Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Одоевский Александр Иванович.


Одоевский Александр Иванович.

Сообщений 31 страница 40 из 72

31

XII

Литературное наследство Одоевского не равного достоинства. Одоевский-лирик, поэт личных чувств и настроений, несравненно выше Одоевского-литератора, защитника и проводника известного литературного направления в нашей словесности.
А князь Одоевский, несмотря на свои юношеские годы, еще на свободе успел себя приписать к определенному литературному лагерю, успел даже тиснуть две статейки, в которых попробовал свои силы как критик и журнальный наездник124. Он выступал в них, как все его поколение, поборником "романтической" поэзии и тесно связанной с ней "народности". Как большинство его соратников в этом деле, он едва ли мог теоретически вывести формулу пресловутого "романтизма", не запутавшись в противоречиях; да он, впрочем, и не пытался выводить ее, а просто заявлял при случае о своем недовольстве приемами старого классического искусства и тем несоответствием этого искусства с "природой", какое он подмечал в старых образцах. В своей критической статейке "О трагедии Ротру "Венцеслав"" он, после многих колкостей по адресу старины, призывал наших поэтов не бояться нововведений, "когда таковые, не касаясь законов природы и искусства, клонятся к избавлению от излишних уз".
При такой любви к новизне в искусстве Одоевский имел, однако, большое пристрастие к старине народной. Он был патриот в искусстве и хотел, чтобы народный сюжет и по возможности народная форма проникли в нашу поэзию.
Эта любовь к самобытной русской литературе заставила его еще в самые юные годы заняться изучением нашей словесности со времен самых древних.
Ролью историка литературы Одоевский, однако, не ограничился: ему хотелось иллюстрировать свои исторические знания собственными поэтическими произведениями с более или менее широким общим замыслом.
До нас дошли две таких попытки, за которыми остается известное историко-литературное значение, хотя их художественная стоимость более чем скромная. Упомянуть о них, однако, необходимо, чтобы указать на внешнюю связь поэзии Одоевского с господствующим в те времена стремлением к "народности" и "романтизму".
Насколько в своих лирических стихотворениях наш поэт самобытен и оригинален, настолько в этих опытах в "романтическом" и "народном" стиле он раб установившегося литературного шаблона. Таким является он, например, в своей неоконченной романтической поэме "Чалма", которая не что иное, как вариация на старую тему борьбы свободного, страстного и наивного женского сердца с утонченно-цивилизованным эгоизмом сердца мужского. Эту тему еще в двадцатых годах разрабатывал Пушкин, ее повторял затем Марлинский. Под пером Лермонтова она, как известно, была исчерпана, дополнена богатыми мотивами с резкой социальной и этической тенденцией и стала очень удобным предлогом для обличения различных извращений и недочетов нашей культуры. Одоевскому такое обличение было совсем несвойственно, и в поэзии его было слишком мало страстности, чтобы удачно овладеть хотя бы только самой романической завязкой этой темы, как, например, овладел ею Пушкин в своем "Кавказском пленнике". "Чалма" вышла каким-то недоноском: вместо настоящего пыла страсти получилось лишь нагромождение довольно откровенных картин и не совсем скромных образов; вместо яркого восточного колорита дана была лишь мозаика из некоторых общеупотребительных восточных слов, и, наконец, рассказ был начат в таком тоне, что трудно было понять, чем он должен был кончиться -- драмой или комедией. Первый опыт в романтическом стиле оказался промахом; Одоевский понял это и от дальнейшей работы над поэмой отказался.
Несравненно более удачна была другая попытка Одоевского выйти из сферы стихотворений чисто личного характера. Это была длинная, в четырех песнях, историческая поэма об ослеплении князя Василька125. Одоевский работал над ней, кажется, около трех лет (1827-1830). Труд был не из малых, как может подтвердить любой лирик, которого обязали бы написать на одну тему 150 строф по 8 строк каждая. Одоевский предпринял этот подвиг умышленно, в интересах словесности "народной и самобытной".
Опыт этот показал, прежде всего, что еще до ссылки поэт успел запастись весьма солидными историческими и археологическими сведениями. Их хватило не на какую-нибудь балладу или песню, а на целую бытовую картину далеких туманных времен.
Таких поэм, как "Василько", писалось в те времена немало. Они были весьма популярны как первые попытки использовать народный сюжет для литературных и, главным образом, патриотических целей и при том использовать его на новый лад, в стиле западноевропейского романтизма. Читая поэму Одоевского, можно действительно подумать, что она -- переложение на русские нравы какой-нибудь рифмованной повести Вальтера Скотта. Даже "чудесное", которое Одоевский особенно тщательно старался выдержать в русском стиле, смахивает на простое подражание столь распространенному тогда на западе фантастико-мистическому символизму.
Содержание поэмы умышленно запутанное. Краткий летописный рассказ об ослеплении Василька давал мало пищи для вдохновения. Автору пришлось разбавлять рассказ собственным вымыслом. Этот вымысел мало оригинален: автор либо повторяет общеевропейские мотивы романтики, рисует соответствующие мрачным деяниям мрачные ночные пейзажи, описывает таинственные появления и исчезновения действующих лиц, рассказывает о тайных собраниях и свиданиях, изображает ужас темниц и подземелий и так далее, либо он повторяет опять-таки условные, в изобилии тогда встречавшиеся, но уже русские народные мотивы: описывает какую-нибудь отеческую беседу князя с народом, в которой князь обнаруживает всю свою патриархальную душевную благость, а народ -- свойственную ему покорность и сметливость; рассказывает о княгине, которая льет горючие слезы и полна страха ввиду зловещего сна или гадания; описывает красоты престольного Киева-града, съезд князей и обед, который по сему случаю был предложен и боярам, и нищим; рассказывает, как на этот княжий пир является неизбежный Баян -- совсем как трубадур или менестрель в рыцарский замок...
Поет этот Баян хвалу киевскому князю Святополку за его гостеприимство, но примешивает к своей хвале зловещее пророчество об ослеплении Василька, и, пользуясь правом, которое ему на сей случай пожелал дать Одоевский, говорит с укоризной пирующим князьям о слезах родного "убогого" народа:
   
Видел я мира сильных князей,
Видел царей пированья;
Но на пиру, но в сонме гостей
Братии Христовых не видел.
Слезы убогих искрами бьют
В чашах шипучего меда.
Гости смеются, весело пьют
Слезы родного народа.
Слава тебе! Ты любишь народ,
Чествуешь бедных и старцев.
Слава из рода в будущий род,
Солнышку нашему слава!
Ты с Мономахом Русь умирил
Кроткой, могучей десницей;
Тучи развея, ты озарил
Русское небо денницей.
Слава князьям! Но в стае орлов
Слышите, грает и ворон.
Он напитался туком гробов;
Лоснятся перья от крови:
Очи -- красу молодого чела --
Очи, подобны деннице,
Он расклевал -- и кровью орла
Рдеется в орлей станице.
   
Баяна сменяет опять традиционное лицо злодея, который вступает в союз с темными силами, чтобы погубить свою несчастную жертву. Вокруг Василька сплетается целая адская интрига, впрочем, не вполне нам ясная, так как третья часть поэмы утрачена. В последней части описывается, и при том весьма реально, вся омерзительная сцена ослепления.
Нетрудно догадаться, что именно заставило Одоевского остановиться на этой совсем неблагодарной теме. Для него в ней крылся символический смысл. Несчастный князь Василько, низвергнутый нежданно с высоты своего положения в такую пучину несчастия и смирившийся духом -- был историческим призраком, в который Одоевский облек свое собственное настроение -- то преклонение перед высшей волей, которой он сам свою несчастную судьбу доверил.
Религиозная тенденция поэмы, действительно, выступает наружу очень ясно. Автор, вопреки истории, перенес умышленно в эпоху, когда жил Василько, ту резкую борьбу христианства и язычества, которая отмечала собой первые годы христианского просвещения России. Все чудесное и фантастическое в поэме пригнано к этому мотиву борьбы двух религиозных начал! Как в исторических романах из жизни императорского Рима, -- перед нами два русских Киева, один надземный -- христианский, другой языческий -- подземный, и этот подземный, пожалуй, красивее правоверного. Одоевский с особой тщательностью украшал его разными фантастическими и археологическими подробностями, желая быть по возможности "самобытным". Чтобы дать образец этой "самобытности", конечно, поддельной, приведем несколько строф из той славянской "Вальпургиевой ночи", которую поэт вклеил в свою поэму. Она, несмотря на всю фальшь, -- самый образный и поэтический эпизод его рассказа.
Автор рассказывает, как князь Давид, главный виновник погубления Василька, шел совещаться с подземными силами в пещеру около Киева, где по ночам совершались жертвоприношения уже давно поверженному Перуну.
Рассказ длинный, с подробным описанием пещеры и привидений, которые ограждают к ней доступ, с описанием какой-то страшной девы с мечом и светочем в руке, не то прорицательницы, не то фурии,-- одним словом, с богатым инвентарем романтических ужасов. Упоминаются, конечно, и все истинные и мнимые божества русской мифологии -- Перун, Стрибог, Белее, Купала, Коляда, Ладо и Дажбог. В присутствии всех этих зловещих призраков разыгрывается сцена заклинания и проклятия христианского Киева. И вот какие мелодичные стихи попадаются в этой сцене:
   
Хор жрецов
   
Грудных младенцев, непричастных
Греху отцов,
Несите, ведьмы и русалки,
Пред лик богов!
Мы на костре сожжем начатки
От их волос.
Чтоб сын славян богам славянским
Во славу рос.
   
Три ведьмы
   
Мы змеею зашипели
И как вихорь понеслись;
С визгом в теремы влетели
И детей из колыбели
Мы схватили и взвились.
   
Все ведьмы
   
Цепки у ведьмы медвежьи лапы,
Легок наш конь, помело,
Свищем и скачем, пока на востоке
Не рассвело.
   
Русалки
   
Неслышной стопою
Касаясь земли,
Мы руку с рукою,
Как ветви, сплели.
Мы песнь напевали
И в лунных лучах,
Как тени, мелькали
На Лысых горах.
Мы дев заманили
На песенный глас,
Вкруг липы водили,
И с каждой из нас,
Смеясь, целовались
Они сквозь венок
И с нами сплетались
В русальный кружок.
Вот сходим. Как птицы
Поем и летим,
Со смехом в светлицы
Порхнем к молодым;
То шепотом сладко
Над люлькой поем,
Поем и украдкой
Дитя унесем, etc.
   
Всем этим бесовским призракам Одоевский готовил в конце своей поэмы полное посрамление. Свершить злое дело им удалось, но все их чары были бессильны над духом праведника. Ослепленный Василько утратил способность зреть внешний свет; но тем ярче продолжал ему светить свет внутренний.
И нигде религиозная идея всей поэмы не выражена так ясно, как в заключительных словах, которыми священник поясняет всем присутствующим значение совершавшегося пред их лицом преступления:
   
Пред Спасом не виновен Василько,
И пред людьми страдалец не виновен:
Пройдут князья, пройдет и суд князей;
Но истина на небе и в потомстве,
Как солнце, просияет!
   
