Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Оболенский Евгений Петрович.


Оболенский Евгений Петрович.

Сообщений 11 страница 20 из 31

11

Князь Евге́ний Петро́вич Оболе́нский (6 октября 1796, Новомиргород — 26 февраля 1865, Калуга) — русский офицер из рода Оболенских, один из самых активных участников восстания декабристов.

Родился в семье князя Петра Николаевича Оболенского (1762—1830), будущего тульского губернатора. Мать — Анна Евгеньевна (1778—1810), дочь генерал-аншефа Е. П. Кашкина.
Имел четырёх братьев и пять сестёр.

Получил хорошее домашнее образование. Наибольший интерес проявлял к «политическим наукам»: истории, праву, политэкономии.

В 1814 году поступает юнкером в гвардейскую артиллерию. В 1817 году — подпоручик лейб-гвардии Павловского полка. В 1824 году — поручик лейб-гвардии Финляндского полка.

Принят в Союз благоденствия в 1818 году. Участвовал в создании Северного общества в Петербурге и входил в состав его руководства. Разрабатывал программу общества.

Был сторонником объединения Северного и Южного обществ, вёл переговоры об этом в 1824 году с П.И. Пестелем. В том же году на его квартире (Аптекарский пер., 4) обсуждалась «Конституция» Н. М. Муравьёва.
В 1825 году в Москве утверждает управу из находящихся там членов тайного общества, с назначением председателем управы Пущина И. И. Оболенский активно участвовал в совещаниях на квартире К. Ф. Рылеева. Был избран начальником штаба накануне восстания, а 14 декабря командующим восставших войск вместо неявившегося С.П. Трубецкого. В ходе восстания ранил М. А. Милорадовича.

Арестован 14 декабря 1825 года.
15 декабря переведён в Петропавловскую крепость.
Закован в ручные кандалы 17 декабря 1825 года, раскован 1 февраля 1826 года.

А. В. Никитенко, живший в то время в доме Оболенского в качестве гувернёра его младшего брата, в марте 1826 года записал в дневник: "С горьким, щемящим чувством вошёл я в комнаты, где прошло столько замечательных месяцев моей жизни и где разразился удар, чуть не уничтоживший меня в прах. Там всё было в беспорядке и запустении. Я встал у окна и глубоко задумался. Солнце садилось, и последние лучи его с трудом пробивались сквозь облака, быстро застилавшие небо. В печальных комнатах царила могильная тишина: в них пахло гнилью и унынием. Что стало с еще недавно кипевшею здесь жизнью? Где отважные умы, задумавшие идти наперекор судьбе и одним махом решать вековые злобы? В какую бездну несчастия повергнуты они!".

Оболенский был осуждён по I разряду с лишением княжеского титула.
10 июля 1826 года приговорён к вечным каторжным работам.
21 июля 1826 года отправлен закованным в Сибирь.
22 августа 1826 года срок каторги сокращён до 20 лет.

Прибыл в Иркутск 27 августа 1826 года.
Вместе с А. И. Якубовичем отправлен в солеваренный завод в Усолье.

6 октября 1826 года доставлен в Иркутск, а оттуда 8 октября отправлен в Благодатский рудник. Работал в шахте.
20 сентября 1827 года отправлен в Читинский острог, куда прибыл 29 сентября.
Болел цингой.
В «каторжной академии» занимался изучением философии и иностранных языков.

В сентябре 1830 года переведён в Петровский завод, где провёл 9 лет.

Разрабатывал устав Большой артели.

8 ноября 1832 года срок каторги был сокращен до 15 лет, а 14 декабря 1835 года до 13 лет.

По указу 10 июля 1839 года обращён на поселение в село Итанцу Верхнеудинского округа Иркутской губернии (ныне Турунтаево, центр Прибайкальского района Бурятии).
Пытался организовать мыловарение.

20 июня 1841 года Оболенскому было разрешено переехать в Туринск Тобольской губернии. Прибыл в Туринск 27 февраля 1842 года.

5 июля 1842 года разрешено переехать в Ялуторовск. Прибыл в Ялуторовск 20 августа 1843 года. Жил в одном доме с И. И. Пущиным. Оказывал местным жителям материальную и юридическую помощь.

15 декабря 1845 года Оболенскому разрешили вступить в брак.
6 февраля 1846 года женился на своей горничной В. С. Барановой. Имел девятерых детей.

В 1856 году написал воспоминания по просьбе сына И. Д. Якушкина Евгения.
Воспоминания Оболенского были переданы Е. И. Якушкиным А.Герцену, опубликованы в 1861 году в Лондоне и Париже без указания имени автора.

По манифесту об амнистии 26 августа 1856 года восстановлен в правах. 11 ноября 1856 года семья выехала из Ялуторовска.

Княжеский титул Оболенскому возвращён не был.

В Калуге продолжал заниматься общественной деятельностью. Принимал участие в подготовке крестьянской реформы 1861 года.

Просил о разрешении проживать в Москве.
Первое прошение было отклонено 15 декабря 1857 года.
Второе прошение было удовлетворено 2 апреля 1861 года.

Евгений Петрович умер в Калуге 26 февраля 1865 года.
Похоронен на Пятницком кладбище.

0

12

Крестьянка рожала князей…

Крестный путь поручика Евгения Оболенского и его жены Варвары

Ему на роду было написано быть князем, а ей — дворовой девкой. Он потерял право на титул, зато она стала матерью князей и княгинь. Дочь крепостного крестьянина  Баранова, вольноотпущенная Варвара была нехороша собой. Оттого, может, и засиделась в девках — неженатые ялуторовские парни не больно-то заглядывались на нее, не прельщаясь ни голубыми глазками, ни спокойным, кротким нравом. Быть может, так и затерялась бы Варя крохотной песчинкой в океане истории, если бы не Его Величество Случай — одному лишь ему под силу сотворить величайшую картину, собирая воедино подчас несоединимое.

С чего все началось? С того ли, что в 1843 году в глухой, затерянный в сибирских лесах городок Ялуторовск приехал опальный князь — декабрист Евгений Петрович Оболенский, горячо любимый и горько оплакиваемый безутешными родственниками?

Хотя нет. Иван Иванович Пущин, друг Оболенского, любимец женщин, душа общества — вот кто всему виной! На поселении в Туринске он близко сошелся с местной жительницей по имени Аннушка. Результатом этих отношений стало рождение девочки, названной в честь матери... Уезжая в Ялуторовск, Пущин, вызывая удивление друзей и пересуды туринских обывателей, взял девочку с собой. Разумеется, ребенку нужна была няня. Выбор пал на незамужнюю девицу Варвару Самсоновну Баранову.

Конечно, можно было бы заглянуть еще дальше — в год 1825-й, когда 14 декабря на Сенатскую площадь в Петербурге вышли мятежники. Позже, с чьей-то легкой руки, их назовут декабристами — так они и войдут в историю России. Но у нас еще будет повод вспомнить об этом.

Сдружившиеся за время каторги Пущин и Оболенский жили под одной крышей — что в Туринске, что в Ялуторовске. Скромный, очень религиозный Евгений Петрович, в отличие от своего друга, жизнь вел по большей части замкнутую и уединенную. Он не был женат и, хотя и был единственным поверенным всех сердечных дел Пущина, тайны, доверенные ему, хранил свято, но сам ни в каких любовных интригах замечен не был.

Удивительный человек, Евгений Петрович Оболенский! Он был старшим ребенком в большой семье, наследником благородной фамилии, любимым сыном и братом. Отец возлагал на него немало надежд, а сестры любили нежно и благоговейно. Он был религиозен, добр до кротости, чист душой... Как человек, подобный князю Оболенскому, смог стать заговорщиком и цареубийцей?! Однако смог.

В ряды тайного общества — «Союза благоденствия» — Евгений вступил девятнадцатилетним юношей еще в 1817 году. Это не было проявлением его революционной мятежной натуры — скорее всего, дань моде, мальчишеское легкомыслие. Тем более что тогда, в 1817-м, никто всерьез и не помышлял об антиправительственных выступлениях и государственном перевороте. Русская армия с триумфом прошла по Европе, глотнула воздуха, зараженного вирусом свободомыслия и бациллами демократии. Разве можно было русского человека, столь склонного к подражательству, иногда бездумному и воспитанному на благоговении перед европейскими идеями, пускать во Францию, свергнувшую своих королей и разрушившую Бастилию — символ французской монархии? Чего ж было удивляться тому, что в России одна за другой, словно почки на деревьях весной, стали появляться тайные общества? Русскому дворянству привили, будто яблоне-дичку, веточку с плодоносящего древа, имя которому — Революция. Конечно, пройдет еще немало лет, пока она приживется в суровом российском климате, окрепнет и даст налитые соком плоды...

А выступление мятежников на Сенатской площади — это лишь первый, незрелый плод, достойный лишь того, чтобы, надкусив и поморщившись от обжигающей горечи, отбросить его в сторону.

В 1824 году Евгения Оболенского, до этого не принимавшего никакого деятельного участия во «взрослых играх» заговорщиков, неожиданно избирают членом Думы — руководящего органа «Союза благоденствия» и знакомят с его целями — введением республики и убийством императора. И Евгений Петрович, этот тихий, богобоязненный человек, соглашается! И не только соглашается, но еще и становится своеобразным «начальником штаба» у заговорщиков: он не только участвовал в совещаниях, проходивших у Кондрата Рылеева, но «в последние дни перед возмущением соединял у себя на квартире всех военных людей и возбуждал к начатию действий, предложенных обществом».

Откуда такие перемены? Много лет, точнее десятилетий, спустя Оболенский писал в своих воспоминаниях: «Что оставалось делать людям, более или менее сознавшим зло, которое проявлялось вокруг них и в них самих и которое росло беспрепятственно с каждым днем? Они должны были теснее соединиться между собою и в сомкнутом своем кругу, развивая по возможности семена добра, стать, наконец, оплотом в защиту истины и правды».

Так думал он на склоне лет. Пожилым людям вообще свойственно идеализировать или, если хотите, романтизировать свою молодость. Но какими бы возвышенными ни были цели у сообщества людей, каждого отдельно взятого человека приводят в этот круг избранных свои цели, своя боль. Оболенского в «сомкнутый круг» привели муки совести...

Дело в том, что незадолго до событий 1825 года Евгений Петрович убил на дуэли своего однополчанина. Интересен тот факт, что Оболенский не должен был стреляться, дуэлянтом был его двоюродный брат Сергей Кашкин. Евгений Петрович заменил его, чтобы спасти ему жизнь — по существовавшим тогда правилам такое было возможно. Брата он спас, но при этом стал убийцей... «Евгений очень изменился, — писала в воспоминаниях его сестра Варвара Петровна Оболенская, — духом он был неспокоен, угрызения совести терзали его... Он говорил нам, что жаждет крестов, чтобы омыть себя от греха человекоубийцы».

Он «жаждал крестов»! Ему нужна была Голгофа, терновый венец и кровавые слезы... И возможность пострадать за благое дело, стать мучеником во имя великой идеи добра и справедливости, даже если ради этого прольется кровь других невинных — приговоренный император не входил в их число, ибо, безусловно, был виновен. «К началу 1825 года, — писал Оболенский в своих мемуарах, — возникло во мне сомнение... Я спрашивал себя: имеем ли мы право, как частные люди, составляющие едва заметную единицу в огромном большинстве населения нашего отечества, предпринимать государственный переворот и свой образ воззрения на государственное устройство возлагать почти насильно на тех, которые, может быть, довольствуясь настоящим, не ищут лучшего?».

Значит, сомнения все же были? Но поддаться им — означало лишить себя образа мученика и тех «кандалов», которые, в первую очередь, были необходимы самому экзальтированному Оболенскому. Получается, что так...
Но вот что удивительно: искупить один грех он хотел, совершив при этом другой... Зачем? Чтобы иметь затем возможность вновь раскаяться и если не заслужить прощения, то искупить вину смиренным принятием наказания?

21 января 1826 года, спустя месяц после событий на Сенатской площади, князь Оболенский писал покаянное письмо государю, которого он еще так недавно помышлял убить: «Как всевышний судия земной, накажи меня за поступки мои... Изреки прощение в душе заблудшему сыну Твоему... Я с твердым упованием на благость твою повергаю Тебе жребий чад Твоих, которые могли заслужить Твой гнев...». К этому письму прилагался длинный список членов тайного общества. Раскаялся в одном грехе и тут же совершил другой...

...Человеком «с отличнейшими свойствами души и прекрасными правилами» называл его Рылеев. Ну что ж! Зато было за что страдать и что искупать. Евгений Петрович всю жизнь свою превратил в искупление...

Но вернемся к Варваре Самсоновне Барановой. Некрасивая девушка в няньках хотя и у опальных, но все же благородных господ не помышляла о том, чтобы выйти замуж за одного из них. И тем более не испытывала ровным счетом никаких чувств к 47-летнему Оболенскому, делившему кров и стол с Пущиным. Тем более что его никак нельзя было назвать ни красавцем, ни просто душкой — Оболенский не обладал интересной внешностью и, судя по всему, совсем не умел обольщать женщин. Внезапное сватовство бывшего князя повергло ее в изумление не меньше, чем друзей Евгения Петровича, — даже эта необразованная деревенская девушка понимала абсурдность такого брака. И, чтобы избежать его, Варенька обратилась к жене Матвея Муравьева-Апостола Марии Константиновне с просьбой вразумить Оболенского: «Если он собирается сделать доброе дело, то лучше бы помог с деньгами, тогда, может быть, ей удалось бы выйти замуж по мыслям, за ровню».

Варенька не понимала, что грехи можно только искупить, откупиться от них невозможно.

Варвара Баранова была не первой женщиной на крестном пути декабриста. Еще в Восточной Сибири он пытался принести себя в жертву и жениться на старой, рябой горничной княгини Екатерины Ивановны Трубецкой. Тогда друзьям удалось отговорить его. Следующую попытку он предпринял спустя несколько лет, оказавшись на поселении в Туринске, однако по странному стечению обстоятельств его невеста умерла. Всевышний, на милость которого уповал Евгений Петрович, уже не надеясь на милость царя земного, отказывал в искуплении грехов. А годы уходили... Варя Баранова была последней надеждой Оболенского.

Почему же так упорно он искал себе пару среди простолюдинок? Почему не пытался найти ровню? Ответ лежит на поверхности: женитьба на ровне не была бы жертвой. Он сделал бы это ради собственного блага, а нужно было — ради блага другого человека.

Пущина, как и других декабристов, очевидная нелепость этого поступка привела в неистовство. Он, как никто другой, был против женитьбы на сибирячках-простолюдинках, что, впрочем, не мешало ему заводить с ними любовные интрижки и даже иметь от них детей. Он смирился с женитьбой «друга Кюхли» — лицейского товарища Вильгельма Кюхельбекера — на «толстой и сварливой бабе» Дросиде Ивановне и даже принимал их у себя, когда Кюхельбекер заехал в Ялуторовск по пути в Тобольск, но Вильгельм не жил с ним под одной крышей и его жена не была няней его дочери! Кстати, именно Дросида Ивановна после смерти мужа стала матерью сына Пущина Ивана. Но это так, к слову о мужской непоследовательности...

А что касается Оболенского, то Пущин вспылил настолько, что Евгений Петрович вынужден был сменить квартиру, а Варвара потеряла работу.

Негодование ялуторовского «высшего света» было единодушным. Не только Пущин, но и все остальные декабристы отвернулись от Оболенского, не признавая этот мезальянс. Евгения Петровича всеобщее негодование не смутило. Напротив, меньшее, наверное, удовлетворение от этого брака он имел бы, если бы друзья поддержали его. Ему, напомним, нужен был венец мученика, и он его получил.

Воспитанница Матвея Муравьева-Апостола Августа Созонович писала в своих воспоминаниях: «Она (женитьба) печалила товарищей не из спеси. Они жалели (!) Евгения Петровича, понимая, что у него не могло быть ничего общего с няней Варей... Товарищи находили, что, во всяком случае, было бы человечнее (запомним это слово!) наделить ее деньгами, а для себя Оболенский мог бы придумать другого рода вериги, тяжесть которых ложилась бы только на него одного».

