В мечтах представало перед ним его Надеждино, широкая пойма реки Яхромы, цепь зеленеющих холмов, березовые рощицы. Бродя по улочкам Праги, он с нетерпением ждал дня, когда врачи разрешат ему покинуть Богемию.

...Коляска везла его по мощенным камнем дорогам. Уютная, ухоженная старая Европа — без сожаления покидал ее Норов. Он стосковался по родине, по отчему дому, по товарищам ратных трудов.

Потянулись русские бесконечные версты. Грустная картина открывалась глазам молодого офицера пепелища на месте селений, обветшавшие жилища крестьян, тощие нивы. Угрюмые бородачи, снимая шапки, кланялись господину. Вчерашние ратники, вернувшись домой, вновь гнули спины на своих господ. Сердце Василия словно кто зажал в кулак, он вспомнил своих богатырей-егерей, буквально пробившихся сквозь ряды французов, таща его на руках. Там, на поле брани, они породнились, теперь жизнь развела их далеко: одних — в крытые соломой хижины, другого — в уютный особняк с колоннами и цветниками у входа.

Словно спала пелена с глаз. Понял Василий одно далее так быть не должно!

Радостно встретили Василия боевые друзья. Их спаяла пролитая на полях сражений кровь. При встрече зоркий глаз отыскивал на ковре золотую шпагу с выгравированными на ней словами «За храбрость» — и начинались воспоминания. За пуншем, разжигающим кровь, после доброго бокала шипучего вина огнями биваков вспыхивали жаркие споры:

— Доколе терпеть позорное крепостничество?

— Афронт тирании Аракчеева, бесчинствам великих князей!

— Открыть глаза Александру!

— Надобен российский Брут!

— Союз карбонариев — по италийскому образцу.

Мнения скрещивались, как пики в бою. Кто прав? Может, те, кто предлагал борьбу со злом начинать с себя, очистив душу от скверны?

В ложе «Трех добродетелей» Норов встречает знакомых по армии: Сергея Волконского, братьев Тургеневых, Михаила Фонвизина, Сергея Муравьева Апостола, Ивана Якушкина. Масонство стало модой, туда потянулись ловцы чинов и дуэлянты, острословы и любители амуров, пылкие республиканцы и решительные монархисты. Кто из них был всерьез озабочен спасением души и судьбами русского крестьянства, а кто — карьерой и возможностью быть на виду,— в этом Василию еще предстояло разобраться.

И вот выбор сделан: в 1818 г. Норов вступает в тайную революционную организацию Союз благоденствия, имевший ту же цель, что и Союз спасения: ликвидацию крепостного права и самодержавия. «Цели прямой не открывали, — писал впоследствии Норов Следственной комиссии, — сам же я догадывался, что сие клонится к тому, чтобы приготовить народ к получению конституции, и по молодости лет был обольщен сею мыслью.»

Не менее пылко, чем его друзья, порицал он военные поселения, рабство и палки, слепую доверенность к правителям, готов был противодействовать «староверству закоснелого дворянства». Захваченный общим воодушевлением, пел куплеты с призывом «свергнуть трон и царей». Баритон Норова вплетался в общий хор голосов: «Лучше смерть, чем жить рабами — вот клятва каждого из нас!»

Он останется верен этой клятве. А минуло тогда Василию Норову двадцать пять лет. Наступало время суровой зрелости, пора испытаний.

«НОРОВСКАЯ ИСТОРИЯ»

В один из дней 1821 г армию облетела весть, казавшаяся невероятной; гвардии капитан Василий Норов бросил открытый вызов великому князю Николаю. Он по требовал сатисфакции за оскорбление, но князь вызова не принял. Норовым восхищались, история обрастала подробностями, о ней толковали в гостиных и на разгульных гусарских пирах.

А он, просидев шесть месяцев под арестом — за «непозволительный поступок против начальства»,— в 1822 г. «всемилостивейше» прощен, переведен в Московский гренадерский полк, затем объявился в Киеве. Когда весной следующего года в лагере под Бобруйском расположился 18-й егерский полк, впереди одной из его рот выступал виновник нашумевшей истории.

Как старые друзья встретились там два опальных офицера: Норов и Сергей Муравьев-Апостол. Причастный к бунту Семеновского полка. Апостол также был переведен из гвардии в армию.

Приезд Норова отметили шумным застольем. В палатку Муравьева-Апостола явились офицеры и среди них командир Алексопольского пехотного полка Иван Семенович Повало-Швейковский, участник еще русско-турецкой войны, обладатель двух золотых шпаг и солдатского Георгиевского креста. Своим чувствовал себя здесь и юный прапорщик Полтавского пехотного полка Мишель Бестужев-Рюмин. И Черниговский и Полтавский полки входили в состав 9-й дивизии, получившей приказ стать лагерем при Бобруйской крепости.

