Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Одоевский Александр Иванович.


Одоевский Александр Иванович.

Сообщений 1 страница 10 из 72

1


АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ОДОЕВСКИЙ

https://img-fotki.yandex.ru/get/1335141/199368979.19f/0_26f277_25f55246_XXXL.jpg

Михаил Иванович Теребенев (1795 – 1864). Портрет князя Александра Ивановича Одоевского. 1823-1824 гг.
Кость, акварель, гуашь. 6,5х5,1 см (овал).
Всероссийский музей А. С. Пушкина.

кн. (26.11.1802 — 15.8.1839).

Корнет л.-гв. Конного полка.
Поэт.
Отец — генерал-майор кн. Иван Сергеевич Одоевский (1769 — 6.4.1839), мать — кж. Прасковья Александровна Одоевская (двоюродная сестра отца, 1770- 9.10.1820).
Воспитывался дома, зачислен на службу в Кабинет его величества канцеляристом — 11.2.1815, губернский секретарь — 31.12.1818, уволен — 1820, поступил на правах вольноопределяющегося унтер-офицером в л.-гв. Конный полк — 1.10.1821, признан в дворянском достоинстве и вследствие повеления цесаревича Константина Павловича произведён в юнкеры — 4.11.1821, эстандарт-юнкер — 1.5.1822, корнет — 23.2.1823.

Друг А.С. Грибоедова, А. А. Бестужева и К.Ф. Рылеева.

За ним в Ярославской и Вологодской губерниях 371 душа.

Член Северного общества (1825), участник восстания на Сенатской площади.

Добровольно явился к петербургскому обер-полицмейстеру А.С. Шульгину — 16.12.1825; 17.12 помещён в Петропавловскую крепость («Одуевского посадить в Алексеевском равелине») в №16 Алексеевского равелина.

Осуждён по IV разряду и по конфирмации 10.7.1826 приговорён в каторжную работу на 12 лет, срок сокращён до 8 лет — 22.8.1826.
После приговора оставался в Петропавловской крепости, с высочайшего соизволения (5.9.1826 в Москве) отцу его было разрешено свидание с сыном.
Отправлен в Сибирь — 2.2.1827 (приметы: рост 2 аршина 7 7/8 вершков, «лицо белое, продолговатое, глаза тёмнокарие, нос остр, продолговат, волосы на голове и бровях тёмнорусые, на левой брови небольшой шрам от конского ушиба»), доставлен в Читинский острог — 20.3.1827г.

Написал ответ («Струн вещих пламенные звуки...») на стихотворное послание А.С. Пушкина к декабристам в Сибирь, прибыл в Петровский завод в сентябре 1830.

По указу 8.11.1832 обращён на поселение в Тельминскую казённую фабрику Иркутской губернии, откуда 2.4.1833 написал Николаю I письмо о своём раскаянии с просьбою о прощении.

С 1833 находился в с. Елани Иркутской губернии, где построил себе дом, а оттуда с высочайшего разрешения 23.5.1836 по ходатайству отца, поддержанному кн. И.Ф. Паскевичем, переведён в Ишим Тобольской губернии.

При отъезде из Елани «всё домообзаведение своё» передал 20.9.1836 декабристу В.И. Штейнгейлю.

По высочайшему повелению (письмо военного министра гр. Чернышёва 21.7.1837) определён рядовым в Кавказский отдельный корпус, причём разрешено от Казани следовать к месту назначения на почтовых с жандармом, зачислен в Нижегородский драгунский полк — 7.11.1837.

Был близок с М.Ю. Лермонтовым, служившим с ним в одном полку.

Лермонтов посвятил Одоевскому стихотворение «Памяти А.И. Одоевского».

В 1839 в Пятигорске познакомился с Н.П. Огарёвым.

Умер в Псезуапе (Лазаревском) от малярии во время экспедиции на восточный берег Черного моря. Могила не сохранилась.

ВД, II, 239-274; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 86.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

ОДОЕВСКИЙ, князь Александр Иванов.

Корнет л[ейб]-г[вардии] Конного полка.

Он сначала сознался, потом сделал отрицание, а наконец снова сознался в принадлежности к обществу, в которое принят за семь месяцев до 14-го декабря, и ревностно взялся за дело, однако замыслов на цареубийство не знал и в совещаниях не был. Он весьма радовался, что пришло время действовать, и говорил: «Ах! Как словно мы умрем!»
Накануне возмущения стоял в карауле. По смене с оного 14-го декабря присягнул, потом прискакал к каре, и ему дали взвод для пикета, где он стоял с пистолетом.
Принял в члены только одного.

По приговору Верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 12 лет.

Высочайшим указом 22 августа повелено оставить его в работе 8 лет, а потом обратить на поселение в Сибири.

0

3

Александр Иванович Одоевский

Из старинного княжеского рода. Служил в лейб-гвардии Конном полку. Один из самых юных героев Сенатской площади.
Из тех, кого в заговор вовлекла не жажда мести и власти, а восторженное свободолюбие. Пылкая душа его возмущалась привычкой России к рабству, к произволу.
Тогда почти все люди его круга писали стихи — ведь стихосложение преподавалось в обязательном порядке. Но никто, конечно, не преподавал упражнений на тему восстания против несвободы. К ним, того не осознавая, подталкивала сама отечественная тирания, особенно болезненно воспринимаемая поколением Одоевского, с детства хлебнувшим воздуха победы над тиранией иностранной.

Гражданские стихи князя-мятежника перешли в поступки, похожие на безрассудно искренние стихи.
Он не мог не сблизиться с Бестужевым, Кюхельбекером, Рылеевым,  не мог не вступить в Северное тайное общество. Такова была логика неизбежно самоубийственного романтизма.
Одоевского не казнили, но он отсидел год в одиночке Петропавловской крепости.
Затем был отправлен в кандалах на каторгу в Читинский острог, проработал кайлом и лопатой почти шесть лет.
Еще пять лет провел в Сибири на поселении, после чего определен рядовым на Кавказ, в тот самый полк, куда был сослан и Лермонтов.

Опальный поручик Лермонтов посвятил памяти Одоевского стихи, свидетельствующие, что легендарный герой 14 декабря после стольких испытаний сохранил «И звонкий детский смех, и речь живую, И веру гордую в людей и жизнь иную».
Можно предположить, что они были знакомы заглазно еще до личной встречи, ибо трудно представить, что Одоевский мог не знать «Смерть поэта», а Лермонтов — знаменитых строк Одоевского: «Наш скорбный труд не пропадет, Из искры возгорится пламя…».

Сейчас повелось дегероизировать героев нашей истории, включая и декабристов.
Не заподозрите в этом и меня, когда я с горечью вспоминаю тех декабристов, которые стояли за убийство царя и его семьи. Но не стоит забывать, что декабристы были очень разные.
Князь Александр Одоевский был одним из лучших, не заслуживающих цинической уцененности.
Песня Юза Алешковского «Товарищ Сталин, вы большой ученый…», при всем блатном остроумии: «…вот здесь из искры разводили пламя — / спасибо вам, я греюсь у костра», не является «прикольным вердиктом» не менее гениальному ответу Одоевского на гениальное послание Пушкина «Во глубине сибирских руд…».

Правда, у Одоевского есть один любопытно неуклюжий, но, к сожалению, пророческий глагол о будущей свободе: «Она нагрянет на царей…». Свобода действительно нагрянула, но не только на царей, чего тоже было бы человечней избежать, а и на тех, кто боролся за свободу. Это случилось за короткий срок уже дважды — и в 1917 году, и в 1991-м, после того как, никого не спрашивая, в пьяном беловежском вдохновении развалили Советский Союз банными вениками. Князь-декабрист Одоевский своим странно агрессивным глаголом «нагрянет» инстинктивно предсказал опасно непредсказуемую природу свободы.

Лермонтов с пронзительной простотой определил трагедию Одоевского: «…И свет не пощадил — и Бог не спас!».

Я рискнул оставить рядом с несравненными стихами Лермонтова «Памяти А.И. О<доевско>го» свою, по всем статьям уступающую поэтическую зарисовку лишь потому, что мне хотелось добавить и сегодняшнюю ноту понимания горьких и все-таки незабываемых уроков разгромленного декабризма.

"Новая Газета".

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/1354448/199368979.19e/0_26f240_73324ced_XXXL.jpg

Александр Иванович Одоевский. Акварель Н.А. Бестужева. 1833 г.
ГМИИ им. Пушкина, Москва.

0

5

Ю.И. Айхенвальд

АЛЕКСАНДР ОДОЕВСКИЙ

Князь Александр Иванович Одоевский живет для русских читателей не столько в собственных стихотворениях, сколько в знаменитой элегии, которую посвятил ему Лермонтов и в которой такими привлекательными чертами вырисовывается "мой милый Саша". Соединив свое бессмертное имя с негромким именем своего кавказского товарища, Лермонтов оказал ему великую поэтическую услугу и приобщил его к собственной славе. А нуждается Одоевский в чужом сиянии, потому что сам он действительно унес в могилу "летучий рой еще незрелых, темных вдохновений" и то немногое, что он дал нашей литературе, не блещет яркостью и художественной красотой; не закончены его стихи, есть в них что-то вялое, какая-то, правда, недосадная небрежность и желанное поэтическое простодушие. Но, помимо того, что и в этом скромном наследии порою звучат интересные и интимные мотивы, загораются красивые образы, возникают очень значительные мысли, Одоевский, как и Рылеев, свою поэзию довершил своею жизнью. Он перенес и воплотил в стихотворения всю декабристскую трагедию, свой Алексеевский равелин, свои сибирские рудники, и если он называет поэзию "страдательной и сладкой", то этим он, как и другие декабристы, неложно свидетельствует о том, что она, его "друг неотлетный", служила ему единственной утехой и отрадой в его тюремном одиночестве и муках.