Но дело в том, что Евгений Петрович вполне искренне полагал, что действительно делает благое дело, надеясь из простолюдинки, вчерашней крепостной девки, создать если не княгиню, то, во всяком случае, особу, равную себе и своему окружению. Должно быть, он видел в ней этакую сибирскую Галатею, воображая себя современным Пигмалионом. Неужели он в самом деле считал, что, научив ее правилам хорошего тона, дав ей минимальное образование, он сможет ввести ее в свой круг, сделает счастливым и полноправным членом дворянского общества?

Да, спустя год после скандального венчания, на котором, впрочем, присутствовали и Пущин, и Муравьев-Апостол с женой, Варенька — теперь уже Оболенская — научилась читать и держалась, по словам декабриста Степана Семенова, «уже настолько прилично, что отвернувшиеся было от Оболенского декабристы стали принимать ее у себя и сами бывали у молодых». Но вряд ли Варвара Самсоновна чувствовала себя полностью счастливой. Да, она могла не бояться за свое будущее и будущее своих детей — у Оболенских родилось девять детей, до совершеннолетия дожили только трое — не так-то просто было выпросить у Бога прощения! — но Варенька, от природы неглупая, не могла не чувствовать разницы в их положении. Новый образ жизни был ей в тягость — правила, которых Оболенский и члены его круга придерживались с рождения и не могли себе даже представить, что можно вести себя по-другому, ей были чужды. Она заставляла себя следовать им, потому что этого хотел ее муж. Потому что он считал, что так лучше для нее, и его мало интересовало при этом, считает ли так же сама Варвара Самсоновна. «Вот уже шесть с лишком месяцев они женаты, — писал Пущин бывшему директору лицея Егору Энгельгардту, — а я все еще никак не умею с настоящей точки на это смотреть. Невольным образом, глядя на них, вспоминаю курицу, которая высидела утенка и бегает по берегу, когда тот плавает. Кажется, вообще мало может быть симпатии: и лета, и понятия, и привычки, и связи — все разное. Он говорит, что ему хорошо, а я как-то не верю».

В то, что ему было хорошо, поверить можно. Что изменилось в его жизни? Лишь то, что наконец-то у него появилась цель — воспитать жену и детей. Воспитать так, как он это понимал. Ежедневным упорным трудом. Вопреки скептически настроенному общественному мнению. Вопреки внутреннему сопротивлению Варвары — а его не могло не быть. Как должна была чувствовать себя вчерашняя Золушка, внезапно ставшая принцессой? Это только в сказке, надев нарядное платье и хрустальные туфельки, замарашка мгновенно становится другим человеком. Варенька проживала не свою — чужую, придуманную для нее мужем жизнь. Это все равно, как если бы человека, привыкшего носить просторную обувь и широкую, легкую одежду, обули в узкие туфли и заставили надеть тяжелое, увешанное хотя и драгоценными, но все же камнями платье...

В 1856 году супруги Оболенские получили разрешение покинуть Сибирь и вернуться в Россию. Более того, Александр II, вступив на престол, амнистировал не только родителей, но и детей, не имевших, согласно воле его отца Николая I, никаких гражданских и имущественных прав. Коснулась амнистия и сыновей Оболенских: им было присуждено княжеское звание, которого, кстати, не получили ни Евгений Петрович, ни его жена. Даже подорожная из Ялуторовска до Санкт-Петербурга была выписана на малолетних князей Оболенских. Пущин пошутил по этому поводу: «Оболенский хоть сам и не князь, но князей на свет производит».

Знатная родня встретила невестку настороженно. Еще бы! Такой конфуз! Братец Евгений Петрович свел раньше времени родителей в могилу, примкнув к заговорщикам, а теперь вновь шокировал светское общество, привезя с собой из ссылки жену-простолюдинку.

Впрочем, надо отдать должное Оболенскому: за десять лет брака он хорошо сумел воспитать свою супругу. Она держалась с таким достоинством, что, несмотря на предубеждение титулованной родни мужа, сумела снискать уважение к себе. «Они обворожены ее умом и наружностью... Как Евгений Петрович должен быть счастлив!» — восторженно писала Пущину Августа Созонович.

Ум и наружность... Наверное, этого все-таки было мало, чтобы стать своей в кругу дворянской знати. Она все равно оставалась чужой для них. Как и для своих собственных детей, имевших княжеское достоинство и соответствующее — в отличие от нее — воспитание. «У последней (у Варвары Самсоновны), — писала позже в своих воспоминаниях та же Августа Созонович, — не оказалось ничего общего с ее собственными детьми и сестрой Евгения Петровича, до самой своей смерти дружелюбно к ней относившейся».

Нет, не Пигмалион — Галатея принесла себя в жертву своему мужу, так и не сумевшему понять, что нельзя замолить один грех, совершая другой, как нельзя осчастливить насильно — ни общество, ни отдельно взятого человека.
26 февраля 1865 года Евгений Петрович Оболенский умер. Варвара Самсоновна прожила без малого еще тридцать лет, похоронив всех своих детей, и умерла в 1894 году…

…В России уже зарождалась новая Революция... Яблоня дала свои плоды...

Елена ДЕНИСОВА, «Тюменские известия»

0

13

Князь Евгений Петрович Оболенский.

Василий Богучарский

«Молодой человек, благородный, умный, образованный, пылкий; увлечен был в заговор Рылеевым».

Так характеризует князя Е. П. Оболенского в своей книге «Записки о моей жизни» известный Н. И. Греч. В этой характеристике все, касающееся умственных и нравственных качеств Оболенского, совершенно справедливо; в сообщаемом же Гречем сведении об Оболенском фактического характера («увлечен был в заговор Рылеевым») нет, по гречевскому обыкновению, и следа правды, ибо, как это будет видно ниже, Оболенский вступил в тайное общество на пять лет раньше Рылеева.

То же самое можно сказать и об относящихся к Оболенскому строках в автобиографических записках А. Д. Боровкова.

Характеризуя разных членов тайных обществ, Боровков, между прочим, говорит:

«Поручик князь Оболенский. Деловитый, основательный ум, твердый, решительный характер, неутомимая деятельность в достижении предположенной цели – вот свойства Оболенского. Он был в числе учредителей Северного Общества и ревностным членом Думы. Сочинение его в духе Общества, об обязанностях гражданина, служило оселком для испытания к принятию в члены, смотря по впечатлению, какое производило оно на слушателя. Оболенский был самым усердным сподвижником предприятия и главным, после Рылеева, виновником мятежа в Петербурге. За неприбытием Трубецкого на место восстания, собравшиеся злоумышленники единогласно поставили его своим начальником. Так свершить государственный переворот доставалось в удел поручику. Когда военный генерал-губернатор граф Милорадович приблизился к возмутившимся и начал их увещевать, Оболенский, опасаясь влияния знаменитого, храброго полководца, ранил его штыком в правый бок; он также ударил саблею полковника Стюрлера. Такие злодеяния не были, однако, плодом отчаянного неистовства; рукою его водил холодный расчет устранить препятствия в успехе предприятия».

Фактическая сторона и этих сведений об Оболенском не отличается точностью: штыком Оболенский колол, повидимому, только лошадь Милорадовича, дабы заставить всадника удалиться, а в нанесении удара Стюрлеру совсем не был повинен. Стюрлер пал 14 декабря от пули П. Г. Каховского.

Не взирая на ту несомненно важную роль, которую играл Оболенский в общественно-политическом движении второго десятилетия XIX века и самом событии 14 декабря 1825 года, биографических сведений об этом деятеле сохранилось, к сожалению, очень не много. Даже в написанных самим Оболенским, прилагаемых здесь же, «Воспоминаниях», как увидит читатель, содержится об этом предмете очень мало указаний.

По происхождению Евгений Петрович принадлежал к древнему аристократическому роду.
У него было несколько братьев, из которых один (Константин Петрович) также несколько пострадал за прикосновенность к заговору: он был «выписан» из гвардии тем же чином в 45-й егерский полк. Образование Евгений Петрович получил чисто светское, владел прекрасно французским, немецким и английским языками и начал свое жизненное поприще службою в гвардии. Вскоре он был назначен старшим адьютантом к командующему всею пехотою гвардейского корпуса, генерал-адьютанту Бистрому. Все сулило молодому князю блестящую карьеру. Но не ветренная и рассеянная жизнь гвардейского офицера привлекала внимание Оболенского. В нем очень рано пробудились самые серьезные запросы теоретического характера и вдумчивое отношение к царившей в России неприглядной действительности. Молодой офицер горячо интересуется вопросами философскими, религиозными, этическими, общественными и стремится приложить выработанные убеждения к практической жизни. В 1816 году возникает среди гвардейских офицеров известный «Союз Благоденствия», и не более чем через год, в числе его членов находится и князь Оболенский. Вот строки, которыми характеризует «Союз» сам Оболенский в своих «Воспоминаниях», написанных им в 1856 году в г. Ялуторовске Тобольской губернии и появившихся в печати в 1861 году:

«Трудно было устоять против обаяний Союза, которого цель была нравственное усовершенствование каждого из членов, обоюдная помощь для достижения цели, умственнное образование, как орудие для разумного понимания всего, что являет общество в гражданском устройстве и нравственном направлении; наконец, направление современного общества посредством личного действия каждого члена в своем особенном кругу, к разрешению важнейших вопросов, как политических общих, так и современных, тем влиянием, которое мог иметь каждый член и личным своим образованием, и тем нравственным характером, которые в нем предполагались. В дали туманной, недосягаемой виднелась окончательная цель, – политическое преобразование отечества, – когда все брошенные семена созреют и образование общее сделается доступным для массы народа».

Таким образом «Союз», по словам Оболенского, представлял Общество, носившее почти исключительно этико-культурный характер. Это, однако, не совсем точно. Уже сам Оболенский говорит, что окончательной целью Союза, хотя целью, мелькавшею «в дали туманной, недосягаемой», – являлось «политическое преобразование отечества». Далекая цель выдвигала неизбежно и цели более близкия, служившие для неё этапами. Александр Муравьев прямо перечисляет те пункты, воплощение которых в жизнь входило в программу Союза. Таких пунктов он насчитывал десять, а именно: 1) уничтожение крепостного права; 2) равенство всех граждан пред законом; 3) публичность государственных дел; 4) гласность судопроизводства; 5) уничтожение винной монополии; 6) уничтожение военных поселений; 7) улучшение судьбы защитников отечества («Am?lioration du sort des d?fenseurs de la patrie»); 8) сокращение срока военной службы; 9) улучшение положения духовенства; 10) сокращение цифры армии для мирного времени.

Как этическая, так и политическая стороны программы Союза были живо восприняты Оболенским, и он явился одним из деятельнейших членов тайной организации. Не довольствуясь пропагандой идей Союза и приемом в него новых членов, Евгений Петрович стремился завести и отдельные от него кружки или так называемые «Вольные Общества». Так, вместе с коллежским ассессором Токаревым он организовал Вольное Общество в л. – гв. Измайловском полку. (Другое такое же Общество было организовано офицером л. – гв. Измайловского полка Семеновым).

Сторонники необходимости политического преобразования России находились, как известно, главным образом с одной стороны, в гвардии (в Петербурге), с другой – во второй армии (на юге России). Между теми и другими не было полной солидарности во взглядах. Южане отличались от северян, как гораздо большею демократичностью своей программы (там возобладали республиканские идеи, а глава южан, полковник П. И. Пестель, шел еще дальше и тщательно обсуждал с другими заговорщиками социально-экономические моменты предстоящего переворота), так и несравненно большею энергиею в стремлении к достижению предположенных целей путем революции. Принципиальные разногласия, в связи с некоторыми другими обстоятельствами, повлекли за собою созыв в 1821 году в Москве съезда делегатов от северян и южан, на котором после продолжительных прений было постановлено закрыть Тайное Общество. Это было сделано, однако, только для видимости, дабы отделаться такт путем от некоторых ненадежных членов, а на деле организация продолжала существовать. Только вместо единого в организационном отношении Общества (по крайней мере, единого de jure), их возникло с этого времени два, – Северное и Южное, – и они начали действовать независимо одно от другого. Кроме того, со времени московского съезда, вопросы о непосредственной политической деятельности, вопросы революционного переворота выступили и в Северном Обществе на первый план, оттеснивши, так сказать, собою, прежния задачи более мирного свойства. Независимость двух Обществ не исключала, конечно, многих тесных отношений между северянами и южанами и оказывания ими друг другу важных услуг.

В числе первых же членов Северного Общества явился князь Оболенский. Оно образовалось окончательно в исходе 1822 года и приняло, по словам «Донесения следственной комиссии», такую организацию:

«Его разделяли на «Убежденных» и «Соединенных» или «Согласных». Союз Убежденных, или Верхний круг, составлялся из основателей; принимали в оный и других из Союза Соединенных, но не иначе, как по согласию всех, находившихся в Петербурге, «Убежденных». Сие согласие было нужно и для принятия какой-либо решительной меры. Сверх того, Верхний круг имел следующие права: он избирал членов Думы или Совета, управляющего Обществом, дозволял принятие нововступающих, требовал отчетов от Думы. Ненаходящийся в оном член мог принять не более двух и согласие на то испрашивал чрез члена, коим был сам принят; сей последний также, если не был в числе Убежденных; сие согласие через такую же цепь доходило от Думы до принимающего новых членов. Сих сначала испытывали, готовили, потом открывали им мало-помалу цель Тайного Общества, но о средствах для достижения оной и о времени начатия действий должен был иметь сведения один Верхний Круг.

«Возобновив Тайное Общество, начальником оного несколько времени признавали одного Никиту Муравьева; потом в конце 1823 года, решась для лучшего успеха иметь трех председателей, присоединили к нему князя Сергея Трубецкого, лишь возвратившагося из заграницы, и князя Евгения Оболенского. Через год после того первый отправился в Киев с надеждою, что, будучи в штабе 4-го корпуса, он может иметь сообразное с планами злоумышленников влияние на войска оного… На место князя Трубецкого, сделан членом Директории, или Думы, Рылеев, который настоял, чтобы впредь сии Директоры или Правители, были не бессменными, а избирались только на один год».

Таким образом уже с 1823 года поручик л. – гв. Финляндского полка князь Е. П. Оболенский стоял вместе с капитаном генерального штаба H. М. Муравьевым, полковником л. – гв. Преображенского полка князем С. П. Трубецким и известным поэтом К. Ф. Рылеевым во главе всего Северного Общества.

Дела в Петербурге шли, однако, по прежнему с меньшим успехом, чем на юге. Там организовано было уже такое количество сил непосредственным приемом в Общество новых членов, их влиянием на расположение умов во всей второй армии, слиянием с самопроизвольно возникшим на юге тайным «Обществом Соединенных Славян» и договором с Тайными Обществами в Польше, что стоявшие во главе заговора полковник П. И. Пестель, генерал-интендант А. П. Юшневский и подполковник С. И. Муравьев-Апостол считали возможным приступить к восстанию в самом близком будущем. Содействие Северян в смысле одновременности начала действий было, конечно, необходимым, и Пестель делал несколько попыток снова слить оба Общества в одно единое целое. С этою целью он посылал в Петербург для переговоров с северянами безусловно преданных ему людей, – сначала поручика князя А. П. Барятинского, потом генерал-маиора князя С. Г. Волконского и, наконец, в 1825 году ездил туда же сам. Принципиальное различие во взглядах и недоверие, которое питали к Пестелю некоторые северяне, видевшие в нем, по словам «Донесения», «не Вашингтона, а Бонапарте», мало подвинули вперед это предприятие. Вышецитированное «Донесение» изображает эти события так: «В 1823 году Поджио видел в Петербурге князя Барятинского и письмо, которое он привозил от Пестеля к Никите Муравьеву. Пестель спрашивал о числе членов, успехах Северного Общества, готовы-ли в Петербурге к возмущению и прибавлял: les demi-mesures ne valent rien; ici nous voulons avoir maison nette (полумеры ничего не стоят; здесь мы имеем в виду действовать во всю). «Как, – вскричал Никита Муравьев, – они там Бог весть что затеяли: хотят всех». Князь Барятинский требовал решительного ответа. Никита Муравьев объявлял, что их намерение «commencer par la propagande», но им (Никитою Муравьевым), как утверждает в своих показаниях Поджио, иные в Петербурге были недовольны, хуля его за медлительность, бездействие, холодность. В числе тех, кой желали скорых мер, не ужасаясь злодейства, Поджио именует Митькова, который на свидании у Оболенского сказал ему: «я с вашим мнением о погублении всей Императорской Фамилии согласен совершенно до корня», князя Валериана Голицына, повторившего слова Митькова, Рылеева, «исполненного отваги», как говорит показатель, но хотевшего действовать на умы сочинением возмутительных песен и «Катехизиса свободного человека», и, наконец, Матвея Муравьева-Апостола». Дело соединения Обществ не кончилось ничем.

