Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Одоевский Александр Иванович.


Одоевский Александр Иванович.

Сообщений 41 страница 50 из 72

41

И. Козлов

«В душе смеёмся над царями»

В нашей сибирской   литературе ничего не написано о жизни Александра Ивановича Одоевского в Елани, селе, раскинувшемся в стороне от главных дорог, за лесом, за рекой Китоем, в семидесяти километрах от Иркутска. Три года прожил поэт-декабрист в сибирском селе. Как протекли эти годы, мы можем судить по письмам, адресованным отцу, опубликованным полностью в 1925 и 1934 годах. Столь поздняя публикация  писем и, кроме того, небольшим тиражом, а также не частое обращение специалистов к биографии поэта — вот частично   причины, по которым сам   факт   пребывания; Одоевского в Елани стал стираться в памяти еланцев, и в 1973 году уже никто из старожилов не мог вспомнить, что Одоевский когда-то жил здесь. Когда следопыты ангарской школы № 17 приехали в село, чтоб отыскать возможные следы пребывания в нем декабристов — а кроме Одоевского там жили на поселении Штейнгель и Муравьев,— то старейший житель села, Николай Романович Щербаков, которому уже за девяносто и который родился и всю жизнь прожил в этом селе, твердо ответил, что «Одоевский у нас не был. От отцов такого не помним, а вот  Артамон Муравьев — этот живал...»
Еланцы забыли, что Одоевский жил в Елани, но это извинительно.
Одоевский поселился в Елани в 1833 году, когда на поселение вышли очень немногие декабристы, и прожил до 1837 года, после чего переведен на Кавказ. Артамон Захарович  Муравьев жил в Елани в 1839—1840-е годы, когда вокруг Иркутска жила большая колония декабристов, и народ узнал их. В отличие от Одоевского Муравьев был веселым и общительным,  а  кроме  того  он знал    зубоврачебное искусство   и   не отказывал страждущим в помощи. Его общительность,  даже  некое удальство,  Одоевский запечатлел в эпиграмме:

Сначала он полком командовал гусарским!
Потом убийцею быть вызвался он царским
Теперь он зубы рвет и врет!

Дружеская, добродушная колкость, которую вполне заслужил Муравьев — веселый рассказчик баек, небылиц и анекдотов.
Весной 1973 года я получил от еланских школьников письмо.
«Вам пишут члены Совета дружины имени Зои Космодемьянской Больше-Еланской восьмилетней школы.
В газете «Советская молодежь» за 24 февраля 1973 года мы прочитали вашу статью «Хотя Елань окружена лесами...»
Нам бы очень хотелось узнать, о какой Елани идет речь. В Иркутской области, насколько нам известно, есть две Елани — Малая Елань и Большая Елань. Мы внимательно прочитали вашу статью. По некоторым данным сходится, что речь идет именно о нашей Елани — старинном сибирской селе, близ заболоченной поймы Китоя, а также поселка Тельма...
Фамилия Куркутовых — самая распространенная в нашем селе, около 30% всех жителей деревни носят эту фамилию. Нужно брать во внимание, что многие жители выехали из села, в противном случае половина жителей имела бы фамилию Куркутовы.
Мы не узнавали, жил ли некий Герасим Куркутов в нашем селе и где, потому что еще не уверены в том, что речь идет о нашей Елани...
У нас к вам будет большая просьба. Пожалуйста, сообщите, о какой Елани идет речь...» Ясно, еланцы забыли, что в Елани жили декабристы.
О жизни Одоевского в Елани надо писать. Не просто писать, а рассказывать со всеми возможными подробностями, в деталях, какие только сохранила история. Но материалов мало. Письма к отцу — двадцать пять писем, два-три документа .в архиве и одно стихотворение, написанное в еланский период.
Прежде всего, конечно, письма. Письма из Елани, адресованные отцу, которого Одоевский любил всем сердцем. Самое раннее письмо датировано 19 июля 1833 года. Это время водворения Одоевского в Елань.
Еще не прошло и десяти лет, как отшумел морозный декабрьский день на Сенатской площади. Но выстрадано и пережито уже много. Уже позади казематы Нерчинска, Читы и Петровского Завода. Уже первые могилы декабристов перечеркнули крестами всякую надежду на царскую милость. Одоевский уже сложившийся поэт. Восторженные друзья ставят его имя рядом с именем Пушкина. Ну еще бы! Вслед за посланием великого поэта

Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье —
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье

всегда и непременно читается ответ Одоевского —

Но будь спокоен, бард: цепями,
Своей судьбой гордимся мы
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.
Мечи скуем мы из цепей
И вновь зажжем огонь свободы,
И с нею грянем на царей, —
И радостно вздохнут народы.