Корнет лейб-гвардии конного полка, он, по официальным данным, "участвовал в умысле бунта", а 14 декабря "лично действовал в мятеже, с пистолетом в руках". Около шести лет провел он на каторге, пять лет жил на поселении, в 1837 году был переведен рядовым на Кавказ, но уже в августе 1839 года закончил свою тягостную жизнь: находясь в сборном отряде генерала Раевского, в экспедиции на восточном берегу Черного моря, он заболел местной горячкой и умер. Не вернулся поэт на родину, в свою Москву и в освященный юношескими воспоминаниями и подвигом Петербург:

...не дождался минуты сладкой:
Под бедною походною палаткой
Болезнь его сразила.

Жизнь, полная лишений и обиды, конечно, наложила отпечаток на его стихи, и льются они унылой мелодией. Так, горько и безотрадно звучит его жалоба:

Сердце горю суждено,
Сердце надвое не делится:
Разрывается оно...

В этих стихах не делящегося, а разрывающегося сердца много грусти и отречения, преклонения перед "Господними делами", христианства, смиренной покорности, которую едва прерывают отдельные, сейчас же замирающие ноты возмущения или безнадежного пессимизма. Одоевский принял крепость и каторгу, и песнь его стала песнью узника; он дал поэзию темноты. Воскресение, в пасхальную ночь, поет он из гроба, - оттуда шлет и свой голос Воскресшему. Может быть, вся Россия рисовалась ему как "темница вкруг его темницы", и так характерно для русского поэта, что он говорит не о союзниках, а о соузниках. Даже чужая могила ему, художнику подневольной тьмы, всегда напоминает собственную темницу. В ее уединении он вспоминает красоту мира только "сквозь сон" и растит никому не видимые, затененные цветы своей поэзии; певец без слушателей, он подобен "безмолвной лире", в которой звук таится, "как искра в темных облаках". Тюрьма ужасна тем, что в ней душа "не обновляется явлений новых красотой". По верной и страшной мысли Одоевского, в заточении наступает вечность - единственное место на свете, на темном свете, где ее можно ощутить, где давит ее кошмар. День - это время; тьма - это вечность.

Однообразна жизнь моя,
Как океана бесконечность.

Но океан кипит, а здесь, под сводами крепости, - вечность застывшая, психическое море, на всем своем громадном протяжении охваченное штилем, и мысль "в себе не отражает великих мира перемен". Узник - это остановившийся, остановленный; кругом - движение, перемена, "все течет", и от этого мирового потока насильственно оторван один, вырвана из общего пламени и погашена его индивидуальная искра, и вот, однообразный среди разнообразия, прежний среди нового, ничего не отражающий (ведь человек - живое зеркало, а здесь оно разбито), без чужого, без другого, узник терпит всю скорбь своей безмерной отрешенности, своего исключительного одиночества.

К этой общечеловеческой трагедии присоединяется русская. В каземате Петропавловской крепости заточенный жалуется на свою мысль, что

Все прежний мир она объемлет,
И за оградой душных стен,
Востока узница, не внемлет
Восторгам западных племен.

Тюрьма и Россия - это восток; свобода - это запад. Сущность декабризма - тяготение к западу, к его жизненному строю. Одоевский не раз касается этой темы - восток как ограда, и в стихотворении к Волконской он говорит: "Был край, слезам и скорби посвященный, восточный край". Это так символично у него: русская мысль - узница востока, и всякая политическая тюрьма в России является карой за приобщение к восторгам западных племен. Особенно во времена Одоевского стена, отделявшая Россию от Европы, - это была именно стена тюремная (ведь и так можно осветить западничество и славянофильство...).

И кто томится за нею, за русскою стеной, тому далеко не только до запада, но и до родных жизней и родных могил. Умер друг Одоевского Грибоедов. Поэт страстно хочет оросить горькими слезами его могилу, согреть ее своим дыханьем, - и так проникновенно изливается его печаль:

Я с ненасытимым страданьем
Вопьюсь очами в прах его,
Исполнюсь весь моей утратой
И горсть земли, с могилы взятой,
Прижму, как друга моего.
Как друга!.. Он смешался с нею,
И вся она родная мне.
Я там один с тоской моею,
В ненарушимой тишине,
Предамся всей порывной силе
Моей любви, любви святой,
И прирасту к его могиле,
Могилы памятник живой.

Здесь - свойственные Одоевскому живые и своеобразные мысли. Вся земля - нам родная, потому что с нею смешались те, кто был нам друг и дорог. Земля вся - общая могила, и с землею мы вечно роднимся, ближе и ближе, не только в своей, но и в чужой смерти. "И прирасту к его могиле, могилы памятник живой": какой это прекрасный и глубокий образ! Мы, живые, - памятники мертвых. И многие из нас так прирастаю! к чьей-нибудь могиле, что самая жизнь наша становится только памятником последней - и жизнь свой смысл получает в смерти.

Но как ни хочет поэт прийти на могилу друга, он этого не может: он сам в гробу, т. е. в темнице, где "что год, что день, то связи рвутся". Вдвойне умирают для того, кто заключен. Одно - смерть близкого для свободных, другое - для заточенных. И потому всякая смерть мучительно говорит Одоевскому, что и сам он мертв. Вся природа лежит перед ним как "обширная гробница", а поля и горы - это "цепь развалин". Он объят темнотою, и свою сильную, местами прекрасную поэму о князе Васильке он сложил едва ли не потому, что в Васильке ослепленном нашел созвучие собственной темноте и тишине. Обоим им русская судьба посулила и послала "черный путь". И поэт у дверей тюрьмы, как Васильке перед ослеплением, мог бы с тоской разлуки взглянуть на утреннюю зарю, "ясную предшественницу дня", невесту дня. Так хорошо описывает Одоевский солнце и прощание с ним:

Идет во всем величии жених (день)
За светлой, за краснеющей невестой:
Пылает солнце, неба исполин,
Живит весь мир, и пламенное око
Встречает взор прощальный Василька.
Как радостен восход по долгой ночи!
И узник в память с жадностью очей
Врезает мир, блестящий от лучей.

Надо наглядеться на мир, прежде чем уйти из него. Ослепленного Василька повели в душную и мрачную темницу. Но что большего, что худшего даст темница тому, кто темен?

Зачем, Давид? По сумраке ночей
Уже ему не светится денница,
И целый мир - как мрачная темница!..

Васильке - Одоевский, поэт нравственно ослепленный, лелеял в душе все образы прошлого, старался их сохранить, жил воспоминаниями, звездами своего прежнего неба, которое теперь над ним померкло, и звезды потухли и упали с высоты могильными камнями: обычные метеоры человечества!.. "Грубый камень - обычный кров немых могил". "Что шаг - то гроб, на жизнь - ответной жизни нет": в жизни каждого должны быть две жизни, и горе одинокому, одноживущему!.. Сам Одоевский не мог жить один, были ему нужны другие, был нужен друг, и хотя, повинуясь силе времени, тускнели, гасли, стирались в его сердце иные образы прошлого, но то, что сохранилось, например отец, Грибоедов, Веневитинов, было обвеяно у него лаской и элегической теплотою. Певец другого, друга, он до Некрасова воспел "русскую женщину" (даже и русской не была она по происхождению) - ту девушку, которая совершила "далекий путь" в Сибирь, вослед декабристу Ивашеву, и там сделалась его женой, прилетела к нему, как "птичка домовитая". Друзья желанны были Одоевскому, как оазисы в жизненной пустыне, в этом "зное пылающей могилы", и другу Янушкевичу, разделившему с ним ветку с могилы Лауры, единственную память юга, перенесенную на север, посвятил он нежное благодарственное стихотворение, которое кончается такою печальной и прекрасной нотой:

И что осталось в память солнца южного?
Одну лишь ветку ты хранил
С могилы Лауры: полный чувства дружного,
И ту со мною разделил!
Так будем же печалями заветными
Делиться здесь, в отчизне вьюг,
И крыльями, для мира незаметными,
Перелетать на чудный юг,
Туда, где дол цветет весною яркою
Под шепот авиньонских струй,
И мысль твоя с Лаурой и Петраркою
Слилась, как нежный поцелуй.

В пустынной вечности своего заточения он утешает себя, как мы уже видели, поэзией; он молится на нее, "Божий глагол", и выражает глубокую идею, что поэт

В свой тесный стих вдыхает жизнь и вечность,
Как сам Господь вдохнул в свой Божий свет -
В конечный мир, всю духа бесконечность.

Мир тесен для Бога, стих - для поэта, и тем не менее Бог и поэт вмещают в свои произведения дух и вечность. В том и состоит задача поэзии, чтобы в конечном выразить бесконечное; в этом - замысел творца и Творца.

В элегической поэзии Одоевского есть и звуки бурные, сладострастные. Он в отрывке "Чалма" поет одалиску и не пускает ее от себя ("я шербет не допил твой"), и одалиска жалеет его, христианина, - жалеет потому, что, когда он умрет, его бесплотный дух взлетит "на пустые небеса":

Скучной жизни, бесконечной,
Не утешит девы вечной
Вечно юная краса!

Нет царства небесного, и пусты небеса без гурии. Но конечно, это лишь эпизод в творчестве Одоевского; а по сути своей оно имеет такой же благостный и религиозный характер ("манит, как жизни цель, отрадный Спасов крест"), какой отличает и поэзию его соузника Рылеева.

Как у последнего, в стихотворениях Одоевского есть много патриотизма и даже панславизма, который ему, поэту, грезился в виде хоровода славянских дев (так ненормально, что славянские девушки поют розно, поют не в голос единый несходные песни); и странно вспоминать, что мятежником написаны все эти стихи, посвященные "солнышку-царю" или "торжеству брака Грузии с русским царством", над которым властвует "железная рука", или звучная, мажорная ода "на приезд в Сибирь наследника цесаревича", которого такими словами приветствует наш простивший и покаявшийся поэт:

Надежда северной державы!
Лавр полуночного венца!
Цвети под сенью русской славы
Достойным первенцем отца!