В 1825 году с этою же целью, как сказано, приезжал в Петербург сам Пестель и собрал на совещание главнейших членов Северного Общества. На этом собрании, по словам Никиты Муравьева, он, «при князе Трубецком, Оболенском, Николае Тургеневе, Рылееве, Матвее Муравьеве-Апостоле жаловался на деятельность Северного Общества, на недостаток единства, точных правил, на различие устройств на севере и юге. В Южном Обществе были «Бояре», в Северном их не было. Он предлагал слить оба Общества в одно, назвать «Боярами» главных из петербургских членов, иметь одних начальников, все дела решать большинством голосов, обязать их и прочих членов повиноваться слепо сим решениям. Предложение было принято, как сказал князь Трубецкой Никите Муравьеву, который не был на сем собрании. «Мне это весьма не понравилось, – говорит Муравьев, – и когда вскоре затем Пестель пришел ко мне, то у нас началось прение. Пестель говорил, что надо прежде всего истребить всех членов Императорской Фамилии, заставить Сенат и Синод объявить наше Тайное Общество Временным Правительством с неограниченною властью, принять присягу всей России, раздать министерства, армии, корпуса и прочия места членам Общества, мало-помалу в продолжение нескольких лет вводить новый порядокъ». Вследствие сего разговора Никита Муравьев на другом собрании Общества доказывал, что совершенное соединение их с Южным невозможно по дальности расстояния и по несходству во мнениях. Его слова подействовали. Пестель должен был согласиться оставить все в прежнем виде до 1826 года, а тогда собрать уполномоченных для постановления правил и для избрания одних правителей в оба Общества. С тех пор он, видимо, охладел к главным петербургским членам, не показывал им доверенности и, хотя обещал прислать свой проект конституции, однакож не прислал и не входил ни в какие объяснения об устройстве и состоянии Южного Общества».

В своем изложении обстоятельств заговора «Донесение», конечно, во многом неверно и пристрастно освещает дело, но общая картина положения вещей в 1825 г. на севере и юге, по свидетельству многих декабристов, представлена в нем более или менее удовлетворительно. Разногласия между двумя Обществами продолжались, но, тем не менее, можно сказать, что в 1826 году должно было последовать либо объединение обоих Обществ воедино, либо, – что еще вернее, – принятие на себя Южным Обществом самостоятельно революционной инициативы и начало им открытых действий для совершения переворота. Об этом самым серьезным образом думал Пестель и его главные сподвижники. Судьба решила иначе.

О существовании заговора император Александр подозревал уже давно, но точные об этом предмете сведения он получил лишь в конце своей жизни от графа Витта (имевшего их через посредство помещика Бошняка), капитана Майбороды и юнкера Шервуда. В ноябре 1825 года последовали крупные события: болезнь и смерть императора Александра, посылка Дибичем генерала Чернышева в Тульчин, арест полковника Пестеля, маиора Лорера и других заговорщиков на юге России. Пестель был арестован – 14 декабря 1825 пода, т. е. в тот самый день, когда в Петербурге произошло предпринятое Рылеевым, братьями Бестужевыми, Оболенским и их друзьями возмущение части гвардии на Сенатской площади.

Декабрьских событий в Петербурге мы коснемся здесь лишь настолько, насколько это необходимо для обрисовки роли в них Е. П. Оболенского… Известие о смерти Александра и приказании приносить присягу императору Константину застали петербургских заговорщиков совершенно врасплох. За необходимость предпринимать немедленно в таких обстоятельствах какое-либо активное движение не высказался на собраниях заговорщиков решительно никто. Мало того: было даже постановлено приостановить на время всякую деятельность Тайного Общества. Но, вот, начали приходить одно за другим все новые и новые известия: завещание Александра, отречение Константина, нежелание его приехать из Варшавы в Петербург для публичного удостоверения этого отречения, междуцарствие, присяга другому императору. Такие обстоятельства показались деятелям Северного Общества весьма благоприятными для осуществления задуманной цели, и они начали готовиться с лихорадочною поспешностью к тому, чтобы воспользоваться самым днем присяги для совершения переворота. Квартиры Рылеева и Оболенского сделались центральными пунктами, откуда исходили все революционные импульсы. У Рылеева происходили почти беспрестанные, шумные собрания заговорщиков, и лишь патриархальными временами можно объяснить то обстоятельство, что Рылеев, Оболенский и их друзья не были арестованы прежде, чем они успели привести в исполнение свои замыслы. Новый император, хотя и получил из Таганрога от Дибича некоторые указания на существование заговора, но, в сущности, знал еще очень мало о надвигающейся буре, и лишь донос о том со стороны одного из личных друзей Оболенского, заставил Николая Павловича быть на стороже. Это случилось так: вместе с Оболенским служил адьютантом штаба гвардейской пехоты подпоручик л. – гв. Егерского полка Яков Ростовцев. Разные обстоятельства заставили его заподозрить о существовании заговора и крупной роли, которую играл в нем его друг Оболенский. Тогда он написал письмо Николаю I и отправился во дворец для передачи этого письма будто-бы от имени своего начальника, генерала Бистрома. Официальный историк этих дней, барон Корф, приводит в своей книге следующий текст письма Ростовцева к Николаю Павловичу:

«В продолжение четырех лет, – писал он, – с сердечным удовольствием замечав иногда ваше доброе ко мне расположение; думая, что люди, вас окружающие, в минуту решительную не имеют довольно смелости быть откровенными с вами; горя желанием быть по мере сил моих, полезным спокойствию и славе России; наконец, в уверенности, что к человеку, отвергшему корону, как к человеку истинно благородному, можно иметь полную доверенность, я решился на сей отважный поступок. Не почитайте меня коварным донощиком, не думайте, чтобы я был чьим либо орудием или действовал из подлых видов моей личности; – нет. С чистою совестью я пришел говорить вам правду.

«Безкорыстным поступком своим, беспримерным в летописях, вы сделались предметом благоговения и история, хотя бы вы никогда и не царствовали, поставит вас выше многих знаменитых честолюбцев; но вы только зачали славное дело; чтобы быть истинно великим, вам нужно довершить оное.

«В народе и войске распространился уже слух, что Константин Павлович отказывается от престола. Следуя редко доброму влечению вашего сердца, излишне доверяя льстецам и наушникам вашим, вы весьма многих противу себя раздражили. Для вашей собственной славы погодите царствовать.

«Против вас должно таиться возмущение; оно вспыхнет при новой присяге и, может быть, это зарево осветит конечную» гибель России.

«Пользуясь междоусобиями, Грузия, Бессарабия, Финляндия, Польша может быть и Литва, от нас отделяются; Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и сделает ее державою Азиятскою, и незаслуженные проклятия, вместо должных благословений, будут вашим уделом.

«Ваше Высочество! может быть предположения мои ошибочны; может быть я увлекся и личною привязанностью к вам и спокойствию России, но дерзаю умолять вас именем славы отечества, именем вашей собственной славы – преклоните Константина Павловича принять корону! Не пересылайтесь с ним курьерами; это длит пагубное для вас междуцарствие и может выискаться дерзкий мятежник, который воспользуется брожением умов и общим недоумением. Нет, поезжайте сами в Варшаву или пусть он приедет в Петербург, излейте ему, как брату, мысли и чувства свои; ежели он согласится быть императором – слава Богу! Ежели же нет, то пусть всенародно, на площади, провозгласит вас своим Государем.

«Всемилостивейший Государь! Ежели вы находите поступок мой дерзким – казните меня. Я буду счастлив, погибая за Россию и умру, благословляя Всевышнего. Ежели же вы находите поступок мой похвальным, молю вас не награждайте меня ничем; пусть останусь я бескорыстен и благороден в глазах ваших и моих собственных. Об одном только дерзаю просить вас – прикажите арестовать меня.

«Ежели ваше воцарение, что да даст Всемогущий, – будет мирно и благополучно, то казните меня, как человека недостойного, желавшего из личных видов нарушить ваше спокойствие; ежели же, к несчастию России, ужасные предположения мои сбудутся, то наградите меня вашею доверенностью, позволив мне умереть, защищая вас».

0

14

«Минут через десять, – повестнует далее Корф, – Николай Павлович позвал Ростовцева в кабинет, запер тщательно за собою дверь, обнял и несколько раз поцеловал со словами: «вот чего ты достоин, такой правды я не слыхал никогда!» – «Ваше Высочество, – сказал Ростовцев, – не почитайте меня донощиком и не думайте, чтобы я пришел с желанием выслужиться!» – «Подобная мысль, – отвечал государь, – не достойна ни меня, ни тебя. Я умею понимать тебя». Потом он спросил: нет ли против него заговора? Ростовцев отвечал, что никого не может назвать, что многие питают против него (государя) неудовольствие, но люди благоразумные в мирном воцарении его видят спокойствие России; наконец, что, хотя в те пятнадцать дней, когда на троне лежит у нас гроб, обыкновенная тишина не прерывалась, но в самой этой тишине может крыться возмущение. Несколько помолчав, государь продолжал: «может быть, ты знаешь некоторых злоумышленников и не хочешь назвать их, думая, что это противно твоему благородству, – и не называй! (курсив подлинника). Мой друг, я плачу тебе доверенностью за доверенность. Ни убеждения матушки, ни мольбы мои не могли преклонить брата принять корону. Он решительно отрекается, в приватном письме укоряет меня, что я провозгласил его императором и прислал мне с Михаилом Павловичем акт отречения. Я думаю, что этого будет довольно». Ростовцев настаивал на необходимости, чтобы цесаревич сам прибыл в Петербург и всенародно, на площади, провозгласил своего брата своим государем. «Что делать – возразил государь, – он решительно от этого отказывается, а он мой старший брат! Впрочем, будь покоен. Нами все меры будут приняты. Но, если разум человеческий слаб, если воля Всевышнего назначит иначе, и мне нужно погибнуть, то у меня – шпага с темляком: это вывеска благородного человека. Я умру с нею в руках, уверенный в правости и святости своего дела и предстану на суд Божий с чистою совестью». «Ваше Высочество, – сказал Ростовцев, – это личность. Вы думаете о собственной славе и забываете Россию: что будет с нею?» – «Можешь ли ты сомневаться, чтобы я любил Россию менее себя; но престол празден, брат мой отрекается, я единственный законный наследник. Россия без царя быть не может. Что же велит мне делать Россия? Нет, мой друг, ежели нужно умереть, то умрем вместе»! Тут он обнял Ростовцева и оба прослезились. «Этой минуты, – продолжал государь, – я никогда не забуду. Знает ли Карл Иванович (Бистром), что ты поехал ко мне?» – «Он слишком к вам привязан; я не хотел огорчить его этим, а главное я полагал, что только лично с вами могу быть откровенен на счет вас». – «И не говори ему до времени; я сам поблагодарю его, что он, как человек благородный, умел найти в тебе благородного человека». – «Ваше Высочество, всякая награда осквернит мой поступок в собственных глазах моих». – «Наградой тебе – моя дружба. Прощай!» Он обнял Ростовцева и удалился». Об отношениях, существовавших в этот момент между Ростовцевым и Оболенским, равно как и об обстоятельствах, сопровождавших передачу Ростовцевым вышеприведенного письма Николаю Павловичу, мы приведем рассказ самого Ростовцева в том виде, в каком он изложен в его собственных записках: «Видя общее недоумение во всех сословиях, – пишет Ростовцев, – зная, что великий князь Николай Павлович не успел еще приобрести себе приверженцев, зная непомерное честолюбие и сильную ненависть к великому князю Оболенского и Рылеева, наконец, видя их хлопоты, смущение и беспрерывные совещания, не предвещавшие ничего доброго и откровенного, я не знал, на что решиться. Никогда еще не представлялся такой удобный случай к возмущению. Мысль о несчастиях, которые может быть ожидают Россию, не давала мне покоя: я забыл и пищу и сон. Наконец, 9-го числа утром я прихожу к Оболенскому и говорю ему: «князь, настоящее положение России пугает меня; прости меня, но я подозреваю тебя в злонамеренных видах против правительства. Дай Бог, чтобы я ошибся. Откройся мне и уничтожь мои подозрения. Мой друг, неужели ты пожертвуешь спокойствием отечества своему честолюбию?

Он отвечал:

«Яков, неужели ты сомневаешься в моей дружбе? Все поступки мои были тебе до сих пор известны. Неужели ты можешь думать, что я для личных видов изменю благу отечества?»

– «Князь, может быть ты обманываешь сам себя, может быть ты честолюбие свое почитаешь за патриотизм. Войди хорошенько во внутренность своей души, размысли хладнокровно об образе мыслей, тобою принятом и в тебе укоренившемся.

Оболенский несколько времени молчал; наконец, сказал:

«Так, я размыслил!.. Очень размыслил! Любезный Яша, я за одно не люблю тебя: ты иногда слишком снисходителен к великому князю; я с тобою откровенен и не скрываю моей к нему ненависти».

– «Любезный князь, я сам иногда осуждал его за строгое и вспыльчивое обхождение с офицерами, но вместе с тем имел случай видеть доброту души его. Почему ты знаешь, может быть его поведение было следствием необходимости?

«Нет, не могу и не хочу этому верить.

– «Князь, ты увлекаешься страстью, ты можешь сделаться преступником, но я употреблю все средства спасти тебя.

«Пожалуйста, обо мне не заботься; твои старания будут напрасны. Я не завишу от самого себя и составляю малейшее звено огромной цепи. Не отваживайся слабой рукой остановить сильную машину; она измелет тебя в куски.

– «Пусть я погибну, князь, но может быть раздробленные члены мои засорят колеса и остановят их движение! Так, я решился принести себя в дань моему долгу и еслги умру, то умру чист и счастлив.

Оболенский быстро взглянул на Ростовцева и, несколько помолчав, сказал:

«Яков, не губи себя, я предугадываю твое намерение.

«Князь, друг мой, скажи лучше: не будем губить себя и остановимся каждый на своем месте».

В это время за Оболенским прислал генерал Бистром и, уходя, Оболенский сказал Ростовцеву:

«Наш разговор не докончен, мы возобновим его в другое время.

«Дай Бог, чтобы конец был лучше начала», – отвечал Ростовцев, и затем оба собеседника разошлись.

«После сего, – продолжает Ростовцев, – я несколько раз старался возобновить наш разговор, но нам мешался виделся с Рылеевым, который говорил со мной в том же духе. Я видел также барона Штейнгеля, знал, что он был недоволен покойным государем, но никогда не думал, чтобы он был заодно с Рылеевым и Оболенским.

«10-го декабря утром Оболенский пришел ко мне. После разговоров по делам канцелярии, я ему сказал: «Оболенский, кончим наш разговор; тех же ли ты мыслей, как и вчера?

«Любезный друг, не принимай слов за дело. Все пустяки! Бог милостив, ничего не будет!

«По крайней мере, скажи, на чем основали вы ваши планы?

«Я не имею права открыть тебе это.

«Евгений, Евгений, ты лицемеришь! что-то мрачное тяготит тебя; но я спасу тебя против твоей воли, выполню обязанность доброго гражданина и сегодня же предуведомлю Николая Павловича о возмущении. Будет-ли оно или нет, но я сделаю свое дело.

«Как ты малодушен! Как друг, уверяю тебя, что все будет мирно и благополучно, а этим ты погубишь себя.

«Пусть так, но я исполню долг свой; ежели погибну, то погибну один, а располагать самим собой я имею полное право.

«Любезный друг, я не пророк, но пророчу тебе крепость и тогда, – прибавил он, смеючись, – ты принудишь меня идти освобождать тебя.

«Мой друг, ежели бы ты мне пророчил и смерть, то и это бы меня не остановило».

Оболенский обнял Ростовцева и сказал: «Яков, Яков, ты еще молод и пылок! Как тебе не стыдно дурачиться.
Даю тебе слово, что ничего не будет».