Совсем недавно Муравьев и Бестужев встречались с полковником Пестелем и другими руководителями тайного Южного общества. Пестель призвал к уничтожению всей царствующей семьи. Его поддержали Давыдов, Волконский, Юшневский. Бестужев стоял за убийство одного царя. Апостол колебался: можно бы ограничиться арестом императора, сказал он, и потребовать от него введения конституции.

В Бобруйске, где намечались крупные маневры, ожидали прибытия императора. Приезд Норова был как нельзя более кстати. С его помощью и при поддержке Швейковского можно было осуществить замысел заговорщиков.

...Пенилось вино в бокалах, дымились чубуки. Не таясь,говорили о том, что в войсках идет ропот, возможно повторение бунтов, подобных семеновскому, когда, доведенные до крайности бесчеловечным обращением, в Петербурге восстали солдаты лейб-гвардии Семеновского полка. Полк расформировали, зачинщики были прогнаны сквозь строй и сосланы на каторгу, остальные — в дальние гарнизоны Случилось это в октябре 1820 г.

— Много шуму наделала и ваша история, — молвил Муравьев, обращаясь к Норову. — Узнаем ли мы доподлинно все от виновника сей баталии с великим князем?

Муравьев открыто любовался Норовым. Густая шапка темных курчавых волос, широкие — вразлет — брови, огонь в карих глазах, стрелки усов над властным ртом — о, такой может постоять за себя, дать отпор любому!

— Неприязнь у нас с Николаем давняя. Мне было лет десять, когда мы подрались с ним из-за оловянных солдатиков, — Норов задумался, выпустил дым колечком. — Прошли годы, а Николай все, видимо, не мог забыть ту ссору.

Далее Норов рассказал, как во время смотра в Вильно Николай умышленно под нял перед ним своего коня, забрызгав грязью с ног до головы. Но мало того еще сделал выговор, обвинив в халатности по службе. На другой день Норов послал к нему секундантов, но.. высоким особам не пристало стреляться с простыми смертными.

Тогда Василий подал в отставку. В полку решили: задета офицерская честь. Шестеро из двадцати командиров вслед за ним подали такие же прошения. Это вызвало переполох. Император Александр вынудил Николая извиниться перед Норовым.

— Финал этого дела был достоин великого князя, — продолжал Норов. «Ах, мой милый, — сказал Николай, взяв меня под руку, — если бы вы знали, как Наполеон обращался со своими маршалами...» Я тут же нашелся. «Но, ваше высочество, я так же мало похож на маршала Франции, как вы на Наполеона!»

От грянувшего хохота заколебалось пламя свечей. Все дружно подняли бокалы в честь смельчака и острослова, давшего достойную отповедь ненавистному Николаю.

— Да погибнут тираны! — звонко крикнул Мишель Бестужев.

Пора было расходиться. Сергей Муравьев вызвался проводить Норова. Была глубокая ночь. Погруженные во тьму, стояли громады казарм. Белели стены строящегося храма Александра Невского. Перекликались часовые.

— Друг мой, — воскликнул Муравьев, сжав горячими пальцами руку Норова. — Мы давно знаем друг друга. И в ложе «Трех добродетелей», и в Союзе благоденствия главной целью была деятельная любовь к человечеству. Мы ждали перемен от императора, но он не оправдал наших надежд. Он не радеет о благе своих подданных. Ныне начались гонения на идеи, им некогда поощряемые. Мы в Южном обществе пришли к мысли, что необходимо устранить императора. И в этом вы могли бы оказать нам неоценимую помощь.

Через два с половиной года, став узником Петропавловской крепости, Муравьев-Апостол скажет членам Следственного комитета:

— Надежды наши были лишь на полковника Швейковского и на подполковника Норова.

Карабинерская рота Норова стояла в карауле у дверей, где почивал государь. Арестовать царя, дать сигнал к всеобщему восстанию, поднять армию — кто знает, чем завершилось бы дело. Но начать восстание на свой страх и риск Сергей Муравьев не решился. Тем более, что Пестель и руководство Южного общества считали выступление преждевременным и не дали на него согласия.

Вместо ареста царя — участие в смотрах и парадах. В образцовом порядке прошли перед императором Черниговский, Полтавский, Алексопольский и 18-й егерский полки, а в их рядах — вчерашние заговорщики.