Декабрист поет хвалу достойному первенцу Николая! Декабрист говорит, что еще "не совершен возвышенный урок самодержавия"! Впрочем, здесь, среди другого скрывается и присущая многим декабристам романтика царя и власти. Кроме того, если он и говорит про сибиряков и себя:

И мы лобзали со слезами
Твою властительную длань,

то это была длань будущего Освободителя, и молил его Одоевский о том, чтобы он извел в свет великий "сидящих в узах темноты", той самой темноты, которая, в ее противоположении огню и свету, была душой и мукой всей ею "страдательной поэзии. Самые выражения об огне и его погасании у него обычны. Даже небо, в оригинальном образе, было для него не что иное, как потухший океан, а луна-золотой челнок, кормилом которого управляет ангел светлых звезд. Потухшее и мертвое тяготело над ним, певцом Василька; в своей "долгой скорбной тьме" простирал он руки к родной липе, "зеленому морю родных полей и рощей, и холмов", но была ему заказана родина, и, хотя он умер на юге, где "гнездо из роз себе природа вьет", солнце, как он и ожидал, там его души не отогрело. Словно предчувствуя собственную смертельную болезнь, он писал о какой-то страдалице младой, что недуг напря! ее жилы, нежные, как струны, ударил по ним, и в ответ она, тоскующий человеческий инструмент, вся звучит и страхом, и страданьем:

Он жжет тебя, мертвит своим дыханьем
И по листу срывает жизни цвет.

Не только недуг, но и вся жизнь ударяла по чутким струнам его души - и вот извлекла из нее стихотворения, в которых живут и страх, и страданье, и неисцелимая печаль.

Певец ослепленного Василька, которому из света сделали темницу, он кончил рано элегию своей судьбы и своей поэзии. Он верил "в жизнь иную"; может быть, он и обрел ее. А здешняя жизнь могла только создать прекрасную декорацию для его вечного покоя, - ту, которую воспел Лермонтов:

Немая степь синеет, и венцом
Серебряным Кавказ ее объемлет;
Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет,
Как великан, склонившись над щитом,
Рассказам волн кочующих внимая, -
А море Черное шумит не умолкая.

Но только в одном не прав Лермонтов: будто дела Одоевского, и мнения, и думы - все исчезло без следов, как легкий пар вечерних облаков. Нет, следы остались, и хотя море Черное шумит не умолкая, но сквозь этот шум и сквозь тревожный шум истории из "могилы неизвестной" поэта все же слышатся тихие песни и тихие пени на русскую судьбу.

Из книги: Силуэты русских писателей. В 3 выпусках. Вып 3. М., 1906 - 1910; 2-е изд. М., 1908 - 1913.

Ю.И. Айхенвальд (1872 - 1928) - известный литературный и театральный критик, литературовед, публицист, переводчик, мемуарист, эмигрировавший в 1922 году в Берлин. Практически не переиздавался в советское время.

0

6

Декабрист А.И. Одоевский на каторге

Николай I сделал все для того, чтобы сократить жизнь повстанцев, сломить волю к борьбе, уничтожить их «дум высокое стремленье». Первое ему удалось, последнее было не в его власти. Вспомним ответ Пушкину, посланный из «глубины сибирских руд» А. Одоевским:

Но будь спокоен, бард: цепями,
Своей судьбой гордимся мы
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.

Поэт сумел выразить веру, надежду, волю к борьбе, сохранившуюся в сердцах декабристов.

Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя,
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя.
Мечи скуем мы из цепей
И вновь зажжем огонь свободы
И с нею грянем на царей,
И радостно вздохнут народы.

И на каторге Одоевский оставался певцом свободы. Его стихи прославляли политические и нравственные идеалы декабризма.

В 1837 году по личному приказу царя Александр Одоевский был переведен из Сибири на Кавказ, где должен был служить рядовым в действующей армии. Здесь произошла памятная встреча Одоевского с М. Ю. Лермонтовым. Михаил Юрьевич, всегда горячо сочувствовавший декабристам, разделявший многие их взгляды, проникся глубокой симпатией к Одоевскому, с большим участием отнесся к его судьбе. Об этом свидетельствуют и строки лермонтовского стихотворения, посвященного Одоевскому:

Но до конца среди волнений трудных
В толпе людской и средь пустынь безлюдных
В нем тихий пламень чувства не угас:
Он сохранил и блеск лазурных глаз,
И звонкий детский смех, и речь живую,
И веру гордую в людей, и жизнь иную.

0

7

"…Он сохранил… И веру гордую в людей и жизнь иную…"
(к 170-летию со дня кончины А.И. Одоевского)

Серова Майя Игнатьевна

Декабристы не забыты и не могут быть забыты. Они постоянно приковывают к себе внимание исследователей. Ещё М.В.Нечкина отметила этот факт: «Когда-то накануне 14 декабря 1825 года юный декабрист-поэт Александр Одоевский воскликнул в квартире Рылеева: «О нас в истории страницы напишут!» Сейчас можно с уверенностью сказать, что А.Одоевский ошибся – историки написали о движении декабристов не «страницы», а многие томы и интерес к ним не иссякает…» . Академик об этом факте писала в 1955 г., а ныне, в 2009 г., наука располагает почти пятнадцатью тысячами произведений разных жанров, посвящённых декабристам.

В этом же своём капитальном труде «Движение декабристов» М.В. Нечкина дала и яркую, точную характеристику Александру Ивановичу Одоевскому: «…Одоевский, двоюродный брат Грибоедова,… - это и убеждённый и увлечённый друг Рылеева, страстно преданный Грибоедову юноша, “дитя его души”, поэт и пламенный энтузиаст задуманного переворота». А ведь тогда, в 1825 г., ему было всего 23 года и такая духовная и мировоззренческая зрелость!

Александр Иванович Одоевский (26.11. 1802, Петербург – 15.08.1839, форт Лазаревский Черноморской береговой линии, отошедшей к России по Адрианопольскому мирному договору 1829 г.) родился в семье князя генерал-майора Ивана Сергеевича Одоевского (1769 - 1839), потомка Рюриковичей, князя Черниговского Михаила Всеволодовича из дома Всеволода “Большое Гнездо”, и княжны Прасковьи Александровны (? – 1820), урождённой Одоевской, приходившейся отцу Александра Ивановича двоюродной сестрой.

Сын был любимым, обожаемым ребёнком, которому родители дали блестящее домашнее воспитание и образование. В числе его учителей и наставников были знаменитый в Петербурге профессор истории К.И.Арсеньев и секретарь Академии наук П.И.Соколов. В 1815 г. Александр был зачислен на службу в Кабинет е.и.в. канцеляристом. С 1818 по 1820 г.г. он состоял в службе губернским секретарём, а в 1821 г. вступил, как это было принято в дворянских семьях, в военную службу – унтер-офицером лейб-гвардии Конного полка - чин младшего командного состава, но как дворянин, имел право на льготный срок выслуги, и в том же году ему присвоен был первый офицерский чин юнкера, а в 1823 г. – корнета, младшего обер-офицера.

У Александра Одоевского рано пробудился талант поэта. Всё, что его окружало и что он наблюдал, легко и быстро ложилось на стихи, но при этом была одна особенность, сохранившаяся на всю его недолгую жизнь: он никогда не записывал своих стихов, считая их несовершенными. Однако окружающие его люди, друзья лучшие его стихи тут же записывали, учили, повторяли, распространяли, благодаря чему поэзия А.И.Одоевского становилась известной и дошла до нашего времени.

В Конном полку среди его друзей оказались также любители поэзии и сочинители – Е.Е. Комаровский и А.Е. Рынкевич, тоже будущий декабрист. Общение между ними усиливало влечение к русской словесности, но особая дружба в период военной службы начала 1820-х гг. сложилась у Александра с его двоюродным братом Владимиром Фёдоровичем Одоевским (1804 – 1869), прозаиком и музыкальным критиком. Их отцы были родными братьями. Судьба Владимира в детские и юношеские годы складывалась более драматично, даже мучительно, чем судьба его кузена Александра. Он рано лишился отца, Фёдора Сергеевича Одоевского (1771 – 1808), попал в руки корыстного отчима и не знал ни отеческой, ни материнской ласки и заботы. Поэтому вся его привязанность обратилась к кузену Александру, доброму, отзывчивому, внимательному другу, который, по словам самого Владимира, стал «эпохою в моей жизни. Ему я обязан лучшими минутами оной. В его сообществе я находил то, чего я везде искал и нигде не находил» .

Лучшие гражданские качества личности Александра Ивановича Одоевского проявлялись в экстремальных ситуациях. Так, когда 7 ноября 1824 года в Петербурге случилось страшное наводнение, и А.С. Грибоедов чуть было не погиб, то Александр, не задумываясь, бросился в ледяные невские воды спасать его. Он «плывёт и тонет»,- как об этом взволнованно пишет М.В. Нечкина. Следующей и основной в его жизни экстремальной ситуацией, определившей остававшиеся пятнадцать лет земного существования, было знакомство, дружба и революционная борьба в составе сообщества будущих декабристов. И в этой ситуации, по оценке видного декабриста Н.И. Лорера, он «из-за любви к Отечеству на развалинах деспотизма, самого самодурного, самого пагубного для общества, стремился построить благо России».

История вхождения А.И.Одоевского в декабристское сообщество – Северное тайное общество – такова. Уже в 1821 г., в свои девятнадцать лет, Александр имел мощную внутреннюю энергетику и тягу к практическим действиям на политическом поприще, т.к. окружающая российская крепостническая действительность его возмущала. Он ненавидел крепостное рабство, ему претил самодержавный деспотизм власти. Многократно он об этом говорил с кузеном Владимиром и писал ему, который не одобрял политического энтузиазма Александра, что в конце концов привело к охлаждению их личных взаимоотношений.

Вместе с тем тяга к творчеству привела Александра в литературное сообщество, где он в 1824 г. познакомился и сдружился с А.А. Бестужевым, К.Ф. Рылеевым, А.С. Грибоедовым. Кроме непосредственных литературных вопросов, полемики по поводу развития русской поэзии и прозы, чтения, обсуждения, переписки и распространения законченного Грибоедовым «Горя от ума», в этом литературном кругу зрели и укреплялись «семена либерализма», оттачивалась политическая мысль декабристов, а в 1825 г. Александр Одоевский стал полноправным и активным членом тайного Северного общества.