В тот же день на разводе Ростовцев тщетно искал встретить великого князя Николая Павловича наедине. По возвращении Оболенский спросил своего товарища, смеясь, видел-ли он великого князя, придав всему вид шутки.

После этого разговор о таинственном предприятии более не возобновлялся между приятелями. Но 12-го декабря, в 4 часа пополудни, Ростовцев, зайдя к князю Оболенскому, к крайнему своему удивлению, нашел у него человек 20 офицеров разных гвардейских полков, чего прежде никогда не случалось. Между ними был и Рылеев. «Они говорили друг с другом шопотом и приметно смешались, когда я вошел», – пишет Ростовцев.

В тот же день Ростовцев написал и отнес Николаю Павловичу то письмо, о котором мы говорили выше.

На другой день Ростовцев взял с собою копию своего письма к великому князю и пришел к Оболенскому.

По рассказу Ростовцева, Оболенский был в кабинете своем с Рылеевым. «Вошедши в комнату, – рассказывает он, – я сказал им: «господа, я имею сильные подозрения, что вы намереваетесь действовать против правительства; дай Бог, чтобы подозрения эти были неосновательны. Но я исполнил свой долг. Я вчера был у великого князя. Все меры против возмущения будут приняты, и ваши покушения будут тщетны. Вас не знают. Будьте верны своему долгу и вы будете спасены». Тут я им отдал письмо и разговор мой (с великим князем), и Рылеев зачал читать оные вслух. Оба они побледнели и чрезвычайно смешались. По окончании чтения Оболенский сказал мне:

«С чего ты взял, что мы хотим действовать? Ты употребил во зло мою доверенность и изменил моей к тебе дружбе. Великий князь знает наперечет всех нас, либералов, и мало-помалу искоренит нас. Но ты должен погибнуть прежде всех и будешь первою жертвою!

«Оболенский, если ты почитаешь себя в праве мстить мне, то отмсти теперь.

«Рылеев бросился мне на шею и сказал.

«Нет, Оболенский, Ростовцев не виноват, что различного с нами образа мыслей. Не спорю, что он изменил твоей доверенности, но какое право имел ты быть с ним излишне откровенным? Он действовал по долгу своей совести, жертвовал жизнью, идя к великому князю, вновь жертвует жизнью, придя к нам. Ты должен обнять его, как благородного человека.

«Оболенский обнял меня и сказал:

«Да, я обнимаю его и желал бы задушить в моих объятиях.

«Я им сказал:

«Господа, я оставляю у вас мои документы; молю вас, употребите их в свою пользу! В них видите вы великую душу будущего государя; она вам порукою за его царствование».

Рылеев, сильно взволнованный всем этим, не замедлил передать происшедший разговор и содержание полученных бумаг H. А. Бестужеву, который, заметив, что Ростовцев ставит свечу Богу и сатане, выразил уверенность, что они будут арестованы, если не теперь, то после присяги. Тогда Рылеев спросил: «Что же нам, полагаешь, нужно делать? «Не показывать этого письма никому, – отвечал Бестужев, – и действовать: лучше быть взятым на площади, нежели на постели. Пусть лучше узнают, за что мы погибнем, нежели будут удивляться, когда мы тайком исчезнем из общества, и никто не будет знать, где мы и за что пропали».

Рылеев бросился к Бестужеву на шею и сказал в сильном волнении:

«Я уверен был, что это будет твое мнение. И так, с Богом! Судьба наша решена. К сомнениям нашим, конечно, прибавятся все препятствия, но мы начнем. Я уверен, что погибнем, но пример останется. Принесем собою жертву для будущей свободы отечества!»

В 12-м часу вечера 13-го декабря Оболенский пришел к Ростовцеву и, обняв его, сказал:

«Так, милый друг; мы хотели действовать, но увидели свою безразсудность. Благодарю тебя, ты нас спас.

«Такая перемена меня обрадовала, – рассказывает Ростовцев, – но впоследствии я увидел, к несчастью, что это была только хитрость».

13 декабря был составлен окончательный план действий, который состоял в том, чтобы возмутить гвардию, привести ее к Сенату, принудить Николая Павловича дать согласие на созвание депутатов от всей России для установления представительного образа правления. «Князь Оболенский прибавляет к сему, – гласит «Донесение следственной комиссии», – что до съезда депутатов, Сенат долженствовал бы учредить временное правление (из двух или трех членов Государственного Совета и одного члена из Тайного Общества, который был бы правителем дел оного), назначать и корпусных, и дивизионных командиров гвардии из людей, им известных и сдать им Петропавловскую крепость. При неудаче они полагали, как показывают согласно Трубецкой и Рылеев, выступить их города, чтобы стараться распространить возмущение». Тут же, на квартире Рылеева, были разговоры о цареубийстве и предложение Каховскому совершить этот акт, т. е. те действия, за которые особенно жестоко пострадали многие из заговорщиков.

Для приведения всего плана в исполнение главноначальствующим, или диктатором, был назначен князь Трубецкой.

На следующий день, (14 декабря) произошли известные события на Сенатской площади: возмущение части гвардии, неприбытие на площадь князя Трубецкого, передача начальствования князю Оболенскому, смерть графа Милорадовича, настойчивое требование предводителями восстания от императора Николая конституции, подавление возмущения пушечными выстрелами, арест некоторых из заговорщиков в тот же вечер…

Затем последовали деятельность следственной комиссии, Верховный уголовный суд, тяжкая кара декабристам…

Верховный суд прызнал за Оболенским следующие вины:

«Поручик князь Оболенский. Участвовал в умысле на цареубийство одобрением выбора лица, к тому предназначенного; по разрушении Союза Благоденствия установил вместе с другими тайное Северное Общество; управлял оным и принял на себя приуготовлять главные средства к мятежу; лично действовал в оных с оружием, с пролитием крови, ранив штыком графа Милорадовича, возбуждал других и принял на себя в мятеже начальство».

За эти преступления суд приговорил Оболенского к отсечению головы. При конфирмации смертная казнь была заменена ссылкою в каторжные работы без срока.

Приговор осужденным, сопровождаемый лишением их дворянского достоинства и всех других прав состояния (при этом был зажжен целый костер, в который бросались мундиры, ордена и другие знаки отличия осужденных), был объявлен им 14 июля 1826 года. В этот же день были повешены признанные судом главными виновниками заговора: П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, С. И. Муравьев-Апостол, М. И. Бестужев-Рюмин и П. А. Каховский.

Через три дня после того (17 июля) начальник главного штаба сообщил военному министру высочайшее повеление о немедленном отправлении восьми осужденных по назначению. В числе этих восьми был и Оболенский.

Издатель «Записок княгини М. H. Волконской», князь М. С. Волконский, приложил к ним, извлеченное из архивов III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, следующее подлинное по делу об отправке Волконского, Оболенского и др. лиц высочайшее повеление, изложенное в сообщении начальника главного штаба военному министру:

«Из числа приговоренных в каторжные работы – восемь человек, а именно: Сергея Трубецкого, Евгения Оболенского, Артамона Муравьева, Василия Давыдова, Якубовича, Сергея Волконского, Борисова 1-го и Борисова 2-го, немедленно отправить закованными в двух партиях, имея при каждом преступнике одного жандарма и при каждых 4-х одного фельдъегеря, в Иркутск к гражданскому губернатору Цейдлеру, коему сообщить Высочайшую волю, дабы сии преступники были употребляемы, как следует, в работу и поступлено было с ними во всех отношениях поустановленному на каторжных положению; чтобы он назначил для неослабного и строгого за ними смотрения надежного чиновника, за выбор коего он ответствует и чтобы он о состоянии их ежемесячно доносил в собственные руки Его Величества через Главный Штаб».

Кроме того, было приказано везти осужденных не через Москву, а по Ярославскому тракту.

На основании этого повеления, Оболенский уже 21 июля 1826 г. находился на пути в Сибирь. Многие подробности из жизни его там читатель найдет в прилагаемых здесь же «Воспоминаниях» самого Евгения Петровича, но некоторые сведения мы заимствуем еще из помещенных в «Историческом Вестнике», писем Оболенского к мужу его сестры, А. B. Протасьеву. В письме, написанном 12 марта 1830 года (первом письме из Сибири, отправленном притом нелегально), находятся, между прочим, такие строки:

«Милый друг и брат! Вот уже пятый год, что пера не брал в руки и не изливал никому своих чувствований: давно желал я сказать тебе то, что у меня на душе, давно хотел тебе передать то, что со мною было в продолжение сего долгого времени, но должен был покориться обстоятельствам… 21 июля 1826 года выехал я из крепости. Не стану я тебе говорить, что я чувствовал, расставаясь навсегда со всем тем, что оживляло мою жизнь… После трехнедельного пути достигли мы, наконец, Иркутска, откуда послали нас по заводам для назначенной нам каторжной работы. Я и Якубович попали на соловаренный завод (Усолье) в 60 верстах от Иркутска. Приехав к месту нашего назначения, дали нам неделю отдыха, после которого дали топоры в руки и послали в лес рубить дрова. Бодро пошли мы с Якубовичем с топором за поясом и начали валить лес, и крупный, и мелкий. Работа казалась сначала тяжелою, но впоследствии привычка несколько уменьшала её тягость. В течение шестинедельного нашего пребывания на сем заводе мы были свободны, жили на своей квартире, ходили на работу в которое время вздумается, и, признаюсь, самая каторга была довольно сносная, исключая отношений к местному начальству, которые везде и всегда довольно неприятны».

Такие сравнительно льготные условия жизни продолжались, однако, не долго, и 6 октября того же года Оболенский был уже в Иркутске, откуда немедленно его, вместе с другими, отправили в Нерчинск.

«Прибыв туда (в Нерчинск), – продолжает свое письмо Оболенский – послали нас в острог или, лучше сказать, в тюрьму, в которой поделаны были для каждого клетки в два аршина длины и в полтора ширины. Нас выпускали из клеток, как зверей, на работу, на обед и ужин и опять запирали. Работа была под землей на 70 и более сажень. Урочные наши работы были наравне со всеми каторжными в заводе, от которых мы отличались единственно тем, что нас держали после работы в клетках, а они все пользуются свободою, исключая тех, кой впадают после ссылки на заводы в преступления, за которые их наказывают и сажают на известное время в тюрьму. Не стану тебе описывать, любезный друг, подземное царство, которое ты можешь узнать от всякого, бывшего в горных заводах… Но ты можешь себе представить, каково нам было в тюрьме, если работа в горе была для нас временем приятнейшим, нежели заключение домашнее. Дни праздничные были для нас точно днями наказания: в душной клетке, где едва можно повернуться, миллион клопов и разной гадины осыпали тебя с головы до ног и не давали покоя. Присоедини к тому грубое обращение начальства, которое, привыкши обращаться с каторжными, поставляло себе обязательностью нас осыпать ругательствами, называя нас всеми ругательными именами. К тому же должен тебе сказать, что к нам приставлен был от Иркутского губернатора квартальный, который должен был смотреть за нами, а от горного начальства офицер горный, которому также поручено было смотреть за нами. Горное начальство боялось донесений квартального, и потому строгость умножало; квартальный же боялся горных, и таким образом нас окружали две неприязненные силы, которые старались только увеличить наши тягости. С февраля месяца на нас надели железа, а с весной нас велено употреблять только на работы над землею, что, по их мнению, значило облегчение в работе, а по нашему увеличение тягости работы, которая под землею легче. Впрочем, ко всему можно привыкнуть, исключая того, что оскорбляет человеческое достоинство. В сем последнем мы, действительно, получили облегчение, потому что начальник заводов (Бурнашов) реже начал нас посещать и потому мы уже не слышали слова слишком оскорбительные. К тому же присутствие наших истинных ангелов-хранителей, княгинь Трубецкой и Волконской, доставляло нам и отраду, и утешение… Оставленный отцом, не получая от него ни строки впродолжение двух лет, я думал, что обречен на всегдашнее забвение от него и от всех вас. Время хотя не примирило меня с сей мыслью, но, по крайней мере, заставило философствовать поневоле и убеждаться, что нет ничего постоянного в мире; так прожили мы, любезный друг, в Нерчинских рудниках или заводах, в Благодатском руднике, до октября месяца; тут повезли нас в Читу, где уже были собраны все нынешние жители Читинской тюрьмы. Нас было восемь в Нерчинске: Трубецкой, Волконский, Артамон Муравьев, Давыдов, Якубович, два брата Борисовых и я. Радостно обнялись мы с товарищами». В Чите условия жизни были гораздо лучше, чем в Нерчинске. Оболенский описывает их так: «целый день у нас, как в солдатских казармах, (т. е. в тех, в которых когда-то жили многие декабристы при своих полках), которые ты довольно часто посещал: шум, споры о предметах философских, ученых и тому подобное, которое большею частью служит к тому, чтобы убить часа три или четыре долгих наших дней. Встаю я рано, читаю, занимаюсь кой-чем умственным, пока все спят и тишина не нарушена; потом опять читаю, но для препровождения времени больше, нежели для занятия. Несколько часов в день посвящаю механическим трудам: столярничаю, шью или подобное что-нибудь делаю. На казенную работу ходим мы через день. Наша обязанность смолоть муки десять фунтов на ручных мельницах. Для меня работа не тяжела, потому что, слава Богу, силы физические доселе меня не оставляют; но для тех, у которых грудь слаба, работа эта тяжеленька. Летом начинаются у нас работы каждый день и утром и вечером: мы делаем дороги, починяем старые, ровняем улицы так, чтобы везде проехать, как шаром прокатить. Сверх того, у нас собственный наш огород: на сто человек заготовить запас на зиму – немаловажный труд: 105 гряд каждый день полить занимает, по крайней мере, часов пять или шесть в день. Осенью мы собираем овощи с гряд, квасим капусту, свеклу, укладываем картофель, репу, морковь и другие овощи для зимнего продовольствия и таким образом невидимо настает октябрь, и зимния долгия ночи опять заставляют обращаться к трудам умственным». Жизнь узников в Чите и затем Петровске, куда они были переведены летом 1830 года, известна из воспоминаний многих декабристов и потому на этом предмете мы больше останавливаться не будем: то же однообразие, та же монотонность в труде и отдыхе, та же тоска. Благодаря сокращениям сроков, являвшихся результатом различных торжественных событий русской жизни, Евгению Оболенскому пришлось пробыть в каторге не всю жизнь, а лишь до 1839 года, когда он был, наконец, перечислен в ссыльно-поселенцы и водворен на поселение сначала в Туринске, а затем Ялуторовске, Тобольской губернии. Там он провел в изгнании еще 17 лет жизни, прилагая усилия к тому, чтобы не дать себя окончательно заесть тоске и стараясь по возможности быть полезным окружавшим его людям. Известна та добрая память, которую оставили по себе декабристы во всей Сибири. Наконец, в 1856 году появился известный манифест, которым находившимся еще в живых декабристам, разрешалось «возвратиться с семействами из Сибири и жить, где пожелают в пределах Империи, за исключением только С.-Петербурга и Москвы».На основании этого манифеста, Оболенский возвратился в Россию, где и прожил, интересуясь всеми вопросами наступившей эпохи преобразований, еще почти десять лет. В это время у него началась, между прочим, переписка с тем самым Яковом Ростовцевым, который некогда был его сослуживцем, а теперь из подпоручика стал, разумеется, генерал-адьютантом, главным начальником военно-учебных заведений, графом… Известна та роль, которую играл Ростовцев в Николаевскую эпоху, известен и его «либерализм» в эпоху либеральную… Но мягкий, добрый и думавший уже о могиле Оболенский не помнил зла…

Последние годы своей жизни он провел в Калуге, где и скончался 26 февраля 1865 года на 64-м году жизни. Незадолго перед тем он похоронил одного из своих лучших друзей и соузников, М. М. Нарышкина, и написал сам теплый некролог усопшего, помещенный в № 3, за 1865 год аксаковской газеты – «День». Едва прошло две недели, как в той же газете появился и некролог Евгения Петровича Оболенского, написанный также его соузником, бароном А.Е. Розеном.

«Евгений Петрович Оболенский, – говорилось в этом некрологе – начал свое поприще в военной службе, был старшим адьютантом при начальнике всей пехоты гвардейского корпуса. В конце 1825 года кончилось его поприще и началось другое, новое, переполненное страданиями и лишениями всякого рода и продолжавшееся до 1856 года 21 августа, до манифеста Александра II». Далее следует прямо описание его кончины.