Заговор не удался, но впоследствии главное внимание Следственного комитета было сосредоточено на вопросе об убийстве царя. Делалось это неспроста. Декабристов стремились изобразить «злодеями», «извергами» и тем самым подвести основание для жестокой расправы, внушить к ним ненависть и презрение.

Норову будет предъявлено обвинение в том, что он участвовал «согласием в умысле на лишение в Бобруйске свободы блаженной памяти императора и принадлежал к тайному обществу с знанием цели».

Такие преступники не могли ждать пощады. Тем более Норов, в число друзей которого входили Сергей Муравьев-Апостол, Иван Якушкин, Михаил Фонвизин. В доме последнего зимами проживала семья Норовых. Обоих их и арестовали по приказу царя и увезли в Петербург, в Зимний дворец. Но до того произошли следующие события...

МЕСТЬ ИМПЕРАТОРА

Когда весть о смерти Александра I и выступлении мятежников на Сенатской площади столицы дошла до Москвы, участники тайного общества собрались на квартире Фонвизина. Был ли среди них Норов — сведений на этот счет не сохранилось.

«Все были одушевлены, — вспоминал впоследствии Иван Дмитриевич Якушкин. — Нарышкин, недавно приехавший с Юга, уверял, что все готово к восстанию и что южные члены имеют за себя огромное число штыков». Сам Якушкин был наиболее активен. Получив письмо от Пущина из Петербурга, далеко за полночь вместе с Алексеем Шереметевым он поехал к Фонвизиным. Разбудив его, уговорил ехать к полковнику Митькову. Сам Фонвизин, надев генеральский мундир, должен был, по мысли Якушкина, отправиться в Хамовнические казармы и поднять войска.

Поняв, что реально планы неосуществимы, заговорщики разъехались по домам. Аресты начались 21 декабря. За Фонвизиным жандармы приехали ночью 9 января.

«Он прощался со своей женой Натальей Дмитриевной и двумя сыновьями: Дмитрий был двухлетний, а Михаил еще грудной. Наталья Дмитриевна заявила жандармскому офицеру, что она последует всюду, куда повезут ее мужа, хотя бы на плаху», — вспоминала свидетельница этой сцены Екатерина Сергеевна Норова, сестра декабриста.

Пришел черед и Норова. Как и за Фонвизиным, за ним приехали ночью. А. И. Кошелев вспоминал: «Очень памятно мне арестование внучатого моего брата и коротко мне знакомого Вас[илия] Серг[еевича] Норова. Сидим мы у Норова и беседуем. Вдруг, около полуночи, без доклада входит полицмейстер и спрашивает, кто из нас Вас[илий] Серг[еевич] Норов. Когда хозяин встал и спросил, что ему нужно, тогда полицмейстер объявил, что имеет надобность поговорить с ним наедине. Норов попросил нас уйти на время наверх к его матери. Опечатали все бумаги Норова, позволили только, в сопровождении полицмейстера, взойти к старухе матери, чтобы с ней проститься, и повезли его в Петербург. Этот увоз произвел на мать ужасное действие — она словно рехнулась». Татьяну Михайловну без чувств отняли от сына, сестры плакали навзрыд, отец благословил сына образом.

Помнит Екатерина Сергеевна и следующее: известие о 14 декабря как громом поразило Норова. Он воскликнул: «Что наделали, что наделали эти горячие головы — погубили святое дело!»

В Зимний дворец Норова доставили ночью. Император не спал, на плечи его была накинута шинель.

— А, Норов. Ты был на площади? — нервно спросил император, впиваясь зрачками в темные глаза Василия.

— Я только что из Москвы...

— Врешь, ты был на площади. Я вас всех расстреляю, повешу, сгною в тюрьме!

— Что-нибудь одно, ваше величество, — спокойно отозвался Норов.

В бешенстве царь затопал ногами:

— Ты еще разговариваешь? Ты смеешь?

Трясущейся рукой Николай стал срывать с Норова эполеты, бросать на пол и топтать ордена.

— Вы топчете русские святыни, — стараясь сохранить спокойствие, молвил Василий Сергеевич.

Рука царя потянулась к Кульмскому кресту, но широкая ладонь Норова заслонила орден:

— Не вы жаловали...

С этим крестом Норов не будет расставаться ни в Свеаборге, ни в Бобруйской крепости, ни на Кавказе.