С известным правом эти слова можно отнести и к самому автору.
И для него, которому перестала святить "денница жизни", которому "целый мир стал темницей", -- и ему продолжал светить тот внутренний свет, в котором и заключался весь смысл и все движение его земной жизни.
Какой облик приняла духовная сторона этой жизни под лучами такого света -- нам покажут сейчас стихотворения, писанные им для себя, в свое утешение и свою защиту, а не для обороны чего-либо постороннего, хотя бы и столь дорогого писателю, как "самобытная" литература его родины.

0

32

XIII

В одном стихотворении, посвященном памяти отлетевших от него милых образов, Одоевский очень картинно и верно назвал всю свою духовную жизнь "воспоминанием о красоте мира сквозь сон". Действительно, он жил только воспоминаниями, и в них ему всегда светила красота недоступного для него мира. Жизнь успела подарить Одоевскому только первую свою улыбку -- именно в те ранние годы, когда человек смотрит на такую улыбку, как на залог грядущего долгого счастья, как на намек возможного в мире блаженства; и наш поэт, в силу особых условий его блестящей и счастливой юности, мог быть легче, чем кто-нибудь, прельщен таким ранним приветом жизни. Когда он готовился проверить ее обещания, когда он ей задал первый серьезный вопрос и поставил первое свое требование -- он, в один день и навсегда, потерял сразу все, что люди теряют постепенно и к чему они, ввиду такой медленной утраты, становятся мало-помалу равнодушны. Одоевский очутился в совсем особом положении; он не знал медленного угасания надежд, не испытал, как одна за одной гаснут путеводные звезды, его сразу окутала тьма, и он продолжал любить, безумно любить жизнь, создавая в мечтах ее пленительный образ по тем мимолетным воспоминаниям, которые сохранил о ней.
При всем печальном колорите его стихотворений -- печальном потому, что правдивом, -- в его стихах нет и тени пессимизма. Как бы он ни скорбел о себе -- он был далек от всякой скорби о жизни; он приветствовал ее где только мог, и каждый, самый мимолетный веселый луч ее, случайно падавший в его темницу, он встречал с благодарностью и радостью.
Эта веселая благодарность была приветом той жизни, которая, с ее светом и движением, как неизвестный заповедный рай, начиналась за оградой его собственного существования.
Мир мечты не мог быть для Одоевского тем, чем он был для многих других, которые, идя свободно своей дорогой, пресытясь обманами жизни, говорили, что все, кроме мечты, -- суета и разочарование, что красота и блаженство не в сближении с миром, а в отдалении от него, что счастие -- в мечтах, а не на земле. Для Одоевского такое утешение в мечтах существовало лишь наполовину. Его мечта была лишь "воспоминанием о красоте жизни", которая не обманула его, не надоела ему, а наоборот, прельщала его.
Мечта, поэтическое творчество и тот веселый "мир", красоту которого он силился припомнить, слились в его представлении в одно неразрывное целое. Одоевский верил, что если все материальные его связи с этим миром порваны, то все-таки в его мечте осталась одна связь, неуловимо тонкая, но вместе с тем самая крепкая, которая пока цела и не даст ему погибнуть в одиночестве. Провожая последний "лучезарный хоровод блеснувших надежд", он молил эту воздушную деву-мечту запоздать своим отлетом; ее одну, "неотлетного друга", просил он побыть с ним в залог того, что всякая мечта не есть случайное видение, что в ней дано общение с другими людьми, что она может присниться и другому и на ту же высоту вознести думы ближнего:
   
Промелькнул за годом год,
И за цепью дней минувших
Улетел надежд блеснувших,
Лучезарный хоровод.
Лишь одна из дев воздушных
Запоздала. Сладкий взор,
Легкий шепот уст послушных,
Твой небесный разговор
Внятны мне. Тебе охотно
Я вверяюсь всей душой...
Тихо плавай надо мной,
Плавай, друг мой неотлетный!
Все исчезли. Ты одна
Наяву, во время сна,
Навеваешь утешенье.
Ты в залог осталась мне,
Заверяя, что оне
Не случайное виденье,
Что приснятся и другим
И зажгут лучом своим
Дум высоких вдохновенье!
   
"Последняя надежда", 1829.
Е.А.Баратынскому
   
Мечта не как убежище для скорбящего и оскорбленного духа, а как живая связь с другими людьми -- вот какой являлась Одоевскому эта богиня-фантазия, с которой большинство его современников любили встречаться не иначе как вдвоем, в тишине, в уединении и вдали от людей и по возможности о них не думая.
   
"Как я давно поэзию оставил!" -- говорил однажды Одоевский --
Я так ее любил: я черпал в ней
Все радости, усладу скорбных дней,
Когда в снегах пустынных мир я славил,
Его красу и стройность вечных дел,
Господних дел, грядущих к высшей цели
На небе, где мне звезды не яснели,
И на земле, где в узах я коснел...
Я тихо пел пути живого Бога,
И всей душой Его благодарил,
Как ни темна была моя дорога,
Как ни терял я свежесть юных сил...
В поэзии, -- в глаголах Провиденья,
Всепреданный, искал я утешенья --
Живой воды источник я нашел!
О, друг, со мной в печалях неразлучный,
Поэзия! Слети и мне повей
Опять твоим божественным дыханьем!
Мой верный друг! когда одним страданьем
Я мерил дни, считал часы ночей --
Бывало, кто приникнет к изголовью
И шепчет мне, целит меня любовью
И сладостью возвышенных речей?
Слетала ты, мой ангел-утешитель!
   
"Поэзия", 1837-1839
   
И за что же поэт так превозносил эту гостью? Не за то, что она ему давала забвение и под своим узорным покровом стремилась скрыть от него все мрачные стороны бытия, не за то, что она убаюкивала его мысль и смиряла тревогу сердца, -- наоборот, лишь за то, что -- высшее проявление жизни -- она учила его любить эту жизнь и в конечном мире чуять бесконечность духа. Она была -- Божьим глаголом, вдыхающим жизнь и вечность в Божий свет, и отнюдь не призывом к забвению того, что на этом свете творится.
Поэт
В свой тесный стих вдыхает жизнь и вечность,
Как сам Господь вдохнул в свой Божий свет --
В конечный мир всю духа бесконечность.
   
"Поэзия", 1837-1839
   
Чем же был мил Одоевскому этот Божий свет, и о какой его красоте мог наш двадцатилетний узник вспомнить? Так мало было прожито, что само слово "воспоминание" звучит как-то странно; можно было бы подумать, что оно по ошибке поставлено вместо слова "надежда", если бы мы не знали, что для себя лично Одоевский навсегда от всяких надежд отказался.
Но он, действительно, любил мир, и любил его не эгоистично, не для себя, и знал, за что любил.
Его ровное и ясное миросозерцание опиралось и на общие размышления о красоте и цене жизни, и на память о тех ранних впечатлениях бытия, в которых для него было столько намеков на возможное в мире блаженство.

0

33

XIV

Первое, что в глазах Одоевского придавало миру его высокую цену и что одевало его в особую красоту, было Божие присутствие в нем, религиозный смысл всего бытия. Одоевский, как большинство людей его времени, был искренне верующим человеком и притом христианином. Для него тайна искупления и тайна воскресения были двумя актами непосредственного Божьего вмешательства в дела мира -- два дара, в которых залог не только возможности спастись за гробом, но и залог того, что и здесь, на земле, часть обетованного блаженства станет истиной.
Воскресение не для неба, а для земли -- вот один из лучей веры, который вспыхнул ярко в душе поэта в первые же дни его несчастья. В каземате Петропавловской крепости в пасхальную ночь 1826 года он писал:
   
Я, на коленях стоя, пел;
С любовью к небесам свободный взор летел...
И серафимов тьмы внезапно запылали
В надзвездной вышине;
Их песни слышалися мне.
С их гласом все миры гармонию сливали.
Средь горних сил воскресший Бог стоял,
И день, блестящий день сиял
Над сумраками ночи;
Стоял Он радостный средь волн небесных сил
И полные любви, божественные очи
На мир спасенный низводил.
И славу Вышнего, и на земле спасенье
Я тихим гласом воспевал,
И мой, мой также глас к Воскресшему взлетал:
Из гроба пел я воскресенье.
   
"Полночь", 1826
   
Когда в другом стихотворении ("Река Усьма") поэт говорил, что "цель всей жизни нашей -- отрадный Спасов Крест", -- он всегда разумел торжество этого Креста здесь, среди нас, и никогда не отчаивался в своей заветной мысли о "спасении на земле" и о воскресении из гроба не для бессмертия, а для жизни.
   
В Господе предел
Путей земных и всех благих деяний --
   
говорил он, и весь земной путь, проходимый человечеством, был в его глазах таким благим путем к благой цели. Он, как сын своего поколения, воспитавшийся в эпоху религиозно-сентиментального просветления духа, -- верил в прогресс и в торжество "гуманизма". Сквозь туман веков ему было видимо это торжество, как видимы были и все трудности и опасности земной дороги.
Человек все-таки смертный пришлец великого бессмертного мира, -- думал поэт. Не все в этом мире создано для него и не все создание его рук.
Высится пышный дворец, горит он блеском алмазов, белеет под ним снежный фундамент и мрачный лес лежит у его ног. Это- Глетчер. Дивным резцом изваяны его стены, блестит и горит он своим убранством. Вокруг него стоят алтари из снега и чистые лежат на них приношения. Кто ваятель этого дворца и кто его житель? Ваятель -- Век, отрасль вечности -- мысль Творца, а житель его -- царь роковой смерти. Человеку нет в этом дворце места. Сюда не взойдет он; для него, если уж он решился подняться на высоту -- есть иное жилище. Там, у подножия дворца, стелется темный лес, необозримый для слабого человеческого зрения, частый, густой и дикий лес. В нем, если захочет, пусть живет человек и с высоты смотрит долу. Сирый жилец мира фантазии, пусть он тихо смотрит по сторонам и поддерживает пылкий дух своих мечтаний. Несчастный! в мире повсюду он зрит суету, зрит нищету чистых стремлений... Взглянет он ввысь -- перед ним недоступная холодная вершина, посмотрит он долу -- под ним сельская жизнь в своей вековой неподвижности (Стихотворение "Глетчер", 1838).
В таких символических образах рисовалась Одоевскому земная жизнь человека, поставленного среди не им созданной и непобедимой природы, безразличной и холодной во всей ее божественной красоте. Выйти из инертной сельской жизни, из первобытного своего состояния -- человек должен. Пылкий дух заставляет его идти вперед, влечет его на высоту, и мирная жизнь сменяется для него блужданием в непроглядном лесу, у подножия таинственного храма природы, созданной вечностью и творческой мыслью Бога. Состязаться с Богом в таком творчестве он -- смертный пришлец -- не может, но он не может также и остаться в долине: она тесна для него и таинственная высь его манит.
Необуздан бывает человек в своих стремлениях, мыслях и чувствах. Велик и ничтожен он в своих порывах. Он как -- лавина.
Рванулась она и катится по скату крутогора... для трепетного взора она кажется орудием неба; гром ее гремит по полянам. Для нее нет препятствий. Утес дрожит под ее ударом, и лес ложится на землю. Жестока бывает она в своем страшном, свирепом боренье: гибнут стада, гибнут люди. Все поглощает она и стремглав несется к озеру. И вот, когда она, полная ярости, в вихре снега и пара, мнит, что уничтожит и это препятствие... она сама гибнет. На нее падает луч солнца, и грозный шар, тая, обращается в воду ("Лавина").
Опять ряд символов: велик и грозен бывает человек, когда дает простор своей силе -- хочет сказать поэт. Все, что становится поперек дороги этой силе, может погибнуть, и страшная жестокость сопровождает иногда ее проявление. Но есть и для этой разрушительной силы нежданная могила и -- что важнее -- есть в мире солнце, есть свет духа, который обращает грубую и опасную снеговую глыбу в мирные и ясные воды.
Много в жизни человеческой и загадочно-страшного, и жестоко-несправедливого, но как бы ни был труден путь земной, он все-таки есть движение от худшего к лучшему.
Этот непостижимый путь волнует нас своей мучительной тайной. Как скудно наслаждение сердца в этой жизни, как смешаны на этом похоронном пире скорбь с радостью! Иногда все кажется тенью, и весь мир -- как бы обширная гробница --
   