Квартира А.И.Одоевского, по точному определению М.В.Нечкиной, «превратилась в один из центров северного заговора, “революционное гнездо”, в которое сразу же по приезде в Петербург попадает Грибоедов»  (он некоторое время жил в квартире Александра Одоевского – М.С.). М.В.Нечкина продолжает: «Одновременно – это и средоточие зреющего выступления и крупный центр передовой русской культуры. В нём живут и действуют пять известных писателей эпохи: К.Ф. Рылеев, А.А. Бестужев (Марлинский), В.К. Кюхельбекер, А.И. Одоевский и А.С. Грибоедов. В это же самое время и именно с этой группой состоит в оживлённой переписке опальный А.С. Пушкин. Завсегдатаями этого кружка были одарённые, талантливые Николай и Михаил Бестужевы и А.О.Корнилович. Сюда же приходит и гонимый царём польский поэт-революционер А. Мицкевич» .

Политический энтузиазм Александра Одоевского проявлялся во всём: именно ему и Е.П. Оболенскому в Петербурге Никита Муравьёв вручил для чтения и обсуждения копию своего последнего «вольного» варианта «Конституции», а в Москве – И.И.Пущину, М.Ф. Митькову и М.М. Нарышкину . Получив в декабре 1825 г. отпуск по службе, он ехал во Владимирскую губернию к отцу, с которым долгое время не виделся, но в Москве от И.И. Пущина узнал, что в Петербурге начались совещания членов тайного общества, прервал свою поездку и вернулся в Петербург .

Там, в период династического кризиса, когда ежедневно встречались руководители Северного тайного общества и обсуждались вопросы подготовки выступления, разрабатывалась стратегия и тактика, он постоянно в них участвовал. На совещании у Е.П. Оболенского 11 декабря было принято решение: обязать друг друга честным словом «быть на площади в день присяги с тем числом войск, который каждый может привести» , а за два дня до 14 декабря, на совещании у Рылеева воскликнул: “Умрём! Ах, как славно мы умрём!” .

В самый день восстания 14 декабря 1825 г. Одоевский, сменившись из ночного караула в Зимнем дворце, в это хмурое петербургское утро при 8 градусах мороза возвращался оттуда и встретил на ещё пустой Сенатской площади К.Ф. Рылеева и И.И.Пущина. Они делали объезд полков конно-пионерного эскадрона, Измайловского полка, казармы морского экипажа, чтобы составить представление о степени готовности войск к выступлению и с целью агитации не присягать Николаю Павловичу. Одоевскому они сказали, чтобы он, отведя караул, вернулся к зданию Сената, где и назначен был сбор всех войск, готовых к выступлению.

Как известно из истории восстания декабристов, первым на Сенатскую площадь прибыл Московский полк, руководимый А.А. Бестужевым и князем Д.А. Щепиным-Ростовским, которые поставили полк в боевое каре. При этом офицеры полка выделили заградительную стрелковую цепь, которой командовал А.И. Одоевский . Благодаря агитации Одоевского среди солдат лейб-гвардии Гренадерского полка на Сенатскую площадь вывел свою роту А.Н. Сутгоф . Во время четырёхчасового вынужденного стояния Московского полка в ожидании диктатора и подхода других воинских подразделений на площадь дисциплина поддерживалась мужественным поведением офицеров – братьев Бестужевых, Е.П. Оболенского и А.И. Одоевского.

Яркие бирюзовые глаза Александра Одоевского горели вдохновением. Солдаты смотрели на него с обожанием . Во время самого восстания, когда прозвучал выстрел Каховского и полковник Стюрлер упал, оглянувшийся солдат, увидев пистолет в руке Одоевского, подбежал к нему и расцеловал .

После поражения восстания 14 декабря 1825 года начался сыск участников и их аресты. Александр Одоевский скрылся у друга – поэта и литературного критика А.А. Жандра, который снабдил его деньгами и одеждой и способствовал его бегству. Александр пришёл к своему дяде, Д.С. Ланскому, действительному тайному советнику, члену Государственного совета, который и выдал племянника властям . Арестованный Одоевский был помещён в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Содержание в одиночной камере отрицательно сказалось на самочувствии декабриста. Его сбивчивые показания производили впечатление временного помешательства и не вызывали доверия. Однако, когда новый царь Николай на два месяца уехал в Москву на коронацию, узников-декабристов разместили в общих камерах, и настроение многих из них, в том числе и Александра Одоевского, изменилось в лучшую сторону. Так, по воспоминаниям Н.В. Басаргина, в Невской куртине Петропавловской крепости оказались вместе сам Н.В. Басаргин, В.П. Ивашев и А.И.Одоевский. Н.В. Басаргин так описывает Одоевского: «Очень молодой и пылкий юноша-поэт. Он, будучи весёлого, простосердечного характера, оживлял нашу беседу, и нередко мы проговаривали по целым ночам». В марте 1826 г. Одоевскому членом следственного комитета А.Х.Бенкендорфом были предъявлены вопросные пункты по делу М.А. Назимова, на которые декабрист дал все отрицательные ответы, не признавшись ни в участии в тайном обществе, ни в совещаниях периода междуцарствия, не назвав ни одной фамилии кого-либо из декабристов.

18 апреля 1826 г. в праздник Пасхи Александр Иванович Одоевский выразил все свои чувства в стихотворении «Воскресенье», которое было записано А.Е. Розеном и, благодаря ему, вошло потом в изданное им же собрание стихотворений поэта:

Пробила полночь…грянул гром,

И грохот радостный раздался;

От звона воздух колебался,

От пушек в сумраке ночном

По небу зарева бежали

И, разлетаяся во тьме,

Меня, забытого в тюрьме,

Багровым светом освещали.

Я, на коленях стоя, пел,

С любовью к небесам свободный взор летел,

И Серафимов тьмы внезапно запылали

В надзвёздной вышине;

Их песни слышалися мне;

С их гласом все миры гармонию сливали.

Средь горних сил воскресший Бог стоял.

И день, блестящий день сиял

Над сумраками ночи…

Стоял Он радостный, средь волн небесных сил

И, полные любви, божественные очи

На мир спасённый низводил.

И славу вышнего, и на земле спасенье

Я тихим гласом воспевал,

И мой, мой также глас к Воскресшему взлетал:

Из гроба пел я воскресенье.

0

8

Поэт-декабрист, вступив на поприще тайного общества, «мечтал…о будущем усовершенствовании рода человеческого» . Следственные дела продолжались семь месяцев и вот, наконец, в июле 1826 г. узники предстали перед Верховным уголовным «судом». Фактически никакого суда и не было. Всё предрешил царь-самодержец. А так называемый «суд» вынес только уже готовый вердикт, по которому все декабристы распределены были по одиннадцати разрядам на разные сроки заточения в тюрьмах, дальних гарнизонах, ссылках.

Обратимся к описанию «суда» в «Записках декабриста» Н.И. Лорера. «Верховный уголовный суд собирался утром рано: все поместились в зале коменданта Петропавловской крепости. Подсудимые не знали, что из нас уже заранее осуждены без суда пятеро к смерти, мы же все остальные – к политической смерти, в каторжную работу, по разным категориям – того на столько лет, другого - на столько. Судьи сидят на своих местах: нас вели по разрядам, против них мы стояли уже обвинёнными, казались изнеможенными и больными. Но если тело страдает, то дух, оживляющий человека, может быть исполнен силы и энергии, по крайней мере, это доказывает наш решительный и спокойный вид… Спрашивается, где же законы, где суд? По одной следственной комиссии нас приговорили к смерти. В тот же день вся царская фамилия выехала в Царское Село…» .

Александр Иванович Одоевский был зачислен в четвёртый разряд: лишение чинов, дворянства, княжеского достоинства и каторжные работы на 15 лет. Потом – на поселение. По конфирмации от 10 июля 1826 г. срок каторги был сокращён до 12 лет и ещё раз – 22 августа 1826 г. - до 8 лет .

По высочайшему повелению Александру Одоевскому было разрешено свидание с отцом 5 сентября 1826 г. Отправление в Сибирь, на каторгу состоялось 2 февраля 1827 г. , куда он был доставлен 20 марта 1827 г. Место каторги – Читинский острог. Расположен он между Байкальскими и Нерчинскими горами на почтовой дороге, ведущей в Нерчинск. По «Запискам декабриста» А.Е.Розена нам известно, что к осени 1827 г. здесь был достроен большой острог с пятью отделениями, где содержались сосланные в каторгу декабристы.

Освобождаясь от обязательной ежедневной каторжной работы, они должны были занять себя достойным делом. А.Е.Розен вспоминает: «Нас запирали в 9 часов вечера; по пробитии зори не позволяли иметь свечи, а как невозможно было так рано уснуть, то мы или беседовали в потёмках, или слушали рассказы Кюхельбекера о кругосветных его путешествиях и А.О. Корниловича из отечественной истории, которою он прилежно занимался, быв издателем журнала «Русская старина»» .

Люди образованные, с высокими духовными потребностями, они сразу же организовали усовершенствование своих знаний чтением и слушанием лекций по совершенно разным и многим направлениям наук, в которых каждый из них был силён. Так организовалась своеобразная «каторжная академия». Н.М. Муравьёв читал лекции по стратегии и тактике, Ф.Б. Вольф – по физике, химии, анатомии, А.О. Корнилович и П.А. Муханов – по истории России, А.И. Одоевский - по русской словесности. «С особенной любовью, - как пишет А.Е. Розен,- вспоминаю здесь Одоевского. Он имел терпение заниматься со мною четыре года; и доныне храню главные правила, написанные его рукою» .

В 1827 г. в Читинском остроге произошло знаменательное событие: узникам было доставлено поэтическое послание А.С. Пушкина «Во глубине сибирских руд…», полное вдохновенной веры в торжество идей декабристов: «Не пропадёт ваш скорбный труд и дум высокое стремленье». Пушкиноведческая традиция дату написания этого стихотворения относит к концу 1826 - началу 1827 гг., а в качестве курьера, доставившего послание декабристам, называет Александру Григорьевну Муравьёву, жену Никиты Михайловича Муравьёва, которая последовала за мужем в Сибирь и прибыла в Читу в 1827 г.