Вот каким осторожным и глухим языком только и возможно было говорить о крупном деятеле общественного движения времени царствования Александра I даже в знаменитую «эпоху великих реформ»…

Общественные движения в России в первую половину XIX в., т. 1, СПБ, 1905.

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/1338466/199368979.1a0/0_26f330_bfc0a350_XXXL.jpg

Евгений Петрович Оболенский. Копия с портрета неизвестного художника 1830-х гг.
Музей декабристов г. Петровск-Забайкальский.

0

16

КНЯЗЬЯ ОБОЛЕНСКИЕ

Село Акулинино, расположенное в юго-западной части Домодедовского района, с конца семнадцатого века принадлежало князьям Оболенским. В переписных книгах Боровского уезда за 1705 год сказано: «За стольниками за князьями Михаилом и Василием Матвеевыми, детьми Оболенскими, село Окулинино, в селе церковь Михаила Архангела, у церкви во дворе поп Иван Константинов с детьми Петром и Иваном, да в селе ж 15 дворов крестьянских, в них 69 человек».
Оболенские - древнейший русский княжеский род, ведущий свою родословную от Рюрика.
Родоначальник Оболенских - князь Константин Юрьевич, он являлся 13 коленом от Рюрика, получившим в свой удел город Оболенск. С тех пор эта отрасль князей и стала именоваться Оболенскими. Его дедом был князь Михаил Черниговский (1224-1246) в 1236-1239 и в 1241-1246 годах был Великим князем Киевским.
Историк Г.А. Власьев в книге «Потомство Рюрика» (изданной в Санкт-Петербурге в 1906-1917 годах) писал: «Род князей Оболенских представляет одну из самых замечательных отраслей потомства Рюрика. В XV и XVI столетиях ни один род не выставил, сравнительно с ним, столько заметных деятелей как на административном, так и, в особенности, на военном поприще. Представители его... способствовали великому князю Василию Васильевичу Темному победить крамолу Шемяки и тем спасти для России такую крупную царственную личность, как Иоанн III Васильевич, который, как и сын его... Василий Иоаннович, немало обязан был трудам и подвигам князей Оболенских в окончательном объединении и устроении Московского государства. Точно так же и в княжение Иоанна IV Грозного мы видим массу замечательных военных деятелей из рода князей Оболенских, до тех пор, пока бич этого Государя не коснулся самых лучших его членов и незаслуженными гонениями и казнями не уничтожил большинство их. После этого, во все продолжение XVII и XVIII столетий, род, как бы уставший от чрезмерной деятельности, не выделяет из своей среды почти ни одной выдающейся личности, и только в XIX веке и в настоящее время, как бы отдохнувший, снова является на поприще государственной деятельности».
Со времен царя Иоанна Грозного род князей Оболенских распался на значительное число колен, поэтому по прозвищу своих князей-родоначальников они получали в основном двойные фамилии. Многие колена угасли в XVI-XVII веках. Продолжаются колена Репниных, Тюфякиных и собственно Оболенских, представлявших собой две ветви, начинающиеся еще в 19 колене: первая, обширная, от князя Михаила Константиновича (Сухорукого) и вторая, не столь обширная, от князя Василия Константиновича, получившего прозвище «Белый» (их потом называли Оболенскими-Белыми).
У Михаила Константиновича Оболенского (Сухорукого) были сыновья: Федор, Андрей и Василий. У его сына Василия Михайловича были сыновья: Тимофей и Борис. У сына В.М. Оболенского, Бориса Васильевича, было трое сыновей, и только у одного из них, Андрея, было потомство - два сына: Венедикт и Федор.
Венедикт Андреевич Оболенский жил в семнадцатом веке, в 1626 году он из патриарших стольников пожалован в царские, в 1629-1630 годах - воевода в Арзамасе, а в 1638-1639 годах - воевода в Великих Луках. В 1645 году его назначают воеводой в Терки на Кавказ, где он занялся вопросами шелководства. Умер Венедикт Андреевич в 1651 году.
Венедикт Андреевич Оболенский был дедом вотчинников села Акулинино Михаила Матвеевича и Василия Матвеевича, их отец, Матвей Венедиктович, был стольником с 1658 года, с 1683 - окольничий. Умер Матвей Венедиктович в 1688 году.
Михаил Матвеевич Оболенский с 1686 года - стольник царицы Прасковьи Федоровны. В 1687-1692 годах он комнатный стольник царя Иоанна V Алексеевича. В 1721 году он ближний стольник и воевода Арзамасской провинции, в 1727 году он был послан в Сибирскую губернию. Василий Матвеевич был стольником царицы Прасковьи Федоровны, а с 1692 года - царский стольник. Он рано умер - в 1707 году.
У Михаила Матвеевича были сыновья: Иван Михайлович (1704-1776) и Александр Михайлович (1712-1767).
У Василия Матвеевича были сыновья: Петр Васильевич (умер в 1761 году) и Алексей Васильевич.
Петр Васильевич Оболенский - бригадир (офицерский чин с 1705 года - промежуточный между генерал-лейтенантом и майором), с 1714 - солдат лейб-гвардии Преображенского полка. В 1740 году он в чине полковника был назначен асессором Вотчинной коллегии, произведен в статские советники и назначен начальником Вотчинной коллегии, в 1751 году переименован в бригадиры.
У старшего сына Михаила Матвеевича, Ивана Михайловича, было четверо сыновей: Михаил, Яков, Александр и Петр. У старшего сына его, Михаила Михайловича, было трое сыновей: Андрей, Сергей и Иван. Андрей Михайлович Оболенский (1765-1830) был генерал-майором, его внук Николай Николаевич (1833-1898) - генерал-лейтенант, участник русско-турецкой войны в 1877-1878 годах, в 1891 году - командир Гвардейского корпуса, похоронен на Ваганьковском кладбище Москвы. Сын Н.Н. Оболенского Александр Николаевич (1872-1924) - генерал-майор, был полицеймейстером Петербурга, а затем губернатором Рязани.
А правнук Ивана Михайловича (1774-1838) Николай Леонидович Оболенский (1878-1960) - статский советник, губернатор Курска, Ярославля, позже Харькова.
У младшего сына Михаила Матвеевича, Александра Михайловича, был сын Петр Александрович (1742-1822), у которого было шесть сыновей: Андрей Петрович (1769-1851), Иван Петрович (1770-1855 Николай Петрович (1775-1820 Василий Петрович (1780-1834 Александр Петрович (1780-1855) и Сергей Петрович, родившийся в 1784 году.
Василий Петрович Оболенский - генерал-майор, в 1813 году сформировал 3-й Украинский казачий полк, в 1814 году - командир Украинской казачьей бригады. Он был участником сражения при Аустерлице в 1805 году.
Князь Петр Александрович Оболенский был женат на княжне Екатерине Андреевне Вяземской (1741-1811). Их сын Андрей Петрович был попечителем Московского учебного округа в 1817-1825 годах.
О П.А. Оболенском Петр Андреевич Вяземский написал «Записки» - очерк «Московское семейство старого быта». Екатерина Андреевна Оболенская (Вяземская) была тетей отца Петра Андреевича.
Четвертый сын их, Василий Петрович, - генерал-майор, участник похода 1805 года, сражения при Аустерлице, Отечественной войны 1812 года, заграничных походов русской армии 1813-1814 годов.
Пятый сын их, Александр Петрович, действительный тайный советник, в 1812 году в чине полковника он сформировал егерский батальон на средства великой княжны Екатерины Павловны и был его командиром в походах 1813-1814 годов. В 1825 году он был назначен губернатором Калуги, в 1826 году произведен в действительные статские советники, а в 1831 году - в тайные советники и назначен сенатором.
У П.В. Оболенского сын Николай Петрович родился в 1728 году, а Иван Петрович -второй сын (год рождения его неизвестен). Николай Петрович имел четверых сыновей, старший из них, Петр Николаевич, с 1797 года действительный статский советник. В 1792 году в чине ротмистра он уволен из гвардии. В 1797 году он был назначен тульским губернатором, а с 1798 года - правитель Вознесенской губернии. С 1826 года Петр Николаевич Оболенский в отставке.
Село Акулинино при жизни Петра Николаевича Оболенского являлось его вотчиной.
Второй сын П.Н. Оболенского, Евгений Петрович (1796-1865), был известным декабристом.
В 1817 году Е.П. Оболенский, прапорщик 1-й артиллерийской бригады, переведен в лейб-гвардии Павловский полк. В 1824 году он в чине поручика служил в Финляндском полку. В 1825 году Е.П. Оболенский - гвардии капитан, адъютант командующего пехотным гвардейским корпусом. Е. П. Оболенский - член Союза спасения и Союза благоденствия, один из основателей Северного общества декабристов, с 1823 года - член его Думы. Он поддерживал П.И. Пестеля в стремлении объединить Южное и Северное общества на республиканской основе. Е.П. Оболенский - активный участник восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года, был приговорен к лишению всех прав, состояния, княжеского достоинства и к смертной казни, замененной пожизненной каторгой, которую отбывал в Нерчинске. С 1839 года он на поселении в Сибири. В конце жизни он отошел от целей революционной деятельности и стал человеком религиозным. После амнистии 1856 года он поселился в Калуге. Ему было возвращено дворянское достоинство, а его детям было возвращено княжеское достоинство. Евгений Петрович Оболенский принимал активное участие в подготовке крестьянской реформы 1861 года.
Евгений Петрович Оболенский был женат на простой крестьянке, вольноотпущенной B.C. Барановой.
Сын Е.П. Оболенского, Иван Евгеньевич Оболенский (1850-1880), состоял простым земским врачом в Тарусе. А второй сын, Петр Евгеньевич, родившийся в 1851 году, также сам зарабатывал на свою жизнь своим трудом.
Внуки Е.П. Оболенского: Евгений Иванович, родившийся в 1 874 году, и Павел Иванович, родившийся в 1876 году, получили титул князей.
Евгений Петрович Оболенский в последние годы жизни много работал. Он написал «Воспоминания», которые вышли из печати в Лейпциге в 1861 году.
У Е.П. Оболенского было трое братьев: старший, Николай Петрович (1790-1847), -участник походов 1808-1809 и 1813-1814 годов, участник Отечественной войны 1812 года, за отличие в Отечественной войне произведен в штабс-капитаны, в 1813 году за взятие крепости Ченстоховы произведен в капитаны и сразу в майоры. В 1817 году он вышел в отставку в чине подполковника.
Второй брат - младше Евгения Петровича - Константин Петрович (1798-1861) - с 1814 года юнкер лейб-гвардии Павловского полка, в 1826 году - штабс-капитан. Он был арестован за принадлежность к движению декабристов, но по повелению царя Николая I был выпущен и переведен в егерский полк. В 1826 году он был уволен со службы, ему разрешили жить у отца в Москве.
Третий брат Е.П. Оболенского - младший, Дмитрий Петрович (1809-1854) - не мог принимать участие в движении декабристов, ему тогда было шестнадцать лет. Жизнь его в истории не запечатлена.
События декабря 1825 года отразились на князьях Оболенских. Петр Николаевич Оболенский, зная об участии сына в событиях 14 декабря, верил и не верил, но не допускал и мысли о суровой каре. Естественно, было прошение о помиловании сына до окончания следствия. Как могло быть иначе: его сын - адъютант командующего пехотой гвардейского корпуса генерал-адъютанта Бистрома. Ну и что же - его сын привел на Сенатскую площадь Московский полк и до конца оставался там, ну - ранил штыком генерала Милорадовича. Прошение П.Н. Оболенского к царю от 13 января 1926 года было отклонено. Для царя Николая I Е.П. Оболенский - преступник первой категории. Е.П. Оболенский из Петропавловской крепости в Иркутск был направлен закованным в кандалы. Смертный приговор и казнь на плахе «милостиво» заменены вечными каторжными работами. Заседания Московской управы Северного общества происходили в московском доме Оболенских на Новинском бульваре (с 1940 года улица Чайковского).
Дед Е.П. Оболенского, Николай Петрович Оболенский, упорно покупал земли - все новые и новые, покупал земли и под Москвой, и под Арзамасом, в Веневском, Курмышском и других уездах. Проектирование и строительство нового дома на Новинском бульваре он заказал известному архитектору М.Ф. Казакову: двухэтажный особняк с антресолями, с великолепным залом. При доме английский сад. Е.А. Сабанеевой, внучке декабриста, оставившей мемуары, хорошо запомнился этот дом.
Отец декабриста П.Н. Оболенский, владевший домом на Новинском бульваре, принимал участие в организации земского ополчения. Из Ховрина им было снаряжено одиннадцать человек.
Рассчитывать на поместья своего отца Евгению Петровичу Оболенскому не приходилось. Да и многие вотчины П.Н. Оболенского ушли еще при его жизни, наиболее известное имение - в Ховрине.
Евгений Петрович Оболенский оказался в Сибири сначала на солеваренном заводе в иркутском Усолье, в 1826 году он в Нерчинске, годом позже в Чите, потом на Петровском заводе. В 1839 году Е.П. Оболенский на поселении в Туринске, а в начале сороковых годов он переводится в Ялуторовск, там он женился.
Как много написано О декабристах!
В восстании декабристов участвовали дворяне-офицеры, принесшие победу в Отечественной войне 1812 года. И среди них князь Евгений Петрович Оболенский - потомок Рюрика!
Е.П. Оболенский в «Воспоминаниях о К.Ф. Рылееве» писал:
«...к началу 1825 г. вследствие ли темного, неразгаданного предчувствия или вследствие дум, постоянно обращенных на один и тот же предмет, возникло во мне самом сомнение, довольно важное для внутреннего моего спокойствия. Я его сообщил Рылееву. Оно состояло в следующем: я спрашивал самого себя, имеем ли мы право, как частные люди, составляющие едва заметную единицу в огромном большинстве населе-. ния нашего Отечества, предпринимать государственный переворот и свой образ Воззрения на государственное устройство налагать почти насильно на тех, которые, может быть, довольствуются настоящим, не ищут лучшего, если же ищут и стремятся к лучшему, то ищут и стремятся к нему путем исторического развития?
Сообщив свою думу Рылееву, я нашел в нем жаркого противника моему воззрению. Он говорил, что идеи не подлежат законам большинства или меньшинства...».
Находясь в Алексеевском равелине, Е.П. Оболенский получил послание от Рылеева в стихах:
...Весь мир как смрадная могила!
Душа из тела рвется вон.
Творец! Ты мне прибежище и сила.
Вонми мой вопль, услышь мой стон.
Приникни на мое моленье,
Вонми смирению души,
Пошли друзьям моим спасенье,
А мне даруй грехов прощенье
И дух от тела разреши!
«Кто поймет сочувствие душ, то невидимое соприкосновение, которое внезапно объемлет душу, когда нечто родное, близкое коснется ее, тот поймет и то, что я почувствовал при этих строках Рылеева! - написал Е.П. Оболенский. - Я молился, и кто может изъяснить тайну молитвы?»
Оболенский ответил: «Любезный друг! Какой бесценный дар прислал ты мне! Сей дар чрез тебя, как чрез ближайшего моего друга, прислал мне сам Спаситель... Я сам вчера молился со слезами».
Кем же был князь Е.П. Оболенский в событиях 14 декабря 1825 года? События декабря 1825 года называли по-всякому: восстание, революция, мятеж. К нему готовились, его готовили разные люди - военные.
Северное общество возглавлял князь полковник С.П. Трубецкой, а Южное возглавлял полковник П.И. Пестель.
Главным координатором деяния среди офицерства называют князя Евгения Петровича Оболенского. И хотя фигура Оболенского не столь заметна в бешеном круговороте накануне событий декабря 1825 года, но именно Оболенский упорно и неутомимо делал главное - практическое дело, без которого тайное общество могло лишь строить планы: он создавал боевой механизм. Боровков сказал о нем: «Деловитый, основательный ум, твердый, решительный характер, неутомимая деятельность в достижении предположенной цели... Оболенский был самым усердным сподвижником предприятия и главным, после Рылеева, виновником мятежа в Петербурге».
На допросах следователей лидеры общества часто отсылали с вопросами относительно связей с офицерами гвардейских полков к Оболенскому, который держал эти связи в своих руках.
О князе Оболенском было общее мнение как о стратеге. Евгений Петрович Оболенский был начальником штаба восстания.
Историки, изучавшие декабрьское восстание 1825 года, пришли к выводу, что из трех лидеров, на которых держалась подготовка к восстанию, - Трубецкого, Рылеева, Оболенского - только Оболенский до конца и с полным достоинством прошел день 14 декабря.
Декабристы, а точнее главные лидеры из них, считали своим идеологом известного «декабриста без декабря» Николая Ивановича Тургенева (1789-1871), жившего с 1824 года по 1857 год за границей и не участвовавшего в восстании на Сенатской площади, но столь много сделавшего для его подготовки. Н.И. Тургенев, фанатик одной цели - уничтожения рабства, прекращения крепостной зависимости российских крестьян, говорил: «Живу мыслью о будущем счастье России». «Россия невероятно терпелива. Удивительно, как мало чувствующих людей даже между теми, которые размышляют», - с болью писал Н.И. Тургенев своему другу М.Ф. Орлову.
Тургенев говорил: «Я ничего не вижу в жизни, кроме этого прелестного идеала, называемого Отечеством, - оно моя религия, моя любовь, мое бессмертие души, мое всё... Ни о чем никогда не думаю, как о России».
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян...
Так написал А.С. Пушкин о Н.И. Тургеневе (он был хром) и о будущих петербургских декабристах в 10-й главе романа «Евгений Онегин» (1823-1831 гг.). Пушкин не читал ни писем Тургенева, ни его дневников и ни его книгу «Россия и русские», которая появилась спустя десять лет после гибели поэта.
По поводу восстания А.С. Грибоедов с горечью изрек: «Сто поручиков хотят перевернуть Россию».
Н. И. Тургенев утверждал: «Все в России должно быть сделано правительством, ничто самим народом». И теоретически он планировал этапы реформы по пятилетиям. И было это в начале девятнадцатого века.
В 1873-1875 годах служителем по выбору предводителей московского дворянства был статский советник Василий Андреевич Оболенский (1818-1883) - потомок Ивана Михайловича Оболенского. В 1858 году В.А. Оболенский был избран членом Московского губернского комитета по улучшению быта крестьян и членом Московского попечительства о бедняках, был почетным гражданином города Подольска. Он основал в 1864 году в селе Акулинино народное училище. Это одно из самых первых училищ на Домодедовской земле. В тридцатые годы в Акулининской школе был директором Александр Кузьмич Бердышев, в 1938 году он был назначен директором домодедовской средней школы № 3, которую возглавлял до 1950 года.
По «сведениям о сельских селениях Подольского уезда», на 1852 год проживали в селе Троицком князь Андрей Петрович Оболенский, а на Домодедовской земле его вотчиной была деревня Тупицыно, в селе Меньшове жил князь Иван Петрович Оболенский.
В Акулинине при Оболенских - владельцах селом - в 1705 году было 15 дворов крестьян: в селе жило 69 крестьян. Спустя полтора столетия, в 1852 году, при тех же владельцах в селе было 18 дворов и 177 жителей - в каждом доме жила семья из 9 или 10 человек. Спустя снова полтора столетия, к 2002 году, в селе Акулинино осталось 18 домов.
Так будем помнить, что в недалеком историческом прошлом село Акулинино было вотчиной знаменитых князей Оболенских - потомков Рюрика!