Но вечен род! Едва слетят
Потомков новых поколенья,
Иные звенья заменят
Из цепи выпавшие звенья;
Младенцы снова расцветут,
Вновь закипит младое племя,
И до могилы жизни бремя,
Как дар без цели донесут
И сбросят путники земные...
Без цели! Кто мне даст ответ?
Но в нас порывы есть святые,
И чувства жар и мыслей свет,
Высоких мыслей достоянье!
В лазурь небес восходит зданье:
Оно незримо, каждый день,
Трудами возрастает века;
И со ступени на ступень
Века возводят человека.
   
"Элегия", 1830
   
И возведут они его, наконец, на ту высоту, с которой он, в сознании своей нравственной победы, сможет спокойно обозреть пройденный им страдальческий путь разочарований, ошибок и преступлений.
За этот-то глубокий смысл, вложенный самим Богом в жизнь человека, смысл, освященный тайной искупления и символически выраженный в тайне воскресения, Одоевский любил жизнь.
Итак, он любил ее прежде всего за ее духовную красоту, за то, что она была ареной для нравственных подвигов человечества, ареной торжества, обещанного человеку и дарованного ему Богом.

0

34

XV

Кроме этой духовной красоты, поэт любил в мире и его красоту внешнюю. Это была его вторая любовь -- живая и сильная -- в его поэтической душе. Много великолепных поэтических образов, взятых из жизни природы, рассыпал Одоевский в своих случайных стихотворениях. Он не мог пройти мимо этой внешней красоты, не почувствовав прилива любви к творенью и наплыва религиозных чувств.
   
Поэзия -- не Божий ли глагол,
И пеньем птиц, и бурями воспетый?
То в радугу, то в молнию одетый,
И в цвет полей, и в звездный хоровод,
В порывы туч, и в глубь бездонных вод,
Единый ввек и вечно разнозвучный? -- спрашивал он.
   
"Поэзия", 1837-1839
   
Свою песню он нередко делал отзвуком этой таинственной речи Создателя, но всегда в его описаниях и сравнениях зерном мысли и родником чувства оставался человек -- созерцатель и сожитель этой немой величаво-красивой природы.
Не затем, чтобы забыть о людях, присматривался и прислушивался Одоевский к природе, а лишь затем, чтобы найти соответствие между ней и человеком. Мы встречали уже несколько таких описаний в его символических картинах природы, мы встретим их много и в его чисто лирических стихотворениях. Всегда в его пейзажах заключен скрытый или явный намек на какое-нибудь чисто человеческое чувство. Рисует ли поэт зеленое море родных полей, рощи холмов и пышную сень лесов, вдоль которых бежит простая русская речка, "одетая, как невеста, в небесную лазурь" ("Река Усьма", 1837), -- мы чувствуем, что эта картинка набросана изгнанником в первую минуту свидания с отчизной: так много в ней игривой радости, так эта речка бросается в объятия к склоненному над ней влюбленному лесу, так она шалит; и радуется, как ребенок, так, резвясь, она разгульными струями бежит вдоль рощи полей...
Рисует ли Одоевский дикий горный пейзаж, изображает ли он "великанов в ледяных шлемах, за плечами которых гремят колчаны, полные молний, туманы, которые, как пояс, облегают их стан, сорвавшуюся вблизи них шумную лавину", -- он приурочивает эти грозные и мрачные картины к прославлению какого-нибудь великого акта человеческой воли, как, например, к переходу через Альпы Наполеона, вслед за которым, по тому же пути, пройдет и сын той страны, где "в полночной мгле, среди снегов высится на своем пьедестале конь и его медный всадник" ("Сен-Бернар", 1831).
И часто Одоевский пояснял красоту человеческих помыслов, чувств и деяний такими картинами, в которых изображалась красота столь им любимой природы. И сам он на фоне этой вечной красоты, сначала в снегах Сибири, а затем в горах Кавказа, был каким-то поэтическим видением.
   
Любил ты моря шум, молчанье синей степи, --
говорил, прощаясь с ним, Лермонтов, --
И мрачных гор зубчатые хребты.
И в круг твоей могилы неизвестной
Все, чем при жизни радовался ты,
Судьба соединила так чудесно:
Немая степь синеет, и венцом
Серебряным Кавказ ее объемлет:
Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет,
Как великан, склонившись над щитом,
Рассказам волн кочующих внимая.
А море Черное шумит не умолкая.
   
После Бога, о котором Лермонтов вспоминал редко, и после людей, о которых он вспоминал в большинстве случаев недружелюбно, ему оставалось говорить только о природе, если он действительно хотел упомянуть о том, чем этот мир был дорог его другу.

0

35

XVI

У Одоевского была, впрочем, и еще одна привязанность, чисто земная. Он был большим патриотом. Судьбы России были для него предметом особого культа. Он верил в великое призванье своей отчизны и мечтал об ее всеславянской миссии, и, как некоторые из его современников, он упреждал в данном случае славянофилов.
Патриотические думы Одоевского дошли до нас, конечно, в весьма неполном виде. В своих стихах он говорил о родине часто, говорил возвышенно и хвалебно -- и в большинстве случаев без всякой тени критического отношения к ее настоящему.
Но такое критическое отношение не умирало в душе Одоевского. Как бы молод он ни был, и как бы ни были шатки его политические взгляды, в основе своей его патриотизм был далеко не из самодовольно-миролюбивых.
Несмотря на то покаянное настроение, которое охватило поэта в тюрьме и выразилось, как мы помним, в полном отречении от всяких "заблуждений", Одоевский и в каземате ощущал иногда прилив боевого пыла и писал:
   
Таится звук в безмолвной лире,
Как искра в темных облаках;
И песнь, незнаемую в мире,
Я вылью в огненных словах.
В темнице есть певец народный;
Он не поет для суеты:
Скрывает он душой свободной
Небес бессмертные цветы;
Но похвалой не обольщенный,
Не ищет раннего венца. --
Почтите сон его священный,
Как пред борьбою сон борца.
   
"Сон поэта", 1836
   
Поэт ценил, мы видим, свою песнь как песню "народную", и она была ему нужна для "борьбы", от которой он, по-видимому, не думал отказываться, -- по крайней мере, в рифмованных мечтах, которые никто не мог подслушать.
Мысли о родине сохранили свой боевой характер и во второй год испытания. На приветственные стихи Пушкина --
   
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье:
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут -- и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут --
   
Одоевский отвечал известным стихотворением "А.С. Пушкину в ответ на его послание "В Сибирь":
   
Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли!
К мечам рванулись наши руки,
Но лишь оковы обрели.
Но будь покоен, бард: цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.
Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя --
И православный наш народ
Сберется под святое знамя.
Мечи скуем мы из цепей
И вновь зажжем огонь свободы,
И с нею грянем на царей
И радостно вздохнут народы.126
   
1827
   
К числу боевых нужно отнести и стихотворение "При известии о польской революции", если только оно принадлежит Одоевскому.
Оно было написано в 1831 году под свежим впечатлением июльского переворота. "Можно сказать наверное, -- рассказывает Д. Завалишин, -- что мрачное состояние духа имело бы очень вредное влияние на многих и дурные последствия при вступлении в такую мрачную жизнь, какова была в Петровском каземате сначала, если бы тут не подоспело кстати известие о французской революции, возбудившее надежды в другом отношении и увлекшее снова все мысли и желания в политическую и умственную сферу, чем и отвлекло нас от мрачного настоящего положения и не давало вполне предаваться ощущению тягости его. Полученные газеты изменили разом общее настроение. Все оживилось интересом самих известий, независимо даже от неосновательных надежд, возбужденных у многих событиями в Европе. Все занялись чтением, пошли разговоры, суждения; даже на самого коменданта явно подействовали нежданные известия. Он впал в раздумье, что и отразилось на смягчении многих бесполезных строгостей"127.
Возможно, что известие о французской революции поэтически отозвалось в сердце Одоевского, но полонофильские строки стихотворения "При известии" позволяют усомниться в том, что оно принадлежит перу Одоевского, который, при всем своем либерализме, был большим патриотом128.
Этими стихотворениями исчерпываются все политические мотивы в поэзии Одоевского. Воинствующий либерализм исчезает вместе с годами его молодости, уступая место уравновешенному и созерцательному взгляду на жизнь, смягчающему всякую резкость чувства.
Ни от одного из тех гуманных убеждений, за которые пришлось пострадать, Одоевский не отрекся, и только о способе проведения этих убеждений в жизнь он теперь хранил молчание. Оставляя за собой право критически относиться к некоторым сторонам русской жизни и, вероятно, критикуя их в частных беседах, поэт в своих стихах говорил лишь о тех явлениях русской действительности, которые не вызывали в нем иного чувства, кроме радости, и иных пожеланий, кроме самых восторженных.
Вот почему в его стихах так часто превозносится внешний блеск русской державы и ее международное призвание. Одоевский в данном случае не составлял исключения, так как в начале царствования Императора Николая I патриотическая восторженная речь о могуществе России была обычным явлением в устах даже очень умных и осторожных людей.
Военная слава России нашла себе в Одоевском певца очень искреннего, а под конец его жизни, когда он солдатом служил на Кавказе, и одного из своих терпеливых и выносливых слуг, умеющих умирать безгласно.
Оригинальной красотой и силой патриотические стихотворения Одоевского, однако, не блещут.
Подвиги старых князей киевских и новгородских, восхваление князей-собирателей земли русской, подвиг Ермака, гражданская доблесть Минина и Пожарского, затем Великий Петр и его победы, затем Суворов, пылающая Москва и нашествие галлов, наконец, победы нашего оружия на востоке, "брак русского царства с Грузией", -- все эти кровавые страницы родной истории приходили часто на память нашему мирному поэту, и так же часто поэзия и вымысел занимали в его речах место исторической правды. Иногда, впрочем, он позволял себе помечтать и о грядущем, и тогда его стихотворение выходило столь типично славянским, что под ним охотно подписался бы любой из членов кружка Хомякова. Таково, например, его стихотворение "Славянские девы".
В образе дев рисуется Одоевскому вся великая славянская семья. Быстры и нежны напевы дев ляшских, просты и дики песни дев сербских; дышат любовью и славой песни чешских дев -- отчего же все эти девы не поют согласно святые песни минувших времен и не сольют всех своих голосов в единый голос? И отчего так грустны песни старшей дочери в славянском семействе, почему она проводит свои дни, как ночи, в тереме, почему заплаканы ее очи? "Отчего ты не выйдешь в чистое поле, -- спрашивает поэт старшую сестру, -- отчего не разгуляешь своей грусти? Спеши в поле навстречу меньшим сестрам, веди за собой их хоровод и, дружно сплетя свои руки с их руками, запой песню свободы!"
   