Но не только эти стихи, ставшие вершиной романтически-революционного пафоса Одоевского, были написаны к тому времени. «Умирающий художник»— на смерть Веневитинова, где он скорбит о погибшем таланте, «Дева. 1610 г.», «Осада Смоленска» и поэма «Василько»,— где Одоевский рисует широкое полотно народно-патриотической жизни «далеких туманных времен», стихи «М. Н. Волконской», подаренные Марии Николаевне в день рождения, и наконец «Славянские девы» и «Известие о польской революции», где Одоевский развивает идею непреклонной борьбы за освобождение.

...Святые имена
Еще горят в душе: она полна
Их образов, и мыслей, н страданий.
8 их имени таится чудный звук:
В нас будит он всю грусть минувших мук,
Всю цепь возвышенных мечтании.
Нет! В нас еще не гаснут их мечты.
У нас в сердца их врезаны черты.
Как имена в надгробный камень.
Лишь вспыхнет огнь во глубине сердец,
Пять жертв встают пред нами, как венец.
Вкруг выи вьется синий пламень.

И вот письма.
«Мой дорогой отец...», «Мой добрейший отец...», «Мой обожаемый отец»— изъявления самой нежной сыновней любви, тоски по дому, описание своего немудрящего быта, жалобы на нездоровье и вдруг!— «Я наслаждаюсь всем покоем и всеми удобствами, какие мне позволяет мое положение благодаря несказанному великодушию нашего государя».
«...Как наше отечество двинулось по пути просвещения в течение этих десяти лет царствования нашего славного монарха...»
«Как я сожалею, видя себя выброшенным из недр того мира, который обожает нашего императора...»
И даже в стихах:

С тех пор, займется ли заря,
Молю я солнышко-царя.
И нашу славную царицу:
Меня, о солнце, воскреси,
И дай мне на святой Руси
Увидеть хоть одну Денницу!

Да полно, Одоевский ли пишет это? Почему? Что случилось с ним здесь в Елани, именно в Елани? Да, случилось.
Сложна обстановка, от которой мы отстоим на полтора столетия. Не прост и характер, который не во всем разгадали даже современники. Но последовательность есть.
С первых дней царь, един в трех лицах — следователь, судья и палач — понял — Одоевский не переносит одиночества. Заключенный в четырех стенах, он теряет контроль над собой. Следственный комитет ничего не мог понять из его   путаных высказываний и удивлялся сообщениям о том, что Одоевский в камере бегает, поет, читает стихи, а потом лихорадочно пишет: «Я надумался. Все в уме собрал. Вы найдете корень. Дело закипит». Его вызывают, но ничего нельзя понять из его показаний, и Комитет заключает: «Ни на одно слово Одоевского положиться нельзя».
Комитет ничего не понял. Но царь понял: Одоевский не переносит одиночества.
В Чите вместе со всеми он спокоен, бодр, весел. Он верен идеалам юности. Он радует сердце каждого и приехавших Трубецкую и Волконскую нежно называет ангелами.

Вдруг ангелы с лазури низлетели
С отрадою к страдальцам той страны.
Но прежде свой небесный дух одели
В прозрачные земные пелены.
И вестники благие провиденья
Явилися, как дочери земли,
И узники, с улыбкой утешенья,
Любовь и мир душевный принесли.

Почти на каждое событие тесного каторжного содружества он откликается стихами.
«Вся его тюремная жизнь вылилась в поэтических звуках»,— вспоминает М. Бестужев.
Одоевский блестяще импровизирует. Но он ничего не записывает. Вообще все, что сохранило нам время, записано его друзьями. Он мало заботился о своих детищах.