Николай Чулков. Из цикла "История края в лицах".

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/1110316/199368979.1a0/0_26f331_25f3813b_XXXL.jpg

Н.С. Оболенская. Портрет Евгения Петровича Оболенского. 1858 г.
Картон, гуашь. 18 х 17,5. На обороте надпись: "Нарисовала съ натуры княжна Наталия Сергеевна Оболенская 1858 февр. 25". Очень редкая публикация.



Е. П. Оболенский
Воспоминание о Рылееве

Начало моего знакомства с Кондратием Федоровичем Рылеевым было началом искренней, горячей к нему дружбы. Наверное не помню, по кажется мне — это было в 1822 году, т. е. после возвращении гвардейского корпуса из Бешенковичей, т. е. после предполагаемого похода за границу против революционных движений в Италии. Рылеев в то время только что издал «Войнаровского» и готовил к печати свои «Думы». Имя его было известно между литераторами, а свободолюбивое направление его мыслей обратило на него внимание членов Тайного общества. Иван Иванович Пущин первый, кажется, познакомился с ним и, по разрешении Верховной Думы принял его в  число членов Общества. Сблизившись с Кондратием Федоровичем с первых дней знакомства, не могу не сказать, что я вверился ему всем сердцем н нашел в нем ту взаимную доверенность, которая так драгоценна во всяком возрасте человеческом, по наиболее ценится во дни молодости, где силы души ищут простора, ищут обширнейшего круга деятельности. Это стремление удовлетворялось отчасти вступлением в члены Тайного общества. Союз Благоденствия, — так оно называлось, — удовлетворял всем благородным стремлениям тех, которые искали в жизни не одних удовольствии, но истинной нравственной пользы собственной и всех ближних. Трудно было устоять против обаяний Союза, которого цель была: нравственное усовершенствованно каждого  из  членов; обоюдная помощь  для достижения цели; умственное образование как орудие для разумного понимания всего, что являет общество в гражданском, устройстве и нравственном направлении; наконец, направление современного общества посредством личного действия каждого члена в своем особенном кругу, к разрешению важнейших вопросов, как политических общих, так и современных, тем влиянием, которое мог иметь каждый член, и личным своим образованием и тем нравственный характером, которые в нем предполагались. В дали туманной, недосягаемой виднелась окончательная цель — политическое преобразование отечества, — когда все брошенные семена созреют и образование общее сделается доступным для массы народа. Нетрудно было усвоить Рылееву все эти начала, при его пылкой, поэтической душе и восприимчивой натуре. Он с первого шага ринулся на открытое ему поприще и всего себя отдал той высокой идее, которую себе усвоил1

Скажу несколько слов о его наружности и первоначальной службе. Роста он был среднего. Черты лица его составляли довольно правильный овал, в котором ни одна черта резко не обозначалась пред другою. Волосы его были черны, слегка завитые, глаза темные, с выражением думы и часто блестящие при одушевленной беседе; голова, немного наклоненная вперед, при мерной поступи показывала, что мысль его всегда была занята тою внутреннею жизнию, которая, выражаясь в вдохновенной песне, когда приходила минута вдохновения, в другие времена искала осуществления той идеи, которая была побудительным началом всей его деятельности. Образование он получил в 1-м кадетском корпусе и начал службу в артиллерии. В беседах с ним я слышал, что его молодость была бурная; но подробностей об этом периоде его жизни я не слыхал, и мне не случалось даже быть знакомым с его товарищами по службе в этом периоде его жизни на военном поприще. Он женился рано, но любви и, кажется, не с полным одобрением его старушки-матери, Настасьи Федоровны Рылеевой, жившей в малой деревушке, в 60-ти верстах от Петербурга около села Рождествена2. Жена его, Наталья Михайловна, любила его с увлечением; маленькая дочь Настенька, тогда еще четырех или пяти лет,— маленькая, смугленькая и живая, одушевляла своим присутствием его домашнюю жизнь. О его общественной служебной жизни я не много могу сказать. Сначала он служил заседателем в Петербургской уголовной палате, вместе о Ив. Ив. Пущиным, который променял мундир конногвардейской артиллерии на скромную службу, надеясь на этом поприще оказать существенную пользу и своим примером побудить и других принять на себя обязанности, от которых дворянство устранялось, предпочитая блестящие эполеты той пользе, которую они могли бы принести, внося в низшие судебные инстанции тот благородный образ мыслей, те чистые побуждения, которые украшают человека и в частной жизни, и на общественном поприще, составляют надежную опору всем слабым и беспомощным, всегда и везде составляющим большинство, коего нужды и страдания едва слышны меньшинству богатых и сильных3. Впоследствии Рылеев перешел правителем дел в Американскую компанию и занимал скромную квартиру в доме Компании4. Как поэт, он пользовался знакомством и дружбою многих литераторов того времени. У Николая Ивановича Греча собиралась в то время раз в неделю вся литературная семья. Рылеев был одним из постоянных его собеседников. В особенности был он дружен с Александром Александровичем Бестужевым, которого, кажется, он и принял в члены Общества. Вместе с ним вступил также в члены Общества его брат Николай Александрович и меньший их брат Петр, рано кончивший земное свое поприще5.Александр Бестужев и тогда уже начинал литературное свое поприще повестями, которые по живости слога обещали блестящее развитие, впоследствии им так хорошо оправданное. Тут же должно вспомнить и Александра Осиповича Корниловича, офицера гвардейского Генерального штаба, который усердно и с любовью трудился над памятниками Петровского времени и изложил плоды своих трудов в простом рассказе, возбудившем общее сочувствие к изложенному им предмету6. И у Рылеева собирались нередко литераторы и многие из близких его знакомых и друзей. Тут, кроме вышеименованных, бывали: Вильгельм Карлович Кюхельбекер, товарищ Пущина по Лицею, Фаддей Венедиктович Булгарин, Федор Николаевич Глинка, Орест Сомов, Никита Михайлович Муравьев, князь Сергей Петрович Трубецкой, князь Александр Иванович Одоевский и многие другие, коих имен не упомню. Беседа была оживлена не всегда предметами чисто литературными; нередко она переходила на живые общественные вопросы того времени, по общему направлению большинства лиц дружеского собрания. Наталья Михайловна, как хозяйка дома, была внимательна ко всем и скромным своим обращением внушала общее к себе уважение.

Его общественная деятельность, по занимаемому им месту правителя дел Американской компании, заслуживали бы особенного рассмотрения по той пользе, котирую он принес Компании и своею деятельностью, и, без сомнения, более существенными заслугами потому, что не прошло и двух лет со времени вступления егo в должность, правление Компании выразило ему свою благодарность, подарив ему дорогую енотовую шубу, оцененную в то время в семьсот рублей7.

На воспоминании того времени могу только вспомнить, что его сильно тревожила вынужденная, в силу трактата с Северо-Американским союзом, передача североамериканцам основанной нами колонии Росс, в Калифорнии, которая могла быть для нас твердой опорной точкой для участия в богатых золотых приисках, столь прославившихся впоследствии8. По случаю этой важной для Американской компании меры, Рылеев, как правитель дел, вступил в сношения с важными государственными сановниками и в последствии времени всегда пользовался их расположением. Наиболее же благосклонности оказывал ему Михаил Михайлович Сперанский и Николай Семенович Мордвинов9.

В этом периоде времени, т. е. в конце 1823 года или в начале 1824 г., прибыл в Петербург Павел Иванович Пестель, имевший поручение от членов Южного общества войти в сношения с членами Северного, дабы условиться насчет совокупного действия всех членов Союза; этот приезд имел решительное влияние на Рылеева. Здесь нужно обратить внимание на замечательную личность Павла Ивановича Пестеля. Не имев случая сблизиться с ним, я могу только высказать впечатление, им на меня произведенное. Павел Иванович был в то время полковником и начальником Вятского пехотного полка. Роста небольшого с приятными чертами лица, Павел Иванович отличался умом необыкновенным, ясным взглядом на предметы самые отвлеченные и редким даром слова, увлекательно действующим на того, кому он доверял свои задушевные мысли. В Южном общества он пользовался общим доверием и был избран, с самого основания Общества, в члены Верховной Думы. Его взгляд на действия Общества и настоящую цель оного соответствовал его умственному направлению, которое требовало во всем ясности, определенной цели и действий, направленных к достижению этой цели. «Русская Правда», им написанная, составляла программу, им предлагаемую для политического государственного устройства. Цель его поездки в Петербург состояла в том, чтобы согласить Северное общество на действия, сообразные с действиями Южного. Членами Верховной Думы в Петербурге в то время были: Трубецкой, Никита Михайлович Муравьев и я. На первом совещании с нами Павел Иванович с обычным увлекательным даром слова объяснил нам, что неопределенность цели и средств к достижению оной давала обществу характер столь неопределенный, что действия каждого члена отдельно терялись в напрасных усилиях, между тем как, быв направлены к определенной и ясно признанной цели, могли бы служить к скорейшему достижению оной. Эта мысль была для нас не новою: давно уже на совещаниях наших она была обсуживаема и составляла предмет думы каждого из нас, но не была еще облечена в определенную форму. Предложение Павла Ивановича представляло эту форму и было привлекательно как плод долгих личных соображении ума светлого и в особенности украшенного его убедительным даром слова. Трудно было устоять против такой обаятельной личности, как Павел Иванович. Но при всем достоинстве его ума и убедительности слова каждый из нас чувствовал, что, единожды приняв предложение Павла Ивановича, каждый должен отказаться от собственного убеждения и, подчинившись ему, идти по пути, указанному им. Кроме того, мы не могли дать решительного ответа, не предложив его сначала членам Общества, наиболее облеченным доверием общим. Многие из них были в отсутствии, и потому мы отложили решительный ответ до того времени, когда представится возможность сообщить предложение тем, которых доверенность нас поставила на занимаемое нами место. Павел Иванович, познакомившись чрез нас с Кондратом Федоровичем, сблизился с ним и, открыв ему свои задушевные мысли, привлек его к собственному воззрению на цель Общества и на средства к достижению оной. Кажется, это сближение имело решительное влияние на дальнейшие политические действия Рылеева. Вскоре после отъезда Пестеля князь Трубецкой был назначен дежурным штаб-офицером 5-го пехотного корпуса, которого главная квартира находилась в Киеве. На его место был избран членом Думы Кондратий Федорович10(...)

Во второй половин 1822 года родилась у Рылеева мысль издания альманаха, с целию обратить предприятия литературное в коммерческое. Цель Рылеева и товарища его в предприятии, Александра Бестужева, состояла в том, чтобы дать вознаграждение груду литературному, более существенное, нежели то, которое получали до того времени люди, посвятившие себя занятиям умственным. Часто их единственная награда состояла в том, что они видели свое имя, напечатанное в издаваемом журнале; сами же они, приобретая славу и известность, терпели голод и холод и существовали или от получаемого жалованья, или от собственных доходов с имений или капиталов. Предприятие удалось. Все литераторы того времени согласились получить вознаграждение за статьи, отданные в альманах: в том числе находился и Александр Сергеевич Пушкин. «Полярная Звезда» имела огромный успех и вознаградила издателей не только за первоначальные издержки, но доставила им чистой прибыли от 1500 до 2000 рублей11.

Таким образом, начался 1825 год, который встречен был нами с улыбкою радости и надежды. Я встретил его дома, в семье родной. Получив 28-дневный отпуск, я воспользовался им, чтобы возобновить прерванные сношения со многими из членов Общества, переехавшими по обязанностям службы в Москву. Исполнив эту цель моей поездки и утешившись ласками престарелого родителя и милых сестер, я возвратился в конце января в Петербург. Я нашел Рылеева еще занятого изданием альманаха, а по делам общества все находилось в какой-то затишье. Многие из первоначальных членов находились вдали от Петербурга: Николай Иванович Тургенев был за границей; Иван Иванович Пущин переехал в Москву, кн. Сергей Петрович Трубецкой был а Киеве; Михаила Михайлович Нарышкин был также в Москве. Таким образом, наличное число членов Общества в Петербурге было весьма ограничено. Вновь принятые были еще слишком молоды и неопытны, чтобы вполне развить собою цель и намерения Общества, и потому они могли только приготовляться к будущей деятельности чрез постоянное взаимное сближение и обоюдный обмен мыслей в чувств в известные, периодически назначенные дни для частных совещаний. Так незаметно протекал 1825 год.