Боже! Когда же сольются потоки
В реку одну, как источник один!
Да потечет сей поток исполин,
Ясный, как день, как море широкий,
И, увлажая полмира собой,
Землю украсит могучей красой.
   
"Славянские Девы"
   
В стихах, в которых Одоевский говорил о России, ему приходилось неоднократно вспоминать о том лице, против которого он некогда поднял оружие. За исключением тех ранних стихов, на которые уже указано, Одоевский во всех своих словах о царе выдерживал тон восторженного почтения. Этот тон не был ему насильно навязан обстоятельствами, так как никто не заставлял его говорить об Императоре, и если бы он питал к нему прежние враждебные чувства -- он мог молчать. Нельзя видеть в этих словах также и умышленной лести -- в словах, которые были сказаны в тесном кругу, написаны для себя и не посланы по адресу.
Впрочем, одно стихотворение Одоевского было написано с прямым умыслом и надеждой на то, что оно дойдет по адресу. Это известное стихотворение "Послание к отцу"130.
Одни укоряли Одоевского за это стихотворение132, другие извиняли его тем, что поэту все дозволяется: и кадить, и льстить, и проклинать, и благословлять, -- лишь бы он делал это отборными музыкальными стихами. Сам же поэт смотрел на эти стихи как на единственную пилу, которою он мог перепилить железную решетку своей темницы и выйти на волю133. Дело в том, что это послание кончалось таким обращением к Императору:
   
Займется ли заря,
Молю я солнышко-царя,
И вот к нему мое моленье:
Меня, о, солнце, воскреси
И дай мне на святой Руси
Побыть, вздохнуть одно мгновенье!
Взнеси опять мой бедный челн,
Игралище безумных волн,
На океан твоей державы,
С небес мне кроткий луч пролей
И грешной юности моей
Не помяни ты в царстве славы!
   
- и ходили слухи, что Император, растроганный стихотворением, услышал просьбу Одоевского и разрешил ему перевод из Сибири на Кавказ134.
Если этот слух был верен, то все-таки не должно забывать, что у Одоевского были и другие стихотворения, в которых он говорил о царе в тех же выражениях и которые шефу жандармов не были переданы. Заподозрить эти стихи в льстивой тенденции нет основания, да и написаны они к тому же с большой искренностью.
Остается предположить -- и в этом не будет никакой натяжки -- что у Одоевского, как и у многих других его товарищей, очень скоро после катастрофы исчезло неприязненное чувство к тому лицу, которое их так жестоко покарало. И это понятно. Они были врагами не какого-либо лица, а известной системы, известного государственного порядка. Этот порядок не мог в их представлении соединяться с личностью молодого Императора Николая Павловича, которого они мало знали; они были свидетелями только единственного и притом самого тревожного дня его царствования; государственная тенденция этого нового царствования определилась позднее, в те годы, когда декабристы не имели уже возможности пристально следить за ее развитием. Таким образом, они могли на первых порах лишь с известной натяжкой перенести свою нелюбовь к Императору Александру на его брата. Кроме того, при их религиозно-сентиментальном мировоззрении и при их житейской неопытности они могли питать надежду на то, что новое царствование не пожелает повторить или усугубить ошибок прошлого. Наконец, нельзя забывать и того, что известным залогом этой надежды им могли служить те частичные льготы, которыми правительство изредка смягчало непомерно тяжелые условия их жизни.
В 1837 году наследник Александр Николаевич совершил свое путешествие по Сибири. Для Одоевского это событие было предлогом целого ряда патриотических стихотворений ("На проезд Наследника Престола" и четыре стихотворения "На приезд в Сибирь Наследника Цесаревича"). Одоевский приветствовал наследника от имени забытой и в опале находящейся Сибири. Если в своих обращениях к Императору поэт держался патетически возвышенного тона, то в приветствиях его сыну он этот тон еще более повысил. Его стихи были торжественным гимном в честь гостя, которого Сибирь встречала как исполнителя своих заветных мечтаний о том, чтобы "пришел, наконец, владыко и извел для великого света всех сидящих в узах темноты".
Когда Одоевский писал эти строфы, предчувствовал ли он, какое в них заключалось пророчество? Угадывал ли он, что с именем юноши, приезд которого он благословлял, будет связана память о падении тех "уз темноты", за борьбу против которых погибал он и его товарищи?
Во всяком случае, поэт был преисполнен чувств и надежд самых радостных.

0

36

XVII

Мир, как воплощение Божьей мысли и воли и как арена для нравственного подвига человека, мир, как воплощение красоты вечной и, наконец, среди этого мира Россия с ее настоящей и грядущей славой -- вот мысли, которые вдохновляли поэта, и вот источник той любви к жизни, которую не могли заглушить в нем печали его личного существования.
Что же дала ему жизнь, ему самому, как человеку, чтобы "воспоминание об ее красоте" могло скрасить его настоящее?
Отметим прежде всего, что вся личная жизнь поэта исчерпывалась, действительно, одними воспоминаниями.
   
Как недвижимы волны гор,
Обнявших тесно мой обзор
Непроницаемою гранью!
За ними -- полный жизни мир,
А здесь я одинок и сир
Отдал всю жизнь воспоминанью --
   
"Послание к отцу", 1836
   
признавался он тому человеку, которого любил больше всего на свете.
Стихи, в которых он вел эти одинокие беседы со своим прошлым, должны были носить, конечно, характер самый интимный.
В одном грациозном по замыслу стихотворении "Роза и соловей" поэт заставляет соловья жаловаться на то, что роза, склонив печально свою голову, не глядит на него и его не слушает. "Зачем мне слушать тебя?" -- отвечает роза, -- "ты про свою любовь поешь слишком громко, и мне грустно: если ты поешь не для меня одной, то значит, ты меня не любишь". "Отдай мне всю твою душу, -- говорит ей в ответ соловей, -- не расточай ее другим, и тогда я буду петь тихо".
Песнь Одоевского о своем прошлом была именно такой тихой песнью любви, при которой и певец, и то, к чему он обращался, принадлежали неразрывно друг другу и в своих беседах не желали иметь свидетелей. "Скромный, пустынный цвет, цветущий над могилой певца", -- вот как сам поэт называл эти свои заветные думы. Но хоть эти цветы и росли над могилой и говорили о смерти, в них тем не менее было затаено глубокое и сильное очарование жизнью.
Само собою ясно, что о медленном увядании и смерти поэту приходилось думать и говорить очень часто. Еще в Петропавловской тюрьме он писал:
   
Как много сильных впечатлений
Еще душе недостает!
В тюрьме минула жизнь мгновений,
И медлен, и тяжел полет
Души моей необновленной
Явлений новых красотой....
Однообразна жизнь моя,
Как океана бесконечность
Но он кипит... свои главы
Подъемлется на вызов бури,
То отражает свет лазури
Бездонным сводом синевы,
Пылает в заревах, кровавый
Он брани пожирает след;
Шумит в ответ на громы славы
И клики радостных побед.
Но мысль моя -- едва живая --
Течет, в себе не отражая
Великих мира перемен.
Все прежний мир она объемлет,
И за оградой душных стен --
Востока узница -- не внемлет
Восторгам западных племен.
   
"Дума узника", 1827
   
Тюрьма сменилась каторгой, и мысль о настоящем стала еще мрачнее. Одоевский узнал о смерти Грибоедова и писал:
   
О, дайте горьких слез потоком
Его могилу оросить,
Ее согреть моим дыханьем!
Я с ненасытимым страданьем
Вопьюсь очами в прах его,
Исполнюсь весь моей утратой
И горсть земли, с могилы взятой,
Прижму, как друга моего.
Как друга!.. Он смешался с нею,
И вся она родная мне.
Я там один с тоской моею,
В ненарушимой тишине,
Предамся всей порывной силе
Моей любви, любви святой
И приросту к его могиле,
Могилы памятник живой.
Но под иными небесами
Он и погиб, и погребен;
А я -- в темнице! Из-за стен
Напрасно рвуся я мечтами:
Оне меня не донесут,
И капли слез с горячей вежды
К нему на дерн не упадут,
Я в узах был; но нет надежды
Взглянуть на взор его очей.
Взглянуть, сжать руку, звук речей
Услышать на одно мгновенье...
Не изменилось заточенье;
Но от надежд, как от огня,
Остались только дым и тленье.
Он -- мне огнь; уже давно
Все жгут, к чему ни прикоснутся;
Что год, что день, то связи рвутся;
И мне, мне даже не дано
В темнице призраки лелеять,
Забыться миг веселым сном
И грусть сердечную развеять
Мечтанья радужным крылом.
   
"Дума на смерть А.С. Грибоедова", 1829
   
Так текли годы, и мысль о близкой смерти все настойчивее и настойчивее тревожила фантазию поэта. Одоевский писал отцу:
   
Меня чужбины вихрь умчал
И бросил на девятый вал
Мой челн, скользивший без кормила;
Очнулся я в степи глухой,
Где мне не кровною рукой,
Но вьюгой вырыта могила.
   
"Послание к отцу", 1836
   
Но вот каторга сменилась поселением; окончились и годы поселения: Одоевский ехал на Кавказ. На пути, за несколько верст до Ставрополя, он и его товарищ М.А. Назимов, сидевший с ним в одной повозке, увидели стаю журавлей, летевших к югу. "Приветствуй их!" -- сказал Назимов своему товарищу, и Одоевский ответил на этот вызов стихами, в которых опять прозвучало приветствие смерти:
   
Куда несетесь вы, крылатые станицы?
В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,
Где реют радостно могучие орлицы
И тонут в синеве пылающих небес?
И мы -- на юг! туда, где яхонт неба рдеет,
И где гнездо из роз себе природа вьет;
И нас, и нас далекий путь влечет...
Но солнце там души не отогреет,
И свежий мирт чела не обовьет.
Пора отдать себя и смерти, и забвенью!
Но тем ли, после бурь, нам будет смерть красна,
Что нас не севера угрюмая сосна,
А южный кипарис своей покроет тенью?136
   
"Экспромт", 1838
   
И чем ближе подходил поэт к 1839 году, последнему в его жизни, тем все явственнее слышался ему этот призыв смерти. Среди его стихотворений есть одно, очень сильное и мрачное, написанное неизвестно по какому случаю и обращенное к какому-то женскому образу, если под этим образом не разуметь души самого поэта. Это очень яркое изображение предсмертной агонии:
   
Зачем ночная тишина
Не принесет живительного сна
Тебе, страдалица младая?
Уже давно заснули небеса;
Как усыпительна их сонная краса
И дремлющих полей недвижимость ночная!
Спустился мирный сон, но сон не освежит
Тебя, страдалица младая!
Опять недуг порывом набежит,
И жизнь твоя, как лист пред бурей, задрожит.
Он жилы нежные, как струны напрягая,
Идет, бежит, по ним ударит, и в ответ
Ты вся звучишь и страхом и страданьем,
Он жжет тебя, мертвит своим дыханьем,
И по листу срывает жизни цвет...
И каждый миг усиливая муку,
Он в грудь твою впился, он царствует в тебе.
Ты вся изнемогла в мучительной борьбе;
На шею с трепетом ты наложила руку;
Ты вскрикнула, огнь брызнул из очей,
И на одре без радостных ночей
Привстала, бедная: в очах горит мученье,
Страдальческим огнем блестит безумный взор,
Блуждает жалобный и молит облегченья...
Еще проходит миг; вновь тянутся мгновенья
И рвется из груди чуть слышимый укор:
"Нет жалости у вас!
Постойте! вы так больно,
Так часто мучите меня,
Минуты нет покойной. Нет! Довольно
Страдала я в сей жизни; силы нет..."
   