Узника посадили в одиночную камеру Петропавловки, кормили одними селедками, подолгу держали раненую ногу в ледяной воде. Первые дни Норов молчал. С удивительным мужеством отказывался от дачи показаний. С достоинством держался на допросах. Пребывание в каземате пагубно сказывалось на его здоровье. Сидевший в соседней камере Дмитрий Завалишин вспоминал:

«Больше всех жаль было Норова. Он был изранен и страдал от ран. Но как ни тяжелы были физические условия для всех, как ни сильны страдания для многих, но не было и тени того, что называется унынием. Норов беспрестанно напевал какие-то стихи, то русские, то французские. Вот несколько отрывков, сохранившихся в памяти:

«Сгибнут герои
В дальних странах,
Земля чужая
Скроет их прах.
Не озарятся
Солнцем родным,
Не примостятся
К предкам своим.
Но не чужие
Будут и там,
Там их родные,
Все по душам».

Изматывающие допросы, вынужденные признания... И вот приговор: осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке на каторжную работу на 15 лет. «Всемилостивейшим же указом 22 августа повелено оставить его в работе на 10 лет, а потом обратить на поселение в Сибирь».

После почти двухлетнего пребывания в казематах Петропавловской, Свеаборгской, Шлиссельбургской крепостей Норова вместе с юным мичманом Василием Дивовым сослали в Бобруйск.

Не с умыслом ли выбрал для него место заключения Николай? Ведь именно там, в Бобруйске, в руках Норова находилась жизнь царствующих особ. Еще в первый свой приезд туда Василия поразили размеры крепости, размах производимых работ. Люди кишели, как муравьи, возводя фортеции и бастионы, каменные блокгаузы и земляные траверсы, мощные брустверы. На верках крепости, высящейся при слиянии рек Березины и Бобруйки, должны были установить свыше трехсот орудий.

Вместе с тысячами солдат на возведении укреплений работали и каторжники, гремящие цепями, с обритыми головами. Норов, тогда блестящий офицер, с брезгливым сожалением смотрел на несчастных узников. И вот он сам в их числе...

Василий Сергеевич не знал, что в сопроводительной бумаге, отправленной в крепость, было указано: «содержать в числе вечных арестантов».

Мужественно принял декабрист крутую перемену в судьбе. Безропотно переносил он свое положение и в письмах, пересылаемых с оказией матери, не беспокоил ее описанием своих невзгод, лишь перед сестрами изливал душу.

Ежедневно в арестантском одеянии выходил он на земляные работы. В первые два года начальство крепости не делало никаких послаблений узникам царя, напротив, грубо и жестоко обходилось с ними.

Заботливая матушка присылала из Надеждина платье, белье, провизию, книги, но многое расхищалось, не дойдя до арестанта. На третьем году положение узников — его и Дивова — несколько улучшилось. Нанята была квартира в две комнаты с кухней. Там в свободное от крепостных работ время Норов много читает, приводит в порядок свои «Записки о походе 1812—1813 годов», мечтая опубликовать их без имени автора.

Но менялись коменданты крепости, менялось и отношение к Норову. 19 июля 1831 г. он замечает, что пишет письмо под открытым небом «на батарее, на которой работал». В следующем письме, уже из госпиталя, сообщает, что нет у него другого убежища.

Неволя мучает его, чуть не сводит с ума, о чем с потрясающей силой рассказывают его письма.

«Бобруйск,
1830 г. Декабря 3.

Милый друг Катенька, твое письмо меня очень утешило... Не скрываю, что мое положение отвратительно. Правда, я могу немного погулять, но не далее, как на ружейный выстрел. Но наступает ночь, это несносно, я заперт до восхода солнца. Часто, очень часто я говорю: «Боже, спаси меня! Сохрани всех милых сердцу моему. Пошли счастья отечеству».

«Бобруйская крепость,
19 июля 1831 г.

Дорогая Дунечка! Я был так расстроен, что едва мог написать несколько строк матушке. После многих лет горя, лишений и самых жестоких мучений наконец начинаю пользоваться минутами отдыха, благодаря некоторым честным людям, которые здесь редки... Чаще всего я грустен; мое существование сделалось мне в тягость, и не раз, как св. Иов, я проклинал час своего рождения. Я имел лишь несколько аршин для прогулки, но что больше всего тяжко, это вечный и единственный вид из этой проклятой крепости. Столько скуки, горя грызут мое сердце, ослабляют мое здоровье, расстраивают рассудок!.. Я проливал кровь за отечество, а мы в цепях... мы прокляты, как Мазепа и Гришка Отрепьев».

«Бобруйск,
12 апреля 1833 г.

Здравствуй, милая Катенька! Я только что получил твой подарок и очень тронут... Я заточен в четырех стенах. Бог знает, когда все это кончится. Живу только воспоминаниями: настоящее ужасно, а будущее для нас тайна».