Помню из этого времени появление Каховского, бившего офицера лейб-гренадерского полка и приехавшего в Петербург по каким-то семейным делам. Рылеев был с ним знаком, узнал его короче и, находя в нем душу пылкую, принял его в члены Общества. Лично я его мало знал, но, по отзыву Рылеева, мне известно, что он высоко ценил его душевные качества. Он видел в нем второго Занда. Знаю также, что Рылеев ему много помогал в средствах к жизни и не щадил для него своего кошелька12

К этому времени, т. е. к началу осени 1825 г., вследствие ли темного, не разгаданного предчувствия или вследствие дум, постоянно обращенных на один и тот же предмет, возникло во мне самом сомнение, довольно важное для внутреннего моего спокойствия. Я его сообщил Рылееву. Оно состояло в следующем: я спрашивал самого себя, — имеем ли мы право, как частные люди, составляющие едва заметную единицу в огромном большинстве населения нашего отечества, предпринимать государственный переворот и свой образ воззрения на государственное устройство налагать почти насильно на тех, которые, может быть, довольствуясь настоящим, не ищут лучшего; если же ищут и стремятся к лучшему, то ищут и стремятся к нему путем исторического развития? Эта мысль долго не давала мне покоя в минуты и часы досуга, когда мысль проходит процесс самоиспытания. Может быть, она родилась во мне вследствие слова, данного нами Пестелю, и решения, принятого нами, воспользоваться пли переменою царствования, или другим важным политическим событием для исполнения окончательной цели Союза, т. е. для государственного переворота теми средствами, которые будут готовы к тому времени.

Сообщив свою думу Рылееву, я нашел в нем жаркого противника моему воззрению. Его возражения были справедливы. Он говорил, что идеи не подлежат законам большинства или меньшинства; что они свободно рождаются и свободно развиваются в каждом мыслящем существе; далее, что они сообщительны и если клонятся к пользе общей, если они не порождения чувства себялюбивого и своекорыстного, то суть только выражения несколькими лицами того, что большинство чувствует, но не может еще выразить. Вот почему он полагал себя вправе говорить и действовать в смысле цели Союза, как выражения идеи общей, еще не выраженной большинством, и полной уверенности, что едва эти идеи сообщатся большинству, оно их примет и утвердит полным своим одобрением. Доказательством сочувствия большинства он приводил бесчисленные примеры общего и частного неудовольствия на притеснения, несправедливости, и частные, и проистекающие от высшей власти; наконец, приводил примеры свободолюбивых идеи, решившихся почти самобытно в некоторых лицах как купеческого, так и мещанского сословия, с коими он бывал в личных сношениях. Чувствуя и ценя справедливость его возражении, я понимал, однако ж, что если идеи истины, свободы, правосудия составляют необходимую принадлежность всякого мыслящего существа и потому доступны и понятны каждому, то форма их выражения или выражение их в поступке подлежит некоторым общим законам, которые должны быть выражением одной общей идеи. Бедняк, по чувству справедливости, может сказать богатому: удели мне часть твоего богатства. Но если он, получив отказ, решится, по тому же чувству правды, отнять у него эту часть силою, то своим поступком он нарушит самую идею справедливости, которая в нем возникла при чувстве своей бедности. Я понимал также, что государственное устройство есть выражение или осуществление идей свободы, истины и правды; но форма государственного устройства зависит не от теоретического воззрения, а от исторического развития народа, глубоко лежащего в общем сознании, в общем народном сочувствии. Я смутно понимал также, что кроме законов уголовных, гражданских и государственных, как выражения идей свободы, истины и правды, в государственном устройстве должно быть выражение идеи любви высшей, связующей всех в одну общую семью. Ее выражение есть Церковь. Много и долго спорили мы с Рылеевым или, лучше сказать, обменивались идеями, чувствами и воззрениями. Ежедневно в продолжение месяца или более или он заезжал ко мне, или я приходил к нему, и в беседе друг с другом проводили мы часы и расставались, когда уже утомлялись от долгой в поздней беседы. В этих ежедневных беседах вопросы были и философские и религиозные. Но после многих отступлений Рылеев приходил к теме, заданной мною сначала. Я видел, что он понимал ее как охлаждение с моей стороны к делу Общества и потому его усилия клонились к тому, чтобы не допускать меня до охлаждении13(...).

Накануне присяги все наличные члены Общества собрались у Рылеева14. Все единогласно решили, что ни противиться восшествию на престол, ни предпринять что-либо решительное в столь короткое время было невозможно. Сверх того положено было, вместе с появлением нового императора, действия Общества на время прекратить. Грустно мы разошлись по своим домам, чувствуя, что надолго, а может быть и навсегда, отдалилось осуществление лучшей мечты нашей жизни! На другой же день весть пришла о возможном отречении от престола нового императора. Тогда же сделалось известным и завещание покойного, и вероятное вступление на престол великого князя Николая Павловича. Тут все пришло в движение и вновь надежда на успех блеснула во всех сердцах. Не стану рассказывать о ежедневных наших совещаниях, о деятельности Рылеева, который, вопреки болезненному состоянию (у него открылась в это время жаба) употреблял всю силу духа на исполнение предначертанного намерения — воспользоваться переменою царствования для государственного переворота15.

Действия Общества и каждого из членов обнародованы в докладе Комиссии и сентенции Верховного уголовного суда. Нельзя отрицать истины, выраженной фактами, но по совести могу и должен сказать, что и горячечном бреду человек говорит то, чего после не помнит. Так и тут. Все, что было сказано в минуты, когда воображение, увлекаемое сильно восторженным чувством, выговаривало в порыве увлечения, не может и не должно быть принято за истину. Но Верховный суд не мог быть тайным свидетелем того, что происходило на совещаниях, не мог вникать в нравственное состояние каждого. Он произносил приговор над фактом, а факт был неопровержим! Покроем завесою прошедшее! Настал день 14-го декабря. Рано утром я был у Рылеева; он давно уже бодрствовал. Условившись в действиях дальнейших, я отправился к себе домой, по обязанностям службы. Прибыв на площадь вместе с приходом Московского полка, я нашел Рылеева там. Он надел солдатскую суму и перевязь и готовился стать в ряды солдатские. Но вскоре нужно было ему отправиться в лейб-гренадерский полк для ускорения его прихода. Он отправился по назначению, исполнил поручение; но с тех пор я уже его не видал. Много перечувствовалось в этот знаменательный день; многое осталось запечатленным в сердечной памяти чертами неизгладимыми. Я и многие со мною изъявляли мнение против мер, принятых в этот день Обществом, но неминуемость близкая, неотвратимая заставила отказаться от нравственного убеждения в пользу действия, к которому готовилось Общество в продолжение стольких лет. Не стану говорить о возможности успеха; едва ли кто из нас мог быть в этом убежден! Каждый надеялся на случаи благоприятный, на неожиданную помощь, на то, что называется счастливою звездою; но, при всей невероятности успеха, каждый чувствовал, что обязан Обществу исполнить данное слово — обязан исполнить свое назначение, и с этими чувствами, этими убеждениями в неотразимой необходимости действовать каждый стал в ряды. Действия каждого известны.

15-го декабря я был уже в Алексеевской равелине. После долгого, томительного дня наконец я остался один. Это первое отрадное чувство, которое я испытал в этот долгий, мучительный день. И Рылеев был там те, но я этого не знал. Моя комната была отдалена от всех прочих номеров; ее называли офицерскою. Особый часовой стоял на страже у моих дверей. Немая прислуга, немые приставники, все покрывалось мраком неизвестности.

Но из вопросов комиссии я должен был убедиться, что и Рылеев разделал общую участь. Первая весть мною от него получена была 21-го января; при чтении этих немногих строк радость моя была неизъяснима16.Теплая душа Рылеева не переставала любить горячо, искренно; много отрады было в этом чувстве. Я не мог отвечать ему; я не имел искусства уберечь перо, чернила и бумагу; последняя всегда была номерована; перо, чернильница — в одном экземпляре; ни посудки для чернил, ни места, куда бы спрятать; все так было открыто в моей комнате, что я не находил возможности спрятать что-нибудь (...)

Раз добрый наш сторож приносит два кленовых листа и осторожно кладет их в глубину комнаты, в дальний угол, куда не проникал глаз часового, Он уходит — я спешу к заветному углу, поднимаю листья и читаю:

Мне тошно здесь, как на чужбине;

Когда я сброшу жизнь мою?

Кто даст крыле мне голубине,

Да полечу и почию.

Весь мир как смрадная могила!

Душа из тела рвется вон.

Творец! Ты мне прибежище и сила,

Вонми мой вопль услышь мой стон:

Приникни на мое моленье,

Вонми смирению души,

Пошли друзьям моим спасенье,

А мне даруй грехов прощенье

И дух от тела разреши!17

Кто поймет сочувствие душ, то невидимое соприкосновение, которое внезапно объемлет душу, когда нечто родное, близкое коснется ее, тот поймет и то, что я; почувствовал при чтении этих строк Рылеева! То, что мыслил, чувствовал Рылеев, сделалось моим; его болезнь сделалась моею, его уныние усвоилось мне, его вопиющий голос вполне отразился в моей душе! К кому же мог я обратиться с новою моею скорбию, как не к Тому, к которому давно уже обращались все мои чувства, все тайные помыслы моей души? Я молился, и кто может изъяснить тайну молитвы? Если можно уподобить видимое невидимому, то скажу: цветок, раскрывший свою чашечку лучам солнечным, едва вопьет их в себя, как издает благоухание, которое слышно всем, приблизившимся к цветку. Неужели это благоухание, издаваемое цветком, не впивается и лучом, которым оно было вызвано? Но если оно впивается лучом, то им же возносится к тому источнику, от коего получило начало! Так уподобляя видимое невидимому — сила любви вечной, коснувшись души, вызывает молитву, как благоухание, возносимое тому, от кого получило начало! Кончилась молитва. У меня была толстая игла и несколько клочков серой обверточной бумаги. Я накалывал долго в возможно сжатой речи все то, что просилось под непокорное орудие моего письма, и, потрудившись около двух дней, успокоился душой и передал свою записку тому же доброму сторожу. Ответ не замедлил. Вот он:

«Любезный друг! Какой бесценный дар прислал ты мне! — Сей дар чрез тебя, как чрез ближайшего моего друга, прислал мне сам спаситель, которого давно уже душа моя исповедует. Я ему вчера молился со слезами. О, какая была эта молитва, какие были эти слезы и благодарности, и обетов, и сокрушения, и желаний за тебя, за моих друзей, за моих врагов, за мою добрую жену, за мою бедную малютку, словом, за весь мир! Давно ли ты, любезный друг, так мыслишь? Скажи мне: чужое оно или твое? Ежели эта река жизни излилась из твоей души, то чаще ею животвори твоего друга. Чужое оно или твое, но оно уже мое, так как и твое, если и чужое. Вспомни брожение ума моего около двойственности духа и вещества»18.

Радость моя была велика при получении этих драгоценных строк; но она была неполная, до получения следующих строф,  писанных также на кленовых листах:

О милый друг, как внятен голос твой,

Как утешителен и сладок:

Он возвратил душе моей покой

И мысли смутные привел в порядок.

Спасителю, сей истине верховной,

Мы подчинить от всей души должны

И мир вещественный и мир духовный.

Для смертного ужасен подвиг сей,

Но он к бессмертию стезя прямая;

И благовествуя, мой друг, речет о ней

Сама нам истина святая:

Блажен, кого Отец мой изберет,

Кто истины здесь будет проповедник;

Тому венец, того блаженство ждет,

Тот Царствия небесного наследник.

Как радостно, о друг любезный мой,

Внимаю я столь сладкому глаголу,

И как орел на небо рвусь душой,

Но плотью увлекаюсь долу.

Блажен, кто ведает, что бог един —

И мир, и истина, и благ наше;

Блажен, сей дух, над плотью властелин,

Кто твердо шествует к христовой чаше.

Прямой мудрец - он жребий свой вознес,

Он предпочел небесное земному,

И, как Петра, ведет его Христос

По треволнению мирскому.

Душою чист и сердцем прав,

Перед кончиною подвижник постоянный,

Как Моисей с горы Навав,

Узрит он край обетованный.

Это была последняя, лебединая песнь Кондратия Федоровича19. С того времени он замолк, и кленовые листы не являлись уже в заветном углу моей комнаты. Между тем Верховный суд оканчивал порученное ему дело. Нас приводили, показывали подписанные нами показания. Я не знал, для чего меня спрашивают, не знал, что, вместо следствия, Верховный суд уже окончательно решил нашу участь; видел мои показания, отвечал, что признаю их за свои. Скоро настал день 9-го июля20. Нас собрали в залы комендантского дома, Радость была велика при встрече с друзьями, с коими так давно мы жили в разлуке. Напрасно, однако ж, я искал Кондратия Федоровича и прочих четверых. Смутно я понимал, что они избраны из среды нас для испытания высшего, нежели то, которое нам предстояло. Вошли мы в залу: знакомые и незнакомые лица сидели в парадных мундирах и безмолвно смотрели на нас. Обер-прокурор громко прочел сентенцию каждого. Я выслушал свой приговор как-то равнодушно: в эти минуты нет времени на размышление, и будущность, нам предстоявшая, коснувшись слуха, не представляла никакого ясного понятия о ее истинном значении. Мы вышли, и нас повели обратно, но не в прежний Алексеевский равелин. Мне назначено было пребывание в Кронверкской куртине. В длинном и широком коридоре указали мне на дверь; я вошел в маленькую комнату, дощатой перегородкой отделенную от соседнего номера. Я удивился близкому соседству, от которого отвык в продолжении шести месяцев. Вечером на другой день приходит наш постоянный собеседник, постоянный утешитель, который, с первых дней заключения, свято исполнявший свой долг как священник, как духовный отец, единственный друг заключенных, Петр Николаевич Мысловский, протоиерей Казанского собора; он зашел к каждому, чтобы по возможности приготовить к предстоявшему исполнению приговора. Зная его скромность в отношении тех предметов, которые не входили в прямую его обязанность как священника, я не смел спросить его сначала о предстоящей участи пятерых, отделенных от нас и избранных к высшему испытанию. Наконец перед уходом его я решился спросить: что же будет с нами? Когда он прямо отвечать не мог, он всегда отвечал загадочно. Его последние слова в этот день были: «Конфирмация - Декорация». Я понял, что испытание будет, но что оно кончится помилованием, и он был в этом убежден, и он надеялся. Надежды не сбылись.

Вот последнее, предсмертное письмо Кондратия Федоровича к жене его, Наталье Михайловне <..>21

Настала полночь. Священник с святыми дарами вышел от Кондратия Федоровича, вышел и от Сергея Ивановича Муравьева-Апостола, вышел и от Петра Каховского, вышел и от Михаила Бестужева. Пастор напутствовал Павла Ивановича Пестеля. Я не спал, нам велено было одеваться. Я слышал шаги, я слышал шепот, но не понимал их значения. Прошло несколько времени, слышу звук цепей, дверь отворилась на противуположной стороне коридора. Цепи тяжко зазвенели, слышу протяжный голос друга неизменного, Кондратия Федоровича Рылеева. «Простите, простите, братья!» — и мерные шаги удалились к концу коридора. Я бросился к окошку. Начинало светать: вижу взвод Павловских гренадер и знакомого мне поручика Пальмана, вижу всех пятерых, окруженных гренадерами, с примкнутыми штыками. Знак подан, и они удалились. И нам сказано было выходить, и нас повели те же гренадеры, и мы пришли на эспланаду перед крепостью. Все гвардейские полки были в строю, вдали я видел пять виселиц, видел пятерых избранных, медленно приближавшихся к месту роковому22. Еще в ушах моих звенели слова: «Конфирмация — Декорация», еще надежда по оставляла меня. С нами скоро кончили, переломили шпаги, скинули одежды и бросили в огонь, потом, надев халаты, тем же путем повели обратно в ту же крепость. Я опять занял тот же номер Кронверкской куртины.

Осужденные были готовы. Священник Петр Николаевич был с ними; он подходит к Кондратию Федоровичу и говорит слово увещательное. Кондратий Федорович взял его руку, поднес к сердцу в говорит: «Слышишь, отец, оно не бьется сильнее прежнего». Все пятеро взошли на место казни, и казнь свершилась безвозвратно23.

«Общественные движения в России в первую половину XIX века», т. I. СПб., 1905, с. 233–251;

Девятнадцатый век, кн. I, с. 326–332.