Однако М.А. Брискман вслед за М.К. Азадовским считает, что стихотворение было написано Пушкиным в конце 1828 г. Именно эта дата проставлена в списке П.И. Бартенева (ЦГАЛИ. Ф.46. Оп. 2.Д. 445. Л. 1.) Все другие известные списки стихотворения даты не имеют . Столь же взволнованный ответ «Струн вещих пламенные звуки…», как и само стихотворение великого поэта, был написан Александром Ивановичем Одоевским и, надо полагать, тогда же, когда и получено послание, ибо и то, и другое звучат на одной ноте и на одном дыхании.

Ответное послание Одоевского Пушкину звучит как ответ поэту от всего декабристского сообщества : «Наш скорбный труд не пропадёт, из искры возгорится пламя…». Ответ Одоевского – лучшее событие в биографии поэта- декабриста, замечательный идейный документ декабризма в целом.

А.И. Одоевский стал певцом всех узников-декабристов. Уже в Чите развился мощно его поэтический дар. Там он написал гимн “Славянские девы”, посвящённый жёнам декабристов. В стихотворении звучала идея всеславянского объединения. Ф.Ф. Вадковский сочинил на эти стихи музыку, и декабристы распевали эту и другие песни. Часто звучала “Марсельеза”, арии из оперы Вебера “Вольный стрелок”, которая в Петербурге накануне восстания с успехом шла, но под названием “Волшебный стрелок”. Вечерние встречи жён декабристов с узниками у частокола, ограждающего острог, А.И. Одоевский запечатлел в стихотворении, посвящённом М.Н. Волконской.

Был край, слезам и скорби посвященный,

Восточный край, где розовых зарей

Луч радостный, на небе там рожденный,

Не услаждал страдальческих очей;

Где душен был и воздух, вечно ясный,

И узникам кров светлый докучал,

И весь обзор, обширный и прекрасный,

Мучительно на волю призывал.

Вдруг ангелы с лазури низлетели

С отрадою к страдальцам той страны,

Но прежде свой небесный дух одели

В прозрачные земные пелены.

И вестницы благие провиденья

Явилися как дочери земли,

И узникам, с улыбкой утешенья,

Любовь и мир душевный принесли.

И каждый день садились у ограды

И сквозь небесные уста

По капле им точили мёд отрады…

С тех пор лились в темнице дни, лета…;

В затворниках печали все уснули,

И лишь они страшились одного,

Чтоб ангелы на небо не вспорхнули,

Не сбросили покрова своего .

30 января 1829 г. в Тегеране был убит А.С. Грибоедов. Глубокой скорбью отозвалась эта весть в сердцах сосланных декабристов. Из Читинского острога на эту трагическую весть откликнулся А.И. Одоевский, написав “Элегию” (“На смерть Грибоедова”). Это стихотворение поэта-декабриста было опубликовано А.С. Пушкиным анонимно в “Литературной газете” за 1830 г.

В этом же 1830 г., в августе, был получен приказ из Петербурга о переводе декабристов во вновь построенную тюрьму в Петровском железоделательном заводе, первую в истории Сибири политическую тюрьму. А.И. Одоевский откликнулся на переход из Читы в Петровский завод стихотворением, в котором отразил чувства декабристов в пережитой ими реальности перехода расстояния в шестьсот тридцать четыре версты через бурятские степи:

Что за кочевья чернеются

Средь пылающих огней?

Идут под затворы молодцы

За святую Русь.

За святую Русь неволя и казни –

Радость и слава!

Весело ляжем живые

За святую Русь…

Декабристы были ещё в пути, когда до них дошла весть о французской революции 1830 г., о Севастопольском восстании. Декабристы с восторгом восприняли эти вести, а А.И. Одоевский сочинил стихи:

Вы слышите: на Висле брань кипит! –

Там с Русью лях воюет за свободу

И в шуме битв поёт за упокой

Несчастных жертв, проливших луч святой

В спасенье русскому народу.

Мы братья их.. Святые имена

Ещё горят в душе: она полна

Их образов, и мыслей, и страданий.

В их имени таится чудный звук:

В нас будит он всю грусть минувших мук,

Всю цепь возвышенных мечтаний…

Под влиянием известий о подъёме общественного движения внутри страны и в Европе декабристы, радостные и с пением “Марсельезы”, вступили в Петровский завод. Новая тюрьма встретила их потёмками. Как оказалось, в камерах не было окон, даже узких щелей, в которые мог бы пробиваться свет.

М.А. Бестужев вполне справедливо сравнил тюрьму с конюшней: «Нас заперли в тёмные стойла петровского каземата» . А.Е. Розен сопоставил камеры тюрьмы с тёмными монастырскими кельями…Днём приходилось сидеть со свечой .

Но тем не менее настроение узников оставалось возвышенным, а Михаил Бестужев сочинил к пятой годовщине восстания стихотворение о восстании Черниговского полка и его руководителе, казнённом С.И. Муравьёве-Апостоле:

Что ни ветр шумит во сыром бору,

Муравьёв идёт на кровавый пир…

С ним черниговцы идут грудью стать,

Сложить голову за Россию- мать.

И не бурей пал долу крепкий дуб,

А изменник-червь подточил его.

Закатилося воля-солнышко,

Смертна ночь легла в поле бранное.

Как на поле том бранный конь стоит;

На земле пред ним витязь млад лежит.

Конь! Мой конь! Скачи в святой Киев-град;

Там товарищи – там мой милый брат…

Отнеси ты к ним мой последний вздох,

И скажи: «цепей я нести не мог,

Пережить нельзя мысли горестной,

Что не мог купить кровью вольности!...» .

Продолжал сочинять стихи и А.И. Одоевский. Так, он сочинил поэму “Князь Василько Ростиславич” и множество других стихотворений на разные темы. Как вспоминал А.Е. Розен, «лира его была всегда настроена; часто по заданному вопросу отвечал он экспромтом премилыми стихами; в такие минуты играл румянец на его ланитах и глаза сверкали огнём. Он действительно имел большое дарование, но, как случается с истинным талантом, он пренебрегал им» .

В Петровском заводе продолжала действовать “каторжная академия”. По-прежнему читали свои лекции Н.Муравьёв, Ф.Б. Вольф, П.С. Бобрищев-Пушкин, А.О.Корнилович и П.А. Муханов, а также А.И. Одоевский. Раз в неделю устраивались литературные вечера, на которых декабристы читали свои произведения, а также приходящие с «воли» стихи и проза российских поэтов и писателей.

Декабристоведы Г.В. Чагин и В.А. Фёдоров установили, что председателю этого литературного «кружка» П.А. Муханову удалось переслать П.А. Вяземскому «тетрадочку» стихотворений А.И. Одоевского, которые, благодаря стараниям П.А. Вяземского и А.А. Дельвига, были изданы в 1831 г. в «Литературной газете» и в альманахе «Северные цветы», разумеется, без указания имени автора стихов .

Анна Васильевна Розен, последовавшая за своим мужем в Сибирь, выслала отцу А.И. Одоевского, князю И.С. Одоевскому, выполненный Н.А. Бестужевым портрет его горячо любимого сына Александра. На портрете Александр Одоевский изображён сидящим в своей тёмной камере-келье в полумраке, как в пещере. Этот портрет, к сожалению, не сохранился.

Однако жёны декабристов М.Н. Волконская, Е.И. Трубецкая, А.Г. Муравьёва, Е.П. Нарышкина красноречиво описывали в письмах к своим влиятельным родным мрачное жилище мужей в Петровской тюрьме. Письма и их содержание получили огласку, дошли до всесильного царедворца А.Х. Бенкендорфа и самого царя, на что последовал царский указ: прорубить в наружной стене окошки. Указ был выполнен, однако размеры окошек в сажень длины и четыре вершка вышины, да ещё и с железной решёткой проблему не решили, но “луч света в тёмном царстве тюрьмы” всё-таки блеснул, так что эта переделка камер оказалась полезной, хотя произошла она только через год их пребывания в тюрьме, в 1831 г.

В 1832 г. закончилась каторга А.И. Одоевского, и он вместе с другими, осуждёнными по четвёртому разряду, покинул Петровский каземат. Бывших узников перевели на поселение в разные уголки Сибири. Александр Иванович Одоевский попал на поселение к северу от Братского острога по Ангаре, где располагалась Тельминская казённая фабрика. Разобщение декабристов, расставание в связи с окончанием срока каторги были тягостны и для тех, кто уезжал на поселение, и для тех, кто оставался ещё в каземате. Эти чувства отражены во многих мемуарах декабристов. Вот фрагмент письма уезжающего А.И. Вегелина: «Нам прочли указ его величества, согласно которому 18 из заключённых получили свободу; первый момент <…> был преисполнен одним всеобщим ликованием, но понемногу мысль о разлуке с людьми, столь близкими нашему сердцу, в сильной степени <…> смутила <…>» .

Одиночество в Тельме было невыносимым и для Александра Одоевского. Отец его стал настойчиво хлопотать о переводе сына в другое место Сибири. Вскоре его перевели в село Елань Иркутской губернии, но и там товарищей не было. Хлопоты отца о переводе продолжались, их поддержал влиятельный И.Ф. Паскевич, и в 1836 г. Александра переселили в г. Ишим Тобольской губернии. В Ишиме отбывала ссылку большая группа участников польского восстания. У декабристов с поляками установились добрые, дружественные взаимоотношения. Особенно тесно сдружились А.М. Янушкевич и А.И. Одоевский. Они даже жили на одной квартире .

Александр Одоевский много рассказывал другу-поляку о товарищах-декабристах, отбывавших каторгу в Чите и Петровске. Он написал для А.М. Янушкевича стихотворение – посвящение в ознаменование знакомства и дружбы польского товарища с декабристами-курганцами (М.М. Нарышкиным, Н.И. Лорером, М.А. Назимовым, В.Н. Лихаревым и др.) :

Ты знаешь их, кого я так любил,

С кем чёрную годину я делил?

Ты знаешь их? Как я, ты жал им руку

И передал мне дружний разговор,

Душе моей знакомый с давних пор.