Сестра Екатерина пожелала навестить Василия в Бобруйске, но он отговаривает ее: даже если и состоится свидание, то в присутствии «алгвазила», что прибавит при прощании лишнюю слезу и унижение. «У меня достаточно характера, чтобы переносить с твердостью мою роковую судьбу, но счастлив был бы умереть на поле чести. Если же меня еще несколько лет будут здесь держать, я умру с тоски или совсем одурею» (23 мая 1834 г.).

«Бобруйск,
24 июня 1834 г.

Я не узнаю себя. Бывают минуты, что я плачу, вспоминая, что и мне предстояла счастливая будущность... Даже теперь, в 41 год, что-то шепчет мне, что настоящее место мое в ущельях Кавказа; снятся мне часто набеги горцев, гул потока... Боже, дай такую могилу моим костям!»

В письме от 9 декабря Норов снова упрашивает Екатерину не предпринимать трудного путешествия к нему. «Это был бы большой риск, и я предпочитаю отложить на несколько лет счастье видеться с тобой, чем ожидать новых каких-либо бед... Я хочу, чтобы ты видела меня свободным, или чтобы ты только пришла поплакать над моей могилой».

«Бобруйск,
5 января 1835 г.

Могу ли, наконец, надеяться в этом году, после стольких страданий, возвратиться в лоно своего семейства?» — вопрошает Василий Сергеевич. Он просит денег, чтобы отделаться от долга, просит выслать белья, сукна, новых романов, томик Плутарха и «несколько экземпляров сочинений друга вашего Василия».

Следовательно, книга его опубликована. Совершен еще один подвиг: в тюрьме, без книг, без карт, в полутьме камеры, в условиях, когда и письмо-то написать непросто, все же осуществить задуманное! Пусть «Записки о походах 1812 и 1813 годов от Тарутинского сражения до Кульмского боя» вышли анонимно. Труд завершен — вот главное. Вписана правдивая страница в летопись Отечественной войны.

Трогательно заботится Василий о своем товарище по несчастью Дивове: «...Не забудьте... прислать сколько-нибудь денег, дюжину белья из тонкого полотна и по выбору... книг из Русской поэзии... для... Дивова, который уже 8 лет взаперти со мной, но не имеет счастья, как я, иметь таких добрых родных», — напоминает Норов сестре Екатерине, которая вновь сообщает о своем намерении посетить брата. Кажется, и он наконец согласился с отважным ее решением: «Путь ваш, — напутствует он сестру, — будет лежать по тем самым местам, которые мы прошли в 1812 г. Остановитесь у церкви села Бородина и помолитесь о тех героях всех нации, которые пали на этих полях... Когда пройдете Смоленск и Красное, в трех верстах от этого последнего доедете до деревни Доброе, и там вспомните о вашем друге Василье: тут у небольшого мостика в овражке, почти в деревне, со стрелками бросился я в штыки на батальон 108 полка Французов, и там был убит храбрый наш полковник граф Грабовский... За неимением лавров сорвите, прошу вас, какую-нибудь ветку в этом месте и привезите мне на память».

Не привелось Василию обнять сестру, болезнь детей затруднила осуществление принятого решения, но сердечно обнял он мужа ее Петра Николаевича Поливанова, привезшего из Петербурга радостную весть о долгожданном освобождении из крепости. И хотя вчерашнего узника отправляли рядовым на Кавказ, навстречу многим опасностям, Норов был счастлив. «Он как будто забыл все, что им пережито было в эти десять лет»,— вспоминал Поливанов. Сам он пробыл в Бобруйске до отъезда Василия Сергеевича на Кавказ.

ПОД ПУЛЯМИ ГОРЦЕВ

На казенной бумаге, прибывшей в Бобруйск, была начертана резолюция: «Велено преступника Норова определить рядовым в один из линейных Черноморских батальонов, отправив его секретно... А барону Розену сообщить, чтобы Норов был зачислен в такой батальон, в котором нет других преступников по одному с ним делу».

Так бывший подполковник становится рядовым шестого Черноморского пехотного волка. Ему давался выбор: умереть от пули горца или от тоски и лихорадки. Кто на Кавказе не помнил сентенции генерала Филипсона: «Среди этой роскошной природы царствует знаменитая абхазская лихорадка, которая уносит во сто раз более жертв, чем все военные действия и другие болезни»?

Подобные высказывания были, как говорится, на слуху. Другие, подобно секретной записке директора канцелярии Военного министерства, запрятаны далеко от любопытных глаз. В ней указывалось, что «рядовые Отдельного Кавказского корпуса (имелись в виду освобождаемые из тюрем декабристы.— Д.Б.) должны быть назначены в разные батальоны под строгий присмотр и с тем, чтобы они непременно несли строевую службу по их званию и без всяких облегчений».