Едва дошел с далеких берегов
Небесный звук спадающих оков,
И вздрогнули в сердцах живые струны, —
Все чувства вдруг в созвучие слились...
Нет, струны в них еще не порвались!
Еще, друзья, мы сердцем юны! —

подбадривает он тех, с кем делит изгнание и каторгу.
Но вот его отрывают от всех. Поселяют в Тельме. Царь недоволен. В Тельме суконная фабрика, казенные заведения, там люди, люди. Через Тельму протянулся московский тракт — радостная ниточка жизни. Нет, из Тельмы его убрать. Подальше, в глубинку, от людей. И Одоевского переводят в Елань. От Тельмы недалеко, но ни фабрики, ни дороги там нет. В Елани топь, тишина, и жить там приходится, как пишет губернатор Броневский в феврале 1837 года, «между народом пьяно-буйным и разными бродягами». Но Одоевский не смотрит так цинично на народ и успокаивает отца: «Что касается Елани, то тут находятся только старожилы, за исключением четырех или пяти посельщиков...»
Но он одинок.
В Елани Одоевский устраивается надолго. Никаких перемен не ждет. Торгует у местного крестьянина дом и просит разрешения купить его. Тогда это было проще, чем чем сегодня снять посуточно квартиру в Москве.
В Иркутском областном архиве сохранился документ — донесение Иркутского гражданского (губернатора от 20 января 1834 года,— из которого мы видим, что государственный преступник Одоевский просит позволения «купить сторгованный за 400 рублей у крестьянина того же селения Герасима Куркутова дом, состоящий из двух деревянных изб, из коих одна новопостроенная на двух две трети сажени в длину и ширину, а другая таковой же величины ветха. Также при доме есть амбар и большая конюшня с завознею, хлев и баня старого строения».
Дом небольшой. Скорее даже маленький.
«Занимаю я одну комнату, которую отделал сам. Род маленького фонаря, ибо на квадрате в две с половиной сажени — четыре окна, довольно больших. Это мой эрмитаж. Я почти не выхожу из него» (Эрмитаж — дословно с французского — прибежище отшельника).
Отшельник, изгой, пария — прекрасно понимает он свою отверженность, почти обреченность. Отец, старый князь, подсказывает ему выход — надо просить прощение у царя. Сам он униженно просит за сына. Он пишет льстивые письма Бенкендорфу,   бранит   «мерзавцев», которые увлекли сына в бездну, и хотя он заслужил кару, преступив   закон, и его бы тоже надо повесить, как тех пятерых «монстров», но он молод, он раскаялся. При этом старик не забывает   присовокупить, что фамилия Одоевских шестьсот лет преданно служила трону. Одоевский, тронутый мольбами отца,  оглушенный своим одиночеством, пишет царю просьбу о переводе.
Одиночество, действительно, губительно действовало на него. Внешне он был благополучен. Но в каждом письме прорывается жалоба на гнетущую тоску.
«Иногда совершаю маленькую прогулку в санях по улицам  или, вернее,   по   переулкам   деревни.   Через четверть часа я возвращаюсь, чтобы снова усесться на постели и читать какое-нибудь произведение,   которое мне полюбилось, например, летописцев моей родины...» Чтение — единственная «услада одиночества». Зимние дни тянутся   долго. «Мое   существование здесь довольно однообразное».
Одоевский через родных выписывает массу книг. Даже неполный каталог его библиотеки, составленный по письмам, дает нам представление о его собрании. Два шкафа в доме набиты книгами.   Здесь   альманах  «Новоселье» со стихами Пушкина, Жуковского, Крылова, В. Одоевского — брата, Греча. Здесь же десятки томов смирдинской «Библиотеки для чтения», популярный роман Лажечникова — «Последний Новик», «Эмиль» Ж. Ж. Руссо, В. Жаюмон, Сент-Бев, М. Вольфганг, Монтескье и великолепный Шекспир на английском языке.
«Книг, книг, мой добрейший отец...» «Опись имущества» Одоевского, составленная волостным головою, когда Одоевский покидал Елань и передавал свое имущество Штейнгелю, водворяемому на его место, позволяет воссоздать обстановку его «эрмитажа» в деталях.
На стенах в проемах между окнами висят картины «масляными красками в золотых рамах», а также гравюры в «черных рамах с позолотою по краям». В двух шкафах книги, а в шкафу «березового дерева» со стеклами держит он немного серебряных ложек, салфетки, лаковый поднос, кофейную мельницу, три пары фарфоровых чашек, хрустальный графин и хрустальные рюмки. В самом просторном углу поблескивает темной крышкой фортепьяно. Рюмки достаются редко. У него бывал директор тельминской суконной фабрики Протопопов и по некоторым данным кто-то из декабристов. Зато рояль звучит часто. И звучит грустно.
Как государственному преступнику, Одоевскому положен земельный надел, с которого он должен кормиться. За ним числится «земли самим расчищенной 1 и 1/2 десятины... земли нанятой у крестьян на разные сроки — от 4 до 20 лет— 16 и 1/2 десятины».