И я опять внимал родному звуку,

Казалось, был на родине моей,

Опять в кругу соузников-друзей .

В кругу декабристов сложилась своя этика, своё понимание взаимоотношений в большой семье, состоящей на «особенном положении». И это положение требовало от них нравственной чистоты как порука за верность тем идеалам, которые привели их в Сибирь .

Пребывание Александра в Ишиме сказалось весьма плодотворно на его жизни, самочувствии, творчестве. В письме к В.К. Кюхельбекеру он сам так и отметил: «Ишим и для меня что-то особенное. Я снова начинаю работать» . Горожане приняли ссыльного декабриста приветливо, его квартира собирала постоянно молодых людей, тянувшихся к поэзии, к общению с талантливым, образованным молодым человеком, да иначе и быть не могло, т.к. в сибирской глуши вспыхнул огонёк тепла, человечности, добропорядочности и просто любви к людям.

Но душа декабриста рвалась к свободе. Среди ссыльных товарищей разнеслась весть о том, что такую свободу возможно получить ценою участия в войнах на Кавказе: военная выслуга давала право на возвращение в центральную Россию. Поэтому сам А.И. Одоевский через своих влиятельных родственников и в особенности отца стал хлопотать о переводе в Отдельный Кавказский корпус. Успеху хлопот посодействовал факт поездки наследника престола великого князя Александра Николаевича по Сибири. Сопровождал его в этой поездке поэт В.А. Жуковский.

Во время пребывания наследника в Кургане он обнаружил там бедственное положение целой колонии ссыльных декабристов и обратился к отцу-монарху с просьбой об улучшении их участи. В своём письме Николаю I от 6 июня 1837 г. наследник сообщал: «Поутру я выслушал обедню в соборе в Кургане. Там находятся некоторые из причастных к делу 14-го числа, именно: Лорер, Лихарев, Назимов (бывший коннопионерский), Нарышкин, Розен (Финл[яндский]), Фохт и Фурман. Я нарочно справлялся о них и узнал, что как они, так и живущие в Ялуторовске и других местах, ведут себя чрезвычайно тихо и точно чистосердечно раскаялись в своём преступлении, их раскаянию можно поверить» .

C аналогичной просьбой об улучшении участи декабристов обратился к царю и поэт В.А. Жуковский. Он писал 8 июня 1837 г. из Златоуста: «Государь, даруйте всепрощение несчастным, осуждённым и достойно наказанным по заговору 1825 года». На эти просьбы последовал категоричный и мстительный ответ: «Этим господам путь на родину лежит через Кавказ». 21 июня 1837 г. царь подписал указ об определении Лорера, Лихарева, Назимова, Нарышкина, Розена, Одоевского (из Ишима) и Черкасова (из Ялуторовска) рядовыми в Отдельный Кавказский корпус с назначением их в разные батальоны и несением строевой службы без всяких облегчений .

А на Кавказе шла война, и возможность быть убитыми или умереть от ран, болезней была слишком велика, на что и рассчитывал царь. По пути следования на юг, в Казани, состоялась трогательная встреча Александра Одоевского с отцом. По воспоминаниям Н.И. Лорера, старый князь И.С. Одоевский уже два дня дожидался здесь встречи с сыном. Лорер пишет: «В день нашего въезда в Казань, узнав, что его любимое детище, Александр Одоевский, уже в городе, старик хотел бежать к сыну, но его не допустили, а послали за юношей. Сгорая весьма понятным нетерпением, дряхлый князь не вытерпел и при входе своего сына всё-таки побежал к нему навстречу на лестницу; но тут силы ему изменили, и он, обнимая сына, упал, увлекая и его с собою. Старика подняли, привели в чувство, и оба счастливца плакали и смеялись от избытка чувств. После первых восторгов князь-отец заметил сыну: «Да ты, брат, Саша, как будто не с каторги, у тебя розы на щеках». И действительно, Александр Одоевский в 35 лет был красивейшим мужчиною, каких я когда-нибудь знал <…> 28 августа мы оставили Казань. Старый Одоевский провожал сына до третьей станции, где дороги делятся: одна идёт на Кавказ, другая – в Москву. При перемене лошадей , готовясь через несколько минут проститься со своим Сашей, бедный отец грустно сидел на крылечке почтового дома и почти машинально спросил проходившего ямщика: «Дружище, а далеко будет отсюда поворот на Кавказ?» - «Поворот не с этой станции,- отвечал ямщик,- а с будущей…». Старик-князь даже подпрыгнул от неожиданной радости, - ещё 22 версты глядеть, обнимать своего сына! – и подарил удивлённому ямщику 25 рублей. Однако рано или поздно расставанье должно было осуществиться. Чувствовал ли старик, обнимая своего сына, что в последний раз лобызает его? Недолго старик пережил своё детище. Их обоих скоро не стало…» . Это была их последняя встреча. Им обоим оставалась земная жизнь в два года, но в тот момент они об этом не знали и были счастливы встречей.

Здесь, в Казани, М.А. Назимов подарил отцу Александра Одоевского, старому князю Ивану Сергеевичу, портрет его сына (Назимов был талантливым художником.- М.С.). О дальнейшей судьбе этого портрета А.И. Одоевский написал в письме Назимову от 21 июня 1839 г, сообщая о смерти своего отца: «Мой добрый, мой нежный отец попросил перед кончиной моего портрета. Ему подали, сделанный Волковым. «Нет, не тот»,- сказал он слабым голосом. Тот портрет, который ты подарил ему, он попросил положить ему на грудь, прижал его обеими руками – и умер. Портрет сошёл с ним в могилу» .

Дальнейший путь ссыльных декабристов лежал в сторону Ставрополя, где находилась штаб-квартира командующего войсками Кавказской линии и Черномории, начальника Кавказской области генерал-лейтенанта А.А. Вельяминова, в чьё распоряжение они ехали.

Вступление декабристов в новую ссылку – «тёплую Сибирь» (Кавказ) Александр Одоевский ознаменовал новым стихотворением, навеянным перелётом стаи журавлей (станиц), устремившихся на юг, к горам Кавказа. М.А. Назимов, сидевший в одном возке с А.И. Одоевским, воскликнул: «Приветствуй их!» и тут же прозвучал экспромт поэта-декабриста:

Куда несётесь вы, крылатые станицы?

В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,

Где реют радостно могучие орлицы

И тонут в синеве пылающих небес?

И мы – на Юг! Туда, где яхонт неба рдеет

И где гнездо из роз природа вьёт,

И нас, и нас далёкий путь влечёт…

Но солнце там души не отогреет

И свежий мирт чела не обовьёт.

Пора отдать себя и смерти и забвенью!

Не тем ли, после бурь, нам будет смерть красна,

Что нас не Севера угрюмая сосна,

А южный кипарис своей укроет тенью?

И что не мёрзлый ров, не снеговой увал

Нас мирно подарят последним новосельем;

Но кровью жаркою обрызганный чакал

Гостей бездомных прах разбросит по ущельям .

В стихотворении звучит грустное предчувствие о скорой кончине и тех обстоятельствах, при которых будет погребён его прах.

Но пока, в Ставрополе, по приезде их принял генерал А.А. Вельяминов. По свидетельству декабристов М.А. Назимова и Н.И. Лорера, у командующего уже было на руках предписание военного министра относительно прибывших «государственных преступников» о размещении их по разным полкам и батальонам рядовыми солдатами под строгий надзор и без всяких послаблений. Однако А.А. Вельяминов, воспитанный на гуманистических, Суворовских, принципах отнёсся к сосланным на Кавказ декабристам весьма сочувственно, нарушив царскую инструкцию. На первой же встрече с ними он дал им понять, что создаст наиболее благоприятные условия для выслуги первого офицерского чина, который давал право на отставку и возвращение на родину. Вот слова командующего: «Ежели у нас начнутся экспедиции на правом фланге, я пошлю вас туда; ежели на левом, я переведу вас в действующие отряды, а потом наше дело будет постараться освободить вас как можно скорее от вашего незавидного положения».

При этом Вельяминов сделал предупреждение о тайном правительственном надзоре за ними: «Помните, господа, что на Кавказе есть много людей в чёрных и красных воротниках, которые следят за вами, и за нами» . В дальнейшем генерал А.А. Вельяминов неизменно соблюдал данное слово сосланным декабристам, и многие из них сумели получить офицерскую выслугу и вернуться в свои имения. Однако приказ военного министра о размещении «государственных преступников» в чине рядовых солдат по разным полкам и батальонам пришлось выполнить, хотя, по необходимости, А.А. Вельяминов перемещал их с целью возможности участия в экспедициях и получения выслуги. А.И. Одоевского, как бывшего кавалериста, назначили в Тифлис в 44-й Нижегородский драгунский полк, хотя позже, в 1838-1839 гг. он участвовал в экспедициях на Черноморье.

Находясь в Ставрополе, А.И. Одоевский и прибывшие с ним декабристы-курганцы встретились и познакомились с другом А.И. Герцена и Н.П. Огарёва Н.М.Сатиным, лечившимся тогда на кавказских минеральных водах. Воспоминания Н.М. Сатина рисуют нам картину дружеского участия к судьбам сосланных декабристов и «событиям 14 декабря 1825 года» со стороны бытующей здесь российско-кавказской интеллигенции и офицеров армии. Н.М. Сатин повествует: «<…>отправились провожать наших новых знакомых (декабристов. – М.С.) до гостиницы, в которой они остановились, <…> потом велели подать шампанского, и пошли разные либеральные тосты и разные рассказы о 14-м декабря и обстоятельствах, сопровождавших его» .

В те же октябрьские дни 1837 г. в Ставрополе встретились А.И. Одоевский и М.Ю. Лермонтов. Непростой характер М.Ю. Лермонтова зачастую производил на окружающих, особенно при первом знакомстве, неблагоприятное впечатление. Так, например, описывает своё подобное знакомство с ним Н.И. Лорер: «С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился. Я был всегда счастлив нападать на людей симпатичных, тёплых, умевших во всех фазисах своей жизни сохранять благодатный пламень сердца, живое сочувствие ко всему высокому, прекрасному, а говоря с Лермонтовым, он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще, и я должен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил моё душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных от правительства. До сих пор не могу отдать себе отчёта, почему мне с ним было как-то неловко, и мы расстались вежливо, но холодно» .