Приведенные стихотворения говорят достаточно ясно о том, какое безотрадное настроение охватывало поэта всякий раз, когда он начинал размышлять о своем настоящем.
Особенно печально был он настроен в самые последние годы своей жизни. Его предсмертная тоска всего яснее отразилась на его стихотворении "Моя Пери", которое он сочинил в Карагаче, в Грузии, в 1838 году, то есть за год до кончины. Это единственное из всех его произведений, в котором он изменил своей любви к людям и жизни, почувствовал полное свое одиночество и с радостью готов был променять земную жизнь на любую воздушную отчизну. В сборнике его стихотворений эти мрачные строки -- одни из самых грациозных.
   
Взгляни, утешь меня усладой мирных дум,
Степных небес заманчивая Пери;
Во мне грусть тихая сменила бурный шум,
Остался дым от пламенных поверий...
Теперь, топлю ли грусть в волнении людей,
Меня смешит их суетная радость;
Ищу я думою подернутых очей.
Люблю речей задумчивую сладость.
Меня тревожит смех дряхлеющих детей,
С усмешкою гляжу на них угрюмый;
Но жизнь моя цветет улыбкою твоей,
Твой ясный взор с моей сроднился думой.
О, Пери! улети со мною в небеса
В твою отчизну, где все негой веет,
Где тихо и светло, и времени коса
Пред цветом жизни цепенеет.
Как облако плывет в иной, прекрасный мир
И тает, просияв вечернею зарею,
Так полечу и я, растаю весь в эфир
И обовью тебя воздушной пеленою.

0

37

XVIII

Была и еще область чувств и ощущений, куда поэт спасался всякий раз, когда тягота действительности давала себя слишком чувствовать. Это были его личные воспоминания. Они в нем были так свежи, что перед ними бледнело настоящее.
Так много ценного, светлого и радостного было в этих воспоминаниях, что жизнь, которая хоть на мгновение могла дать человеку такую радость и такой свет, была в глазах поэта навсегда оправдана.
Одоевскому даровано было радостное безоблачное утро, и мы знаем, как оно было согрето материнской любовью. Любовь к покойнице, столь рано отлетевшей, Одоевский сочетал со своей любовью к людям:
   
Тебя уж нет, но я тобою
Еще дышу;
Туда, в лазурь, я за тобою
Спешу, спешу!
Когда же ласточкой взовьюсь я
В тот лучший мир,
Растаю и с тобой сольюсь я
В один эфир-
Чтоб с неба пасть росой жемчужной,
Алмазом слез
На бедный мир, где крестя дружно
С тобою нес.
Но на земле блеснув слезами,
Взовьюся вновь
Туда, где вечными зорями
Блестит любовь.
   
"К отлетевшей", 1828
   
Такое же глубокое чувство питал он и к своему отцу, которого, к счастью для себя, пережил, хотя всего лишь несколькими месяцами. Трудно найти более нежное стихотворение, чем то, с каким он обращался к отцу в 1836 году. Он писал ему:
   
Всю жизнь, остаток прежних сил,
Теперь в одно я чувство слил,
В любовь к тебе, отец мой нежный,
Чье сердце так еще тепло,
Хотя печальное чело
Давно покрылось тучей снежной.
Проснется ль тайный свод небес,
Заговорит ли дальний лес,
Иль золотой зашепчет колос --
В луне, в туманной выси гор
Всегда мне видится твой взор,
Везде мне слышится твой голос.
Когда ж об отчий твой порог
Пыль чуждую с иссохших ног
Стряхнет твой первенец- изгнанник!
Войдет -- растает весь в любовь,
И небо в душу примет вновь,
И на земле не будет странник?
Нет, не входить мне в отчий дом
И не молиться мне с отцом
Перед домашнею иконой;
Не утешать его седин,
Не быть мне от забот, кручин
Его младенцев обороной!
   
"Послание к отцу", 1836
   
В раздумье над своей судьбой Одоевский спрашивал однажды Провиденье:
   
Зачем земли он путник был,
И ангел смерти и забвенья,
Крылом сметая поколенья,
Его коснуться позабыл?
Зачем мучительною тайной
Непостижимый жизни путь
Волнует трепетную грудь?
Как званый гость, или случайный,
Пришел он в этот чуждый мир,
Где скудно сердца наслажденье
И скорби с радостью смешенье
Томит как похоронный пир?
   
"Элегия", 1830
   
На этом похоронном пиру он имел, однако, друзей, которых любил искренно.
Дружба, мы знаем, не изменяла ему ни разу во всю его жизнь. Он был любимцем своих товарищей, Вениамином в их семье; и сколько счастливых минут эта дружба принесла ему! Когда один из товарищей привез ему привет от курганских ссыльных, он, чувствуя, какую волну до самозабвения радостных воспоминаний этот привет поднял в его сердце, писал им:
   
Так путники идут на богомолье
Сквозь огненно-песчаный океан,
И пальмы тень, студеных вод приволье
Манят их в даль... лишь сладостный обман
Чарует их; но их бодреют силы,
И далее проходит караван,
Забыв про зной пылающей могилы.
   
"А.М. Янушкевичу"139,1836
   
Кажется, что и любовь, в тесном смысле этого слова, была одной из тех красот мира, которыми Одоевский успел насладиться. Нам, впрочем, ничего не известно об его сердечных привязанностях, но в двух стихотворениях есть несомненный их отблеск, есть намек на счастье, которое могло бы осуществиться, если бы поэт нечаянно не умер заживо. Оба стихотворения написаны в очень минорном тоне, но в этих грустных словах заключена радость очарованья:
   
Еще твой образ светлоокий
Стоит и дышит предо мной;
Как в душу он запал глубоко!
Тревожит он ее покой.
Я помню грустную разлуку:
Ты мне на мой далекий путь,
Как старый друг, пожала руку
И мне сказала: "не забудь"!
Тебя я встретил на мгновенье,
На век расстался я с тобой!
И все -- как сон! Ужель виденье --
Мечта души моей больной?
Но если только сновиденье
Играет бедною душой,
Кто даст мне сон без пробужденья?
Нет, лучше смерть и образ твой!
   
"Мой непробудный сон", 1827
   
Как носятся тучи за ветром осенним,
Я мыслью ношусь за тобою;
А встречусь -- забьется в груди ретивое,
Как лист запоздалый на ветке.
Хотел бы -- как небо в глубь синего моря --
Смотреть и смотреть тебе в очи!
Приветливой речи, как песни родимой
В изгнанье хотел бы послушать:
Но света в пространстве падучей звездою
Мелькнешь, ненаглядная, мимо --
И снова не видно, и снова тоскую,
Усталой душой сиротея.
   
"К **"
   
Но ощущение сиротства не могло поколебать веры поэта в святость и силу любви: ему стоило только оглянуться, чтобы иметь перед глазами пример такой самоотверженной и ни перед чем не отступающей привязанности; и Одоевский преклонился перед подвигом тех жен и невест, которые последовали в Сибирь за своими избранными и мужьями. Об этих "ласточках", которые прилетели в их тюрьму, этих "ангелах, низлетевших с лазури, небесных духах, видениях, одевших прозрачные земные пелены", об этих "благих вестниках Провиденья", которые каждый день садились у ограды их тюрьмы и умиротворяли их печали, поэт вспоминал с истинным умилением ("Далекий путь", 1831)141, ("В альбом М.Н. Волконской", 1829).
Одоевский мог вспомнить также с благодарностью и о чисто внешнем блеске жизни, который тешил его во дни его свободы. И из этого круга светского веселья он также не вынес ни одного неприятного воспоминания. Обычного, очень распространенного тогда глумления над пустотой и бессердечностью этого светского круга мы не находим в его стихах; мы встречаем, наоборот, редкую способность смотреть с высоты на внешние прикрасы жизни, смотреть на них философски, не гоняясь за ними, и не тоскуя о них, как тосковали нередко многие самые злые их обличители...
Вот в каких словах прощался поэт с этим вихрем веселья142:
   
Открылся бал. Кружась, летели
Чета младая за четой;
Одежды роскошью блестели,
А лица -- свежей красотой.
Усталый, из толпы я скрылся,
И жаркую склоня главу,
К окну в раздумьи прислонился
И загляделся на Неву.
Она покоилась, дремала,
В своих гранитных берегах,
И в тихих, сребрянных водах
Луна, купаясь, трепетала.
Стоял я долго; зал гремел...
Вдруг без размера полетел
За звуком звук. Я оглянулся;
Мороз по телу пробежал.
В душе мыслит красна девица:
"Свет он мне в могильной тьме...
Встань, неси меня, метелица,
Занеси в его тюрьму!
Пусть, как птичка домовитая,
Прилечу и я к нему,
Притаюсь, людьми забытая".
   
Свет меркнул... Весь огромный зал
Был полон остовов... четами
Сплетясь, толпясь, друг друга мча,
Обнявшись желтыми костями
Кружася, по полу стуча,
Они зал быстро облетали.
Лиц прелесть, станов красота,
С костей их все покровы спали;
Одно осталось: их уста,
Как прежде, все еще смеялись,
Но одинаков был у всех
Широких уст безгласный смех.
Глаза мои в толпе терялись:
Я никого не видел в ней:
Все были сходны, все смешались:
Плясало сборище костей.
   