0

42

Вот это «на сроки от 4 до 20 лет» свидетельствует о том, что никакой милости от царя он и не ждал. Писал, просил, но устраивался, арендовал землю, получал и высаживал семена.
«Я усвоил себе долг и привычку самому заниматься сельскими работами».
«Проводя большую часть дня в прекрасной обстановке полей, я чувствую себя много лучше». Одоевский хорошо знает окрестности села. «Хотя Елань окружена лесами, но вид, благодаря подъему почвы, простирается до хребта очень отдаленных гор. Селение находится у подножия продолговатого холма; прежде чем достигнуть опушки этих лесов, вам нужно еще много идти через тучные пастбища и очень плодоносные поля. Полагаю, что радиус круга, образуемого долиной, где находится Елань, будет приблизительно версты в четыре».
Три лета и три зимы сменили друг друга, пока Одоевский находился в Елани.
Втиснувшись в угол просторного такси, я подъезжал к селу. Шел снег. Белые нити скручивались, врастали в землю, и машина с трудом пробиралась сквозь белую пелену. Думалось о своем.
Сто сорок лет назад, может быть, по этой же дороге, может быть, в такой же зимний день въезжал в деревню Большая Елань декабрист Александр Одоевский. Завернувшись в крестьянский тулуп, откинувшись спиною, он подремывал и думал, думал... О чем он думал? О далеком ли Петербурге, где тоже шел снег и ходили часовые, или о товарищах, оставленных за Байкалом? Или, по обыкновению импровизируя, сочинял стихи:

Меня чужбины вихрь умчал
И бросил на девятый вал
Мой челн, скользивший без кормила;
Очнулся я в степи глухой,
Где мне не кровною рукой,
Но вьюгой вырыта могила.

Я пытаюсь представить его еще   молодого, но уже познавшего крушение идеалов, разлуку, боль,   смерть близких. Мне кажется, я вижу его очаровательные синие глаза, полные лихорадочного блеска. Ему в сибирском климате нездоровилось. Даже летом.
«В Елани было легкое землетрясение, в три толчка. Погода, которая господствует в настоящее время, очень хорошая, и вполне можно бы подумать, что находишься в Италии, так жарко в полдень; но ночи обычно очень свежие, чтобы не сказать — холодные.
...Несмотря на старание не простудиться, третьего дня заполучил такую боль в горле, что с трудом могу говорить».
Зимой становилось еще хуже.
«Боль в груди и приступы кашля, сопровождаемые холодным потом, заставляли меня сильно страдать, но в настоящее время я чувствую себя хорошо: вполне поправился... Думаю, что этот кашель, который держится уже очень давно и который из слабого осенью сделался сильным зимою, был следствием туманов, господствовавших в Елани в продолжение страдной поры. Вы знаете, что мои задние окна выходят на болото, миазмы которого не очень здоровы».
«Жаба и боль в груди, которая идет с 24 года, иногда заставляли меня со дня на день откладывать удовольствие, счастье переписываться с вами».
До полного выздоровления так и не дошло.
Мы въехали в село. Старая часть Елани тянется у подножия «продолговатого холма», а за селом поля, пастбища, и до леса «приблизительно версты четыре». Все так: и болотца за огородами, и маленькие переулки. Все припорошено снегом. Но катят через село не крестьянские сани, а мощные тягачи, вместительные автобусы, бензовозки, тракторы. Село тихим уже не назовешь.
Я выхожу из машины у дома номер 141 и стучу в калитку. Улица здесь одна, искать не надо. Шаги по снегу. Открывает женщина, темноглазая, с густой проседью. Это Зоя Михайловна Дубенкова, заведующая сельской библиотекой.
— Мы когда узнали, что у нас жили   декабристы, очень обрадовались, будто они нам родные...
Зоя Михайловна ставит на плиту чайник, достает сахар, стаканы.
— Был у нас такой дом, о каком вы писали. Как там у вас?..
Она разворачивает газету: «Потом торгует у крестьянина того же села Герасима Куркутова дом...»
— ...Именно такой дом. Из двух изб, с амбаром, конюшней и завознею. И хозяева Куркутовы. Половина дома, завозня, конюшня и амбар были такие старые, что их сломали. И совсем недавно. А вторая половина дома стоит, и живет в ней Анна Еремеевна Куркутова. И вот что интересно. Куркутовых у нас много, но больше ни у кого, только у этих Куркутовых были в роду два Герасима. Первый из них — муж Анны Еремеевны, погиб в Отечественную, а второй и сейчас жив. А больше Герасимов ни у кого нет. А раньше имена давали по дедушкам да по бабушкам. И одно имя шло через поколение в поколение. Знаете вы это?
Это я знал. И радовался тому, что говорила Зоя Михайловна.
Поехали к Анне Еремеевне смотреть дом. Сеновал, навес, хлев, большой огород и крыльцо с сенцами.
— А вот здесь был прируб. С одного крыльца в обе половины был ход.
— А баня, завозня?
— Тоже были, как и прируб... Старые. Снесли недавно.
Я вспоминаю архивные документы. В донесении от 24 июля 1834 года Цейдлер пишет, что Одоевский просит разрешение построить новые службы «баню, амбар, ворота» и хлопочет о разрешении родственникам прислать ему две тысячи рублей.
Я брожу по Елани, смотрю. Холм — вот он — вдоль него село тянется. И говорят, хотя картагонские низины подсушили, болотца все равно есть, а в дождливое время особенно... Может, это и есть тот самый дом. Одоевский уехал,, оставил его Штейнгелю, а тот потом передал хозяину. А куда его? Штейнгель за него денег не платил. Взял и вернул Куркутовым. И Зоя Михайловна — умница. Точно подметила — у них в роду Герасимы, а больше ни у кого. Это так и было — имена шли по наследству.
Когда смотришь на село и дальние поля с холма, особенно начинаешь чувствовать проникновение стихов, единственных написанных здесь, в Елани.