Судьба Норова, казалось, была предопределена.

Как бы там ни было, а Василий Сергеевич снова в своей стихии. К месту службы он добирается верхом в сопровождении двух казаков. Едва остались позади тюремные застенки, как мир распахнулся, заиграл красками. В Зенькове, городке на Полтавщине, он был принят старым военным г. Булычевым со всевозможным радушием.

При переезде через Дон Норов невольно вспомнит о Хопре, реке своего детства. В живописных этих местах привольно раскинулось село Ключи. Отец его, владея имениями в Саратовской, Рязанской, Туль- ской и Костромской губерниях, предпочитал иным местам Ключи, одно название которого напоминало о студеных водах Хопра. На берегу той реки кроме Василия родились Авраам и Александр, младшие братья.

«Со слезами на глазах при этом воспоминании я выпил стакан воды на пароме, — писал Норов. — Начиная с этого места до Ставрополя я проехал по громадным равнинам кочующих калмыков. От Александрова до Кавказа я сделал путь военным порядком: с конвоем, состоящим из отряда пехоты, казаков и одного орудия с зажженным фитилем. Это здесь-то черкесы обыкновенно делают свои набеги».

Читая письма Норова, невольно вспоминаешь прозу Лермонтова: та же сжатость изложения, та же яркость языка, тот же благородный в своей простоте стиль. «Во Владикавказе, в отвратительном городишке, начинается горная Кавказская дорога. Переезд самый трудный у Казбека, вершина которого теряется в облаках. От Коби до Кайшаура я проехал верхом по тропинке в три шага ширины; надо мной угрожающие скалы, покрытые вечным льдом, а внизу под ногами моей лошади страшная пропасть в триста саженей глубины. Несколько раз моя лошадь вязла в снегу, и я должен был слезать, чтобы ее вытащить. Несколько часов перед моим проездом 12 человек были увлечены снежным обвалом. Я видел трупы этих несчастных.»

7 апреля усталый путник добрался до Тифлиса, окунулся в серные ванны и после непродолжительного отдыха вновь отправился в путь. Кутаиси, Сурам, Багдади — еще двести верст пути, и Норов прибудет в Бомборы, пункт на берегу Черного моря, где собирается отряд генерала Ахлестышева.

«Из Бомбор мы пойдем на горцев в Абхазию с 4 батальонами пехоты, 800 казаками, 6 орудиями; через несколько дней начнется экспедиция Прощайте, мои друзья.

6-го линейного Черноморского батальона
рядовой Василий Норов».

Почти пять месяцев не было известий из Абхазии. И вот долгожданное письмо, знакомый почерк. Нетерпеливой рукой вскрывается пакет. Жив и здоров Василий — видно, дошли до бога жаркие молитвы его близких.

«Бомборы в Абхазии,
1 сентября 1835 г.

Начну с того, что я совершенно здоров, несмотря на климат, который здесь ужасен. Мы... имеем 600 человек больных; половина из них уже умирающие в проклятом месте, куда мы заброшены.. Я был в двух делах, последнее, довольно серьезное, 10 июня у мыса Адлера Две тысячи черкесов сделали отчаянную атаку на выдвинутый наш аванпост в Гагре, но они были отражены с большим уроном.

В тот же день в полдень мы атаковали их с моря. Баркас, на котором я плыл, был пронизан пулями; если бы калибер их пуль был такой же, как наши, нет сомнения, что ваш друг Василий был бы теперь на дне моря. Генерал, командующий нашими войсками, представил меня к Георгиевскому кресту. Но единственная награда, которая мне была бы приятна, это мое возвращение домой...»

Генерал Д. Ахлестышев, о котором вспоминает Норов, будучи впоследствии губернатором в Одессе, встречался там с Екатериной Сергеевной Поливановой. С похвалой отзывался он о Василии Сергеевиче: «И я и главнокомандующий барон Розен во время экспедиций часто пользовались советами вашего брата. Во многих случаях он заменял нам офицера генерального штаба, его рекогносцировки всегда отличались точностью».

Екатерине брат представлялся таким, каким видела она его до разлуки: молодым, оживленным, быстрым в движениях, с копной темных курчавых волос. Она не знала, что время и перенесенные им испытания выбелили голову брата. Сколько ударов вынес он стоически — и вот еще один, поразивший его: печальная весть о смерти сестры Дуни:

«Я упал перед иконой Спасителя, писанной покойной сестрой, и пролил слезы, которые меня облегчили. Религия, философия, природа, мое положение среди постоянных опасностей, первые два года моей юности, проведенные в сорока сражениях, давно сроднили меня со смертью... И я боюсь, что эта потеря вскоре будет предшествовать другой. Матушка, наша дорогая матушка, если она еще жива, — может ли она устоять перед всеми страданиями?»