"Бал", 1827
   
В этой пляске смертей нас не может не поразить ее философское спокойствие. В отличие от всех danses macabres в ней нет ни сатиры, ни злорадства: ясный, трезвый взгляд на тленность всего мирского, среди которого человек счастлив, если может сохранить улыбку. Этот безгласный смех пляшущих остовов -- не насмешка над весельем мира, а как бы оправдание улыбки среди неизбежного крушения.
Когда живешь, окруженный могилами, как жил Одоевский, остается либо пожелать самому лечь скорее в землю -- чего Одоевский никогда не желал, либо стремиться почерпнуть в этих гробах новые силы для подвига жизни -- что наш поэт всегда и делал.
В одном очень интимном стихотворении ("Два Образа", 1832) поэт сам говорит вполне откровенно о том, чем для него в жизни были могилы.
В ранней юности, говорит он, предстали мне два образа, вечно ясные, слились они в созвездие над моим сумрачным путем; я возносился к ним с благодарной молитвой, следил их мирный свет и жаждал их огня; и каждая черта их светозарной красы западала мне в душу. В отливе их сияния передо мной открылся мир чудес, он цвел их лучами --
   
И жаждал я на все пролить их вдохновенье,
Блестящий ими путь сквозь бури провести...
Я в море бросился и бурное волненье
Пловца умчало вдаль по шумному пути.
Светились две звезды: я видел их сквозь тучи;
Я ими взор поил; но встал девятый вал,
На влажную главу подъял меня могучий,
Меня недвижного понес он и примчал --
И с пеной выбросил в могильную пустыню;
Что шаг -- то гроб, на жизнь -- ответной жизни нет;
Но я еще хранил души моей святыню,
Заветных образов небесный огнь и свет.
   
Но, наконец, померкло мое небо и обе звезды упали на камни двух могил. Они рассыпались и смешались с прахом, и слить их в живую полноту я теперь бессилен --
   
И только в памяти, как на плитах могилы,
Два имени горят: когда я их прочту,
Как струны задрожат все жизненные силы,
И вспомню я сквозь сон всю мира красоту.
   
То, что в этих стихах сказано о каких-то образах, земное имя которых от нас скрыто, можно отнести ко всем впечатлениям и образам, с которыми Одоевскому пришлось столкнуться в короткие дни его счастливой и вольной жизни. Все его воспоминания были кладбищем, и все светлые и радостные чувства и ощущения -- могильными плитами, говорившими о прошлом, но зато о таком хорошем и красивом прошлом, что поэт ни разу не пожалел о том, что остается среди живых и что ему приходится скрашивать свои будни созерцанием раскинувшегося перед ним кладбища.

0

38

XIX

Можно спросить, однако, неужели декабрьского дня было недостаточно для того, чтобы отнять у этого человека всякую любовь к жизни и всякую охоту миролюбиво ею восхищаться? Неужели этот день, день страшного разочарования, не мог навсегда оставить в сердце человека осадок горечи и злости, достаточный, чтобы вызвать в нем не только осуждение переживаемой минуты, но вообще отрицательное отношение к самому процессу жизни, к ее радостям, благам и идеалам?
А между тем пессимистический взгляд на жизнь, на судьбу человека и на его нравственную стоимость был чужд всем декабристам, даже наиболее пострадавшим из них, конечно, за исключением тех, на которых несчастие так сильно подействовало, что их душевное равновесие было навсегда поколеблено. Как бы ни было тяжело их несчастие, они не переносили своей печали с почвы личных ощущений на почву историко-философских обобщений.
Такая устойчивость в миросозерцании вытекала из непоколебимой веры в правоту тех основных гуманных взглядов и тех общественных идеалов, которые заставили их стать в ряды недовольных; и история оправдала эту веру тем, что в шестидесятых годах выполнила часть намеченной ими программы, а в наши дни обещает выполнить и остальную. Катастрофа 14 декабря была в их глазах крушением боевого плана, но не отрицанием самого мотива борьбы, и этот роковой день не отозвался в их сердце ни колебанием уверенности в правоте их убеждений, ни подрывом доверия к нравственным силам человека вообще.

0

39

XX

Кто был рожден для вдохновений
И мир в себе очаровал,
Но с юных лет пил желчь мучений
И в гробе заживо лежал;
Кто ядом облит был холодным
И с разрушительной тоской
Еще пылал огнем бесплодным
И порывался в мир душой,
Но порывался из могилы...
Тот жил! Он духом был борец:
Он, искусив все жизни силы,
Стяжал страдальческий венец.
   
"Элегия", 1830
   
- писал Одоевский в одной из своих элегий.
Эти слова -- его эпитафия: так сжато и полно выражена в них вся сущность его внутренней жизни -- а иной он не имел.
Поэтическое вдохновенье, как дар природы... любовь к миру и к людям... очарование красотой этого мира... пыл душевного огня, презирающий опасность... мимолетная улыбка свободы и счастья... живая могила... разрушительная тоска, и все-таки жизнь, жизнь, полная духовной борьбы... и над всем этим венец страдания...
   
Примечания

1. "Полное собрание стихотворений князя А.И. Одоевского" собрал барон А.Е. Розен. -- СПб., 1883. "Сочинения князя А.И. Одоевского с биографическим очерком и примечаниями, составленными М.Н. Мазаевым. Ежемесячное приложение к журналу "Север" за июль 1893". "Собрание стихотворений декабристов". -- Лейпциг, 1862, с. 7-44. Кроме кратких упоминаний в некоторых общих обзорах русской словесности А.И. Одоевскому посвящена статья А.Н. Сиротинина "Князь А.И. Одоевский. Биографический очерк" // "Исторический вестник", 1883, май. См. также: В.А. Тимирязев. "Пионеры просвещения в западной Сибири" // "Исторический вестник", 1896, том LXIV, с. 638-639.
2. Барон Розен ошибается, утверждая, что некоторые мелкие стихотворения Одоевского были напечатаны Пушкиным в "Литературной газете". (А. Розен "В ссылку. Записки декабриста". -- М., 1900, с. 210). Единственное при жизни автора напечатанное стихотворение было "Сен Бернар", которое Плетнев поместил в "Современнике" 1838 года, (т. X, отд. III, с. 167).
3. Ср. М. Мазаев, XI.
4. Это был христианский идеализм, который выразился у Одоевского наиболее симпатичным образом. А. Пыпин "Общественное движение в России при Александре I". -- СПб., 1885, с. 456-457.
5. А. Розен "Стихотворения кн. А.И. Одоевского". -- СПб., 1883, с. 9,10.
6. "Государственный архив" I. В., No 347. Дополнительные сведения об Одоевском имеются в нижеследующих делах этого архива: NoNo 62,113,192, 208, 217, 222 и 229.
7. Письмо к тетке (1836) из Иркутска // "Русский архив", 1885,1, с. 130.
8. Из неизданных писем к В.Ф. Одоевскому, хранящихся в Имп. публичной библиотеке.
9. "Из переписки В.Ф. Одоевского", 1821, 2/Х. 1823, 23/XII. // "Русская старина", 1904, февраль, с. 372, 377. 10.1821 г. 10 октября -- юнкер. 1822 г. 1 мая -- эстандарт-юнкер. 1823 г. 23 февраля -- корнет.
11. В корнеты он был произведен 23 февраля 1823 г.
12. Из неизданного письма 1822 г. 3/VI из Великих Лук (Имп. публичная библиотека).
13. Из неизданного письма к В.Ф. Одоевскому, 1821, 24/VIII (Имп. публичная библиотека).
14. "Из переписки В.Ф. Одоевского", 1823, 2/III //"Русская старина", 1904, февраль, с. 376.
15. "Из переписки В.Ф. Одоевского", 1821, 2/X //"Русская старина", 1904, февраль, с. 372.
16. В его письмах попадаются иногда очень милые остроты:
Лежачих не бьют, а особливо ослов; ты их тем заставишь только встать, чтобы снова лягаться. Береги свою желчь, ибо и ее можно употребить на что-нибудь путное в сей странной жизни.
17. Из неизданного письма 1824 г. (Имп. публичная библиотека). Смысл этих писем не совсем соответствует словам барона А. Розена, который говорит, что Одоевский был христианин с "философическими воззрениями Канта и Фихте" ("Полное собрание стихотворений А.И. Одоевского". -- СПб., 1883, с. 10). Одоевский был в значительной степени равнодушен к философии.
18. Вот это неизданное стихотворение: оно не из сильных ("Из переписки В.Ф. Одоевского", 1821, 5/Х. // "Русская старина", 1904, февраль, с. 373-374:
   
...сбросив бремя светских уз,
В крылатые часы отдохновенья,
С беспечностью любимца муз,
Питаю огнь воображенья
Мечтами лестными, цветами заблужденья.
Мечтаю иногда, что я поэт,
И лавра требую за плод забавы,
И дерзостным орлом лечу, куда зовет
Упрямая богиня славы:
Без заблужденья -- счастья нет.
За мотыльком бежит дитя во след,
А я душой парю за призраком волшебным,
Но вдруг существенность жезлом враждебным
Разрушила мечты -- и я уж не поэт!
Я не поэт! -- и тщетные желанья
Дух юный отягчили мой!
Надежда робкая и грустны вспоминанья
Гостьми нежданными явились предо мной.
   