Как недвижимы волны гор,
Объявших тесно мой обзор
Непроницаемою гранью!
За ними — полный жизни мир,
А здесь я одинок и сир,
Отдал всю жизнь воспоминанью.
Всю жизнь, остаток прежних сил,
Теперь в одно я чувство слил —
В любовь к тебе, отец мой нежный,
Чье сердце так еще тепло,
Хотя печальное чело
Давно покрылось тучей снежной.
Проснется ль темный свод небес,
Заговорит ли дальний лес,
Иль золотой зашепчет колос —
В луне, в туманной выси гор —
Везде мне видится твой взор,
Везде мне слышится твой голос...

Стихотворение длинное. Еще тридцать строк. Но это все. Все, что осталось от его поэзии еланского периода. А много ли он писал? По-видимому, не много.
«...Принимаюсь размышлять о плане какой-нибудь поэмы или трагедии, которую, быть может, и начну, но никогда не кончу... Если я теперь когда-нибудь сочиняю... стараюсь забыть, что для меня тем легче, что я никогда не кладу своих стихов на бумагу...»
Признание, не оставляющее никаких сомнений. Писал, импровизировал не только стихи, даже поэмы, но все летело под стол или вообще не оставалось на бумаге. К сожалению, рядом с ним в Елани не было никого, кто бы мог записать услышанный экспромт или остановить его руку, когда она бросала листы в огонь. Что в них было? Отречение, раскаяние, вера в грядущее? Мы можем только примерно, очень отдаленно угадывать содержание его возвышенных дум, обратившись к стихотворению «Поэзия», написанному уже незадолго до смерти.
Как я давно поэзию оставил!
Я так ее любил!
Я черпал в ней
Все радости, усладу скорбных дней,
Когда в снегах пустынных мир я славил,
Его красу и стройность вечных дел,
Господних дел грядущих к высшей цели. —
На небо, где мне звезды не яснели,
И на земле, где в узах я коснел, —
Я тихо пел пути живого бога...

Здесь мне хочется остановиться и выяснить один момент.
Я тихо пел пути живого бога...
Кого? Царя? А если имеется в виду отец? Никак не исключено.
Преданный своему опальному сыну, отец Александра Ивановича остался верен ему до конца своих дней. Он таки выхлопотал перевод ему из Елани в Ишим следом стал хлопотать разрешение на посещение сына в Ишиме. Но царь не позволил. Тогда старый князь хлопочет о переводе сына на Кавказ. Его любовь к сыну была притчей во языцех. Легенда передает, что царь разрешил перевод тогда, когда прочел стихи Одоевского «Отцу», те самые, единственные, что сохранились от еланского периода.

Всю жизнь, остаток прежних сил,
Теперь в одно я чувство слил, —
В любовь к тебе, отец мой нежный...