Тяжко воевать за дело, которое тебе чуждо. Не раз Норов заявлял, что не считает горцев врагами, напротив, восторгался их героическим сопротивлением. Его возмущали жестокие репрессии царских карательных отрядов. И будучи произведен в унтер-офицеры, он тут же пишет просьбу об отставке. Через год Николай I «высочайше повелел» уволить Норова со службы.

В середине июля 1838 г. Татьяне Михайловне Норовой доложили, что приехал дорогой гость. «Она была у себя в спальне наверху и встала с кресел. «Васенька!» — вскрикнула она, ноги ей изменили. Ее на руках снесли вниз, она обняла сына и зарыдала...»

В начале повествования мы оставили нашего героя в трудный для него час. Недолго проживет Василий Сергеевич в Надеждине после смерти матери. Он просил у царя разрешения поехать к сестре в Одессу, но Николай определяет Норову местом жительства Ревель. Там и скончался изгнанник без друзей, без семьи чуждый обществу, в котором он чувствовал себя одиноким. Умер он на руках своего верного слуги Мишки 10 декабря 1853 г., похоронен на Русском кладбище Ревеля. Неподалеку шумело холодное, вечно волнующееся море. Стоя на его берегу опальный декабрист так часто с грустью вспоминал свою покинутую родину.

0

9

https://img-fotki.yandex.ru/get/910161/199368979.1a0/0_26f2ce_c3d96b84_XXXL.jpg

Портрет Василия Сергеевича Норова. Неизвестный художник.
Первая четверть XIX века. Музей-заповедник "Дмитровский кремль".

0

10


НОРОВЫ

Дворянский род Норовых известен с XV столетия. Сергей Александрович Норов (1762—1849) дослужился до чина майора. От брака с Татьяной Михайловной, урожденной Кошелевой (1769—1838), у него было четыре сына и две дочери. Старшие — Василий и Авраам — оставили след в истории России: один как декабрист, другой как министр народного просвещения.

В ранней молодости они защищали Отечество от наполеоновского нашествия, оба были ранены и заслужили любовь и уважение товарищей по оружию.

Василий Сергеевич Норов родился 5 апреля 1793 г. в родовом имении Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии. В 1801 г. был зачислен пажом в Пажеский корпус, с 1810 г. — камер-паж. В Отечественную войну 1812 г., через день после Бородинской битвы — 27 августа, был выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Егерский полк. Прибыл в действующую армию 6 октября, когда состоялось сражение под Тарутином, однако в самом сражении участия принять не успел. Не участвовал лейб-гвардии Егерский полк и в следующем крупном сражении — под Малоярославцем, и впервые 19-летнему прапорщику суждено было отличиться под Красным.

Трехдневное сражение под Красным (4—6 ноября 1812 г.) было одним из завершающих эпизодов в разгроме наполеоновской армии. После того, как 4 ноября отряд М. А. Милорадовича разбил корпус Евгения Богарне, Наполеон решил дать на другой день сражение для спасения корпуса Даву, оставив на произвол судьбы арьергард под командованием Нея. «Вся гвардейская его артиллерия, — вспоминал впоследствии Норов, — находившаяся еще в хорошем положении, расположена была на отлогих высотах и должна была действовать вдоль дороги. Гренадеры и егери старой его гвардии, построенные в полковые каре, стояли в резерве на небольшом отлогом холму, при них находился сам Наполеон». В свою очередь, под командованием генерала А. П. Тормасова был образован авангард в составе лейб-гвардии Егерского и Финляндского полков, 12 орудий гвардейской артиллерии, полка кирасир и нескольких сот донских казаков, который должен был внезапно ударить в тыл французским войскам. И хотя открытое местоположение «весьма способствовало действию неприятельской артиллериии, которая тотчас обратила против нас свой огонь», однако «наши колонны, под прикрытием стрелков и артиллерии, шли скорым шагом, с барабанным боем». А когда навстречу им устремился неприятель, гвардейские егеря бросились в штыки и часть французов была истреблена на месте, остальные «посреди пламени и штыков бросили оружие»*. Одновременно почти полностью был истреблен прикрывавший отступление французов корпус Нея. Потеряв свыше 20000 человек, остатки «Великой армии» беспорядочно бежали к Березине. За отличие в сражении под Красным В. С. Норов был награжден орденом Св. Анны 4-й степени.