19. Генерал Раевский, под началом которого он служил на Кавказе, продиктовав свои реляции, присылал их обыкновенно рядовому Одоевскому для просмотра и поправок20.
20. Из неизданного письма 1824 г. 19/III (Имп. публичная библиотека).
21. "Воспитывался у моих родителей, -- писал он в одном показании, -- учители мои были: российского языка и словесности д. с. с. непременный секретарь Императорской российской академии Соколов; французского: Геро, Шопен; немецкого: Катерфельд; английского: Дайлинг; латинского: Белюстин, а потом Диц; греческого: Попов; истории и статистики: Арсеньев; (короткое время) и Диц; чистой математики Темясен; фортификации: Полевой и долговременной: Фарантов; физики: профессор Делош; законоучители: протоиереи Каменский и Мансветов".
22. Из записок Н.И. Лорера // "Русский архив", 1874, II, с. 646-647.
23. В письмах к В.Ф. Одоевскому // "Русская старина", 1904, февраль, с. 371-378.
24. Хомяков уверял Одоевского, что он (Одоевский) вовсе не либерал, а только предпочитает единодержавию тиранство вооруженного меньшинства25.
25. Prince de mon Бme -- называл его А. Бестужев.
26. В. Лясковский "А.С. Хомяков". -- М., 1897, с. 12.
27. Письмо было писано, впрочем, при таких условиях, что принимать его всецело на веру невозможно. Каковы бы ни были, однако, эти условия, письмо могло бы быть мягче. "Брат Александр! -- писал ему Грибоедов, -- подкрепи тебя Бог! Я сюда прибыл на самое короткое время. Государь наградил меня щедро за мою службу. Бедный друг и брат! зачем ты так несчастлив?.. Осмелюсь ли предложить тебе утешение в нынешней судьбе твоей! Но есть оно для людей с умом и чувством. И в страдании заслуженном можно сделаться страдальцем почтенным. Есть внутренняя жизнь, нравственная и высокая, независимая от внешней. Утвердиться размышлением в правилах неизменных, сделаться в узах и в заточении лучшим, нежели в самой свободе, -- вот подвиг, который тебе предлагаю... Кто завлек тебя в эту гибель? Ты был хотя моложе, но основательнее прочих. Не тебе бы к ним причитаться, а им у тебя уму и доброте сердца позаимствовать28.
28. Он удерживал Грибоедова от излишнего увлечения закулисными Цирцеями. "А.С. Грибоедов" // "Русская старина", 1874, том X, с. 276, а также "Русский архив", 1874, 1, с. 1537.
29. Бестужев одно время жил в квартире Одоевского, и к нему же на квартиру скоро приехал Кюхельбекер; это подало повод Каховскому сказать на допросе, что иногда для совещаний заговорщики собирались у Одоевского.
30. "Одоевский по пылкости своей сошелся более с Рылеевым и очень ревностно взялся за дело", -- показывал А. Бестужев.
31. В своих показаниях Одоевский отрицал этот факт.
32. Чего не было.
33. Одоевский отвергал это показание Бестужева.
34. Одоевский в произнесении этих слов также сначала не сознался и утверждал, вопреки истине, что он никогда не бывал на совещаниях общества; затем он признал, что слова действительно произносил, но настаивал на том, что на совещаниях никогда не был.
35. "Все же принятие в чем состоит? "Наш ли ты?" -- "Ваш!" -- шалость, конечно, противозаконная преступная сделалась по милости Рылеева ужасною".
36. Цель общества, как Одоевский говорил Рынкевичу, было достижение представительного правления посредством распространения просвещения (?).
37. Несмотря на очную ставку Одоевский показывал, что не получал этой копии и не читал конституции.
38. А. Розен "Полное собрание стихотворений кн. А.И. Одоевского". -- СПб., 1883, с. 187 -- 188.
39. "14 декабря" И. Пущина // "Всемирный вестник", 1903, VI--VII, с. 229. Ср. Д. Завалишин "Записки". -- Мюнхен, 1904,1, с. 309.
40. "Собрание стихотворений декабристов". -- Лейпциг, 1862, с. 14-15.
41. М. Корф "Восшествие на престол Императора Николая I". -- СПб., 1857, с. 116.
42. У Одоевского при себе было два пистолета; один он уступил В. Кюхельбекеру. Одоевский должен был признать этот факт, хотя сначала отрицал его. Есть указание, что в пистолет, который он дал Кюхельбекеру, он насыпал песку, зная шальной нрав своего товарища.
43. Другое показание: "Я двадцать раз хотел уйти, но тут меня обнимали, целовали и, чтобы не показаться трусом, я остался, из дружбы также, сам не знаю отчего".
44. Ср. "14 декабря" И. Пущина // "Всемирный вестник", 1903, VI--VII, с. 235-237.
45. Шинель Одоевского, действительно, кто-то с него снял и затем в ней парадировал.
46. Н. Гастфрейнд "Кюхельбекер и Пущин в день 14 декабря 1825". -- СПб., 1901, с. 10, 14, 18.
47. Свою растерянность и отсутствие всякого замысла Одоевский пояснял в своих показаниях иногда умышленной и, вероятно, ложной бравадой. "Сменившись с дворцового караула, -- писал он, -- и присягнув, я возвратился домой, разделся и, надев сюртук, сначала я поехал в конфетную лавку, а потом зашел к Рылееву для того, чтобы посмеяться над его мечтаниями, ибо все было тихо, и я полагал, что уже все предположения его, все его надежды рушились. Он отвечал мне: "иди на Исаакиевскую площадь, посмотри еще: может быть, что и будет". Я повторю, что в полки я поехал единственно из любопытства. Это должно быть согласно не только со всеми прочими показаниями, но оно явствует из самого дела. Если были какие-либо на кого возложены обязанности, то конечно не на меня, ибо они не могли на меня ни надеяться, ни полагаться".
48. "Чебышев -- человек достаточный, -- пишет Одоевский в другом показании, -- добрый, с которым я уже знаком года два; что я зашел к нему, то это по весьма естественному случаю. Когда начали толпу разгонять, я пошел по Галерной улице и поворотил в переулок. Потом, зная, что все окружено войсками, некуда было мне идти более, как через Неву. Я перешел ее, увидел, что отряд конной гвардии идет по Васильевской набережной. Чтобы не встретиться с ним, пошел я налево вдоль домов по тротуару; конная гвардия была уже очень близка. Я очутился близко от дома Чебышева и зашел к нему. Сперва стоял я в сенях и думал: идти ли мне или нет? Наконец, решился. Сперва я увидел одних его племянниц, которые были в большом страхе и расспрашивали меня. Я сел и почти ничего не отвечал. Потом вошел и сам Чебышев. "Ты откуда?" Я скрепился духом, отвел его в другую комнату и сказал ему, что я замешан в этом безумном и преступном возмущении. Я употребил слово тогда "шалости", но теперь не смею и повторить такое непристойное слово, когда дело идет о злодеяниях. "Тебе делать ничего иного, как идти отдать шпагу и просить прощения у Государя". Я худо, очень худо сделал, что тотчас же не последовал совету этого доброго человека, но я был почти без памяти".
49. Писатель А.А. Жандр, "родственницу которого Одоевский спас, вытащив ее из воды". Рассказывали, что Жандр не выдал Одоевского явившимся к нему в дом сыщикам50.
50. "Русская старина", 1874, том X, с. 157.
51. И. Данилов. "Забытая писательница" // "Исторический вестник", 1900, июль, с. 198. Мордвинов здесь, очевидно, спутан с Ланским.
52. Schnitzler. "Histoire intime de la Russie", I, с 248.
53. "Декабристы в рассказе помощника квартального". -- Берлин, 1903, с. 20-26. Рассказ этот перепечатан под заглавием "Из воспоминаний петербургского старожила" в "Историческом вестнике", 1904, январь.
54. "Записки князя Трубецкого". -- Лейпциг, 1874, с. 22.
55. "Записки М. Бестужева" // "Русская старина", 1870, 1, с. 274 (II издание).
56. Очень характерно, что такие показания он предполагал известными. Когда его потом спрашивали, кто убийца Милорадовича, то он высказал свои подозрения и готов был также повторить их на духу.
57. После этих слов вступления начинаются самые показания, с которыми мы уже знакомы.
58. Ср. рассказ о проруби.
59. Неподтвержденный факт. Слова, вероятно, продиктованы расстроенным воображением.
60. "И как увижу, -- пишет он в другом показании, -- Вашу снисходительность, то весь от чувств расстроюсь и половину забуду".
61. Донесение комиссии о разрядах, с. 35.
62. Н. Басаргин "Записки", с. 56.
63. А. Беляев "Воспоминания декабриста", с. 204.
64. Жизнь декабристов в Чите и в Петровском заводе подробно рассказана по этим сведениям С. Максимовым "Сибирь и каторга", III, гл. 2. Много архивных сведений дано в книге Дмитриева-Мамонова "Декабристы в Западной Сибири".
65. Д. Завалишин "Записки", II, с. 80-81,164.
66. А. Беляев "Воспоминания декабриста", с. 212-213.
67. Д. Завалишин "Записки", II, с. 86-87.
68. "К частоколу в разных местах виднелись дорожки, протоптанные стопами наших незабвенных добрых дам, -- пишет Беляев. -- Каждый день по несколько раз подходили они к скважинам, образуемым кривизнами частокола, чтобы поговорить с мужьями, пожать им руки, может быть, погрустить вместе, а может быть, и ободрить друг друга в перенесении наложенного тяжелого креста. Сколько горячих поцелуев любви, преданности, благодарности безграничной уносили эти ручки, протянутые сквозь частокол! Сколько, может быть, слез упало из прекрасных глаз этих юных страдалиц на протоптанную тропинку. Всю прелесть, всю поэзию этих посещений мы все чувствовали сердцем; а наш милый поэт Ал. Иванович Одоевский воспел их чуднозвучными и полными чувства стихами"69.
69. А. Беляев "Воспоминания декабриста", с. 231.
70. Существовала целая комиссия для выработки устава внутреннего управления этой "общиной". В комиссии принимал участие и Одоевский71.
71. Д. Завалишин "Записки", II, с. 225.
72. Одоевский был очень хороший музыкант.
73. Д. Завалишин "Записки", II, с. 94, 95, 97.
74. Среди декабристов в Чите образовалось целое религиозное общество, которое называлось "конгрегация". 0 нем, вероятно, и идет речь у Басаргина75.
75. Ср. А Сиротинин. "Князь А.И. Одоевский" // "Исторический вестник", 1883, май, с. 400.
76. Н. Басаргин "Записки", с. 86.
77. Д. Завалишин "Записки", II, с. 103.
78. "Из записок Н.И. Лорера" // "Русское богатство", 1904, VII, с. 78-79.
79. Сам барон Розен пояснял своим товарищам личное освобождение крестьян Прибалтийских губерний из крепостной зависимости без наделов земли, без всяких выкупных договоров, но с общим правом приобретения земельной собственности по обоюдным соглашениям.
80. А. Розен "Полное собрание стихотворений А.И. Одоевского", с. 10-12.
81. Одоевский сочинил в каземате даже целую грамматику русского языка82, и Розен хранил у себя основные правила этой грамматики, записанной рукой Одоевского83. К собранию сочинений Одоевского Розен приложил письмо Александра Ивановича (очевидно, к князю Вяземскому, как утверждает Розен), из которого видно, что декабристы имели намерение издавать альманах "Зарница" в пользу невольно заключенных и просили у столичных литераторов содействия84. Письмо подписано Z.Z. но, судя по стилю и тону, едва ли принадлежит Одоевскому.
82. А. Беляев "Воспоминания декабриста", с. 241.
83. А. Розен "Записки". -- Лейпциг, 1874, с. 230.
84. А. Розен. Стихотворения кн. А.И. Одоевского, с. 189.
85. А. Розен. Стихотворения кн. А.И. Одоевского, с. 7.
86. А. Розен "Записки", с. 255.
87. А. Беляев "Записки декабриста", с. 242.
88. Н. Басаргин "Записки", с. 127.
89. Сведения о сибирской жизни Одоевского и переписка его отца с властями по вопросу о перемещении сына в разные города Сибири и о свидании с ним хранятся в Архиве III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии90.
90. 1 экспедиция, No 61, часть 86.
91. Он располагал суммой в 1000 рублей ежегодно.
В 1833 году Одоевский пожелал помочь из своих денег трем товарищам, которые были выпущены на поселение и очень нуждались. Он просил своего дядю Ланского высылать ему ежегодно 6000 рублей и хотел 3000 рублей из этой суммы уделить товарищам. Дело о разрешении этой присылки дошло до Государя, который отказал в просьбе. Одоевскому было выставлено на вид, что по своему положению он имеет право получать лишь 1000 рублей ежегодно.
92. Инвентарь этого хозяйства сохранился по описи Волостного Головы, который ее составил, когда Одоевский покидал Елань и передавал барону Штейнгелю свое имущество. Опись довольно любопытна. Вот она, с сохранением орфографии оригинала.
Наименование имуществу.
Земли самим расчищенной -- 1 1/2 дес.
Земли нанятой у крестьян на разные сроки от 4 до 20 лет -- 16 1/2 дес.
Из них засеянных разным хлебом -- 13 дес.
Дом деревянный с пристроенною горницею, отщекоторенную внутри -- 1.
При нем амбар.
Скотников с поветами -- 2.
Огород.
В горнице благословение Божие образ святителя Инокентия без оклада.
Мебели: картина масляными красками писанная в золотых рамах.
Другая гравированная в черных рамах с прозолот. по краям.
Столярной работы из березового дерева шкаф со стеклами.
Книжных шкафов -- 2, ширмы, диван, кровать, бараметр.
Форто-пьяна (оставлена с тем чтобы зимою переслать).
Разных вещей: ложек серебренных -- разливальная; хлебальных больших -- 2, чайных -- 2, поднос лаковый, чайник фарфоровый, чашек фарфоровых -- 3 пары, скатерть, салфеток -- 2, кофейная мельница, графин хрустальный, рюмок -- 3, стакан, миска фаянцовая, тарелок глубоких -- 2, тарелок мелких -- 2. Блюдо.
Кухонной посуды: кастрюль больших -- 1, малых -- 1, сковород -- 2, нож поварской, ухват, сковородник.
При доме: лошадей -- 4, корова -- 1, свиней -- 4, из коих две прапали и одну убили. Коробок с 4 камнями уборными, телег -- 3, сани -- 1, дровень -- 2, дрогов -- 6, сох -- 4, борон железных -- 3, деревянная -- 1, хомутов наборных -- 1, простых -- б, шлей -- 5, недоуздков -- 3, узд -- 5, дуг -- 2, топоров узких -- 2, широких -- 1, долот -- 2, седелка железная -- 1, серпов новых -- б, старых -- 3, кос новых -- 4, старых -- 3, горбуш -- 2.
93. Иркутский генерал-губернатор подтверждал искренность раскаяния Одоевского и действительность его недуга. Письмо Одоевского было оставлено, однако, без производства.
94. Где князь Иван Одоевский бывал сам, когда командовал драгунским полком в Сибири.
95. Тяжело читать эти письма. Желая задобрить Бенкендорфа, князь Иван Одоевский не скупится на бранные слова по адресу товарищей своего сына, этих "мерзавцев", которые его увлекли: он говорит, что стыдится сына и что и его следовало повесить, как тех "монстров". Он восторженно отзывается об Императоре Николае, пишет, как он боялся, чтобы царь и Бенкендорф не простудились на смотру, выражает свой неописуемый восторг по поводу подавления польского восстания, поздравляет восторженно Бенкендорфа с графским титулом -- и все это затем, чтобы в конце каждого письма напомнить о сыне и просить за него.
96. Дмитриев-Мамонов "Декабристы в Западной Сибири", с. 135-136.
97. "Из записок Н.И. Лорера" // "Русский архив", 1874,1, с. 366-368.
98. Латинские слова в воспоминаниях Сатина опущены.
99. "Из воспоминаний Н.М. Сатина" // "Почин". -- М., 1895, 243-244.
100."Из автобиографических рассказов бывшего кавказского офицера" // "Русский архив", 1881, II, с. 231.
101. А. Розен "В ссылку". -- М., 1900, с. 208-209.
102. "Полярная звезда", 1861, VI, с. 338 и след. Статья "Кавказские воды".
103. Огарев и в стихах вспоминал своего друга: "Кого я глубоко любил,
   