Честное слово, это трогательно, и потому вполне смело мы можем относить стихи
Я тихо пел пути живого бога
к отцу. «Мой обожаемый отец» — это обращение во мне гих письмах.
Но продолжим.

В поэзии, в глаголах провиденья,
Всепредаиный, искал я утешенья —
Живой воды источник я нашел.
Поэзия — не божий ли глагол,
И пеньем птиц, и бурями воспетый,
То в радугу, то в молнию одетый,
И в цвет полей, и в звездный хоровод,
В порывы туч, и в глубь бездонных вод,
Единый в век и вечно разнозвучный!
О друг, со мной в печалях неразлучный,
Поэзия! Слети и мне повей
Опять твоим божественным дыханием!
Мой верный друг! когда одним страданьем
Я мерил дни, считал часы ночей,
Бывало, кто приникнет к изголовью
И шепчет мне, целит меня любовью
И сладостью возвышенных речей?
Слетала ты, мой ангел-утешитель!

Нет, божественный глагол жег его сердце. А в дни одиночества и неизбывного страдания особенно. Но, может быть, во всем этом и остался только восторг перед вечно прекрасной природой, восхищение перед всемогущей музыкой души, и были забыты идеалы юности, смысл того, что привело его на край земли, в «снега пустыни». Может быть, он уже и забыл, что когда-то сам начертал гордые слова:
В душе смеемся над царями...
Нет, не забыл.
У гражданского губернатора И. В. Цейдлера был брат Франц Цейдлер. И вот этот Цейдлер переписывался с Одоевским. Однажды он оторвал часть письма и вместе со своим письмом послал его И. И. Клею, чиновнику нерчинских рудников.
«Еще Одоевский пишет и просит написать тебе, чтобы ты сказал, что у него есть продажная бричка... чтобы деньги выслал ко мне, а для чего: то посылаю тебе его письмо, которое ты сейчас уничтожь».
Меркушев, иркутский почтмейстер, сделав перлюстрацию, копию отправляет в Петербург и доносит:
«Наблюдая за всею без исключения корреспонден-циею Петровского Завода, где заключены государственные преступники, я в переписке б. иркутского гражданского губернатора Цейдлера, коменданта завода генерала Лепарского и плац-адъютанта Клея, родственника Цейдлера, весьма часто встречал сих лиц в положении некоторых преступников. Но письма их в этом отношении были всегда так темны, так неопределенны и часто перемешаны французскими и немецкими словами...
Не могу скрыть перед вашим сиятельством, что я не совсем уверен, что Клей ответ свой пошлет почтою...
Из переписки их, рассматриваемой еще при самом начале учреждения здесь перлюстрации, я видел  что они всегда опасались почты и потому пересылали свои письма с проезжающими или с нарочными...»
Черный кабинет «а ля Ришелье» действовал почти открыто.
На донесении Меркушева Николай наложил резолюцию: «Прочтем вместе, довольно важно».
Он не стеснялся гнусностей.
У генерал-губернатора Броневского потребовал объяснений, и он поспешил осведомить: «Цейдлер очень короток, по давнишнему ли знакомству или по чем; другому, с отцом государственного преступника Одоевского».
И сообщил, что Франц Цейдлер гостил зимою 1836 года у отца Одоевского, что гостил у него же и Протопопов— директор тельминской фабрики, и отец Одоевского «чествовал их на славу».
Зная, кто будет читать их письма, декабристы, конечно, выбирали выражения и «свидетельствовали» свою лояльность и «хорошее поведение».
То, что Одоевский не раскаялся до конца, не любил царя и где-то на самом дне души прятал сокровенные мысли, подтверждает случай, описанный в воспоминаниях Н. Сатина. Дело происходило в Ставрополе, уже после перевода Одоевского на Кавказ.
«Я и Майер отправились провожать наших новых знакомых до гостиницы,— пишет Н. Сатин,— в которой они остановились. Между тем пошел сильный дождь, и они не хотели отпустить нас. Велели подать шампанского, и пошли разные рассказы о 14 декабря и обстоятельствах, сопровождавших его. Можете представить, как это волновало тогда наши еще юные сердца, и какими глазами смотрели мы на этих людей, из которых каждый казался нам или героем, или жертвой грубого деспотизма.
Как нарочно в ту самую ночь в Ставрополь должен был приехать государь. Наступила темная осенняя ночь, дождь лил ливмя, хотя улицы были освещены плошками, но, заливаемые дождем, они трещали и гасли и доставляли более вони, чем света.
Наконец около полуночи прискакал фельдъегерь, и послышалось от-даленное «ура». Мы вышли на балкон; вдали, окруженная горящими факелами, двигалась темная масса.
Действительно, в этой картине было что-то мрачное.
— Господа,— закричал Одоевский.— Смотрите,— ведь это похоже на похороны! Ах! Если б мы подоспели!..
И, выпивая залпом бокал, прокричал по-латыни... (здесь латинские слова Сатин упускает)...
— Сумасшедший!— сказали мы все, увлекая его в комнаты,— что вы делаете? Вас могут услыхать, и тогда беда!
— У нас в России полиция еще не училась по-латыни,— отвечал он, добродушно смеясь».
Не будем гадать, что крикнул Одоевский, но навлечь беду могло, конечно, не безобидное выражение да сказанное еще вслед за намеком о похоронах живого царя. Следует добавить, что время пребывания Одоевского в Ставрополе и день проезда через Ставрополь царя не совпадают. Одоевский проехал через Ставрополь раньше, чем царь. Но ожидали царя в городе несколько раз. Возможно, Сатин вспоминает один из вечеров, когда царь должен был приехать, но не приехал, и Одоевский видел ожидающих с факелами под дождем. Эта мрачная картина напомнила ему погребальное шествие.
Принимать покаяние Одоевского и восхваление царя, написанные и под влиянием отца и под влиянием нелегкой минуты, нужно чрезвычайно осторожно. Да нас было, есть и остается ключом к его жизни и поэзия то, что он с пистолетом в руках стоял на Сенатской площади в день восстания, что он ничего толкового так и не сообщил следственному комитету и, уже будучи на каторге, смело и пророчески писал:
Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя, —
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя.