Но при более длительном и внимательном знакомстве впечатление о нём менялось в лучшую сторону. Вот отзывы современников, хорошо знавших М.Ю. Лермонтова: «хорош со всеми»; его «любили»; «душу имел добрую»; «славный малый»; «честная, прямая душа»; «Мы с ним подружились и расстались со слезами на глазах» и т.п. Видимо, и с А.И. Одоевским произошло так же, но знакомство завершилось привязанностью и дружбой, тем более, что для М.Ю. Лермонтова декабристы были символом «совершенства и нравственной цели». Во всяком случае, фактом остаётся сюжет, когда 22 октября этого же года они вместе выехали из Ставрополя в Тифлис, по месту службы обоих - в Нижегородский драгунский полк. А два года спустя, когда А.И. Одоевского уже не стало, М.Ю. Лермонтов написал стихотворение об их совместном путешествии в полк – «Памяти А. И. Одоевского». В нём есть строки:

Я знал его: мы странствовали с ним

В горах Востока, и тоску изгнанья

Делили дружно…

0

9

https://img-fotki.yandex.ru/get/1018509/199368979.19e/0_26f243_ae973d75_XXXL.jpg

Одоевский Александр Иванович. Литография А.Т. Скино 1850-х гг. с утраченной акварели Н.А. Бестужева. 1832 г.
Институт Русской литературы. СПб.

0

10

Во время «странствий» Лермонтов очень хорошо узнал «милого Сашу», и свои впечатления от близкого знакомства выразил так:

Он был рождён для них, для тех надежд,

Поэзии и счастья…Но, безумный,

Из детских рано вырвался одежд

И сердце бросил в море жизни шумной,

И свет не пощадил – и бог не спас!

Но до конца среди волнений трудных,

В толпе людской и средь пустынь безлюдных

В нём тихий пламень чувства не угас:

Он сохранил и блеск лазурных глаз,

И звонкий смех, и речь живую,

И веру гордую в людей и жизнь иную.

Фактически поэт в образе Александра Одоевского выразил свой идеал Человека мятежного, борца за справедливость, сохранившего «веру гордую в людей и жизнь иную».

В Тифлисе Александр Одоевский часто посещал могилу «своего» А.С. Грибоедова, воспел его память, Грузию звучными стихами. А.Е. Розен, находившийся там же и часто видевший Александра, составил его словесный портрет той поры (1838 год.- М.С.): «Всегда беспечный, всегда довольный и весёлый, как истинный русский человек, он легко переносил свою участь; быв самым приятным собеседником, заставлял он много смеяться других и сам хохотал от всего сердца. В том же году я ещё два раза съехался с ним в Пятигорске и Железноводске; просил и умолял его дорожить временем и трудиться по призванию; моё предчувствие говорило мне, что недолго ему жить; я просил совершить труд на славу России…» .

Находясь на излечении в Пятигорске и Железноводске, А.И. Одоевский познакомился с Н.П. Огарёвым, которого совершенно пленила личность поэта-декабриста. По мнению Н.П. Огарёва, Александр Одоевский «был, без сомнения, самый замечательный из декабристов, бывших в то время на Кавказе», - писал в очерке «Кавказские воды» друг и соратник А.И. Герцена. И далее: «Лермонтов списал его с натуры. «Этот блеск лазурных глаз, и звонкий детский смех, и речь живую» не забудет никто из знавших его. В этих глазах выражалось спокойствие, скорбь не о своих страданиях, а о страданиях человека, в них выражалось милосердие. Может быть, эта сторона, самая поэтическая сторона христианства, всего более увлекла Одоевского <…> Он носил свою солдатскую шинель с тем же спокойствием, с каким выносил каторгу и Сибирь – с той же любовью к товарищам, с тою же преданностью своей истине, с тем же равнодушием к своему страданию. Может быть, он даже любил своё страдание» .

Благодаря воспоминаниям Н.И. Лорера, стало возможным составить довольно полную картину последних земных дней Александра Ивановича Одоевского. Шёл 1839 год. Летом собиралась очередная экспедиция российских войск для строительства новых укреплений на побережье Чёрного моря. Командовал экспедицией Н.Н. Раевский (младший). Войска собирались в Тамани. Как и обещал в своё время генерал Вельяминов, декабристам была предоставлена возможность участия в этих экспедициях. Сюда же из Тифлиса прибыл и А.И. Одоевский. Вот как описывает встречу друзей Лорер: «В одно утро, сидя в моей крошечной землянке, я услыхал знакомые голоса моих любезных товарищей и через несколько секунд обнимал уже Нарышкина, Одоевского, Назимова, Лихарева и Игельстрома. Все они посланы были на правый фланг для экспедиции и только что пришли с отрядом. Разговорам, расспросам не было конца, мы шутили, смеялись, радовались, как дети. Бог привёл товарищей Читы и Петровского завода разделить со мною труды кавказской войны». После высадки десанта и боя, когда установилась тишина и войска расположились на отдых, Одоевский, у которого был собственный шатёр, предложил Лореру поселиться у него. Лорер продолжает: « <…> на что я с удовольствием согласился, любя его искренно и приобретая в нём приятного и умного собеседника. Он отлично был образован, знал отлично наш отечественный язык, и после всякого дела Раевский, диктовавший всегда сам реляции, присылал их к Одоевскому для просмотрения и поправок. Отрядная молодёжь наша постоянно, как эхо, вторила громкой диктовке Раевского, раздававшейся по всему лагерю.

Ко всем приятностям собеседничества с Одоевским он обладал отличным поваром, и мы с ним согласились дать обед и для этой цели накупили у маркитанта всего необходимого вдоволь и составили пригласительный список. Приглашённых набралось до 20 человек, и в иванов день, 24 июня, в трёх соединённых палатках собрались. <…> После обеда Пушкина, знавшего наизусть все стихи своего брата и отлично читавшего вообще, заставили декламировать, и он прочёл нам поэму “Цыгане”.

Началось строительство форта. Это был форт Лазаревский в долине р. Псезуапе. По завершении строительства генерал Раевский объявил об окончании экспедиции и разрешил войскам отправляться в Тамань и Керчь. И вот здесь А.И. Одоевский получил горестное известие о кончине своего отца. Лорер пишет: «Он совершенно переменился и морально и физически. Не стало слышно его звонкого смеха; он грустил не на шутку и по целым дням не выходил из палатки и решительно отказался ехать с нами в Керчь. В день нашего отъезда он проводил нас на берег и на наши просьбы ехать с нами упорствовал до последней минуты. «Je reste et je serai le victime (я остаюсь и буду жертвой) – были его последние слова на берегу. Чтоб отдалить хоть несколько минут расставания, Одоевский сел с нами в лодку и пожелал довезти нас до парохода. Там он сделался веселее, шутил и смеялся. «Ведь ещё успеют перевезти твои вещи: едем вместе»,- уговаривал я его… «Нет, любезный друг, я остаюсь». Лодка с Одоевским отвалила от парохода, я долго следил за его белой фуражкой, мы махали платками, и пароход наш, пыхтя и шумя колёсами, скоро повернул за мыс, и мы расстались с нашим добрым, милым товарищем. Думал ли я, что это было последнее с ним свидание в здешнем мире! <…> Скоро и весь отряд вернулся из экспедиции, и товарищи принесли нам горестное известие о смерти Одоевского, которого мы так недавно оставили… Кавказская лихорадка через несколько дней после нашего прощания на берегу моря сразила его, и болезнь не уступила всем стараниям медиков. Раевский с первого дня его болезни предложил товарищам больного перенести его в одну из комнат в новоустроенном форте, и добрые люди на своих руках это сделали. Ему два раза пускали кровь, но надежды к спасению не было. Весь отряд и даже солдаты приходили справляться о его положении, а когда он скончался, то все штаб- и обер-офицеры отряда пришли в полной форме отдать ему последний долг с почестями, и даже солдаты нарядились в мундиры. Говорят, что когда Одоевский лежал уже на столе, готовый, на лице его вдруг выступил пот… Все возымели ещё луч надежды, но скоро и он отлетел.

До могилы его несли офицеры. За новопостроенным фортом, у самого обрыва Чёрного моря, одинокая могила с большим крестом оставила нам воспоминание об Одоевском, но и этот вещественный знак памяти недолго стоял над прахом того, кого все любили. Горцы сняли этот символ христианский. Кончу об милом Саше воспоминанием и стихами Лермонтова на смерть А.И. Одоевского. Поэт наш в своих звучных стихах упоминает о шуме моря, который так любил покойник, и кончает свою поэму:

И мрачных гор зубчатые хребты…

И вкруг твоей могилы неизвестной

Всё, чем при жизни радовался ты,

Судьба соединила так чудесно:

Немая степь синеет, и венцом

Серебряным Кавказ её объемлет:

Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет

Как великан, склонившись над щитом,

Рассказам волн кочующих внимая;

А море Чёрное шумит не умолкая!

Одоевский немногим пережил своего отца и скончался на 37-м году от роду» .

В 1881 г. газета «Голос» опубликовала литературный обзор известного в то время литературного критика, этнографа, искусствоведа В.П. Горленко, в котором прозвучало с большим теплом имя А.И. Одоевского: «Если в русском обществе есть искра чувства и вкуса, то Одоевский, хотя и поздно, должен сделаться одним из любимцев; или, как сказал о ком-то Victor Hugo: “C’est un mort destine a renaitre” («Это умерший, которому суждено возродиться»).

Эта заметка В.П. Горленко послужила А.Е. Розену толчком к подготовке стихотворений А.И. Одоевского к изданию, тем более, что у самого Розена был уже довольно внушительный список стихов поэта-декабриста – 22 произведения с 1826 по 1838 гг. В своём письме к М.А. Назимову от 13 июля 1881 г. А.Е. Розен сообщает: «Намерен передать печати всё, что у меня есть от музы нашего Одоевского» . Одновременно А.Е. Розен обратился в письмах ко всем, остававшимся ещё в живых, декабристам с просьбой прислать ему для готовящегося издания стихи Одоевского, имеющиеся у них в списках.