Примечания
Сост. и примечания Р. В. Иезуитовой, Я. Л. Левкович, И. Б. Мушиной. <…>

«Воспоминания о Рылееве» были напечатаны как отдельная работа в ряде заграничных изданий: в газете В. П. Долгорукова «Будущность» (1861); в «Русском заграничном сборнике» (т. IV); в кн. Рылеев К. Ф. Полн. собрание соч. Лейпциг, 1861; в сб.: Девятнадцатый век (кн. I, с. 312–332) и др. См. подробней: «История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях». Т. 2. Ч. 1. С. 184. Познакомившись с публикацией «Воспоминаний о Рылееве» на страницах газеты «Будущность», В. И. Штейнгель написал заметки, в которых уточнил сообщаемые Оболенским сведения и исправил ряд ошибочных утверждений. (см. «Замечания декабриста Штейнгеля на воспоминания Е. П. Оболенского о Рылееве». — в кн. «Декабристы. Неизданные материалы и статьи. М., 1925, с. 182–184). См. также дополнения Е. Якушкина (Девятнадцатый век, кн. I, с. 351–361).
1Память изменяет мемуаристу в рассказе о начальном периоде его знакомства с Рылеевым. В 1822 г. Рылеев еще не готовил отдельного издания своих дум и не работал над «Войнаровским» (подробнее см. об этом примеч. 5 к мемуарам И. Н. Лобойко). Рылеев не являлся и членом Союза Благоденствия: он был принят в Северное общество И. И. Пущиным не ранее февраля и не позднее июня 1823 г. (Нечкина, т. II, с. 7).
2А. М. Рылеева была против выхода сына в отставку и медлила с благословением на женитьбу (см. об этом письма Рылеева матери: Рылеев К. Ф. Полн. собр. соч., с. 441–448).
3См. об этом примеч. 2 к воспоминаниям Н. Бестужева (с. 345 наст. изд.).
4В. И. Штейнгель по этому поводу замечает: «В уголовную палату они (К. Ф. и Пущин) поступили волонтерами без жалования, для изучения порядка решения уголовных дел и с разрешения высочайшего. Когда Пущин получил место судьи Надворного суда в Москве, к крайнему удивлению старушки, вышел и К. Ф. из палаты и жил на Васильевском острову, занимаясь своим Войнаровским, а в Американскую компанию определился он, чрез посредство Н. С. Мордвинова, уже в 1824 году» («Декабристы. Неизданные материалы и статьи». М., 1925, с. 183). О последней квартире Рылеева см. примеч. 23 к воспоминаниям Кропотова (с. 320 наст. изд).
5 Рылеев, принятый в Тайное общество И. И. Пущиным, привлек в свою очередь Александра и Николая Бестужевых.
6Имеется в виду статья Корниловича «Об увеселениях Российского двора при Петре I», напечатанная в «Полярной звезде на 1824 г.» (СПб., с. 33–51). Вместе с В. Д. Сухоруковым Корнилович издал альманах «Русская старина. Карманная книжка для любителей отечественного на 1825 г.».
7О службе Рылеева в Американской компании см. также воспоминания Д. Кропотова (с. 15 наст, изд.)
8См. об этом примеч. 16 к воспоминаниям Д. Кропотова (с. 319 наст. изд).
9См. подробнее примеч. 17 к воспоминаниям Д. Кропотова (с. 319 наст. изд).
10Пестель приехал в Петербург для переговоров с руководителями Северного общества в начале марта 1824 г. и пробыл здесь до конца апреля (в общей сложности не менее полутора месяцев), участвуя в целом ряде заседаний и встреч. «В бытность мою в Петербурге, — заявлял Пестель на следствии, — виделся я преимущественно с тремя директорами» (Восстание декабристов, т. IV, с. 89). М. В. Нечкина называет приезд Пестеля в Петербург «крупным событием в жизни Северного общества», указывая, что «петербургские совещания 1824 г. слагаются из разнообразного чередования двух типов заседаний — заседаний Северной Думы (иногда совместно с членами Северного общества): вместе с Пестелем и совещаний Думы и наиболее активных членов без Пестеля для обсуждения его предложений и выработки предлагаемых ему условий. Этим совещаниям предшествовали отдельные встречи Пестеля с руководителями Северного общества, во время которых он «склонял» их на свою сторону» (Нечкина, т. 2, с. 43). Свидетельства Оболенского — одного из членов Верховной; Думы — о содержании и характере этих переговоров имеют первостепенное значение как для изучения движения в целом, так и для понимания той роли, которую сыграл этот приезд в формировании революционных убеждений Рылеева. Указывая, что сближение с Пестелем «имело решительное влияние на дальнейшие политические действия Рылеева», Оболенский не раскрывает содержания разговоров его с Пестелем. Об одном из них подробно рассказал сам Рылеев на следствии. М. В. Нечкина пишет по этому поводу: «Рылеев передает в превосходной живой форме свой «долгий разговор» с Пестелем (продолжавшийся около двух часов). Пестель вызывал его на откровенность и меткими репликами направлял беседу в нужное русло,— он впервые виделся с Рылеевым и, очевидно, хотел во всей полноте представить себе его политическое мировоззрение» (Нечкина, т. 2, с. 45). «Всех предметов, о коих шла речь, — рассказывал Рылеев, — я не могу припомнить. Помню только, что Пестель, вероятно желая выведать меня, в два упомянутые часа 6ыл и гражданин Северо-Американской республики, и наполеонистом и террористом, то защитником английской конституции, то поборником испанской». (Восстание декабристов, т. I, с. 178). Далее Оболенский: рассказывает историю дуэли Чернова с Новосильцевым (см. в воспоминаниях Д. Кропотова — с. 18 наст. изд. и т. 1, с. 291).
11«Полярная звезда» (вышли из печати три книжки этого альманаха — на 1823, 1824 и 1825 гг.) — печатный: орган, объединивший литераторов декабристского толка, а также наиболее видных представителей передовой русской литературы, 1820-х гг.,— явился первым изданием, участие; в котором оплачивалось гонораром. Обычно издатели альманахов ни платили: авторам за их труд. Рылеев и Бестужев» выступили при этом сторонниками полной профессионализации литературного труда.
12О своих: отношениях: с Каховским Рылеев на следствии сообщал: «Каховский приехал в Петербург с намерением отправиться отсюда в Грецию и совершенно случайно познакомился со мною. Приметив в нем образ мыслей совершенно республиканский и готовность на всякое самоотвержение, я после некоторого колебания решился его принять (в тайное общество. — Р. И.), что и исполнил, сказав, что цель общества есть введение самой свободной монархической конституции» (Восстание декабристов, т. I, с. 186). Рылеев подтвердил, что Каховский вызывался убить царя. Подробнее см. примеч. 19 к воспоминаниям Н. Бестужева (с. 348 наст. изд.). Накануне восстания Каховский отказался от возложенного на него обществом поручения, чем в значительной мере внес смятение в ряды повстанцев.
13В нежелании осветить ход событий в преддекабрьские дни дают о себе знать примиренческие настроения позднего Оболенского.
14собрании у Рылеева накануне восстания см. Нечкина, т. II с. 310–311.
15См. об этом воспоминания о Рылееве рассыльного «Полярной звезды», с. 54 наст. изд. и примеч. 15 на с. 337.
16Оболенский получил в этот день от Рылеева послание «Прими, прими, святой Евгений...», приуроченное к дню его именин (21 января — день святого Евгения).
17Воспоминания Оболенского являются единственным источником этого стихотворения Рылеева: автограф его до нас не дошел. В тюремных стихах поэта отразился переживаемый им глубокий духовный кризис, усиление религиозных настроений, но вместе с тем и его надежда «на спасение друзей», товарищей по заключению, одним из которых был и Оболенский. Во время допросов Рылеев постоянно взывал к «милосердию» Николая, прося о помиловании своих товарищей, «людей с отличными дарованиями и с прекрасными чувствами» (Восстание декабристов, т. I, с. 155).
18Письмо цитируется по памяти, автограф не сохранился.
19Черновой автограф этого стихотворения находится на обороте письма Рылеева к жене от 26 мая и 4 июня 1826 г. Написано в Алексеевском равелине и тайно передано Оболенскому через сторожа Никиту Нефедьева (см.: Рылеев К. Ф. Полн. собр. стихотворений, с. 417). В стихотворении используется текст Евангелия от Матфея, подробнее см.: М а с л о в В. И. Литературная деятельность К. Ф. Рылеева. Киев, 1912, с. 345. Приведенный текст имеет разночтения с автографом.
20Приговор Верховного суда был объявлен декабристам 12 июля 1826 г.
21Далее Оболенский приводит текст предсмертного письма Рылеева к жене (см. с. 21–22 наст. изд.). [На нашем сайте входит в состав публикации Письма К. Ф. Рылеева к Н. М. Рылеевой. 1825–1826 гг. — М. Ю. ]
22Аберрация памяти: Оболенский не мог видеть осужденных на смерть, так как они были выведены после совершения экзекуции над остальными декабристами.
23О казни Рылеева см. подробнее т. 1 с. 418–421 наст. изд. К словам «Вдали я видел пять виселиц» Штейнгель делает примечание «Эшафот был один с помостом, и виселица, собственно, одна, на которой приуготовлено было пять петель». («Декабристы. Неизданные материалы и статьи». М., 1925, с. 184).

Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. М., 1990, С. 97–110, 354–358

Источник

0

18

№39. Заявление Е. Оболенского в итанцинское волостное правление о получении разрешения на выезд из волости 27 марта 1840 г.

На основании выслушанного мною указа оному правлению надобности быть в г. Верхнеудинске для покупки нужных мне вещей покорнейше прошу оное правление довести о сем до сведения начальства для получения разрешения на выезд из волости.
Евгений Оболенский (автограф).
ЦГА БурССР, Ф. 21, оп. 1, д. 1475, л, 20. Подлинник.


№ 40. Из рапорта волостного правления верхнеудинскому окружному начальнику о поведении и занятиях Е. Оболенского 30 марта 1840 г.

Во исполнение предписания вашего высокоблагородия ст 29 марта за №99 в окружное правление донести честь имею, что причисленный в Турунтаевскую слободу государственный преступник Евгений Оболенский в прошлом феврале месяце вел себя хорошо и занимался чтением книг...
ЦГА БурССР, Ф. 21, оп, 1, д. 1475, лл. 24--24 об. Подлинник.


№ 41. Из сообщения верхнеудинского земского суда итанцинскому волостному правлению о выдаче по просьбе Оболенского его денег А. Кучевскому. 25 мая 1840 г.

Верхнеудинское общее окружное управление при предписании от 21 мая №146 препроводило в сей суд присланных от состоящего в должности иркутского гражданского губернатора при предложении от 11 мая за № 351 к окружному начальнику письмо с ассигнациями на 1250 руб. (за вычетом из этой суммы почтового процента) для выдачи государственному преступнику Евгению Оболенскому, поручив объявить Оболенскому, что из числа полученных его превосходительством 1500 руб. по просьбе его, Оболенского, выдано государственному преступнику Александру Кучевскому 250 руб., вследствие сего земский суд препровождает при сем письмо с ассигнациями и медных 1237 руб. 50 кол. или серебро 353 руб. 57 коп., одну седьмую предписывает волостному правлению немедленно выдать деньги эти проживающему в оной волости государственному преступнику Евгению Оболенскому с распискою в прилагаемой при сем карте и потом сему суду в самом скорейшем времени донести.
В должности заседателя Кузнецов.
ЦГА БурССР, ф. 21, оп. 1, д. 1475, лл. 39-39 об. Подлинник.


№ 42. Предписание окружного начальника о запрещении Е. Оболенскому иметь огнестрельное оружие. 21 сентября 1840 г.

Господин управляющий III отделением собственной его императорского величества канцелярии генерал-майор Дубельт просит господина генерал-губернатора Восточной Сибири сделать распоряжение насчет строжайшего подтверждения о воспрещении на основании высочайшего повеления иметь государственным преступникам огнестрельное оружие.
Получив о сем предписания его превосходительства господина состоящего в должности иркутского гражданского губернатора, я предписываю волостному правлению воспретить на основании высочайшего повеления государственному преступнику Евгению Оболенскому иметь у себя огнестрельное оружие и если он и после этого будет иметь огнестрельное оружие мне о том донести неукоснительно.
Окружной начальник.
ЦГА БурССР, Ф. 21, оп. 1, д. 1475, лл. 57-57 об. Подлинник.


№ 43. Предписание верхнеудинского окружного начальника итанцинскому волостному правлению о выдаче писем, газет, журналов Е. Оболенскому. 4 октября 1840 г.

Прилагаемые у сего два письма, пять нумеров "Русского инвалида" и два нумера "Московских ведомостей" предписываю волостному правлению выдать государственному преступнику Евгению Оболенскому и о тем донести начальнику округа. За отбытием окружного начальника. Расписка: 2 письма, 4 нумера "Русского инвалида" и 2 нумера "Московских новостей" получил.
Евгений Оболенский (автограф).
ЦГА БурССР, Ф. 21, оп. 1, д. 1475, лл. 59-59 об.

0

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/903341/199368979.1a0/0_26f332_e8e540f7_XXXL.jpg

Портрет Евгения Петровича Оболенского.
Фотограф неизвестен. Начало 1860-х гг.

0

20

ПУЩИН И ОБОЛЕНСКИЙ

С. Семёнов. "Декабристы в Ялуторовске" (отрывок).

И. И. Пущин и князь Оболенский некоторое время жили на одной квартире. Они занимали приличный дом, имели выезд и многочисленный штат прислуги.
И. И. Пущин и князь Оболенский имели в Ялуторовске большое знакомство. Первый особенно дружил с почтмейстером Филатовым, а Оболенский с протоиереем Знаменским. Оболенский отличался набожностью. Его всегда можно было видеть в церкви усердно молящимся. Он любил принимать у себя священников и беседовал с ними подолгу. В большие праздники квартира его была открыта для детей-славилыщиков.
С Пущиным у Оболенского были дружеские отношения, хотя он, по-видимому, не всегда разделял взгляды своего друга. Пущин не был особенно набожен, чрезвычайно редко посещал церковь, но священников по праздникам принимал охотно. Оба эти декабриста отличались большой общительностью и доступностью для народа, помогали обращавшимся к ним и деньгами, и советом, и юридическими знаниями. Они никогда не отказывали какому-нибудь бедняку-крестьянину или крестьянке написать письмо сыну-солдату, составить прошение, жалобу или заявление. За это и Пущин и Оболенский пользовались уважением и любовью местного населения, несмотря на то, что на этих декабристов, да еще на И. Д. Якушкина полиция указывала, как на самых тяжелых государственных преступников.
Отмечу одно, мне кажется, особо важное обстоятельство. В кабинете у князя Оболенского на столе всегда можно было видеть небольшую непереплетенную книжку, на обложке которой было напечатано крупными буквами «На смерть Милорадовича». Книжка содержала биографические очерки генерала, а на первой странице под обложкой было напечатано: «Генерал Милорадович был в 60 сражениях, Бог его миловал, но погиб от руки злодея Евгения Оболенского».
Видя эту книжку у Евгения Оболенского, я вместе с другими недоумевал, почему она всегда лежит на видном месте. По этому поводу в городе носилось много слухов. Говорили, что держать перед глазами эту книжку князю предписано правительством в наказание за убийство Милорадовича — чтоб терзался совестью.
Другие говорили, что сам Оболенский наложил на себя это наказание.
Благодаря, вероятно, этой книжке в Ялуторовске все были уверены, что Милорадовича убил Оболенский, и лишь впоследствии я узнал, что генерал пал от руки Каховского.
В Ялуторовске князь Оболенский женился.
Женился он на своей горничной, не особенно красивой, неинтеллигентной и неграмотной девушке, происходящей из бедной семьи мещан Ялуторовска. Женитьба эта наделала много шума, и даже почти все остальные декабристы отвернулись от князя за этот mesalians.
Но князь не смутился общим негодованием. Он деятельно занялся общим развитием своей жены, и через год она была хорошо грамотна, развилась и стала держаться настолько прилично, что все отвернувшиеся было от Оболенского декабристы стали принимать ее и вновь бывать у Оболенского.
От этого брака у князя родилось три сына. Князь очень любил жену и детей и имел на семью чрезвычайно хорошее влияние. По окончании срока ссылки они уехали в Петербург 4 , причем подорожная была выдана на «малолетних князей Оболенских», так как самому Евгению Петровичу и его жене княжеское достоинство возвращено не было.
И. И. Пущин, когда после женитьбы князь Оболенский переехал на другую квартиру, остался на первой и дожил в ней одиноким до выезда из Ялуторовска, не прерывая дружбы с семьей князя.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Оболенский Евгений Петрович.