Вторая строка этой строфы стала эпиграфом ленинской «Искры».

0

43

https://img-fotki.yandex.ru/get/1338015/199368979.19e/0_26f24c_5cc02737_XXXL.jpg

Александр Иванович Одоевский на Кавказе. Портрет работы неизвестного художника. 1837-1839 гг.

0

44

Из Сибири в Лазаревское

царской «милостью» был переведен декабрист Александр Одоевский

Изучая историю декабристского движения, отправляешься в разные уголки нашей Родины, где волею судьбы и по приказу государя оказывались герои Сенатской площади. Кавказ стал для многих из них не только местом службы, но и лобным местом...

Горячая точка XIX века

Оказаться в Лазаревском – поселке, расположенном на Черноморском побережье, в конце осени – это как небольшое путешествие во времени. Из зимы за три дня перемещаешься в начало сентября. Воздух здесь по-прежнему напоен запахом моря и экзотических растений, днем заметно пригревает солнце, а вот ночи уже достаточно холодны. Возможно, таким встречал Кавказ и ссыльных декабристов, прибывавших сюда из заснеженной Сибири на службу
в Отдельный Кавказский корпус...

Один из них – Александр Одоевский – князь, поэт, корнет лейб-гвардии Конного полка, участник восстания на Сенатской площади. Гнев Николая I на тех, кто выступил против самодержавия в декабре 1825-го, был столь велик, что выбраться из Сибири даже в горячую точку оказалось не так-то просто. Но некоторые из декабристов удостоились такой «милости». Среди них и Александр Иванович. Нелегко было выпросить у царя разрешение на такой перевод. Но все же резолюция «рядовым в Кавказский корпус» на прошении Александра Одоевского появилась в июне
1837-го. Этому помогло ходатайство влиятельных родственников.

По пути к месту службы в Казани он в последний раз увиделся с отцом.

Одоевского зачислили рядовым в Нижегородский драгунский полк. Примечательно, что на Кавказе он познакомился с Михаилом Лермонтовым. Немало друзья беседовали о политической жизни в России, литературе, путешествовали. Вспоминая об этих встречах, Лермонтов писал:

Я знал его –

мы странствовали с ним

В горах востока...

и тоску изгнанья

Делили дружно...

Александр Одоевский участвовал в военных экспедициях на побережье Черного моря: служил в крепости при Субаши, а затем его перевели в крепость Псезуапе, располагавшуюся на территории нынешнего Лазаревского. Он участвовал в военных действиях, строил форт. В редкие свободные минуты читал, общался с товарищами.

Не зря Александр Иванович с юности считал, что «в душе он солдат». Сражался храбро и дослужился до чина унтер-офицера. Душевные силы декабриста подорвало известие о смерти отца. В августе 1839-го Александр Одоевский заболел малярией. Сил для борьбы за жизнь не осталось...