С перенесением войны на территорию Германии в 1813 г. Норов отличился под Люценом 20 апреля и Бауценом 8—9 мая, где развернулись наиболее кровопролитные бои. Он был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом, а 13 июля 1813 г. произведен в подпоручики.

Последним сражением этой войны стало для В. С. Норова знаменитое Кульмское сражение, которое явилось поворотным пунктом в ходе кампании 1813 г., закончившейся освобождением Германии от наполеоновского ига. 17 августа 1-я гвардейская дивизия, в состав которой входил лейб-гвардии Егерский полк, вступила в бой с корпусом генерала Вандамма, пытавшегося зажать союзников в горном ущелье. После нескольких часов упорного боя русская гвардия двинулась вперед. Как вспоминал Норов впоследствии, «увидели другое Маренго... Можно сказать без преувеличения, что все, что спаслось от штыка, легло под пикою и палашом»*. За отличие в сражении л.-гв. Егерский полк был награжден Георгиевскими трубами. Но победа досталась дорогой ценой: свыше 3000 убитыми и ранеными потеряла российская гвардия. Тяжело был ранен и Василий Норов. Он был отправлен для излечения в Прагу, но вскоре вернулся на театр боевых действий и принял участие в блокаде крепости Модлин. После окончания наполеоновских войн продолжал служить в лейб-гвардии Егерском полку, дослужившись к 1821 г. до чина капитана.

В 1818 г. Норов вступил в Союз Благоденствия, летом 1823 г. примкнул к Южному обществу и принимал участие в разработке планов государственного переворота. 1 марта 1825 г. он вышел в отставку в чине подполковника и участия в событиях 14 декабря не принимал.

22 января 1826 г. В. С. Норов был арестован, а затем осужден по II разряду и приговорен к 15 годам каторжных работ. Он находился в Свеаборге, затем в Выборгской, Шлиссельбургской и, наконец, Бобруйской крепостях в течение 8 лет. В феврале 1835 г., 42 лет от роду, В. С. Норов был послан рядовым на Кавказ в 6-й линейный батальон. Лишь в январе 1838 г., дослужившись до унтер-офицерского звания, он был уволен от службы. В 1841 г. ему было разрешено переселиться в Ревель, где он и умер 10 декабря 1853 г.

В 1834 г. Норов опубликовал свои (без указания фамилии) «Записки о походах 1812 и 1813 годов», в которых военно-исторические описания сражений сочетаются с воспоминаниями об участии в кампаниях 1812 и 1813 годов. Записки были задуманы еще летом 1813 г., но дневник, который он вел в то время, не сохранился, и публикуемые ниже его «оригинальные письма» могут рассматриваться как протограф его воспоминаний.

Авраам Сергеевич Норов (1.10.1795—21.01.1869) был на два года младше Василия, но опередил его по времени участия в Отечественной войне. В 1812 г. он учился в Благородном пансионе при Московском университете, но не окончив курса поступил юнкером в гвардейскую артиллерию и принял участие в военных действиях 1-й Западной армии, в том числе под Смоленском и Бородином. В Бородинской битве прапорщик 2-й легкой роты гвардейской артиллерии Авраам Норов командовал двумя орудиями, защищавшими Семеновские (Багратионовы) флеши. «Место, на которое мы попали, — вспоминал А. С. Норов спустя 50 с лишним лет, — было незавидное; неприятель, вероятно, заметил подошедшую нашу свежую батарею и принялся нас угощать, но зато и мы его не щадили; ... у нас уже были приготовлены картуши для следующего выстрела, и я успел еще послать картечь из моего флангового орудия. Это был мой последний салют неприятелю»**. Авраам Норов был тяжело ранен в ногу, и штаб-лекарь Измайловского полка Каменецкий на перевязочном пункте ампутировал ему ступню ноги.

Вместе с другими ранеными он был отправлен в Москву, где помещен в Голицынскую больницу. Тут-то и застали его французы, вошедшие в Москву 2 сентября 1812 г. Спустя полтора месяца, когда Москва была освобождена от наполеоновских войск, А. С. Норов отправился для излечения в подмосковное имение.

Война сделала Авраама Норова инвалидом в 17 лет, но его служебная карьера сложилась на редкость удачно. К 26 годам он был уже полковником гвардейской артиллерии, затем перешел на гражданскую службу. Был пожалован в сенаторы, в 1854—1858 гг. был министром народного просвещения. При нем было расширено число студентов в университетах, увеличен объем преподавания и восстановлена практика командирования молодых ученых за границу. Помимо этого А. С. Норов получил известность как писатель, лингвист и библиофил, был избран в члены Академии Наук.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Норов Василий Сергеевич.