Обращаясь к издателю А.А. Краевскому с просьбой помочь в издании собрания стихотворений А.И. Одоевского, А.Е. Розен оговаривает условия издания. Эти условия отражают заботу декабриста о хорошем, добротном качестве самого издания: «Желаю, чтобы бумага была белая и прочная, чтобы каждая страница была окаймлена рамочкою, чтобы поля были не тесные, дабы книжечка не вышла слишком жиденькою или мизерною, приблизительно по приложенному образчику. Шрифт ясный, чёткий, не стереотипный, как возможно красивее и приличнее» . Второе условие касалось гонорара, который А.Е. Розен просил определить «в пользу малолетних внуков и сирот друга моего, умершего товарища декабриста Евгения Петровича Оболенского» .

К сборнику стихов А.И. Одоевского Розен написал две вступительные статьи («Биографический очерк» и «Последние дни князя А.И. Одоевского»). Примечания к стихам были подготовлены А.А. Краевским и Н.В. Гербелем при участии Г.П. Данилевского. Книга вышла под названием «Полное собрание стихотворений князя А.И. Одоевского (декабриста). Собрал барон Андр. Евг. Розен. С дополнениями и примечаниями издателей, портретом и facsimile князя Одоевского». Книга вышла в свет в Петербурге 26 ноября 1882 г. (цензурное разрешение от 24 ноября 1882 г.), на обложке и титульном листе год изд.: 1883.

Так декабристы сохранили и увековечили литературные труды А.И. Одоевского и его память в сознании граждан России всех поколений и эпох. За это им – низкий поклон.

В письме к декабристу П.Н. Свистунову от 14 сентября 1881 г. Розен сообщил хорошую, добрую новость о судьбе могилы Одоевского: «Из Кавказа уведомили меня, что могила его (Одоевского.- М.С.) не была разрыта, останки не были брошены шакалам, но что черкесы, когда от родича своего Атарщикова, офицера в нашей службе, узнали, кто в ней покоится, то оставили её неповреждённою».

В следующем письме к тому же П.Н. Свистунову от 24 сентября 1881 г. Розен раскрыл замыслы А.И.Одоевского и желание заняться историческими исследованиями: «Одоевский… намеревался серьёзно приняться за исторические поэмы из русской истории, но жаловался на скудость исторических источников (где же их было достать «государственному преступнику» в ранге рядового солдата в условиях Кавказской войны?! – М.С.) и на совершенный тогда недостаток топографических указаний…» .

Однако это свидетельство А.Е. Розена имеет большое значение в понимании личности Одоевского как поэта – гражданина, который всегда был и оставался до конца приверженцем чести и достоинства любимого Отечества, его славы и благополучия. М.В. Нечкина заключила своё восприятие Одоевского ещё более точным определением: «Одоевский до конца жизни оставался верен освободительной идеологии».

ПРИМЕЧАНИЯ

1.Нечкина, М.В. Движение декабристов /М.В. Нечкина. - М.:Изд-во АН СССР.-Т.1.- С. 42.
2.Нечкина, М.В. Указ.соч.- Т.2 С. 28.
3.Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Князь В.Ф.Одоевский /П.Н. Сакулин.- М., 1913.- Т.1.- Ч.1.- С. 93.
4.Нечкина М.В. Указ.соч.-Т.2.-С.102.
5.Лорер Н.И. Записки декабриста /Н.И. Лорер.- Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1984.- С. 16 – 17.
6.Одоевский А.И. Полн.собр.соч. и писем /А.И. Одоевский.- М.;Л., 1934.- Письмо от 2 окт. 1821 г.; письмо от 10 окт. 1824 г.
7.Нечкина М.В. Указ.соч.- Т.2.- С. 103.
8.Там же.- С. 103, 126.
9.Там же.- С. 69.
10.Якушкин И.Д. Мемуары. Статьи. Документы /И.Д. Якушкин.- Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1993.- С. 236-237.
11.Муравьёв, А.М. Записки и письма /А.М. Муравьёв.- Иркутск: Вост.-Сиб. кн.изд-во, 1999.- С. 28; Восстание декабристов /Документы.-М.: Наука, 1925.-Т.1.-С. 247.
12.Восстание декабристов /Документы.-М.: Наука, 1980.- Т.17.- С. 51.
13.Нечкина М.В. Указ.соч.-Т.2.-С. 265.
14.Там же.- С. 272.
15.Там же.- С. 310.
16.Бестужев Н.А. Соч. и письма /Н.А. Бестужев.- Иркутск: Мемориальный музей декабристов, 2003.- С. 53.
17.Нечкина М.В. Указ.соч.- Т.2.- С. 322; Восстание декабристов /Документы.- М.: Наука, 1925.- Т.1 С. 350.
18.Бриген А.Ф. Письма. Исторические соч. /А.Ф. Бриген.- Иркутск: Вост.-Сиб.кн.изд-во, 1986.- С. 455.
19.Басаргин Н.В. Воспоминания, рассказы, статьи /Н.В. Басаргин.- Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1988.- С. 108.
20.Восстание декабристов /Документы.-М.: Наука, 1979.- Т. 15.- С. 189.
21.Розен А.Е. Записки декабриста /А.Е. Розен.- СПб, 2007.- С. 96-97.
22.Восстание декабристов /Материалы.-М.: Наука, 1926.-Т. 2.-С. 251.
23.Лорер Н.И. Указ.соч.- С. 107-108.
24.Восстание декабристов /Материалы.- М.: Наука, Т. 17.- С.170, 209-210, 244-245.
25.Розен А.Е. Указ.соч.-С. 171.
26.Там же.
27.Голоса из России /Сб. А.И.Герцена и Н.П. Огарёва / Книжка Х: комментарии и указатели.- Вып. 4.-М.: Наука,1975.- С. 161.
28.Гессен А. Во глубине сибирских руд… /А. Гессен.-М., 1969.- С. 163, 177.
29.Там же. - С. 177.
30.Цит. по: Гессен, А. Указ. соч.- С. 189.
31.Одоевский, А.И. Стихотворения /А.И. Одоевский.- М.;Л.,1936.- С. 107 – 108.
32.«Воспоминания Бестужевых». - М.;Л.,1951.-С. 167, 248.
33.Розен А.Е. Указ.соч.-С. 187.
34.«Воспоминания Бестужевых». Указ.соч.- С. 292 – 295.
35.Розен А.Е. Указ соч.-С. 193.
36.Муханов П.А. Соч., письма. /П.А. Муханов.- Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1991.- С. 37.
37.Сиверс А.А. Письма А.И. Вегелина из ссылки /А.А. Сиверс // Былое.- 1925.-№ 5.- С. 122.
38.Стеклова Ф.И. А.И. Одоевский и Адольф Янушкевич /Ф.И. Стеклова //Советское славяноведение.- 1968.- № 3.- С. 58 – 62.
39.Одоевский А.И. Полн. СОБР. Стихотворений и писем /А.И. Одоевский.- М. ; Л., 1934.- С. 211.
40.Тальская О.С. Из жизни декабристов на каторге и в ссылке /О.С. Тальская // Сибирь и декабристы.- Иркутск: Вост.- Сиб. кН. изд-во, 1985.- Вып. 4.-С. 23-24.
41.Рощевский, П.И. Декабристы в Тобольском изгнании /П.И. Рощевский.- Свердловск: Среднеуральское кн. изд-во, 1975.-С. 35.
42.Венчание с Россией: Переписка великого князя Александра Николаевича с императором Николаем I . 1837 год.- М., 1999.- С. 61. Упоминание о А. Фурмане ошибочно, т.к. он, отбывавший ссылку в Кондинске, умер там в 1835 г., а на церковной обедне наследник видел А.Ф. Бригена.
43.Русская старина.- 1902.- № 4.- С. 101.
44.Розен А.Е. Указ. Соч.- С. 232.
45.Там же.- С. 531; РГВИА. Ф. 395. Оп. 274. Д. 68. Л.1.
46. Лорер Н.И. Указ соч.- С. 184, 186.
47. Это стихотворение впервые было сообщено Розеном в письме к А.Ф. Бригену от 9 декабря 1837 г. (Литературный вестник.- 1901.- № 4.- С. 424). М.А. Назимов подтвердил свидетельство А.Е. Розена: «Это стихотворение сказал Одоевский при виде станицы журавлей , летевших на юг, Когда он ехал сл мной в одном экипаже из Сибири на Кавказ в октябре 1837 г.» (Русская старина.- 1870.- № 2.- С. 157).
48.Назимов М.А. Письма, статьи /М.А. Назимов.- Иркутск: Вост.-Сиб.кн. изд-во, 1985.- С. 38; Лорер, Н.И. Указ.соч.- С. 189, 225.
49.Из воспоминаний Н.М. Сатина //Почин.- М., 1895.- С.250.
50.Лорер Н.И. Указ. соч.- С. 251.
51.Лермонтов в воспоминаниях современников /Изд. подг. Гиллельсоном и О.В. Миллер.- М., 1989.- C. 151, 171,175, 210, 321.
52.Лермонтов М.Ю. Полн. собр. стихотворений /М.Ю. Лермонтов.- Л., 1958.
53.Розен А.Е. Указ. соч.- С. 266.
54.Цит. по: Серова М.И. Нас было много на челне… (Декабристы в «тёплой Сибири») /М.И.Серова, Б.А. Трёхбратов.- Краснодар, 2007.- С. 94.
55.ИРЛИ. Ф. 265. Оп.2. № 1677.
56.Лорер Н.И. Указ. соч.- С. 234, 238 – 239.
57.Там же.- С. 241 – 243.
58.Розен А.Е. Указ. соч.- С. 333.
59.Там же.
60.Там же.- С. 339.
61.Там же.
62.Там же.- С. 429.
63.Там же.- С. 335-336.
64. Там же.- С. 338.
65.Нечкина М.В. Указ соч.- Т.2.- С. 399.

© Серова Майя Игнатьевна, 2009.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Одоевский Александр Иванович.