Поэта помнят на земле, которую он защищал

Память о нем увековечили еще в советское время. На территории бывшего форта
8 декабря 1952 года, к 150-летию декабриста, на месте его захоронения установили памятник, а в 1959-м, к 120-летию со дня смерти, поставили бюст работы сочинского скульптора Ираиды Гуслевой.

Это место посещают и те, кто, приехав отдохнуть в Лазаревское, решил ознакомиться с достопримечательностями поселка, и местные жители. На-пример, некоторые школьники приходят сюда с учебниками литературы. Трудно сказать, что им было задано учителем, но, вероятно, близость к месту памяти поэта помогает усвоить любую тему.

Имя Александра Одоевского носит и Центральная районная библиотека. Кстати, 31 октября отмечали ее 80-летие, а также 60-летие Центральной детской.

– Все начиналось с избы-читальни, ее фонд состоял из того, что приносили люди, но он постоянно пополнялся. В 1952-м по решению местной администрации библиотеке присвоили имя поэта-декабриста Александра Одоевского, а в 1963 году она переехала в помещение на улице Победы, 62, где располагается и сегодня, – рассказала директор Центральной районной библиотеки Марет Тхагушева (на снимке). – У нас есть литература об Александре Ивановиче, мы оформили целый альбом с материалами по этой теме. Помогают нам и читатели, что тоже важно.

Записаться в библиотеку в Лазаревском могут не только те, кто живет в этом поселке, но и гости. Поэтому читальный зал не пустует. Причем собираются сюда люди, приехавшие из разных уголков России.

– Читательские вкусы у всех разные. Всегда были те, кто любит классику, и те, кто зачитывается детективами и фантастикой, – продолжила Марет Мухтаровна. – Подобрать нужную книгу помогаем всем. Радует, что наши читатели часто просят краеведческую литературу.

Шапсуги
или родственники
Грибоедова?

Форт находился в нескольких сотнях метров от берега Черного моря. От небольшого укрепления русских войск без малого почти за два века практически ничего не осталось. Сначала он был деревянным, затем из ракушечника. Часть этих плит сохранилась до нашего времени. Приятно было узнать о том, что биографией поэта-декабриста интересуются местные жители.

– Вояка он был храбрый, наш народ его очень уважал за героизм. Первоначально Одоевского похоронили недалеко от форта по православному обряду, но жители этих мест – шапсуги – так его уважали, что через некоторое время перезахоронили прах по своим обычаям, как выдающегося воина, – рассказал один из жителей поселка, Андрей Андреевич. – Правда, место это до сих пор неизвестно. Эту историю рассказали мне мои соседи.

Но что же на самом деле произошло с захоронением декабриста?

– Первоначально Александр Одоевский был похоронен здесь, недалеко от форта. По сей день это место значится в государственном реестре как его могила, – пояснила руководитель научно-экспозиционного отдела Музея истории города-курорта Сочи, председатель районного отделения Российского общества историков-архивистов Елена Девина. – Форт существовал после этого еще некоторое время, но перед началом Крымской войны возникла угроза захвата всего Черноморского побережья турками, и все гарнизоны эвакуировали в Севастополь,
а сами сооружения форта взорвали. Прах Александра Ивановича перезахоронили родственники Александра Грибоедова, состоявшего в родстве с Одоевским. Говорят, его перевезли на территорию Абхазии, но об этом месте мне пока не удалось найти информацию.

Что ж, есть над чем работать краеведам и декабристоведам.

Ольга БОНДАРЕНКО

0

45

https://img-fotki.yandex.ru/get/1338015/199368979.19e/0_26f24d_f083432c_XXXL.gif

0

46

https://img-fotki.yandex.ru/get/935357/199368979.19e/0_26f24e_444d6281_XXXL.gif

0

47

https://img-fotki.yandex.ru/get/905788/199368979.19e/0_26f24f_9d0a9946_XXXL.gif

0

48

https://img-fotki.yandex.ru/get/1000723/199368979.19e/0_26f250_3763a65c_XXXL.gif

0

49

https://img-fotki.yandex.ru/get/1372300/199368979.19e/0_26f251_1a3e8084_XXXL.gif

0

50

https://img-fotki.yandex.ru/get/1348647/199368979.19e/0_26f252_3ca977c8_XXXL.gif

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Одоевский Александр Иванович.