Он -- муж по твердости и нежный как ребенок,
Чей взор был милосерд и полон кротких сил,
Чей стих мне был как песнь серебряная звонок, --
В свои объятия меня он заключил,
И память мне хранит сердечное лобзанье,
Как брата старшего святое завещанье".
   
104. А. Беляев "Записки декабриста", с. 413.
105. "Из записок Н.И. Лорера" // "Русский архив", 1874, II, с. 646-647.
106. А. Розен "Стихотворения кн. А.И. Одоевского", с. 192-193.
107. "Из записок Н.И. Лорера" // "Русский архив", 1874, II, с. 649-650.
108. "Воспоминания Г.И. Филипсона". -- М., 1885, с. 202-204.
109. "Воспоминания Г.И. Филипсона". -- М., 1885. 202-204.
110. А. Розен "Стихотворения кн. А.И. Одоевского", с. 17,18.
111. "Воспоминания Г.И. Филипсона", с. 202-204.
112. "Из записок Н.И. Лорера" // "Русский архив", 1874, II, с. 651.
113. А. Розен "Стихотворения кн. А.И. Одоевского", с. 19, 20.
114. П. Каратыгин "Воспоминания" // "Русская старина", 1875, том XII, с. 736.
115. А. Розен "Стихотворения кн. А.И. Одоевского", с. 9.
116. Н. Гастфрейнд "Кюхельбекер и Пущин", с. 36.
117. Роман "Село Михайловское или помещик XVIII столетия" был написан в 1828-1836 годах, но по цензурным условиям увидел свет лишь в 1866 году. Три главных действующих лица этого романа: Заринский, Ильменев и Рузин списаны -- как утверждают близкие знакомые автора -- с князя Одоевского, Рылеева и Грибоедова. Действие рассказа происходит в XVIII веке, в кругу старой помещичьей жизни и вертится главным образом вокруг разных любовных интриг, описанных и развитых в стиле старых романов "с приключениями". Автор подражал, очевидно, Вальтер Скотту, но не вполне удачно. Рассказ страшно растянут (4 тома) и полон совсем невероятных драматических положений. Роман имеет, впрочем, и свои достоинства (которые заставили Пушкина похвалить его, когда он прочел первые главы в рукописи). Несмотря на все невероятности интриги (даже мертвые воскресают), рассказ в некоторых своих частях правдив и реален. Хороши, например, описания быта духовенства высшего и низшего (в литературе 30-х годов нет этим описаниям параллели -- в чем их большая ценность) и очень правдивы рассказы о разных помещичьих насилиях над крестьянами (эти страницы и сделали невозможным появление романа в печати). Нужно отметить, что во всем ходе рассказа нет решительно ничего схожего с историей декабрьского происшествия или с историей жизни того или другого декабриста118.
118. И. Данилов. "Забытая писательница" // "Исторический Вестник", II, 1900, июль, с. 193-205.
119. "Село Михайловское". -- СПб., 186 51, 53, 55, 57, 60, 65, 207, 208, 227, II, 134, 213, III, 4, 7, 10, 213, 223.
120. А. Розен "Записки", 1870. -- Лейпциг, с. 364.
121. А. Розен "Записки", с. 260.
122. А. Беляев "Воспоминания декабриста", с. 206.
123. Из Пятигорска // "Русская старина", 1904, июль, с. 161.
124. С Д.В. Веневитиновым Одоевский первый и единственный раз встретился в 1824 году на балу у графа Апраксина. Веневитинов произвел на Одоевского глубокое впечатление своей "меланхолией, полной грусти улыбкой и иронией". Стихи Веневитинова Одоевский ценил высоко за их "глубокое чувство, столь редко встречающееся в русских стихотворениях".
125. "0 трагедии Венцеслава, сочинение Ротру, переделанной г. Жандром" // "Сын отечества", 1825, т. XCIX и "Перечень из писем к издателям "Сына отечества" из Москвы" // "Сын отечества", 1825, т. CII.
126. Первая, вторая и четвертая части поэмы сохранились: третью потерял Беляев. В ней был заговор Давида о погублении Василька, вступление Василька с дружиной в Киев, посещение ими храма, раздача милостыни, наконец, явление Василька во дворец к Святополку, его арест и отправление за город // "Русская старина", 1882, XXXIV, с. 564.
127. "Собрание стихотворений декабристов". -- Лейпциг, 1862, с. 32.
128. Д. Завалишин "Записки", II, с. 145,149.
129. Вот это стихотворение:
   
Недвижимы, как мертвые в гробах,
Невольно мы в болезненных сердцах
Хороним чувств привычные порывы;
Но их объял еще не вечный сон,
Еще струна издаст бывалый звон --
Она дрожит -- еще мы живы!
Едва дошел с далеких берегов
Небесный звук спадающих оков
И вздрогнули в сердцах живые струны --
Все чувства вдруг в созвучие слились...
Нет, струны в них еще не порвались!
Еще, друзья, мы сердцем юны!
И в ком оно от чувств не задрожит?
Вы слышите: на Висле брань кипит! --
Там с Русью лях воюет за свободу
И в шуме битв поет за упокой
Несчастных жертв, проливших луч святой
В спасенье русскому народу.
Мы братья их! Святые имена
Еще горят в душе: она полна
Их образов, и мыслей, и страданий.
В их имени таится чудный звук:
В нас будит он всю грусть минувших мук,
Всю цепь возвышенных мечтаний.
Нет, в нас еще не гаснут их мечты!
У нас в сердца их врезаны черты,
Как имена в надгробный камень.
Лишь вспыхнет огнь во глубине сердец,
Пять жертв встают пред нами; как венец,
Вкруг выи вьется синий пламень...
Сей огнь пожжет чело их палачей,
Когда пред суд властителя царей
И палачи и жертвы станут рядом...
Да судит Бог!.. А нас, мои друзья,
Пускай утешит мирная кутья
Своим таинственным обрядом130.
1831   
130. "Собрание стихотворений декабристов". -- Лейпциг, 1862, с. 35-36.
131. Оно ходило по рукам в массе списков132.
132. Один список был прислан в редакцию "Русской старины" крестьянином Самсоновым // "Русская старина", 1875, IX, с. 47.
133. В особенности Завалишин, который говорил, что Одоевский раньше наделял царское семейство язвительными эпитетами, а затем написал это стихотворение. Д. Завалишин "Декабристы" // "Русский Вестник", 1884, II, с. 856-857.
134. А. Розен "Записки". -- Лейпциг, с. 364.
135. "Следует заметить, -- справедливо указывает Н. Мазаев, -- что эта милость коснулась не одного Одоевского, а одновременно и других декабристов, находившихся с ним в одном разряде"136.
136. М. Мазаев ""Стихотворения" кн. А.И. Одоевского", IX.
137. Перечитывая через год это стихотворение в списке барона Розена, Одоевский прибавил следующие строки:
   
"И что не мерзлый ров, не снеговой увал
Нас мирно подарят последним новосельем,
Но кровью жаркою обрызганный чакал
Гостей бездомных прах разбросит по ущельям?138
   
138. М. Мазаев "Стихотворения" кн. А.И. Одоевского", 71.
139. С А.М. Янушкевичем Одоевский познакомился в Ишиме. Янушкевич, польский патриот, человек очень образованный и много путешествовавший, был сослан в Сибирь за антиправительственную агитацию. С Одоевским в Ишиме он поделился той кипарисной веткой, которую сорвал в Италии на могиле Лауры, и Одоевский отблагодарил его в трогательном стихотворении "А.М. Янушкевичу, разделившему со мною ветку с могилы Лауры"140.
140. "Из записок Н.И. Лорера" // "Русский архив", 1874, 1, с. 363-364.
141. "С другом любо и в тюрьме!"
В душе мыслит красна девица
"Светом мне в могильной тьме...
Встань, неси меня, метелица,
Занеси в его тюрьму!
Пусть, как птичка домовитая,
Прилечу и я к нему,
Притаюсь, людьми забытая".
   
142. Он сложил это стихотворение, когда ночью на пути в Сибирь он проезжал мимо дома князя Кочубея, где в тот вечер был блестящий бал.

0

40

https://img-fotki.yandex.ru/get/901683/199368979.19f/0_26f272_58f3015f_XXXL.jpg

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Одоевский Александр Иванович.